Эрих Фромм, Зигмунд Фрейд, Карл Густав Юнг, Рональд Бриттон, Майкл Фельдман, Эдна О’Шонесси, Мелани Кляйн

Эдипов комплекс. Мама, я люблю тебя

© Сост. Элизабет Джейкобсон, 2021

© ООО «Агентство Алгоритм», 2021

* * *

Зигмунд Фрейд. Тотем и табу. Психология первобытной культуры и религии

Введение

Нижеследующие четыре статьи, появившиеся в издаваемом мною журнале «Imago», первого и второго года издания, под тем же заглавием, что и предлагаемая книга, представляют собой первую попытку с моей стороны применить точку зрения и результаты психоанализа к невыясненным проблемам психологии народов. По методу исследования эти статьи являются противоположностью, с одной стороны, большому труду В. Вундта, пользующегося для той же цели положениями и методами неаналитической психологии, с другой — работам цюрихской школы, пытающейся, наоборот, проблемы индивидуальной психологии разрешить при помощи материала из области психологии народов. Охотно признаю, что ближайшим поводом к моей собственной работе послужили эти оба источника.

Я хорошо знаю недостатки моей работы. Я не хочу касаться пробелов, которые зависят от недостаточного на сегодняшний день количества клинического материала в этой области. Однако иные из них требуют пояснений. Я соединил здесь четыре статьи, рассчитанные на внимание широкого круга образованных людей, их, собственно говоря, могут понять и оценить только те немногие, кому не чужд психоанализ во всем его своеобразии. Задача этих статей — послужить посредником между этнологами, лингвистами, фольклористами и т. д., с одной стороны, и психоаналитиками — с другой; и все же они не могут дать ни тем, ни другим того, чего им не хватает: первым — достаточного ознакомления с новой психологической техникой, последним — возможности в полной мере овладеть требующим обработки материалом. Им придется поэтому довольствоваться тем, чтобы здесь и там привлечь внимание и пробудить надежды на то, что если обе стороны будут встречаться чаще, то это окажется небесполезным для научного исследования.

Обе главные темы, давшие наименование этой книге, тотем и табу, получают в ней неодинаковую разработку. Анализ табу отличается безусловно большей достоверностью, и разрешение этой проблемы более исчерпывающее. Исследования тотемизма ограничиваются заявлением: вот то, что в настоящее время психоаналитическое изучение может дать для объяснения проблемы тотема. Это различие связано с тем, что табу, собственно говоря, еще существует у нас; хотя отрицательно понимаемое и перенесенное на другие содержания, по психологической природе своей оно является не чем иным, как «категорическим императивом» Канта, действующим навязчиво и отрицающим всякую сознательную мотивировку. Тотемизм, напротив, — чуждый нашему современному чувствованию религиозно-социальный институт, в действительности давно оставленный и замененный новыми формами, оставивший только незначительные следы в религии, нравах и обычаях жизни современных народов и претерпевший, вероятно, большие изменения даже у тех народов, которые и теперь придерживаются его. Социальные и технические успехи в истории человечества гораздо меньше повредили табу, чем тотему. В этой книге сделана смелая попытка разгадать первоначальный смысл тотемизма по его инфантильным следам, из намеков, в каких он снова проявляется в процессе развития наших детей. Тесная связь между тотемом и табу указывает дальнейшие пути, ведущие к защищаемой здесь гипотезе, и если эта гипотеза, в конце концов, оказалась достаточно невероятной, то этот характер ее не дает основания для возражения против возможности того, что эта гипотеза все же в большей или меньшей степени приблизилась к трудно реконструируемой действительности.

Рим. Сентябрь 1913

* * *

Психоаналитическое исследование с самого начала указывало на аналогии и сходства результатов его работ в области душевной жизни отдельного индивида с результатами исследования психологии народов. Вполне понятно, что сначала это происходило робко и неуверенно в скромном объеме и не шло дальше области сказок и мифов. Целью распространения указанных методов на эту область было только желание вселить больше доверия к невероятным самим по себе результатам исследования указанием на такое неожиданное сходство.

За протекшие с тех пор полтора десятка лет психоанализ приобрел, однако, доверие к своей работе; довольно значительная группа исследователей, идя по указаниям одного, пришла к удовлетворительному сходству в своих взглядах, и теперь, как кажется, наступил благоприятный момент приступить к границе индивидуальной психологии и поставить работе новую цель. В душевной жизни народов должны быть открыты не только подобные же процессы и связи, какие были выявлены при помощи психоанализа у индивида, но должна быть также сделана смелая попытка осветить при помощи сложившихся в психоанализе взглядов то, что осталось темным или сомнительным в психологии народов. Молодая психоаналитическая наука желает как бы вернуть то, что позаимствовала в самом начале своего развития у других областей знания, и надеется вернуть больше, чем в свое время получила.

Однако трудность предприятия заключается в качественном подборе лиц, взявших на себя эту новую задачу. Не к чему было бы ждать, пока исследователи мифов и психологии религий, этнологи, лингвисты и т. д. начнут применять психоаналитический метод мышления к материалу своего исследования. Первые шаги во всех этих направлениях должны быть безусловно предприняты теми, которые до настоящего времени, как психиатры и исследователи сновидений, овладели психоаналитической техникой и ее результатами. Но они пока не являются специалистами в других областях знания и если приобрели с трудом кое-какие сведения, то все же остаются дилетантами или в лучшем случае автодидактами. Они не смогут избежать в трудах своих слабостей и ошибок, которые легко будут открыты и, может быть, вызовут насмешку со стороны цехового исследователя-специалиста, в обладании которого имеется весь материал и умение распоряжаться им. Пусть же он примет во внимание, что наши работы имеют только одну цель: побудить его сделать то же самое лучше, применив к хорошо знакомому ему материалу инструмент, который мы можем ему дать в руки.

Касаясь предлагаемой небольшой работы, я должен указать еще на одно извиняющее обстоятельство, а именно что она является первым шагом автора на чуждой ему до того почве. К этому присоединяется еще то, что по различным внешним мотивам она преждевременно появляется на свет и публикуется по истечении гораздо более короткого периода, чем другие сообщения, гораздо раньше, чем автор был в состоянии разработать богатую литературу предмета. Если я тем не менее не отложил публикования, то к этому побуждало меня соображение, что первые работы и без того грешат большей частью тем, что хотят охватить слишком много и стремятся дать такое полное разрешение задачи, какое, как показывают позднейшие исследования, никогда невозможно с самого начала. Нет поэтому ничего плохого в том, если сознательно и с намерением ограничиваешься небольшим опытом. Кроме того, автор находится в положении мальчика, который нашел в лесу гнездо хороших грибов и прекрасных ягод и созывает своих спутников раньше, чем сам сорвал все, потому что видит, что сам не в состоянии справиться с обилием найденного.

У всякого, принимавшего участие в развитии психоаналитического исследования, остался достопамятным момент, когда С. G. Jung на частном научном съезде сообщил через одного из своих учеников, что фантазии некоторых душевнобольных (Dementia praecax) удивительным образом совпадают с мифологическими космогониями древних народов, о которых необразованные больные не могли иметь никакого научного представления. Это указало не только на новый источник самых странных психических продуктов болезни, но и подчеркнуло самым решительным образом значение параллелизма онтогенетического и филогенетического развития и в душевной жизни. Душевнобольной и невротик сближаются таким образом с первобытным человеком, с человеком отдаленного доисторического времени, и если психоанализ исходит из верных предположений, то должна открыться возможность свести то, что имеется у них общего, к типу инфантильной душевной жизни.

Боязнь инцеста

Доисторического человека во всех стадиях развития, проделанных им, мы знаем по предметам и утвари, оставшимся после него, по сохранившимся сведениям о его искусстве, религии и мировоззрении, дошедшим до нас непосредственно или традиционным путем в сказаниях, мифах и сказках, и по сохранившимся остаткам образа его мыслей в наших собственных обычаях и нравах. Кроме того, в известном смысле он является нашим современником. Еще живут люди, о которых мы думаем, что они очень близки первобытным народам, гораздо ближе нас, и в которых мы поэтому видим прямых потомков и представителей древних людей. Таково наше мнение о диких и полудиких народах, душевная жизнь которых приобретает особый интерес, если мы в ней можем обнаружить хорошо сохранившуюся предварительную степень нашего собственного развития. Если это предположение верно, то сравнение должно открыть большое сходство в «психологии первобытных народов», как ее показывает нам этнография, с психологией невротиков, насколько мы с ней познакомились благодаря психоанализу, и оно даст нам возможность увидеть в новом свете знакомое уже и в той, и в другой области.

По внешним и внутренним причинам я останавливаю мой выбор для этого сравнения на племенах, выделяемых этнографами как самые дикие, несчастные и жалкие, а именно на туземцах самого молодого континента — Австралии, сохранившего в своей фауне так много архаического, исчезнувшего в других местах.

Туземцев Австралии рассматривают как особую расу, у которой ни физически, ни лингвистически не заметно никакого родства с ближайшими соседями, меланезийскими, полинезийскими и малайскими народами. Они не строят ни домов, ни прочных хижин, не обрабатывают земли, не разводят никаких домашних животных, кроме собаки, не знают даже гончарного искусства. Они питаются исключительно мясом различных животных, которых убивают, и кореньями, которые выкапывают. Среди них нет ни королей, ни вождей. Собрания взрослых мужчин решают общие дела. Весьма сомнительно, можно ли допустить у них следы религии в форме почитания высших существ. Племена внутри континента, вынужденные вследствие недостатка воды бороться с самыми жестокими жизненными условиями, по-видимому, во всех отношениях еще более примитивны, чем жители побережья.

Мы, разумеется, не можем ждать, что эти жалкие нагие каннибалы окажутся в половой жизни нравственными в нашем смысле, в высокой степени ограничивающими себя в проявлениях своих сексуальных влечений. И тем не менее мы узнаем, что они поставили себе целью с тщательной заботливостью и мучительной строгостью избегать инцестуозных половых отношений. Больше того, вся их социальная организация направлена к этой цели или находится в связи с таким достижением.

Вместо всех отсутствующих религиозных и социальных установлений у австралийцев имеется система тотемизма. Австралийские племена распадаются на маленькие семьи, или кланы, из которых каждая носит имя своего тотема. Что же такое тотем? Обыкновенно животное, идущее в пищу, безвредное или опасное, внушающее страх, реже растение или сила природы (дождь, вода), находящиеся в определенном отношении ко всей семье. Тотем, во-первых, является праотцом всей семьи, кроме того, ангелом-хранителем и помощником, предрекающим будущее и узнающим и милующим своих детей, даже если обычно он опасен для других. Лица одного тотема за то связаны священным само собой влекущим наказания обязательством не убивать (уничтожать) своего тотема и воздерживаться от употребления его мяса (или от другого доставляемого им наслаждения). Признак тотема не связан с отдельным животным или отдельным существом, а со всеми индивидами этого рода. От времени до времени устраиваются праздники, на которых лица одного тотема в церемониальных танцах изображают или подражают движениям своего тотема.

Тотем передается по наследству по материнской или отцовской линии; весьма вероятно, что первоначально повсюду был первый род передачи, и только затем произошла его замена вторым. Принадлежность к тотему лежит в основе всех социальных обязательств австралийцев; с одной стороны, она выходит за границы принадлежности к одному племени, с другой — отодвигает на задний план кровное родство.

Тотем не связан ни с областью, ни с местоположением. Лица одного тотема живут раздельно и мирно уживаются с приверженцами других тотемов.

А теперь мы должны, наконец, перейти к тем особенностям тотемистической системы, которые привлекают к ней интерес психоаналитика. Почти повсюду, где имеется тотем, существует закон, что члены одного и того же тотема не должны вступать друг с другом в половые отношения, следовательно, не могут также вступать между собой в брак. Это и составляет связанную с тотемом эксогамию.

Этот строго соблюдаемый запрет весьма замечателен. Он не оправдывается ничем из того, что мы до сих пор узнали о понятии или о свойствах тотема. Невозможно поэтому понять, каким образом он попал в систему тотемизма. Нас поэтому не удивляет, если некоторые исследователи определенно полагают, что первоначально — в древнейшие времена и соответственно настоящему смыслу — эксогамия не имела ничего общего с тотемизмом, а была некогда к нему добавлена без глубокой связи в то время, когда возникла необходимость в брачных ограничениях. Как бы там ни было, соединение тотемизма с эксогамией существует и оказывается очень прочным.

В дальнейшем изложении мы выясним значение этого запрета.

a) Соплеменники не ждут, пока наказание виновного за нарушение этого запрета постигнет его, так сказать, автоматически, как при других запретах тотема (например, при убийстве животного тотема), а виновный самым решительным образом наказывается всем племенем, как будто дело идет о том, чтобы предотвратить угрожающую всему обществу опасность или освободить его от гнетущей вины. Несколько строк из книги Фразера могут показать, как серьезно относятся к подобным преступлениям эти, с нашей точки зрения, в других отношениях довольно безнравственные дикари.

В Австралии обычное наказание за половое сношение с лицом из запрещенного клана — смертная казнь. Все равно, находилась ли женщина в той же самой группе людей или ее взяли в плен во время войны с другим племенем, мужчину из враждебного клана, имевшего с ней сношение как с женой, излавливают и убивают его товарищи по клану так же, как и женщину. Однако в некоторых случаях, если им удастся избежать на определенное время того, чтобы их поймали, оскорбление прощается. У племени Та-та-ти в Новом Южном Валисе в тех редких случаях, о которых известно, был умерщвлен только мужчина, а женщину избивали или расстреливали стрелами или подвергали ее и тому, и другому, пока не доводили ее до полусмерти. Причиной, почему ее не просто убивали, было предположение, что, может быть, она подверглась насилию. Точно так же при случайных любовных отношениях запрещения клана соблюдаются очень точно, нарушения таких запрещений оцениваются как гнуснейшие и караются смертной казнью (Howitt).

b) Так как такое же жестокое наказание полагается и за мимолетные любовные связи, которые не привели к деторождению, то маловероятно, чтобы существовали другие, например практические, мотивы запрета.

c) Так как тотем передается по наследству и не изменяется вследствие брака, то легко предвидеть последствия запрета, например при унаследовании со стороны матери. Если муж принадлежит к клану с тотемом кенгуру и женится на женщине с тотемом эму, то дети, мальчики и девочки, — все эму. Сыну, происшедшему из этого брака, благодаря правилу тотема окажется невозможным кровосместительное общение с матерью и сестрами, которые также эму[1].

d) Но достаточно одного указания, чтобы убедиться, что связанная с тотемом эксогамия дает больше, следовательно, и преследует больше, чем только предупреждение инцеста с матерью и сестрами. Она делает для мужчины невозможным половое соединение со всеми женщинами его клана, т. е. с целым рядом женщин, не находящихся с ним в кровном родстве, так как рассматривает всех этих женщин как кровных родственников. С первого взгляда совершенно не понятно психологическое оправдание этого громадного ограничения, далеко превосходящего все, что можно поставить наряду с ним у цивилизованных народов. Кажется только ясным, что роль тотема (животного) как предка принимается здесь всерьез. Все, что происходит от того же тотема, считается кровным родством, составляет одну семью, и в пределах этой семьи все считается абсолютным препятствием к сексуальному соединению, даже самые отдаленные степени родства.

Эти дикари проявляют таким образом необыкновенно высокую степень боязни инцеста, или инцестуозной чувствительности, связанной с не совсем понятной нам особенностью, состоящей в замене реального кровного родства тотемистическим родством. Нам незачем, однако, слишком преувеличивать это противоречие, а сохраним лишь в памяти, что запреты тотема включают реальный инцест как частичный случай.

Но остается загадкой, каким же образом произошла при этом замена настоящей семьи кланом тотема, и разрешение этой загадки совпадает, может быть, с разъяснениями самого тотема. Приходится при этом, разумеется, подумать и о том, что при известной свободе сексуального общения, переходящей границы брака, кровное родство, а вместе с ним и предупреждение инцеста становятся настолько сомнительными, что является необходимость в другом обосновании запрета. Нелишним поэтому будет заметить, что нравы австралийцев признают такие социальные условия и торжественные случаи, при которых исключается обычное право мужчины на женщину.

Язык этих австралийских племен отличается особенностью, имеющей несомненную связь с интересующим нас вопросом. А именно обозначение родства, которым они пользуются, имеет в виду не отношения двух индивидов между собой, а отношения между индивидом и группой. Они принадлежат, по выражению Л. Г. Моргана, к «классифицирующей» системе. Это значит, что всякий называет отцом не только своего родителя, но и другого любого мужчину, который согласно законам его племени мог бы жениться на его матери и стать таким образом его отцом. Он называет матерью, помимо своей родительницы, всякую другую женщину, которая, не нарушая законов племени, могла бы стать его матерью. Он называет «братом», «сестрой» не только детей его настоящих родителей, но и детей всех названных лиц, находящихся в родительской группе по отношению к нему, и т. д. Родственные названия, которые дают друг другу два австралийца, не указывают, следовательно, на кровное родство между ними, как это соответствовало бы смыслу нашего языка. Они означают скорее социальную, чем физическую связь. Близость к этой классифицирующей системе проявляется у нас в детском языке, когда ребенка заставляют каждого приятеля и приятельницу родителей называть «дядей», «тетей» или, в переносном смысле, когда мы говорим о «братьях в Аполлоне», о «сестрах во Христе».

Нетрудно найти объяснение этого столь странного для нас оборота речи, если видеть в нем остаток того брачного института, который Фисон[2] назвал «групповым браком», сущность которого состоит в том, что известное число мужчин осуществляет свои брачные права над известным числом женщин. Дети этого группового брака имеют основание смотреть друг на друга как на братьев и сестер, хотя они не все рождены одной и той же матерью и считают всех мужчин группы своими отцами.

Хотя некоторые авторы, как, например, Э. Вестермарк в его «Истории человеческого брака», не соглашаются с выводами, которые другие авторы сделали из существования в языке названий группового родства, все же лучшие знатоки австралийских дикарей согласны в том, что классифицирующие названия родства следует рассматривать как пережиток времен группового брака. Больше того, по мнению Спенсера и Гиллена, еще и теперь можно установить существование известной формы группового брака у племен урубанна и диери. Групповой брак предшествовал, следовательно, индивидуальному браку у этих народов и исчез, оставив ясные следы в их языке и нравах.

Если мы заменим индивидуальный брак групповым, то нам станет понятной кажущаяся чрезмерность предохранительных мер против инцеста, встречающихся у этих народов. Эксогамия тотема, запрещение сексуальных общений с членами одного и того же клана кажутся целесообразным средством для предупреждения группового инцеста; впоследствии это средство зафиксировалось и на долгое время пережило оправдывавшие его мотивы.

Если мы думаем, что поняли мотивы брачных ограничений австралийских дикарей, то нам предстоит еще узнать, что в существующих в действительности условиях наблюдается гораздо большая, на первый взгляд, сбивающая сложность. В Австралии имеется очень немного племен, у которых нет других запрещений, кроме ограничений тотема. Большинство племен организовано таким образом, что они сперва распадаются на два отдела, названных брачными классами (по англ. Phrathries). Каждый из этих классов эксогамичен и включает большое число тотемичных семейств. Обыкновенно каждый брачный класс подразделяется на два подкласса (субфратрии), а все племя, следовательно, — на четыре; подклассы занимают место между фратриями и тотемическими семьями.

Типичная, очень часто встречающаяся схема организаций австралийского племени имеет, следовательно, такой вид.

Двенадцать тотемичных семейств распределены между двумя классами и четырьмя подклассами. Все отделения эксогамичны[3]. Подкласс с составляет эксогамичное единство с е, а подкласс d — с f. Результат, т. е. тенденция этой организации, не подлежит сомнению; таким путем достигается дальнейшее ограничение брачного выбора и сексуальной свободы. Если бы существовало двенадцать тотемичных семейств, то, наверное, каждый член семейства, если предполагать равное число людей в каждом семействе, имел бы выбор между 11/12 всех женщин племени. Существование двух фратрий ограничивало бы число на 6/12 — равное половине; мужчина тотема и может жениться на женщине только из семейств от 1 до 6. При введении обоих подклассов выбор понижается до 3/12, т. е. до 1/4. Мужчина тотема а вынужден ограничить свой брачный выбор женщинами тотема 4, 5, 6.

Историческое отношение между брачными классами, число которых у некоторых племен доходит до 8, и тотемистическими семействами безусловно не выяснено. Очевидно только, что эти учреждения стремятся достичь того же, что и эксогамия, и даже еще большего, но в то время как тотем-эксогамия производит впечатление священного установления, сложившегося неизвестно каким образом, т. е. обычая, сложные учреждения брачных классов, их подразделения и связанные с ними условия, по-видимому, исходят из стремящегося к определенной цели законодательства, может быть, снова поставившего себе задачей предохранительные меры против инцеста, потому что влияние тотема ослабело. И в то время как тотемистическая система, как нам известно, составляет основу всех других социальных обязанностей и нравственных ограничений племени, значение фратрии в общем исчерпывается достигаемым ими урегулированием брачного выбора.

В дальнейшем развитии системы брачных классов проявляется стремление расширить предохранительные меры за пределы естественного и группового инцеста и запретить браки между более отдаленными родственными группами, подобно тому как это делала католическая церковь, распространив давно существовавшее запрещение брака между братьями и сестрами на двоюродных братьев и сестер и прибавив к этому еще духовные степени родства.

Для интересующей нас проблемы не будет никакой выгоды от того, если мы попытаемся глубже вникнуть в чрезвычайно запутанные и невыясненные споры о происхождении и значении брачных классов, как и об отношениях к тотему. Для наших целей вполне достаточно указания на ту большую тщательность, с которой австралийцы и другие дикие народы стараются избежать инцеста. Мы должны сознаться, что эти дикари даже более чувствительны к инцесту, чем мы. Вероятно, у них больше искушений, и потому против него они нуждаются в более обширных защитительных мерах.

Боязнь инцеста у этих народов не довольствуется, однако, установлением описанных институтов, которые, как нам кажется, направлены преимущественно против группового инцеста. Мы должны еще прибавить целый ряд «обычаев», которые направлены против индивидуального общения близких родственников в нашем смысле и соблюдаются совершенно с религиозной строгостью, цель которых не может подлежать никакому сомнению. Эти обычаи, или требуемые обычаем запреты, можно назвать «избеганием» (avoidances). Их распространение переходит далеко за пределы австралийских тотемистических народов, но и тут я попрошу читателя довольствоваться фрагментарным отрывком из богатого материала.

В Меланезии такие ограничивающие запрещения касаются сношений мальчиков с матерью и сестрами. Так, например, на острове Леперс, одном из Неогибридских островов, мальчик в известном возрасте оставляет материнский дом и переселяется в «клубный дом», где он с того времени постоянно спит и ест. Если ему и дозволяется посещать свой дом, чтобы получать оттуда пищу, то он должен уйти оттуда не поевши, если его сестры находятся дома; если же никого из сестер нет дома, то он может сесть возле двери и поесть. Если брат и сестра случайно встречаются вне дома на открытом месте, то они должны убежать или спрятаться в сторону. Если мальчик узнает следы ног своих сестер на песке, то ему нельзя идти по этим следам так же, как и им по его следам. Больше того, он не смеет произносить их имен и побоится произнести самое обыкновенное слово, если оно входит, как составная часть, в их имя. Это «избегание», начинающееся со времени церемониала возмужалости, соблюдается в течение всей жизни. Сдержанность в отношениях между матерью и сыном с годами увеличивается, проявляясь преимущественно со стороны матери. Если она приносит сыну что-нибудь поесть, то не передает ему сама, а только ставит перед ним. Она не обращается к нему с интимной речью, говорит ему, согласно нашему обороту речи, не «ты», а «вы». Подобные же обычаи господствуют в Новой Каледонии. Если брат и сестра встречаются, то она прячется в кусты, а он проходит мимо, не поворачивая головы.

На полуострове Газели в Новой Британии сестра по выходе замуж не должна вовсе разговаривать со своим братом, она также не произносит больше его имени, а говорит о нем описательно.

На Новом Мекленбурге такие ограничения распространяются на двоюродных брата и сестру (хотя не всякого рода), но также и на родных брата и сестру; они не должны близко подходить друг к другу, не должны давать руки друг другу, делать подарков, но могут говорить друг с другом на расстоянии нескольких шагов. В наказание за инцест с сестрой полагается смерть через повешение.

На островах Фиджи правила «избегания» особенно строги. Они касаются там не только кровных родственников, но даже и групповых сестер. Тем более странное впечатление производит на нас, когда мы слышим, что этим дикарям известны священные оргии, в которых лица именно с этой запрещенной степенью родства отдаются половому соединению, — если мы только не предпочтем воспользоваться этим противоречием для объяснения указанного запрещения, вместо того чтобы ему удивляться.

У племени Батта на Суматре эти правила «избегания» распространяются на все родственные отношения. Для Батта было бы крайне неприлично сопровождать родную сестру на вечеринку. Батта-брат чувствует себя крайне неловко в обществе сестры даже в присутствии посторонних лиц. Если кто-нибудь из них заходит в дом, то другой предпочитает уйти. Отец не останется наедине со своей дочерью в доме, так же как и мать со своим сыном. Голландский миссионер, сообщающий об этих нравах, прибавляет, что, к сожалению, должен считать их очень обоснованными. У этого народа принято думать, что пребывание наедине мужчины с женщиной приведет к неподобающей интимности, и так как они опасаются всевозможных наказаний и печальных последствий от полового общения между кровными родственниками, то поступают вполне правильно, когда благодаря таким запретам стараются избежать подобных искушений.

У племени Баронго в бухте Делагоа в Африке странным образом самые строгие предосторожности принимаются по отношению к невестке, жене брата собственной жены. Если мужчина встречается где-нибудь с этой опасной для него личностью, то тщательно избегает ее. Он не рискует есть с ней из одной миски, нерешительно заговаривает с ней, не позволяет себе зайти в ее хижину и здоровается с ней дрожащим голосом.

У народа Акамба (или Вакамба) в Британской Ост-Африке существует закон «избегания», который должен был бы встречаться чаще. Девушка обязана тщательно избегать родного отца в период времени между наступлением половой зрелости и замужеством. Она прячется при встрече с ним на улице, никогда не рискует сесть возле него и ведет себя так до момента своего обручения. После замужества нет больше никаких препятствий для ее общения с отцом.

Самое распространенное и самое интересное для цивилизованных народов «избегание» касается ограничений общения между мужчиной и его тещей. Оно распространено повсюду в Австралии, а также в силе у меланезийских, полинезийских и негритянских народов; поскольку распространены следы тотемизма и группового родства, и, вероятно, имеет еще большее распространение. У некоторых из этих народов имеются подобные же запрещения безобидного общения женщины с ее свекром, но все же они не так уже постоянны и не так серьезны. В отдельных случаях и тесть, и теща становятся предметом «избегания».

Так как нас меньше интересует этнографическое распространение, чем содержание и цель избегания тещи, то я и в этом случае ограничусь сообщением немногих примеров.

На Банковых островах эти запреты очень строги и мучительно точны. Мужчина должен избегать своей тещи так же, как и она его. Если они случайно встречаются на тропинке, то женщина отходит в сторону и поворачивается к нему спиной, пока он не пройдет, или то же самое делает он.

В племени Ванна Лава мужчина не должен проходить даже берегом моря за своей тещей раньше, чем прилив не смоет следов ее ног на песке. Но они могут разговаривать друг с другом на известном расстоянии. Совершенно исключается возможность того, чтобы он когда-нибудь произнес имя своей тещи или она — зятя.

На Соломоновых островах мужчина со времени женитьбы не должен ни смотреть на свою тещу, ни разговаривать с ней. Когда он встречается с ней, то делает вид, как будто не знает ее, и изо всех сил убегает, чтобы спрятаться от нее.

У зулусов нравы требуют, чтобы мужчина стыдился своей тещи, чтобы он всячески старался избегать ее общества. Он не входит в хижину, в которой она находится, и если они встречаются, то он или она уходит в сторону, так что она прячется в кусты, а он прикрывает лицо щитом. Если они не могут избежать друг друга и женщине не во что закутаться, то она привязывает хотя бы пучок травы вокруг своей головы, чтобы выполнить необходимую церемонию. Общение между ними происходит или через третье лицо, или они могут, крича, разговаривать друг с другом на известном расстоянии, имея между собой какую-нибудь преграду, например стены крааля. Ни один из них не должен произносить имени другого.

У Басога, негритянского племени в области истоков Нила, мужчина может разговаривать со своей тещей только тогда, когда он в другом помещении дома и не видит ее. Этот народ, между прочим, так боится кровосмесительства, что не оставляет его безнаказанным даже у домашних животных.

В то время как цель и значение других «избеганий» между родственниками не подлежат сомнению и понимаются всеми наблюдателями как предохранительные меры против кровосмесительства, запретом, касающимся общения с тещей, некоторые придают ему другое значение. Вполне естественно, что кажется непонятным, почему у всех этих народов имеется такой большой страх перед искушением, воплощенным для мужчины в образе уже немолодой женщины, хотя в действительности и не матери его, но такой, какая могла бы быть его матерью.

Это возражение выдвигалось и против взгляда Фисона, обратившего внимание на то, что некоторые системы брачных классов имеют в этом отношении пробел, допуская теоретически брак между мужчиной и его тещей; поэтому и явилась необходимость в особенном предупреждении этой возможности.

Сэр Дж. Леббок сводит в своем сочинении «Происхождение цивилизации» поведение тещи по отношению к зятю к существовавшему когда-то браку посредством похищения (marriage by capture). «Пока имело место похищение женщин, возмущение родителей должно было быть достаточно серьезным. Когда от этой формы брака остались только символы, было символизировано также возмущение родителей, и этот обычай сохранился после того, как происхождение его забылось». Кроули легко было показать, как мало это объяснение соответствует деталям фактического наблюдения.

Тэйлор полагает, что отношение тещи к зятю представляет собой только форму «непризнания» (cutting) со стороны семьи жены. Муж считается чужим до тех пор, пока не рождается первый ребенок. Однако, помимо тех случаев, когда последнее условие не уничтожает запрещения, это объяснение вызывает возражение, что оно не объясняет распространения обычая на отношение между тещей и зятем, т. e. не обращает внимания на половой фактор, и что оно не считается с моментом чисто священного отвращения, которое проявляется в законе об избегании.

Зулуска, которую спросили о причине запрещения, дала с большой чуткостью ответ: нехорошо, чтобы он видел сосцы, вскормившие его жену.

Известно, что отношение между зятем и тещей составляет и у цивилизованных народов слабую сторону организации семьи. В обществе белых народов Европы и Америки хотя и нет больше законов об избегании, но можно было бы избежать многих ссор и неприятностей, если бы такие законы сохранились в нравах и не приходилось их снова воскрешать отдельным индивидам. Иному европейцу может показаться актом глубокой мудрости, что дикие народы благодаря закону об избегании сделали наперед невозможным возникновение несогласия между этими лицами, ставшими такими близкими родственниками. Не подлежит никакому сомнению, что в психологической ситуации тещи и зятя существует что-то, что способствует вражде между ними и затрудняет совместную жизнь. То обстоятельство, что остроты цивилизованных народов так нередко избирают своим объектом тему о теще, как мне кажется, указывает на то, что чувственные реакции между зятем и тещей содержат еще компоненты, резко противоречащие друг другу. Я полагаю, что это отношение является, собственно говоря, «амбивалентным», состоящим из нежных и враждебных чувств.

Известная часть этих чувств совершенно ясна: со стороны тещи — нежелание отказаться от прав на дочь, недоверие к чужому, на ответственность которого предоставлена дочь, тенденция сохранить господствующее положение, с которым она сжилась в собственном доме. Со стороны мужа — решимость не подчиняться больше ничьей воле, ревность к лицам, которым принадлежала до него нежность его жены, и — last not least — нежелание, чтобы нарушили его иллюзию сексуальной переоценки. Такое нарушение чаще всего происходит от черт лица тещи, которые во многом напоминают ему дочь и в то же время лишены юности, красоты и психической свежести, столь ценных для него у его жены.

Знание скрытых душевных движений, которое дало нам психоаналитическое исследование отдельных людей, позволяет нам прибавить к этим мотивам еще другие мотивы. В тех случаях, где психосексуальные потребности женщины в браке и в семейной жизни требуют удовлетворения, ей всегда грозит опасность неудовлетворенности, благодаря преждевременному окончанию супружеских отношений и монотонности ее душевной жизни. Стареющая мать защищается от этого тем, что она живет чувствами своих детей, отождествляет себя с ними, испытывая вместе с ними их переживания в области чувств. Говорят, что родители молодеют со своими детьми; это в самом деле одно из самых ценных психических преимуществ, которые родители получают от своих детей. В случае бездетности отпадает одна из лучших возможностей перенести необходимую резиньяцию в собственном браке. Это вживание в чувство дочери заходит у матери так далеко, что и она влюбляется в любимого мужа дочери, что в ярких случаях, вследствие сильного душевного сопротивления против этих чувств, ведет к тяжелым формам невротического заболевания. Тенденция к влебленности у тещи во всяком случае бывает очень часто, и или это самое чувство, или противодействующее ему душевное движение присоединяется к урагану борющихся между собою сил в душе тещи. Очень часто на зятя обращаются неприязненные садистические компоненты любовного движения, чтобы тем вернее подавить запретные нежные.

У мужчины отношение к теще осложняется подобными же душевными движениями, но исходящими из других источников. Путь к выбору объекта обычно вел его через образ матери, может быть, еще и сестер, к объекту любви; вследствие ограничений инцеста его любовь отошла от обоих дорогих лиц его детства, с тем чтобы остановиться на чужом объекте, выбранном по их образу и подобию. Место его родной матери и матери его родной сестры теперь занимает теща. Развивается тенденция вернуться к выбору первых времен; но все в нем противится этому. Его страх перед инцестом требует, чтобы ничто не напоминало ему генеалогии его любовного выбора; то обстоятельство, что теща принадлежит к актуальной действительности, что он не знал ее уже с давних пор и не мог сохранить в бессознательном ее образ неизмененным, облегчает ему отрицательное отношение к ней. Особенная примесь раздражительности и обозленности к этой амальгаме чувств заставляет нас предполагать, что теща действительно представляет собой инцестуозное искушение для зятя, подобно тому, как с другой стороны нередко бывает, что мужчина сперва открыто влюбляется в свою будущую тещу, прежде чем его склонность переходит на ее дочь.

Я не вижу, что помешало бы предположить, что именно этот инцестуозный фактор взаимоотношений мотивирует избегание тещи и зятя у дикарей. Мы предпочли бы поэтому для объяснения столь строго соблюдаемых «избеганий» этих примитивных народов выраженное первоначально Фисоном мнение, усматривающее в этих предписаниях только защиту против опять-таки возможного инцеста. То же относится ко всем другим «избеганиям» между кровными родственниками или свойственниками. Различие заключается в том, что в первом случае кровосмешение является непосредственным и намерение предупредить его могло бы быть сознательным; во втором случае, включающем также и отношение к теще, инцест был бы воображаемым искушением, передающимся посредством бессознательных промежуточных звеньев.

В предыдущем изложении у нас не было случая показать, что, пользуясь психоаналитическим освещением, можно по-новому понять факты психологии народов, потому что боязнь инцеста у дикарей давно уже стала известной и не нуждается в дальнейшем толковании. К оценке ее мы можем прибавить утверждение, что она представляет собой типичную инфантильную черту и удивительное сходство с душевной жизнью невротиков. Психоанализ научил нас тому, что первый сексуальный выбор мальчика инцестуозен, направлен на запрещенные объекты — мать и сестру, — и показал нам также пути, которыми идет подрастающий юноша для освобождения от соблазна инцеста. Но невротик обнаруживает постоянно некоторую долю психического инфантилизма, он или не мог освободиться от детских условий психосексуальности, или он вернулся к ним (задержка в развитии, регрессия). Поэтому в его бессознательной душевной жизни все еще продолжают или снова начинают играть главную роль инцестуозные фиксации либидо. Мы пришли к тому, что объявили основным комплексом невроза отношения к родителям, находящиеся во власти инцестуозных желаний. Открытие этого значения инцеста для невроза встречает, разумеется, общее недоверие взрослых и нормальных. Такое же непризнание ждет работы Отто Ранка, все больше и больше убеждающие, насколько тема инцеста занимает центральное место в мотивах художественного творчества и в бесконечных вариациях и искажениях дает материал поэзии. Приходится думать, что такое непризнание является прежде всего продуктом глубокого отвращения людей к их собственным прежним, подпавшим затем вытеснению инцестуозным желаниям. Для нас поэтому важно, что на диких народах мы можем показать, что они чувствовали угрозу в инцестуозных желаниях человека, которые позже должны были сделаться бессознательными, и считали необходимым прибегать к самым строгим мерам их предупреждения.

Табу и амбивалентность чувств

1

Табу — полинезийское слово, которое трудно перевести, потому что у нас нет больше обозначаемого им понятия. Древним римлянам оно было еще известно; их запрет был тем же, что табу полинезийцев; точно так же и у греков. Так называемый «кобуш» древних евреев, вероятно, имели то же значение, которое полинезийцы выражают посредством их табу, а многие народы в Америке, Африке (Мадагаскар), Северной и Центральной Азии — аналогичными названиями.

Для нас значение табу разветвляется в двух противоположных направлениях. С одной стороны, оно означает святой, освященный, с другой — жуткий, опасный, запретный, нечистый. Противоположность табу по-полинезийски называется noa — обычный, общедоступный. Таким образом, с табу связано представление чего-то, требующего осторожности, табу выражается, по существу, в запрещениях и ограничениях. Наше сочетание «священный трепет» часто совпадает со смыслом табу.

Ограничения табу представляют собой не что иное, нежели религиозные или моральные запрещения. Они сводятся не к заповеди бога, а запрещаются собственно сами собой. От запретов морали они отличаются отсутствием принадлежности к системе, требующей вообще воздержания и приводящей основание для такого требования. Запреты табу лишены всякого обоснования. Они неизвестного происхождения. Непонятные для нас, они кажутся чем-то само собой разумеющимся тем, кто находится в их власти.

Вундт называет табу самым древним неписаным законодательным кодексом человечества. Общепринято мнение, что табу древнее богов и восходит ко временам, предшествующим какой бы то ни было религии.

Так как мы нуждаемся в беспристрастном описании табу, чтобы подвергнуть его психоаналитическому исследованию, то я привожу цитату из статьи «Taboo» из «Encyclopedia Britanica», автором которой является антрополог Норткот В. Томас. «Строго говоря, табу обнимает только: а) священный (или нечистый) признак лиц или вещей; b) род ограничения, вытекающий из этого признака, и с) святость (или нечисть), происходящую вследствие нарушения этого запрещения. Противоположность табу в Полинезии называется „noa“, что означает „обычный“ или „общий“…

В ином смысле можно различать отдельные виды табу: 1. Естественное, или прямое, табу, являющееся результатом таинственной силы (Мала), связанное с каким-нибудь лицом или вещью; 2. Переданное, или непрямое, табу, также исходящее от той же силы, но или а) приобретенное, или b) переданное священником, вождем или кем-нибудь другим; наконец; 3. Табу, составляющее середину между двумя другими видами, именно когда имеются в виду оба фактора, как, например, когда мужчина присваивает себе женщину. Название табу применяется также и к другим ограничениям ритуала, однако не все, что скорее можно назвать религиозным запретом, следует причислять к табу».

«Цели табу разнообразны: цель прямого табу состоит в: а) охране важных лиц, как то: вождей, священников, предметов и т. п., от возможных повреждений; b) в защите слабых — женщин, детей и вообще обыкновенных людей против могущественного Mana (магической силы) священников и вождей; с) в защите от опасностей, связанных с прикосновением к трупам или с едой известной пищи и т. п.; d) в охране важных жизненных актов, как то: родов, посвящения взрослого мужчины, брака, сексуальной деятельности; е) в защите человеческих существ от могущества или гнева богов и демонов[4]; f) в охране нерожденных и маленьких детей от разнообразных опасностей, угрожающих им вследствие их особой симпатической зависимости от их родителей, если, например, последние делают известные вещи или едят пищу, прием которой мог бы передать детям особенные свойства. Другое применение табу служит защите собственности какого-нибудь лица, его орудий, его поля от воров» и т. д.

«Наказание за нарушение табу первоначально предоставляется внутренней действующей автоматически организации. Нарушение табу мстит за себя. Если присоединяется представление о богах и демонах, имеющих связь с табу, то от могущества божества ожидается автоматическое наказание. В других случаях, вероятно, вследствие дальнейшего развития понятия, общество само берет на себя наказание дерзнувшего, преступление которого навлекает опасность на его товарищей. Таким образом, первые системы наказания человечества связаны с табу».

«Кто преступил табу, сам благодаря этому стал табу. Известных опасностей, проистекающих от нарушения табу, можно избегнуть благодаря покаянию и религиозным церемониям».

«Источником табу считают особенную чародейственную силу, имеющуюся в людях и духах, которая от них может быть перенесена при помощи неодушевленных предметов. Лица или вещи, являющиеся табу, можно сравнить с предметами, заряженными электричеством, они являются вместилищем страшной силы, проявляющейся при прикосновении в виде опасного влияния, когда организм, вызвавший разряд, слишком слаб, чтобы противостоять ему. Результат нарушения табу зависит поэтому не только от интенсивности магической силы, присущей табу-объекту, но также и от силы Mana, сопротивляющейся этой силе у преступника. Так, например, короли и священники обладают могущественной силой, и вступление в непосредственное прикосновение с ними означало бы смерть для их подданных, но министр или другое лицо, обладающие Mana в большем, чем обыкновенно, размере, могут безопасно вступать с ними в общение, и эти посредники могут в свою очередь разрешать близость своим подчиненным, не навлекая на них опасности. Также переданные табу по своему значению зависят от Mana того лица, от которого они исходят; если табу налагает король или священник, то оно действительнее, чем если оно налагается обыкновенным человеком».

Передача табу была, вероятно, той особенностью, которая дала повод пытаться устранить его посредством церемониала искупления.

«Табу бывают постоянные и временные. Священники и вожди относятся к первому роду, а также мертвецы и все, что им принадлежало. Временные табу связаны с известными состояниями, с менструацией и родами, со званием воина до и после похода, с деятельностью рыболова, охотника и т. п. Общее табу может быть также распространено на большую область подобно церковному интердикту и оставаться на ней годами».

Если мне удалось правильно оценить впечатление моих читателей, то позволю себе утверждать, что после всего изложенного о табу они уже окончательно не знают, что понимать под ним и какое место уделить ему в своем мышлении. Это происходит, наверное, вследствие недостаточной информации, полученной ими от меня, и отсутствия всех рассуждений об отношении табу к суеверию, к вере в переселение души и к религии. Но, с другой стороны, я опасаюсь, что более подробное описание всего известного о табу привело бы еще к большей путанице, и смею уверить, что в действительности положение вещей очень неясно. Итак, дело идет о целом ряде ограничений, которым подвергаются эти первобытные народы; то одно, то другое запрещено неизвестно почему, а им и в голову не приходит задуматься над этим; они подчиняются этому, как чему-то само собой понятному, и убеждены, что нарушение табу само собой повлечет жесточайшее наказание. Имеются достоверные сведения о том, что нарушение подобного запрещения по неведению действительно автоматически влекло за собой наказание. Невинный преступник, который съел запрещенное животное, впадает в глубокую депрессию, ждет своей смерти и затем в самом деле умирает. Запрещения большей частью касаются стремления к наслаждению, свободы передвижения и общения; в некоторых случаях они имеют определенный смысл, означая явно воздержание и отказ, в других случаях они по содержанию своему непонятны, касаются не имеющих никакого значения мелочей и являются, по-видимому, особого рода церемониалом. В основе всех этих запрещений лежит как будто своего рода теория, будто запрещения необходимы потому, что некоторым лицам и вещам свойственна опасная сила, передающаяся при прикосновении к заряженному ею объекту почти как зараза. Во внимание принимается также и величина этого опасного свойства. Один или одно обладает им в большем количестве, чем другое, и опасность соразмеряется с различием силы заряда. Но самое странное в этом то, что тот, кому удалось нарушить такое запрещение, сам приобретает признаки запретного, как бы приняв на себя весь опасный заряд. Эта сила свойственна всем лицам, представляющим собой нечто исключительное, как то королям, священникам, новорожденным и всем исключительным состояниям, как то физиологическим состояниям менструаций, наступлению половой зрелости, родам; всему жуткому, как то болезни и смерти, и всему связанному с ними, благодаря способности к заражению и распространению.

«Табу» называется, однако, все, как лица, так и местности, предметы и временные состояния, являющиеся носителями и источниками этого таинственного свойства. Табу также называется запрещение, вытекающее из этого свойства, и табу — в дословном смысле — называется нечто такое, что одновременно и свято, и стоит превыше обычного, так же как и опасное, и нечистое, и жуткое.

В этом слове и обозначаемой им системе находит выражение уголок душевной жизни, понимание которого, по-видимому, нам действительно как будто недоступно. Но прежде всего нужно принять во внимание, что нельзя приблизиться к пониманию этого, не углубившись в характерную для столь низких культур веру в духов и демонов. Но для чего нам вообще интересоваться загадкой табу? Я полагаю: не только потому, что всякая психологическая проблема заслуживает попытки своего разрешения, но еще и по другим причинам. Мы подозреваем, что табу дикарей Полинезии не так уж чуждо нам, как это кажется с первого взгляда, что запрещения морали и обычаев, которым мы сами подчиняемся, по существу своему могут иметь нечто родственное этому примитивному табу и что объяснение табу могло бы пролить свет на темное происхождение нашего собственного «категорического императива».

С особенно напряженным ожиданием мы будем прислушиваться, если такой исследователь, как В. Вундт, говорит нам о своем понимании табу, тем более что он обещает «дойти до последних корней представления табу».

О понятии табу Вундт говорит, что оно «обнимает все обычаи, в которых выражается боязнь определенных, связанных с представлениями культа объектов или относящихся к ним действий».

В другой раз Вундт говорит: «если понимать под ним (под табу), соответственно общему значению слова, любое утвержденное обычаем и нравами или точно формулированными законами запрещение прикасаться к какому-нибудь предмету, пользоваться им для собственного употребления или употреблять известные запретные слова»…, то вообще нет ни одного народа и ни одной ступени культуры, которые были бы свободны от вреда, наносимого табу.

Вундт далее указывает, почему ему кажется более целесообразным изучать природу табу в примитивных условиях австралийских дикарей, а не в более высокой культуре полинезийских народов. У австралийцев он распределяет запрещения табу на три класса в зависимости от того, касаются ли они животных, людей или других объектов. Табу животных, состоящее главным образом в запрещении убивать и употреблять в пищу, составляет ядро тотемизма. Табу второго рода, имеющее своим объектом человека, носит, по существу, другой характер. С самого начала оно ограничивается условиями, создающими для подверженного табу необычайное положение в жизни. Так, например, юноши являются табу при торжестве посвящения в зрелые мужи, женщины — во время менструации или непосредственно после родов; табу бывают также новорожденные дети, больные и, главным образом, мертвецы. На находящейся в постоянном употреблении собственности человека лежит неизменное табу для всякого другого, например на его платье, оружии и орудиях. Личную собственность составляют в Австралии также новое имя, получаемое мальчиком при посвящении в зрелые мужи, оно — табу и должно сохраняться в тайне. Табу третьего рода, объектом которого являются деревья, растения, дома и местности, более постоянно и, по-видимому, подчиняются только тому правилу, что налагается на все, что по какой-нибудь причине вызывает опасение или жуткое чувство.

Изменение, которое табу претерпевает в более богатой культуре полинезийцев и на Малайском архипелаге, сам Вундт считает нужным признать не особенно глубоким. Более значительная социальная дифференцировка этих народов проявляется в том, что вожди, короли и священники осуществляют особенно действительное табу и сами подвержены самой сильной власти табу.

Но настоящие источники табу лежат глубже, чем в в интересах привилегированных классов: «они возникают там, где берут свое начало самые примитивные и в то же время самые длительные человеческие влечения, — из страха перед действием демонических сил». «Будучи первоначально не чем иным, как объективировавшимся страхом перед предполагавшейся демонической силой, скрытой в подвергнутом табу предмете, такое табу запрещает дразнить эту силу и требует мер предупреждения против мести со стороны демона, когда оно нарушается сознательно или нечаянно».

Табу постепенно становится основывающейся на самой себе силой, освободившейся от демонизма. Оно налагает свою печать на нравы, обычаи и, наконец, на закон. «Но заповедь, неизреченная, скрывающаяся за меняющимися в таком разнообразии, в зависимости от места и времени, запрещениями табу, первоначально одна: берегись гнева демонов».

Вундт учит нас таким образом, что табу основывается на вере примитивных народов в демонические силы. Впоследствии табу отделилось от этой основы и осталось силой просто потому, что оно таковой было, вследствие своего рода психической косности; таким образом, оно само становится основой требований наших нравов и наших законов. Как мало ни вызывает возражений первое из этих положений, я все же полагаю, что высказываю впечатления многих читателей, называя объяснения Вундта ничего не говорящими. Ведь это не значит спуститься до источников представления табу или раскрыть его последние корни. Ни страх, ни демоны не могут в психологии иметь значения последних причин, не поддающихся уже далее никакому разложению; было бы иначе, если бы демоны действительно существовали, но мы ведь знаем, что они сами, как и боги, являются созданием душевных сил человека; они созданы от чего-то и из чего-то.

О двояком значении табу Вундт высказывает значительные, но не совсем ясные взгляды. В самых примитивных зачатках табу, по его мнению, еще нет разделения на святое и нечистое. Именно поэтому в них здесь вообще отсутствуют эти понятия в том значении, какое они приобретают только благодаря противоположности, в которую они оформились. Животное, человек, место, на котором лежит табу, обладают демонической силой, они еще не священны и потому еще и не нечисты в более позднем смысле. Именно для этого еще индифферентного среднего значения демонического, до которого нельзя прикасаться, выражение табу является самым подходящим, так как подчеркивает признак, становящийся, в конце концов, навсегда общим и для святого, и для нечистого боязнью прикосновения к нему. В этой остающейся общности важного признака кроется, однако, одновременно указание на то, что здесь имеется первоначальное сходство обеих областей, уступившее место дифференциации только вследствие возникновения новых условий, благодаря которым эти области, в конце концов, развились в противоположности.

Свойственная первоначальному табу вера в демоническую силу, скрытую в предмете и мстящую тому, кто прикоснется к предмету или сделает из него неразрешенное употребление тем, что переносит на нарушителя чародейственную силу, все же остается полностью и исключительно объективным страхом. Страх этот еще не распался на обе формы, какие он принимает на более развитой ступени: на благоговение и на отвращение.

Но каким образом создается такое разделение? По Вундту — благодаря перенесению запрещений табу из области демонов в область представлений о богах. Противоположность святого и нечистого совпадает с последовательностью двух мифологических ступеней, из которых прежняя не совсем исчезла к тому времени, когда достигнута следующая, а продолжает существовать в форме более низкой оценки, к которой постепенно примешивается презрение. В мифологии имеет место общий закон, что предыдущая ступень именно потому, что она преодолена и оттеснена более высокой, сохраняется наряду с ней в униженной форме, так что объекты ее почитания превращаются в объекты отвращения. Дальнейшее рассуждение Вундта касается отношения представлений табу к очищению и к жертве.

2

Всякий, кто подходит к проблеме табу со стороны психоанализа, т. е. исследования бессознательной части индивидуальной душевной жизни, тот после недолгого размышления скажет себе, что эти феномены ему не чужды. Ему известны люди, создавшие себе индивидуальные запрещения табу и так же строго их соблюдающие, как дикари соблюдают общие у всего их племени или общества запреты. Если бы он не привык называть этих индивидов «страдающими навязчивостью», то считал бы подходящим для их состояния название «болезнь табу». Об этой болезни навязчивости он, однако, благодаря психоаналитическому лечению узнал клиническую этиологию и сущность психологического механизма и не может отказаться от того, чтобы не использовать всего открытого в этой области для объяснения соответствующих явлений в психологии народов.

Предупредим, однако, что и при этой попытке не следует упускать из виду, что сходство табу с болезнью навязчивости может быть чисто внешним, относиться к форме обоих явлений и не распространяться дальше на их сущность. Природа любит пользоваться одинаковыми формами при самых различных биологических соотношениях, как, например, в разветвлениях коралла, как и в растениях и затем в известных кристаллах или при образовании известных химических осадков. Было бы слишком поспешным и малообещающим обосновывать выводы, относящиеся к внутреннему сродству, таким внешним сходством, вытекающим из общности механических условий. Мы не забудем этого предупреждения, но нам незачем отказываться из-за такой возможности от нашего намерения воспользоваться сравнением.

Самое близкое и бросающееся в глаза сходство навязчивых запретов (у нервнобольных) с табу состоит в том, что эти запрещения также не мотивированы и происхождение их загадочно. Они возникли каким-то образом и должны соблюдаться вследствие непреодолимого страха. Внешняя угроза наказанием излишня, потому что имеется внутренняя уверенность (совесть), что нарушение приведет к невыносимому бедствию. Самое большее, о чем могут сказать больные, страдающие навязчивостью, — это о неопределенном чувстве, что благодаря нарушению запрета пострадает какое-нибудь лицо из окружающих. Какого рода будет вред, остается неизвестным, да и эти незначительные сведения получаешь скорее при искупительных и предохранительных действиях, о которых будет речь дальше, чем при самых запрещениях.

Главным и основным запрещением невроза является, как и при табу, прикосновение, отсюда и название: боязнь прикосновения — delire de toucher. Запрещение распространяется не только на непосредственное прикосновение телом, но обнимает и всякое прикосновение хотя бы в переносном смысле слова. Все, что направляет мысль на запретное, вызывает мысленное соприкосновение, так же запрещено, как непосредственный физический контакт. Такое же расширение понятия имеется у табу.

Часть запрещений сама собой понятна по своим целям, другая, напротив, кажется непонятной, нелепой, бессмысленной. Такие запрещения мы называем «церемониалом» и находим, что такое же различие проявляют и обычаи табу.

Навязчивым запрещениям свойственна огромная подвижность, они распространяются какими угодно путями с одного объекта на другой и делают этот новый объект, по удачному выражению одной моей больной, «невозможным». Такая «невозможность», в конце концов, охватывает весь мир. Больные навязчивостью ведут себя так, как будто бы «невозможные» люди и вещи были носителями опасной заразы, способной распространиться посредством контакта на все, находящееся по соседству. Те же признаки способности к заразе и к перенесению мы подчеркнули вначале при описании запрещений табу. Мы знаем также, что кто нарушил табу прикосновением к чему-нибудь, что есть табу, сам становится табу, и никому не следует приходить с ним в соприкосновение.

Приведу два примера перенесения, правильнее сдвига запрещений. Один из жизни Maori, другой — из моего наблюдения над женщиной, страдающей навязчивостью.

«Вождь Maori не станет раздувать огня своим дыханием, потому что его священное дыхание передало бы его священную силу огню, огонь — горшку, стоящему в огне, горшок — пище, готовящейся в нем, пища — лицу, которое ее съест, и таким образом должно было бы умереть это лицо, съевшее пищу, варившуюся в горшке, стоявшем в огне, который раздувал вождь своим священным дыханием» (Фразер).

Пациентка требует, чтобы предмет домашнего обихода, купленный мужем и принесенный домой, был удален: иначе он сделает «невозможным» помещение, в котором она живет, так как она слышала, что этот предмет куплен в лавке, которая находится, скажем, в Оленьей улице. Но теперь фамилию «Олень» носит ее подруга, которая живет в другом городе и которую она в молодости знала под девичьей фамилией. Эта подруга теперь для нее «невозможна» — табу, и купленный здесь, в Вене, предмет — тоже табу, как и сама подруга, с которой она не хочет иметь никакого соприкосновения.

Навязчивые запрещения приводят к очень серьезному воздержанию и ограничениям в жизни, подобно запретам табу. Но часть этих навязчивых идей может быть преодолена благодаря выполнению определенных действий, которые необходимо совершить, они имеют навязчивый характер — навязчивые действия, — и которые, вне всякого сомнения, по природе своей представляют собой покаяние, искупление, меры защиты и очищения. Самым распространенным из этих навязчивых действий является омовение водой (навязчивые умывания). Часть запретов табу может быть также заменена, или нарушение их может быть искуплено подобным «церемониалом», и омовение водой пользуется особым предпочтением.

Резюмируем, в каких пунктах выражается ярче всего сходство обычаев табу с симптомами невроза навязчивости: 1) в немотивированности запретов, 2) в их утверждении благодаря внутреннему принуждению, 3) в их способности к сдвигу и в опасности заразы, исходящей из запрещенного, 4) в том, что они становятся причиной церемониальных действий и заповедей, вытекающих из запретов.

Клиническая история и психический механизм болезни навязчивости стали нам, однако, известны благодаря психоанализу. История болезни в типичном случае страха прикосновения гласит: в самом начале, в самом раннем детстве проявляется сильное чувство наслаждения от прикосновения, цель которого гораздо более специфична, чем можно было бы ожидать. Этому наслаждению скоро противопоставляется извне запрещение совершать именно это прикосновение[5]. Запрещение было усвоено, потому что нашло опору в больших внутренних силах[6], оно оказалось сильнее, чем влечение, стремившееся выразиться в прикосновении. Но вследствие примитивной психической конституции ребенка запрещению не удалось уничтожить влечения. Следствием запрещения было только то, что влечение — наслаждение от прикосновения — подверглось вытеснению и перешло в бессознательное. Сохранились и запрещения и влечения; влечение — потому что оно было только вытеснено, а не уничтожено, запрещение — потому что, с исчезновением его, влечение проникло бы в сознание и осуществилось бы. Имело место незаконченное положение, создалась психическая фиксация, и из постоянного конфликта между запрещением и влечением вытекает все остальное.

Основной характер психологической констеляции, зафиксированной таким образом, заключается в том, что можно было бы назвать амбивалентным отношением индивида к объекту, или, вернее, к определенному действию[7]. Он постоянно желает повторять это действие, прикосновение, видит в нем высшее наслаждение, но не смеет его совершить и страшится его. Противоположность обоих течений невозможно примирить прямым путем, потому что они — только это мы и можем сказать — так локализуются в душевной жизни, что не могут прийти в непосредственное столкновение. Запрещение ясно сознается, постоянное наслаждение от прикосновения — бессознательно, сам больной о нем ничего не знает. Не будь этого психологического момента, амбивалентность не могла бы так долго длиться и привести к таким последствиям.

В клинической истории случая мы придали решающее значение вмешательству запрещения в таком раннем детстве; в дальнейшем формировании эта роль выпадает на долю механизма вытеснения в детском возрасте. Вследствие имевшего место вытеснения, связанного с забыванием — амнезией, мотивировка ставшего сознательным запрещения остается неизвестной, и все попытки интеллектуально разбить запрещение терпят неудачу, так как не находят точки, на которую они должны быть направлены. Запрещение обязано своей силой, своим навязчивым характером именно его отношению к своей бессознательной противоположности, к незаглушенному в скрытом состоянии наслаждению, т. е. в внутренней необходимости, недоступной осознанию. Способность запрещения переноситься и развиваться дальше отражает процесс, допускаемый бессознательным наслаждением и особенно облегченный благодаря психологическим условиям бессознательного. Удовлетворение влечения постоянно переносится с одного объекта на другой, чтобы избегнуть изоляции, за которой находится, и старается вместо запрещенного найти суррогаты, заменяющие объекты и заменяющие действия. Поэтому и запрещение меняет свое положение и распространяется на новые цели запрещенного душевного движения. На каждую новую попытку вытесненного либидо прорваться запрещение отвечает новыми строгостями. Задержка, происходящая от борьбы обеих противоположных сил, рождает потребность в выходе, в уменьшении господствующего в душе напряжения, в котором можно видеть мотивировку навязчивых действий. В неврозе последние являются явными компромиссными действиями, с одной точки зрения, доказательствами раскаяния, проявлениями искупления и т. п., а с другой — одновременно заменяющими действиями, вознаграждающими влечение за запрещенное. Закон невротического заболевания требует, чтобы эти навязчивые действия все больше шли навстречу влечению и приближались к первоначально запрещенному действию.

Сделаем теперь попытку отнестись к табу так, как будто бы по природе своей оно было тем же самым, что и навязчивые запрещения наших больных. При этом нам с самого начала ясно, что многие из наблюдаемых нами запретов табу представляют собой вторичные явления, образовавшиеся в результате сдвига и искажения, и что мы должны быть довольны, если нам удастся пролить некоторый свет на самые первоначальные и самые значительные запрещения табу. Далее ясно, что различия в положении дикаря и невротика достаточно значительны, чтобы исключить полное совпадение и не допустить перенесения с одного на другой, доходящего до точного копирования во всех пунктах.

Прежде всего мы сказали бы, что нет никакого смысла расспрашивать дикарей о действительной мотивировке их запрещений и о действительном происхождении табу. Мы предполагаем, что они ничего не могут об этом рассказать, потому что эта мотивировка у них «бессознательна». Но мы сконструируем историю табу по образцу навязчивых запрещений следующим образом. Табу представляет собой очень древние запреты, когда-то извне наложенные на поколение примитивных людей, т. е. насильственно навязанные этому поколению предыдущим. Эти запреты касались деятельности, к которой имелась большая склонность. Они сохранились от поколения к поколению, может быть только вследствие традиции, благодаря родительскому и общественному авторитету, но возможно, что они уже «организовались» у будущих поколений, как часть унаследованного психического богатства. Кто мог бы ответить на вопрос, существуют ли именно в этом случае, о котором у нас идет речь, такие «врожденные» идеи и привели ли они к фиксации табу сами по себе или в связи с воспитанием? Но из того факта, что табу удержалось, следует одно: что первоначальное наслаждение от совершения этого запрещенного существует еще у народов, придерживающихся табу. У них имеется амбивалентная направленность по отношению к их запретам табу; в бессознательном им больше всего хотелось нарушить их, но они в то же время боятся этого; они потому именно боятся, что желают этого, и страх у них сильнее, чем наслаждение. Желание же у каждого представителя этого народа бессознательно, как и у невротика.

Самые старые и важные запреты табу составляют оба основных закона тотемизма: не убивать животного тотема и избегать полового общения с товарищем по тотему другого пола.

Оба, вероятно, представляют собой самые древние и самые сильные соблазны людей. Мы этого понять не можем и не можем поэтому исследовать правильность наших предположений на этих примерах до тех пор, пока нам совершенно неизвестен смысл и происхождение тотемистической системы. Но кому известны результаты психоаналитического исследования отдельного человека, тому уже сам текст этих обоих табу и их совпадение напомнит то, что психоаналитики считают центральным пунктом инфантильных желаний и ядром неврозов.

Обычное разнообразие явлений табу, приведшее к сообщенным прежде попыткам классификации, таким образом, сливается для нас в единство: основание табу составляет запрещенное действие, к совершению которого в бессознательном имеется сильная склонность.

Мы знаем, не понимая того, что всякий, совершивший запрещенное, нарушивший табу, сам становится табу. Как же привести нам в связь этот факт с другими, а именно что табу связано не только с лицами, совершившими запрещенное, но также и с лицами, находящимися в особых состояниях, с самыми этими состояниями и с никому не принадлежащими вещами? Что это может быть за опасное свойство, остающееся неизменным при всех этих различных условиях? Только одно: способность раздразнить амбивалентность человека и будить в нем искушение преступить запрет.

Человек, нарушивший табу, сам становится табу, потому что приобрел опасное свойство вводить других в искушение следовать его примеру. Он будит зависть: почему ему должно быть позволено то, что запрещено другим? Он действительно заразителен, поскольку всякий пример заражает желанием подражать; поэтому необходимо избегать и его самого.

Но человеку не надо и нарушать табу, для того чтобы самому стать временно или постоянно табу, если только он находится в состоянии, способном будить запретные желания у других, вызывать в них амбивалентный конфликт. Большинство исключительных положений относится к такому состоянию и обладает этой опасной силой. Король или вождь будет зависеть своими преимуществами. Может быть, всякий хотел бы быть королем? Мертвец, новорожденный, женщины в своем болезненном состоянии соблазняют особой беспомощностью; только что созревший в половом отношении индивид — новыми наслаждениями, которые он обещает. Поэтому все эти лица и все эти состояния составляют табу, потому что не следует поддаваться искушению.

Теперь мы также понимаем, почему силы «Mana» различных лиц взаимно уменьшают одна другую, частично уничтожают. Табу короля слишком сильно для его подданного, потому что социальное различие между ними слишком велико. Но министр может стать между ними безвредным посредником. В переводе с языка табу на нормальную психологию это значит: подданный, который боится громадного искушения, которое представляет для него соприкосновение с королем, может перенести общение с чиновником, которому ему незачем уж так завидовать и положение которого ему самому кажется достижимым. Министр же может умерить свою зависть к королю, принимая во внимание ту власть, которая предоставлена ему самому. Таким образом, менее значительные различия вводящей в искушение чародейственной силы вызывают меньше опасения, чем особенно большие различия.

Ясно также, каким образом нарушение известных запретов табу представляет опасность и почему все члены общества должны наказать или искупить это нарушение, чтобы не пострадать самим. Эта опасность действительно имеется, если мы заменим сознательные душевные движения бессознательными желаниями. Она заключается в возможности подражания, которое привело бы к распаду общества. Если бы другие не наказывали за преступление, то они должны были бы открыть в самих себе то же желание, что и у преступников.

Нечего удивляться, что прикосновение при запрете табу играет ту же роль, что и при delire de toucher[8], хотя тайный смысл запрета при табу не может иметь такое специальное содержание, как при неврозе. Прикосновение обозначает начало всякого обладания, всякой попытки подчинить себе человека или предмет. Заразительную силу, присущую табу, мы объяснили способностью его вводить в искушение, побуждать к подражанию. С этим как будто не вяжется то, что способность табу к заражению выражается прежде всего в том, что оно переносится на предметы, которые благодаря этому сами становятся носителями табу.

Способность табу к перенесению отражает доказанную при неврозах склонность бессознательного влечения передвигаться ассоциативным путем на все новые объекты. Таким образом наше внимание обращается на то, что опасной чародейственной силе «Mana» соответствуют две реальные способности: способность напоминать человеку о его запретных желаниях и как будто более значительная способность соблазнять его к нарушению запрета в пользу этих желаний. Обе способности сливаются, однако, в одну, если мы допустим, что было бы в духе примитивной душевной жизни, если бы пробуждение воспоминания о запретном действии было связано с пробуждением тенденции к выполнению его. В таком случае воспоминание и искушение снова совпадают. Нужно также согласиться с тем, что если пример человека, нарушившего табу, соблазнил другого к такому же поступку, то непослушание распространилось, как зараза, подобно тому, как табу переносится с человека на предмет и с одного предмета на другой. Если нарушение табу может быть исправлено покаянием или искуплением, означающим, в сущности, отказ от какого-либо блага или свободы, то этим доказывается, что выполнение предписаний табу само было отказом от чего-то, что было очень желательно. Невыполнение одного отказа заменяется отказом в другой области. В отношении церемониала табу мы сделали бы отсюда вывод, что раскаяние является чем-то более первичным, чем очищение.

Резюмируем, какое понимание табу явилось у нас в результате уподобления его навязчивому запрету невротика: табу является очень древним запретом, наложенным извне (каким-нибудь авторитетом) и направленным против сильнейших вожделений людей. Сильное желание нарушить его остается в их бессознательном. Люди, выполняющие табу, имеют амбивалентную направленность к тому, что подлежит табу. Приписываемая табу чародейственная сила сводится к способности вводить в искушение; она похожа на заразу, потому что пример заразителен и потому что запрещенное вожделение в бессознательном переносится на другое. Искупление посредством воздержания за нарушение табу доказывает, что в основе соблюдения табу лежит воздержание.

3

Нам желательно теперь узнать ценность нашего уподобления табу неврозу навязчивости и сложившегося на основании этого уподобления понимания табу. Оно ценно только в том случае, если наше понимание имеет преимущества, которых в противном случае нет, если оно ведет к лучшему пониманию табу, чем то, которое доступно нам без него. Быть может, мы решимся утверждать, что мы уже в предыдущем привели доказательства выгоды такого уподобления; но нам нужно попробовать усилить его, продолжая объяснения обычаев и запретов табу во всех деталях.

Однако нам открыт также и другой путь. Мы можем исследовать, нельзя ли непосредственно на феномене табу доказать часть предположений, которые мы перенесли с невроза на табу, или выводов, к которым мы при этом пришли. Нам необходимо только решить, что нам следует искать. Утверждение о возникновении табу, что оно происходит от очень древнего запрещения, наложенного когда-то извне, не поддается, разумеется, доказательствам. Постараемся поэтому найти для табу подтверждение психологических условий, известных нам в неврозе навязчивости. Каким образом при неврозе мы узнаем об этих психологических моментах? Благодаря аналитическому изучению симптомов особенно навязчивых действий, мероприятий отражения и навязчивых запрещений. У них мы нашли самые верные признаки их происхождения из амбивалентных душевных движений или тенденций, причем они или соответствуют одновременно как одному желанию, так и противоположному ему, или служат преимущественно одной из двух противоположных тенденций. Если бы нам удалось доказать амбивалентность, существование противоположных тенденций в предписаниях табу, или найти среди них некоторые, подобно навязчивым действиям выражающие одновременно оба течения, то психологическое сходство табу и невроза навязчивости в самом почти главном было бы несомненным.

Оба основных запрещения табу, как упомянуто, недоступны нашему анализу благодаря принадлежности их к тотемизму; другая часть положений табу — вторичного происхождения и не может быть использована в наших целях. Ведь табу стало у соответствующих народов общей формой законодательства и служит, несомненно, более молодым социальным тенденциям, чем само табу, как, например, табу, наложенное вождями или священниками для обеспечения своей собственности и преимуществ. Все же у нас остается большая группа предписаний, которые могут послужить материалом для нашего исследования; из этой группы я беру табу, связанные с: а) врагами, b) вождями, с) покойниками, — и воспользуюсь для своей работы материалом из замечательного сборника Д. Д. Фрэзера, и из его большого сочинения «The golden bough».

а) Обращение с врагами.

Если мы проявили склонность приписывать диким народам безудержную и безжалостную жестокость по отношению к врагам, то с большим интересом узнаем, что и у них после убийства человека требуется выполнить ряд предписаний, относящихся к обычаям табу. Эти предписания легко разделить на четыре группы; они требуют: во-первых, примирения с убитым, во-вторых, самоограничений, в-третьих, покаянных действий, очищения убийцы и, в-четвертых, совершения известного церемониала. Насколько такие обычаи табу у этих народов общи или выполняются только в отдельных случаях, нельзя уверенно решить, с одной стороны, вследствие неполноты наших сведений, а с другой стороны, это совершенно безразлично, поскольку нас интересуют эти факты сами по себе. Все же нужно думать, что здесь речь идет о широко распространенных обычаях, а не об отдельных странностях.

Обычаи примирения на Тиморских островах, по возвращении домой победоносного военного отряда с отрубленными головами побежденных врагов, представляют особый интерес, потому что вождь экспедиции подвергается сверх того еще тяжким ограничениям (см. ниже). При торжественном вступлении победителей приносятся жертвы, дабы умилостивить души врагов; в противном случае пришлось бы бояться несчастий для победителей. Устраивается танец, и при этом поются песни, в которых оплакивается убитый враг и испрашивается у него прощение… «Не сердись на нас за то, что у нас здесь находится твоя голова; если бы счастье не улыбнулось нам, то наши головы теперь висели бы в твоей деревне. Мы принесли тебе жертву, дабы умилостивить тебя; теперь твой дух может удовлетвориться и оставить нас в покое. Почему ты был нашим врагом? Не лучше ли нам быть друзьями? Тогда не пролилась бы твоя кровь и не отрубили бы тебе голову».

Нечто подобное встречается у Палу на Целебесе; Гала приносят жертвы духам врагов прежде, нежели возвратятся в родную деревню.

Другие народы нашли средство превращать своих прежних врагов после их смерти в друзей, стражей и защитников. Средство это состоит в нежном обращении с отрубленными головами, как этим хвалятся некоторые дикие народы в Борнео. Если Даяку и Саравака приносят с похода домой голову, то в течение целого месяца с этой головой обращаются с самой изысканной любезностью и называют ее самыми нежными именами, какие только существуют в их языке. Ей всовываются в рот лучшие куски пищи, лакомства и сигары. Ее постоянно упрашивают ненавидеть своих прежних друзей и подарить свою любовь своим новым хозяевам, так как теперь она уже вошла в их среду. Было бы большой ошибкой приписывать известную долю насмешки этому, кажущемуся нам отвратительным обращению.

У многих диких племен Северной Америки наблюдателям бросился в глаза траур по убитому и скальпированному врагу. Если Чокту убивает врага, то для него наступает месячный траур, во время которого он подвергается тяжелым ограничениям. Такой же траур наступает у индейцев Дакота. Если Осаги, замечает один писатель, оплакивали своих собственных покойников, то они оплакивали врага, как будто он был их другом.

Прежде чем привести другие группы обычаев табу, касающихся обращения с врагом, мы должны выяснить наше отношение к возражению, которое напрашивается само собой. Мотивировка этих предписаний примирения — возразят нам вместе с Фрэзером — довольно проста и не имеет ничего общего с «амбивалентностью». Эти народы находятся во власти суеверного страха перед духом убитых — страха, не чуждого классической древности, выведенного британским драматургом на сцену в галлюцинациях Макбета и Ричарда III. Это суеверие вполне последовательно приводит ко всем предписаниям примирения, как и к ограничениям и раскаянию, о которых речь будет дальше. В пользу такого понимания говорит еще соединенный в четвертую группу церемониал, не допускающий никакого другого толкования, кроме старания прогнать духов убитого, преследующего убийцу.

Наконец, дикари прямо сознаются в своем страхе перед духами убитых врагов и объясняют этим страхом обычаи табу, о которых идет речь.

Это объяснение действительно очень правдоподобно, и если бы оно было в такой же мере достаточно, то все наши попытки объяснять были бы излишни. Подробные суждения по этому поводу мы откладываем до другого раза и ограничиваемся пока указанием на взгляд, вытекающий из наших предположений в связи с вышеизложенным о табу. Из всех этих предписаний мы заключаем, что в поведении по отношению к врагу проявляются не только враждебные, но и какие-то другие моменты. Мы видим в них выражение раскаяния, высокой оценки врага и угрызение совести за то, что лишили его жизни. Нам кажется, будто и среди этих дикарей живет заповедь «не убий», которую еще задолго до какого бы то ни было законодательства, полученного из рук божества, нельзя безнаказанно нарушать.

Вернемся к другим группам предписаний табу. Ограничения победоносного убийцы встречаются нередко и носят большей частью строгий характер. На Тиморских островах (ср. приведенные выше обычаи примирения) вождь экспедиции не может непосредственно вернуться домой. Для него строится особая хижина, в которой он проводит два месяца, занятый выполнением различных предписаний очищения. В течение этого времени ему нельзя видеть своей жены, нельзя есть самому, другое лицо кладет ему пищу в рот. У некоторых племен Даяк вернувшиеся из победоносного похода принуждены в течение нескольких дней оставаться изолированными и воздерживаться от определенной пищи; им нельзя прикасаться к железу и к женам. На Логеа, острове возле Новой Гвинеи, мужчины, убившие или принимавшие участие в убийстве врагов, в течение недели скрываются в своих домах. Они избегают всякого общения со своими женами и друзьями, не прикасаются руками к пище и питаются только растительной пищей, приготовленной для них в особой посуде. Как на причину этих последних ограничений указывается на то, что им нельзя чувствовать запаха крови убитого; в противном случае они могли бы заболеть и умереть. У племени Тоарипи или Мотумоту на Новой Гвинее мужчина, убивший кого-нибудь, не смеет приближаться к своей жене и прикасаться пальцами к пище. Его кормят посторонние и особой пищей. Так это длится до ближайшего новолуния.

У Моннумбо в германской Новой Гвинее всякий убивший в бою врага становится «нечистым», для чего пользуются тем же словом, что и для женщины во время менструации и во время родов. В течение долгого времени он не должен оставлять лагерь мужчин, и в то же время жители его деревни собираются вокруг него и празднуют его победу пляской и песнями. Он не смеет ни к кому прикасаться, не исключая даже жены и детей; если бы он это сделал, то они покрылись бы язвами. Он становится чистым благодаря омовению и церемониалу.

У Начез в Северной Америке молодые воины, снявшие первый скальп, должны были в течение шести месяцев подвергаться известным лишениям. Им нельзя было спать со своими женами и есть мясо, и они получали в пищу рыбу и маисовый пудинг. Если Чокту убивает и скальпирует врага, то у него наступает месячный траур, в течение которого он не смеет расчесывать свои волосы. Если у него чешется голова, то он не смеет чесать рукой, а только маленькой палочкой.

Если индеец Пима убивал Апача, то он принужден был подвергнуться тяжелым и искупительным церемониям. В течение шестнадцатидневного поста ему нельзя было прикасаться к мясу и соли, смотреть на горящий огонь и с кем бы то ни было разговаривать. Он жил в лесу один, пользуясь услугами старой женщины, приносившей ему скудную пищу. Часто купался в ближайшей реке и — в знак траура — носил на голове комок глины. На семнадцатый день имел место при свидетелях церемониал торжественного очищения воина и его оружия. Так как индейцы Пима принимали гораздо более всерьез табу убийцы, чем их враги, и не откладывали искупления и очищения, как те, до окончания похода, то их боевая способность сильно страдала, если хотите, от их нравственной строгости или благочестия. Несмотря на их необыкновенную храбрость, они оказались для американцев неудовлетворительными союзниками в их борьбе с Апачами.

Как ни интересны подробности и вариации церемониалов искуплений и очищений после убийства врага и как они ни заслуживают более глубокого исследования, я все же прекращаю их описание, потому что они нам не могут открыть новых точек зрения; пожалуй, я еще укажу, что временная или постоянная изоляция профессионального палача, сохранившаяся и до нашего времени, относится к этому же разряду явлений. Положение Фреймана в обществе Средних веков действительно дает хорошее представление о табу дикарей.

В обычном объяснении предписаний примирения, ограничения, искупления и очищения комбинируются друг с другом два принципа. Перенесение табу с мертвеца на все то, что приходит с ним в соприкосновение, и страх перед духом убитого. Как скомбинировать эти два момента для объяснения церемониала? Следует ли придавать обоим одинаковое значение? Не является ли один из них первичным, а другой вторичным моментом и какой именно — об этом не говорится, да и нелегко это выяснить. В противовес этому объяснению мы подчеркиваем единство нашего понимания, если объясняем все эти предписания амбивалентностью чувств по отношению к врагу.

b) Табу властителей.

Отношение примитивных народов к вождям, королям и священникам руководствуется двумя основными принципами, которые как будто скорее дополняют, чем противоречат друг другу. Нужно их бояться и оберегать их. И то, и другое совершается при помощи бесконечного числа предписаний табу. Нам уже известно, почему нужно остерегаться властителей: потому что они являются носителями таинственной чародейственной и опасной силы, передающейся через прикосновение, подобно электрическому заряду, и приносящей смерть и гибель всякому, кто не защищен подобным же зарядом. Поэтому следует избегать всякого посредственного и непосредственного соприкосновения с опасной святыней, и в тех случаях, где этого нельзя избежать, найден был церемониал, чтобы предупредить опасные последствия.

Нубийцы в Восточной Африке думают, например, что они умрут, если войдут в дом священника-короля, но что они избегнут этой опасности, если при входе обнажат левое плечо и склонят короля прикоснуться к ним рукой. Таким образом, перед нами тот замечательный факт, что прикосновение короля становится целебным и защитным средством против опасности, вытекающей из прикосновения к королю; но тут дело идет о целебной силе преднамеренного, совершенного по инициативе короля прикосновения, в противоположность опасности, связанной с прикосновением к нему, — о противоположности между активностью и пассивностью по отношению к королю.

Если речь идет о целебном действии прикосновения, то нам незачем искать примера у дикарей. Еще недалеко то время, когда короли Англии проявляли такое же воздействие на скрофулез, носивший поэтому название «The Kings Evil». Королева Елизавета в такой же степени не отказывалась от этой части своих королевских прерогатив, как и любой из ее наследников. Карл I будто бы излечил в одну поездку 1633 больных. Во время царствования его распутного сына Карла II, после победы над великой английской революцией, исцеление королем скрофулеза достигло высшего расцвета.

Этот король за период своего царствования прикоснулся приблизительно к 100 000 скрофулезных. Наплыв жаждущих исцеления в таких случаях бывал так велик, что однажды шестеро или семеро из них вместо исцеления умерли, раздавленные в толпе. Скептик из Оранской семьи Вильгельм III, ставши королем Англии после изгнания Стюартов, отказался от такого чародейства; единственный раз, когда он снизошел до этого, он это сделал со словами: «Дай вам бог лучшего здоровья и больше разума».

Следующее свидетельство может служить доказательством страшного действия прикосновения, при котором, хотя бы и непреднамеренно, проявляется активность, направленная против короля или того, что ему принадлежит. Вождь высокого положения и большей святости на Новой Зеландии забыл однажды на пути остатки своего обеда. Тут пришел раб, молодой, крепкий, голодный парень, увидел оставленное и набросился на обед, чтобы съесть его. Едва только он кончил еду, как видевший это с ужасом сказал ему, что он совершил покушение на обед вождя. Раб был крепким и мужественным воином, но, услышав это сообщение, он упал, с ним сделались ужасные судороги, и к вечеру следующего дня он умер. Женщина маори поела каких-то плодов и затем узнала, что они взяты с места, на которое наложено табу. Она громко вскрикнула, что дух вождя, которого она таким образом оскорбила, наверное, убьет ее. Это произошло около полудня, а к двенадцати часам следующего дня она была уже мертвой. Зажигалка вождя маори погубила однажды несколько человек. Вождь потерял ее, другие ее нашли и пользовались ею, чтобы закуривать свои трубки. Когда они узнали, кому принадлежит зажигалка, они умерли от страха.

Нечему удивляться, что явилась потребность изолировать от других таких опасных лиц, как вождей и священников, воздвигнуть вокруг них стену, за которой они были бы недоступны для других. У нас может зародиться мысль, что эта воздвигнутая первоначально из предписаний табу стена существует еще и теперь в форме придворного церемониала.

Но, может быть, большая часть этого табу властелинов не объясняется потребностью защиты от них. Противоположная точка зрения в обращении с привилегированными лицами, потребность защиты их самих от окружающей их опасности принимала явное участие в создании табу, а следовательно, и в развитии придворного этикета.

Необходимость защиты короля от всевозможных опасностей объясняется его огромным значением для блага его подданных. Строго говоря, его личность направляет течение мирового бытия; народ не только должен его благодарить за дождь и солнечный свет, выращивающие плоды земли, но и за ветер, пригоняющий корабли к берегу, и за твердую почву, по которой ступают подданные.

Эти короли дикарей наделены могуществом и способностью делать счастливыми, свойственной только богам, — в чем на более поздних ступенях цивилизации льстиво уверяют их только самые большие низкопоклонники из придворных.

Кажется явным противоречием, что лица, обладающие таким совершенством власти, сами требуют величайшей заботливости, чтобы уберечь их от окружающей опасности; но это не единственное противоречие, проявляющееся в обращении с королевскими лицами у дикарей. Эти народы считают необходимым следить за своими королями, чтобы те правильно пользовались своими силами; они нисколько не уверены в их добром намерении и их совестливости. К мотивировке предписаний табу для короля примешивается черта недоверия. «Мысль, что доисторическое королевство основано на деспотизме, — говорит Фрэзер, — благодаря которому народ существует только для его властелинов, никоим образом не применима к монархиям, которые мы тут имели в виду. Напротив, в них властелин живет только для своих подданных; его жизнь имеет цену только до тех пор, пока он выполняет обязанности, связанные с его должностью, направляя течение явлений природы на благо своих подданных. Как только он перестает это делать или оказывается непригодным, заботливость, преданность и религиозное почитание, предметом которых он до того был в самой безграничной мере, превращаются в ненависть и презрение. Он с позором изгоняется и может быть доволен, если сохранил жизнь. Может случиться, что сегодня его еще обожают, как бога, а завтра его убивают, как преступника. Но у нас нет права осуждать такое изменчивое поведение народа, как непостоянство или противоречие. Народ остается, безусловно, последовательным. Если, по их мнению, их король — их бог, то он должен также быть и их защитником; и если он не хочет их защищать, то пусть уступит место другому, более услужливому. Но пока он соответствует их ожиданиям, заботливость о нем не знает границ, и они заставляют его относиться к самому себе с такой же предусмотрительностью. Такой король живет, ограниченный системой церемоний и этикетов, запутанный в сеть обычаев и запрещений, цель которых никоим образом не состоит в том, чтобы возвысить его достоинство, и еще менее в том, чтобы увеличить его благополучие; во всем этом сказывается единственно только намерение удержать его от таких шагов, которые могли бы нарушить гармонию природы и вместе с тем погубить его самого, его народ и всю вселенную; эти предписания, далеко не способствующие его благополучию, вмешиваются в каждый его поступок, уничтожают его свободу и делают его жизнь, которую они будто бы должны охранять, тягостной и мучительной».

Одним из самых ярких примеров такого сковывания святого властелина церемониалом табу является образ жизни японского микадо в прошлых столетиях. В одном описании, которому свыше двухсот лет, сообщается: «Микадо думает, что прикоснуться ногами к земле не соответствует его достоинству и святости; если он хочет куда-нибудь пойти, то его должен кто-нибудь нести на плечах. Но еще менее ему пристойно выставить свою святую личность на открытый воздух, и солнце не удостаивается чести сиять над его головой. Каждой части его тела приписывается такая святость, что ни его волосы на голове, ни его борода не могут быть острижены, а ногти не могут быть срезаны. Но чтобы он не был очень грязным, его моют по ночам, когда он спит; говорят, что то, что удаляют с его тела в таком состоянии сна, можно понимать только как кражу, а такого рода кража не умаляет его достоинства и святости. Еще в более древние времена он должен был каждое утро в течение нескольких часов сидеть на троне с царской короной на голове, но сидеть он должен был как статуя, не двигая руками, ногами, головой или глазами; только таким образом, по их верованиям, он может удержать мир и спокойствие в царстве. Если он, к несчастью, повернется в ту или другую сторону или в течение некоторого времени обратит свой взор только на часть царства, то наступят война, голод, пожары, чума или какое-нибудь другое большое бедствие и опустошат страну».

Некоторые из табу, которым подвержены короли у варваров, живо напоминают меры пресечения против разбойников. В Шарк Поинт в Нижней Гвинее (Западная Африка) живет король-священник Кукулу один в лесу. Он не смеет прикасаться к женщине, не смеет оставлять своего дома, ни даже вставать со своего стула, в котором обязан спать сидя. Если бы он лег, то ветер стих бы и мореплавание приостановилось бы. На его обязанности лежит сдерживать бури и вообще заботиться о равномерном здоровом состоянии атмосферы. Чем могущественнее король Лоанго, говорит Бастиан, тем больше он должен соблюдать табу. И наследник престола с детства связан ими, но они множатся по мере того, как он растет; к моменту вступления на престол они его душат. Место не позволяет и наша задача не требует того, чтобы мы входили в более подробные описания табу, связанные с королевским и священническим достоинством. Укажем еще, что главную роль среди них играют ограничения свободы движения и диета. Но какое консервативное влияние оказывает связь с этими привилегированными лицами на древние обычаи, можно убедиться на двух примерах церемониала табу, взятых у цивилизованных народов, т. е. на гораздо более высокой степени культуры.

Фламен Диалис, первосвященник Юпитера в Древнем Риме, должен был соблюдать необыкновенно большое число запрещений табу. Он не должен был ездить верхом, видеть лошадей, вооруженных людей, носить цельное, ненадломленное кольцо, завязывать узлом свои одежды, прикасаться к пшеничной муке или к скисшему тесту и не смел даже по имени называть козу, собаку, сырое мясо, бобы и плющ; волосы ему мог стричь только свободный человек (не раб) бронзовым ножом, а его волосы и срезанные ногти нужно было похоронить под деревом, приносящим счастье; он не смел прикасаться к мертвецу, стоять с непокрытой головой под открытым небом и т. п. Жена его Фламиника соблюдала, кроме того, еще особые запрещения; на определенного рода лестнице она не смела подниматься выше трех ступенек; в известные праздничные дни ей нельзя было причесывать волос; кожа для ее ботинок не могла быть взята от животного, умершего естественной смертью, а только от зарезанного или принесенного в жертву; когда она слышала гром, то становилась нечистой, пока не приносила очистительных жертв.

Древние короли Ирландии были подчинены целому ряду чрезвычайно странных ограничений, от соблюдения которых ожидали всяких благ для страны, а от нарушения — всяких бедствий. Полный список этих табу помещен в Книгу правил, самые старые рукописные экземпляры которых датируются 1390 и 1418 годами. Запрещения чрезвычайно детализированы, касаются различных родов деятельности в определенных местах в определенные времена; в таком-то городе король не должен пребывать в определенные дни недели, такую-то реку он не должен переходить в известный час, на такой-то равнине не должен останавливаться лагерем полных девять дней и т. п.

Тяжесть ограничений табу для королей-священников имела у многих диких народов исторически важные и для наших взглядов особенно интересные последствия. Священническо-королевское достоинство перестало быть чем-то желанным; тот, кому оно предстояло, прибегал к всевозможным средствам, чтобы избавиться от него. Так, например, на Комбоча, где имеются король огня и король воды, часто приходится силой вынуждать наследников принять королевское достоинство. На острове Саваге, коралловом острове в Тихом океане, монархия фактически пришла к концу, потому что никто не хотел согласиться взять на себя ответственную и опасную должность. В некоторых частях Западной Африки после смерти короля составляется тайный совет, чтобы назначить преемника короля. Того, на кого падает выбор, хватают, связывают и содержат под стражей в доме фетишей до тех пор, пока он не соглашается принять корону. Иной раз предполагаемый наследник престола находит средства и пути, чтобы избавиться от предлагаемой ему чести; так рассказывают про одного военачальника, что он день и ночь не расставался с оружием, чтобы силой оказать сопротивление всякой попытке посадить его на престол. У негров в Сьерра-Леоне сопротивление против принятия королевского достоинства так велико, что большинство племен было вынуждено избирать себе королей из чужеземцев.

Этими обстоятельствами Фрэзер объясняет тот факт, что в историческом развитии, в конце концов, произошло разделение первоначального священническо-королевского достоинства на духовную и светскую власть. Подавленные бременем своей святости, короли оказались неспособными осуществлять свою власть в реальных отношениях и были вынуждены передать ее менее значительным, но дееспособным лицам, готовым отказаться от почестей королевского достоинства. Из них впоследствии образовались светские властелины, между тем как потерявший практически всякое значение духовный сан остался за прежними табу-королями. Известно, насколько эта гипотеза находит подтверждение в истории древней Японии.

Если мы рассмотрим картину отношений примитивных людей к их властелинам, то в нас пробуждается надежда, что нетрудно будет перейти от описания этой картины к психоаналитическому пониманию ее. Отношения эти по своей природе очень запутаны и не лишены противоречий. Властелинам предоставляются большие права, совершенно совпадающие с запрещениями табу для других. Они являются привилегированными особами; они могут делать то и наслаждаться тем, что благодаря табу запрещается всем остальным. В противовес этой свободе имеются для них другие ограничения табу, которые не распространяются на обыкновенных лиц. Здесь, таким образом, возникает первая противоположность, почти противоречие между большей степенью свободы и большей степенью ограничений для одного и того же лица. Им приписывают необыкновенные чародейственные силы и потому боятся прикосновения к ним или к их собственности и в то же время ждут, с другой стороны, самого благодетельного действия от этих прикосновений. Это кажется вторым особенно ярким противоречием, однако нам уже известно, что оно лишь кажущееся; целебное и охраняющее действие имеет прикосновение, исходящее от самого короля с благостным намерением, а опасно только прикосновение к королю или чему-либо королевскому, вероятно, вследствие напоминания о с ним связанных агрессивных тенденциях. Другое, не так легко разрешимое противоречие состоит в том, что властелину приписывается такая большая власть над явлениями природы, и в то же самое время считается необходимым с особенной заботливостью охранять его от угрожающей ему опасности, как будто его собственное могущество, способное так много совершить, не в состоянии сделать и этого. Другое затруднение в этих взаимоотношениях состоит в том, что властелину не доверяют, что он использует свое невероятное могущество должным образом на благо подданных и для своей собственной защиты; ему не доверяют и считают себя вправе следить за ним. Этикеты табу, которым подчинена жизнь короля, служат одновременно всем этим целям опеки над королем, защите его от опасностей и защите подданных от опасностей, которые им угрожают от него.

Само собой напрашивается следующее объяснение сложных и противоречивых отношений примитивных народов к их властелинам: из суеверных и других мотивов в отношениях к королям проявляются разнообразные тенденции, из которых каждая развивается до крайних пределов, не обращая внимания на другие; отсюда развиваются впоследствии противоречия, которые, впрочем, интеллект дикарей, как и народов, стоящих на высшей степени цивилизации, мало замечает, если дело идет об отношениях, касающихся религии или «лояльности».

Все это верно, но психоаналитическая техника, пожалуй, позволит проникнуть глубже в связь явлений и сказать нечто большее о природе этих разнообразных тенденций. Если мы подвергнем анализу описанное положение вещей, как если бы оно составляло картину симптомов невроза, то начнем прежде всего с чрезмерно боязливой заботливости, которой хотят объяснить церемониал табу. Такой избыток нежности — обычное явление в неврозе, особенно в неврозе навязчивости, который мы в первую очередь берем для сравнения. Происхождение этой нежности нам вполне понятно. Она возникает во всех тех случаях, где, кроме преобладающей нежности, имеется противоположное, но бессознательное течение враждебности, т. е. имеет место типичный случай амбивалентной направленности чувств.

Недоверие, кажущееся абсолютно необходимым для объяснения табу короля, является иным прямым выражением той же бессознательной враждебности. Вследствие разнообразия окончательного исхода такого конфликта у различных народов у нас не было бы недостатка в примерах, на которых нам было бы гораздо легче доказать враждебность. У Фрэзера мы узнаем, что дикие Fimmes из Sierra Leone сохранили за собой право избить выбранного ими короля в вечер накануне коронования и с такой основательностью пользуются этим конституционным правом, что несчастный властелин нередко недолго переживает момент своего возведения на трон; поэтому представители народа сделали себе правилом избирать в короли того, против кого у них имеется злоба. Все же и в этих резких случаях враждебность не проявляется как таковая, а выливается в форму церемониала.

Другой образец отношения народов к своим властелинам вызывает воспоминание о душевном процессе, широко распространенном в области невроза и явно проявляющемся в так называемом бреде преследования. Тут невероятно увеличивается значение определенного лица, его могущество чрезвычайно разрастается для того, чтобы тем легче возложить на него ответственность за все мучительное, что случается с больным. В сущности, дикари таким же образом поступают со своими королями, приписывая им власть над дождем и солнечным светом, над ветром и бурей и низвергая или убивая их, если природа не оправдала их надежд на хорошую охоту или богатую жатву. Прообразом того, что параноик конструирует в бреде преследования, являются отношения ребенка к отцу. Подобного рода всемогущество всегда приписывается отцу в представлении сына, и оказывается, что недоверие к отцу тесно связано с его высокой оценкой. Если параноик избирает кого-нибудь, с кем его связывают жизненные отношения, в «преследователи», то он вводит его тем самым в разряд лиц, соответствующих отцу, и ставит его в условия, позволяющие возложить на него ответственность за все переживаемые несчастья. Таким образом, эта вторая аналогия между дикарем и невротиком позволяет нам догадываться о том, как много в отношениях дикаря к своему властелину исходит из детской направленности ребенка к отцу.

Но самое большое основание для нашей точки зрения, проводящей параллель между запрещениями табу и невротическими симптомами, мы находим в самом церемониале табу, значение которого для положения королевского достоинства было уже описано выше. Этот церемониал явно показывает свое двусмысленное значение и свое происхождение из амбивалентных тенденций, если мы только допустим, что он с самого начала стремился к совершению производимого им действия. Он не только отличает королей и возвеличивает их над всеми обыкновенными смертными, но и превращает их жизнь в невыносимую муку и тяжесть и накладывает на них цепи рабства, гораздо более тяжелые, чем на их подданных. Он кажется нам настоящей параллелью навязчивых действий невроза, в которых подавленное влечение и подавляющая его сила сливается в одновременном и общем удовлетворении. Навязчивое действие является, по-видимому, защитой против запрещенного действия; но мы сказали бы, что, в сущности, оно является повторением запрещенного. «По-видимому» здесь относится к сознательному, в «сущности» — к бессознательной инстанции душевной жизни. Таким же образом и церемониал табу королей, являющийся выражением их высшего почета и защиты, представляет, в сущности, наказание за их возвышение, акт мести, который совершают над ним подданные. Опыт, приобретенный Санчо Панса у Сервантеса в качестве губернатора на острове, заставил его, по-видимому, признать, что такое понимание придворного церемониала единственно соответствует истине. Весьма возможно, что нам удалось бы услышать и дальнейшие подтверждения, если бы могли заставить высказаться по этому поводу современных королей и властелинов.

Очень интересную, но выходящую за пределы этой работы проблему составляет вопрос: почему направленность чувств к власть имущим содержит такую большую примесь враждебности? Мы уже указали на инфантильный отцовский комплекс, прибавим еще, что исследование доисторического периода образования королевства должно дать нам самые исчерпывающие объяснения. Согласно данному Фрэзером освещению вопроса, оставляющему глубокое впечатление, но, по собственному его признанию, неубедительному, первые короли были чужеземцы, предназначенные после короткого периода власти к принесению в жертву, как представители божества на торжественных праздниках. И на мифах христианства отражается еще влияние этого исторического развития королевского достоинства.

с) Табу мертвецов.

Нам известно, что мертвецы представляют собой могучих властителей; мы, может быть, с удивлением узнаем, что в них видят врагов.

Оставаясь на почве сравнения с инфекцией, мы убеждаемся, что табу мертвецов отличается особой вирулентностью у большинства примитивных народов. Это прежде всего выражается в тех последствиях, которые влечет за собой прикосновение к мертвецу, и в обращении с оплакивающими мертвеца. У маори всякий, прикасающийся к трупу или принимавший участие в погребении, становится крайне нечистым, ему почти отрезано всякое сообщение с другими людьми, он, так сказать, подвергается бойкоту. Он не смеет входить ни в один дом, не может приблизиться ни к какому человеку или предмету без того, чтобы не заразить их такими же свойствами. Больше того, он не смеет прикасаться руками к пище, и его руки благодаря своей нечистоте становятся для него негодными для употребления. Ему ставят пищу на землю, и ему ничего другого не остается, как хватать ее губами и зубами, поскольку это возможно, в то время как руки он держит за спиной. Иногда разрешается другому кормить его, но то лицо совершает это с вытянутыми руками, тщательно избегая прикосновения к несчастному; однако в таком случае и этот помощник подвергается ограничениям, не намного менее тягостным, чем его собственные. В каждой деревне имеется какое-нибудь опустившееся изгнанное из общества существо, живущее скудными подаяниями, получаемыми таким жалким образом. Только этому существу разрешается приблизиться на расстояние вытянутой руки к тому, кто выполнил последний долг перед умершим; когда время изоляции проходит и ставший нечистым, благодаря трупу, получает возможность снова войти в круг своих товарищей, то разбивается вся посуда, которой он пользовался в течение опасного времени, и сбрасывается вся одежда, в которую он был одет.

Обычаи табу после телесного прикосновения к мертвецам одинаковы во всей Полинезии, Меланезии и в части Африки; постоянную часть их составляет запрещение прикасаться к пище и вытекающая из него необходимость, чтобы кормили другие. Замечательно, что в Полинезии или, может быть, только на Гавайях таким же ограничениям подвержены священники-короли при выполнении священных действий. При табу мертвецов на Тонга ясно проявляется постепенность уменьшения запрещений благодаря собственной силе табу. Кто прикоснулся к трупу вождя, тот становится нечистым в течение десяти месяцев, но если прикоснувшийся был сам вождем, то делался нечистым в течение трех, четырех или пяти месяцев, в зависимости от ранга умершего; если же дело шло о трупе обожествляемого верховного вождя, то даже самые большие вожди становились табу на десять месяцев. Дикари глубоко верят в то, что всякий, нарушивший такие предписания табу, должен тяжело заболеть и умереть; и эта вера их так непоколебима, что, по мнению одного наблюдателя, они еще никогда не осмеливались сделать попытку убедиться на деле в противном.

По существу, однородны, но более интересны для наших целей ограничения табу тех лиц, соприкосновение которых с мертвыми нужно понимать в переносном смысле, а именно ограничения оплакивающих родственников, вдовцов и вдов. Если в упомянутых до сих пор предписаниях видеть только типичное выражение вирулентности и способности к распространению табу, то в тех предписаниях, о которых сейчас будет речь, проявляются мотивы табу и именно как мнимые, так и те, которые мы можем считать более глубокими и настоящими.

У шусвапов в Британской Колумбии вдовы и вдовцы во время траура должны жить отдельно; им нельзя прикасаться руками ни к собственному телу, ни к голове; посуду, которой они пользуются, нельзя употреблять другим; никакой охотник не приблизится к хижине, в которой живут такие лица, оплакивающие умерших, потому что это принесло бы ему несчастье; если бы на него упала тень человека, оплакивающего близкого покойника, то он заболел бы; такие лица спят на терновниках и окружают ими свое ложе. Последние мероприятия имеют целью не допустить к ним духа умершего. Еще более явный смысл имеют сообщаемые обычаи вдов у других североамериканских племен: после смерти мужа вдова носит некоторое время одежду, похожую на панталоны из сухой травы, чтобы быть недоступной попыткам духа к сближению. Таким образом, становится для нас ясно, что «сближение» в переносном смысле понимается как телесный контакт, так как дух умершего не отходит от своих родных, беспрестанно «витает вокруг них» во все время траура.

У Агутинос, живущих на одном из Филиппинских островов, вдова не смеет в течение первых семи или восьми дней после смерти мужа оставлять хижину, разве только в ночное время, когда ей нечего опасаться встреч. Кто ее видит, навлекает на себя опасность моментальной смерти, и поэтому она сама предупреждает о своем приближении, ударяя деревянной палкой по деревьям; но эти деревья засыхают. Другое наблюдение объясняет, в чем заключается опасность такой вдовы. В области Мекео Британской Новой Гвинеи вдовец лишается всех гражданских прав и некоторое время живет как изгнанный из общины. Он лишается права обрабатывать сад, открыто появляться среди других, пойти в деревню и на улицу. Он бродит, как дикий зверь, в высокой траве или кустарнике и должен спрятаться в гуще леса, если видит, что кто-нибудь приближается, особенно женщины. Благодаря последнему намеку нам нетрудно объяснить опасность, которую представляет собой вдовец, искушением. Муж, потерявший свою жену, должен избегать желания найти ей замену. Вдове приходится бороться с тем же желанием, и, кроме того, как никому не принадлежащая, она будит желания других мужчин. Всякое такое заменяющее удовлетворение противоречит смыслу траура; оно вызвало бы вспышку гнева у духа[9].

Одним из самых странных и поучительных обычаев табу, касающихся оплакивания мертвеца у примитивных народов, является запрещение произносить имя умершего. Оно чрезвычайно распространено, осуществлялось различным образом и имело значительные последствия.

Кроме австралийцев и полинезийцев, сохранивших для нас в лучшем виде обычаи табу, это запрещение можно обнаружить у столь отдаленных и чуждых друг другу народов, как у самоедов в Сибири, у тода в Южной Индии, у монголов, туарегов в Сахаре, айно в Японии и акамба в Центральной Африке, тингуанов на Филиппинах и у жителей Никобарских островов, Мадагаскара и Борнео; у некоторых из этих народов запрещение и вытекающие из него следствия имеют силу только на время траура, у других они остаются на длительное время, но все же во всех случаях они слабеют по мере от момента удаления смерти.

Обыкновенно запрет произносить имя умершего выполняется очень строго. Так, у некоторых южноамериканских племен считается самым тяжелым оскорблением оставшихся в живых, если в их присутствии произнести имя умершего, и полагающееся за это наказание не менее строго, чем наказание за убийство. Нелегко понять, почему произнесение имени так пугает, тем не менее связанная с ним опасность вызвала ряд предупредительных мер, интересных и значительных во многих отношениях. Так, масаи в Африке нашли выход в том, что меняют имя умершего непосредственно после смерти; его без боязни можно называть новым именем, между тем как все запрещения связаны с прежним именем. При этом предполагается, что духу неизвестно его новое имя и он его никогда не узнает. Австралийские племена на Аделаидских островах и Энакнтор Бэй настолько последовательны в своих мерах предосторожности, что после чьей-нибудь смерти все лица, носившие такое же имя, как покойник, или сходное с ним, меняют свои имена. Иной раз, распространяя дальше то же соображение, после чьей-нибудь смерти меняют имена всех родственников покойника, независимо от сходства их с именем покойника, например у некоторых племен в Виктории и Севере-западной Америке. У Гайкирос в Парагвае по такому же печальному поводу вожди дают новые имена всем членам племени, которые впредь запоминаются так, как будто бы они всегда носили эти имена.

Далее, если покойник носит имя, похожее на название животного и т. д., то упомянутым народам кажется необходимым дать новое название этим животным или предметам, чтобы при употреблении этого слова не возникали воспоминания о покойнике. Благодаря этому получалось беспрестанное изменение сокровищницы языка, доставлявшее много затруднений миссионерам, особенно в тех случаях, если запрещение произносить имена оставалось постоянным. За семь лет, проведенных миссионером Добрижофером у абипонов в Парагвае, название ягуара менялось три раза, и такая же участь постигла крокодила, терновник и звериную охоту. Боязнь произнести имя, принадлежавшее покойнику, переходит в стремление избегать упоминания всего, в чем этот покойник играл роль, и важным следствием этого процесса подавления является то, что у этих народов нет традиций, нет исторических воспоминаний и исследование их прошлой истории встречает величайшие трудности. Но у некоторых из этих примитивных народов выработались компенсирующие обычаи для того, чтобы по истечении длинного периода траура снова оживить имена покойников, давая их детям, в лице которых видят возрождение мертвых.

Странное впечатление от этого табу имени уменьшается, если мы вспомним, что у дикарей имя составляет значительную часть и важное свойство личности, что они приписывают слову полноценное значение вещи. То же самое делают наши дети, как я это указал в другом месте, не довольствуясь никогда предположением, что словесное сходство может не иметь никакого значения; с полной последовательностью они делают вывод, что если две вещи имеют одинаково звучащие названия, то это значит, что между ними имеется глубокое сходство. И взрослый цивилизованный человек по некоторым особенностям своего поведения должен допустить, что он не так уж далек от того, чтобы придавать большое значение собственным именам и что его имя каким-то особенным образом срослось с его личностью. Это вполне соответствует тому положению, что психоаналитическая практика имеет много поводов указывать на значения имен в бессознательном мышлении. Как и следовало ожидать, невротики, страдающие навязчивостью, в отношении имен ведут себя так же, как дикари. У них проявляется острая «комплексная чувствительность» к тому, чтобы произносить или услышать известные имена и слова (точно так же, как и другие невротики), и их отношение к собственному имени является источником многочисленных и часто тяжелых задержек. Одна такая больная табу, которую я знал, приобрела привычку не писать своего имени из боязни, что оно может попасть кому-нибудь в руки и тот благодаря этому овладеет частью ее личности. В судорожной верности, с которой она боролась против искушения своей фантазии, она дала себе зарок «не давать ничего от своей личности». Сюда относилось прежде всего ее имя, а в дальнейшем развитии все, что она писала собственноручно, и поэтому она, в конце концов, перестала писать.

Поэтому нам не кажется странным, если дикари относятся к имени покойника, как к части его личности, и имя это становится предметом табу, касающегося покойника. Произнесение имени покойника может также рассматриваться как прикосновение к нему, и мы можем остановиться на проблеме, почему это прикосновение подвергается такому строгому табу. Самое приемлемое объяснение указало бы на естественный ужас, вызываемый трупом изменениями, которым он быстро подвергается. Вместе с тем как причину всех табу, относящихся к покойнику, следовало бы рассматривать и печаль по поводу его смерти. Однако ужас перед трупом, очевидно, не объясняет всех предписаний табу, а печалью никак нельзя объяснить того, что упоминание о покойнике воспринимается как тяжелое оскорбление для переживших его родственников. Печаль, наоборот, охотно останавливается на умершем, охотно занимается воспоминаниями о нем и старается сохранить их на как можно долгое время. Нечто другое должно быть причиной особенностей обычаев табу, нечто преследующее, очевидно, другие цели. Именно табу имен выдает нам этот еще неизвестный мотив, и если бы на это не указывали обычаи, то мы узнали бы об этом из указаний самих оплакивающих покойника дикарей.

Они вовсе не скрывают, что боятся присутствия и возвращения духа покойника; они выполняют множество церемоний, чтобы прогнать его и держать вдали[10]. Произнесение его имени кажется им заклинанием, за которым может последовать его появление[11]. Они поэтому вполне последовательно делают все, чтобы избежать такого заклинания и пробуждения. Они переодеваются, чтобы дух не узнал их[12], или искажают его имя, или свое собственное; они сердятся на неосторожного чужестранца, накликающего дух покойника на оставшихся в живых родственников его, если он называет покойника по имени. Невозможно не прийти к заключению, что они, по выражению Вундта, страдают страхом «перед душой, ставшей демоном»[13].

Этот взгляд приводит нас к подтверждению мысли Вундта, который, как мы видели, усматривает сущность табу в страхе перед демонами.

Это учение, исходящее из предположения, что дорогой член семьи с момента смерти становится демоном, со стороны которого оставшимся в живых следует ждать только враждебных проявлений и против злых намерений которого они должны защищаться всеми силами, кажется таким странным, что в него сначала трудно поверить. Однако почти все видные авторы сходятся в том, что приписывают примитивным народам эту точку зрения. Вестермарк, который в своем сочинении «Происхождение и развитие нравственных понятий», по моему мнению, слишком мало обращает внимания на табу, в отделе «Отношения к умершим» прямо говорит: «вообще, имеющийся у меня фактический материал заставляет меня прийти к выводу, что в умерших чаще видят врагов, чем друзей[14], и что левонцы и Гранд Альен ошибаются, утверждая, что раньше думали, будто злоба покойников направляется обыкновенно против чужих, между тем как они проявляют отеческую заботливость о жизни и о благополучии своих потомков и товарищей по клану».

Р. Клейнпауль использовал в производящей глубокое впечатление книге остатки древней веры в загробную жизнь души у цивилизованных народов, чтобы дать картину взаимоотношений между живыми и мертвыми[15]. Самое яркое выражение эти взаимоотношения находят в убеждении, что мертвецы кровожадно влекут за собой живых. Мертвецы убивают; скелет, в виде которого теперь изображается смерть, показывает, что сама смерть представляет собой мертвеца. Оставшиеся в живых чувствуют себя защищенными от преследований мертвецов только в том случае, если между ними и их мертвыми преследователями имеется вода. Поэтому так охотно хоронили покойников на островах, перевозили на другой берег реки. Отсюда и произошли выражения — по сию сторону, по ту сторону. С течением времени враждебность мертвецов ограничилась только той категорией, которой приписывалось особое право на озлобление: убитыми, преследующими в виде злых духов своих убийц, умершими в неудовлетворенной тоске по ком-нибудь, например невестами. Но первоначально, говорит Клейнпауль, все мертвецы были вампирами, все питали злобу к живым и старались вредить им, лишить их жизни. Вообще, труп дал повод к возникновению представления о злом духе.

Предположение, что любимые покойники после смерти превратились в демонов, рождает дальнейший вопрос. Что побудило примитивные народы приписать своим дорогим покойникам такую перемену в их чувствах? Почему они их превратили в демонов? Вестермарк думает, что на этот вопрос нетрудно ответить. «Так как смерть считается самым большим несчастьем, могущим постигнуть человека, то думают, что покойники крайне недовольны своей судьбой. По принятому у первобытных народов мнению, смерть наступает только благодаря убийству, насильственному или совершенному при помощи колдовства, и поэтому уже смотрят на душу как на рассерженную и жаждущую мести; полагают, что она завидует живым и тоскует по обществу прежних родственников; вполне понятно поэтому, что она старается умертвить их при помощи болезни, чтобы соединиться с ними…

…Дальнейшее объяснение враждебности, приписываемой душам, кроется в инстинктивной их боязни — боязни, являющейся, в свою очередь, результатом страха смерти».

Изучение психоневротических заболеваний приводит к более широкому объяснению, включающему в себя и данное Вестермарком.

Если жена лишается мужа, дочь — матери, то нередко случается, что оставшихся в живых одолевают мучительные размышления, названные нами «навязчивыми упреками» и выражающиеся в опасении, не являются ли они сами по неосторожности или небрежности причиной смерти любимого человека. Ни воспоминание о том, с какой заботливостью они ухаживали за больным, ни фактическое опровержение предполагаемой вины не может положить конца мучениям, являющимся патологическим выражением печали и со временем постепенно утихающим. Психоаналитическое исследование таких случаев открыло нам тайные пружины этого страдания. Нам стало известно, что эти навязчивые упреки в известном смысле правильны и поэтому только не уступают ни опровержению, ни возражению. Дело не в том, что оплакивающие покойника действительно, как это утверждает навязчивый упрек, виновны в смерти или проявили небрежность; но где-то у них шевелилось такое им самим неизвестное желание, удовлетворенное смертью, они и причинили бы эту смерть, если бы обладали для этого достаточной силой. Как реакция на это бессознательное желание и возникает упрек в смерти любимого человека. Такая скрытая в бессознательном за нежной любовью враждебность имеется во всех почти случаях сильной привязанности чувства к определенному лицу и представляет собой классический случай, образцовый пример амбивалентности человеческих чувств. В большей или меньшей степени такая амбивалентность врождена человеку; при нормальных условиях она не так велика, чтобы вызвать возникновение описанных навязчивых упреков. Но там, где она от природы сильна, она проявляется именно в отношении к самым любимым лицам, в тех случаях, где ее меньше всего можно было бы ожидать. Предрасположение к неврозу навязчивости, который мы так часто приводили для сравнения в вопросе о табу, мы представляем себе как особенно сильно выраженную первоначальную амбивалентность чувств.

Нам известен момент, который может объяснить предполагаемый демонизм недавно умерших душ и необходимость защититься от их враждебности предписаниями табу. Если мы допустим, что чувствам примитивных людей амбивалентность присуща в такой же высокой мере, в какой мы ее на основании результатов психоанализа приписываем больным навязчивостью, то будет вполне понятно, что после тяжелой потери становится неизбежной такая же реакция против скрытой в бессознательной враждебности, какая у невротиков доказывается навязчивыми упреками. Эта враждебность, мучительно чувствуемая в бессознательном, как удовлетворение по поводу смерти, испытывает у примитивного человека другую участь; он ее отвергает, относя ее к объекту враждебности, к покойнику. Этот процесс, часто встречающийся в больной и нормальной душевной жизни, мы называем проекцией. Оставшийся в живых отрицает, что у него когда-либо имелись враждебные душевные движения против любимого покойника; но теперь такие чувства имеются в душе умершего, и она постарается проявить их в течение всего периода траура. Характер наказания и раскаяния, присущий этой чувственной реакции, несмотря на удавшееся отрицание ее, все-таки проявляется при помощи проекции в том, что испытывается страх, налагаются лишения и люди подвергаются ограничениям, которые отчасти маскируются как меры защиты против враждебного демона. Таким образом, мы снова находим, что табу выросло на почве амбивалентной направленности чувств, и табу покойников вытекает из противоположности между сознательной болью и бессознательным удовлетворением по поводу смерти. При таком происхождении гнева духов вполне понятно, что больше всего приходится его опасаться именно самым близким и прежде всего наиболее любимым родственникам.

Предписания табу проявляют здесь ту же двойственность, что и невротические симптомы. Благодаря своему характеру ограничений они, с одной стороны, являются выражением печали, а с другой — очень ярко выдают то, что хотели скрыть, — враждебность к покойнику, которая теперь мотивируется как самозащита. Некоторую часть запрещений табу мы научились понимать как страх перед искушением. Покойник беззащитен — это должно поощрять стремление к удовлетворению на нем враждебных страстей, и против этого искушения должно быть выдвинуто запрещение.

Но Вестермарк прав, когда он не допускает у дикарей понимания различия между насильственно и естественно умершим. Для бессознательного мышления убитым является и тот, кто умер естественной смертью; его убили злостные желания (ср. следующую статью этого ряда: «Анимизм, магия и могущество мысли»). Кто интересуется происхождением и значением сновидений о смерти любимых родственников (родителей, братьев, сестер), тот сможет констатировать полное сходство отношения к умершему у сновидца-ребенка и дикаря, — сходство, в основе которого лежит та же амбивалентность чувств.

Выше мы возражали против взгляда Вундта, видящего сущность табу в страхе перед демонами, и тем не менее мы только что согласились с объяснением, которое сводит табу мертвецов к страху перед душой покойника, превратившегося в демона. Это может казаться противоречием, но нам нетрудно будет устранить его. Хотя мы и допустили демонов, но не придавали им значения чего-то конечного и неразрешимого для психологии. Мы как бы разгадали этих демонов, распознав их, как проекции враждебных чувств к покойникам, бывших у оставшихся в живых.

Согласно хорошо обоснованному нашему предположению, двойственные к покойнику чувства — нежные и враждебные — стремятся оба проявиться во время потери его, как печаль и удовлетворение. Между этими двумя противоположностями должен возникнуть конфликт, и так как одно из борющихся чувств враждебность — полностью или в большей части — остается бессознательным, то исход конфликта не может состоять в вычитании обоих чувств одного из другого в сознательном предпочтении чувства, оказавшегося в избытке, это бывает, например, если прощаешь любимому человеку причиненное им огорчение. Процесс изживается благодаря особому психическому механизму, который в психоанализе обыкновенно называют проекцией. Враждебность, о которой ничего не знаешь и также впредь не хочешь знать, переносится из внутреннего восприятия во внешний мир и при этом отнимается от самого себя и приписывается другим. Не мы, оставшиеся в живых, радуемся теперь тому; что избавились от покойника; нет, мы оплакиваем его, но он теперь странным образом превратился в злого демона, который испытывал бы удовлетворение от нашего несчастия и старается принести нам смерть. Оставшиеся в живых должны теперь защищаться от злого врага; они свободны от внутреннего гнета, но заменили его угрозой извне.

Нельзя отрицать, что этот процесс проекции, превращающий покойника в злостного врага, находит поддержку в действительной враждебности, которая осталась о них в памяти и за которую их действительно можно упрекнуть. Мы имеем в виду их жестокость, властолюбие, несправедливость и все другое, что составляет подоплеку самых нежных отношений между людьми. Но дело обстоит не так просто, чтобы одним этим моментом объяснить создание демонов путем проекции. Вина умерших составляет, несомненно, часть мотивов, объясняющих враждебность оставшихся в живых, но она не имела бы такого действия, если бы не повлекла за собой враждебности, и момент смерти, несомненно, был бы весьма неподходящим поводом к тому, чтобы вспомнить все упреки, которые с основанием можно было бы сделать покойникам. Мы не можем отказаться от бессознательной враждебности, как от постоянно действующего и двигающего мотива. Это враждебное душевное движение к самым близким, дорогим родственникам при их жизни не проявлялось, т. е. не открывалось сознание ни непосредственно, ни посредством какого-нибудь заменяющего его проявления. Но это стало уже больше невозможным с момента смерти одновременно любимых и ненавистных лиц: конфликт обострился. Печаль, имеющая своим источником повышенную нежность, проявляет, с одной стороны, нетерпимость к скрытой враждебности, а с другой — она не может допустить, чтобы эта враждебность привела к чувству удовлетворения. Таким образом, дело доходит до вытеснения бессознательной враждебности путем проекции и образования церемониала, в котором находит себе выражение страх наказания со стороны демонов, а по истечении срока траура конфликт теряет остроту, так что табу этих умерших ослабляется или предается забвению.

4

Выяснив таким образом почву, на которой выросло чрезвычайно поучительное табу покойников, мы воспользуемся случаем, чтобы сделать несколько замечаний, не лишенных значения для понимания табу вообще.

Проекция бессознательной враждебности при табу покойников представляет собой только один пример из целого ряда процессов, которым приходится приписать громаднейшее влияние на весь склад душевной жизни примитивного человека. В рассматриваемом случае проекция служит разрешению конфликта чувств; такое же применение она находит при многих психических ситуациях, ведущих к неврозу. Но проекция не создана для отражения душевных переживаний, она имеет место и там, где нет конфликтов. Проекция внутренних восприятий вовне является примитивным механизмом, которому, например, подчинены восприятия наших чувств, который, следовательно, при нормальных условиях принимает самое большое участие в образовании нашего внешнего мира. При еще не вполне выясненных условиях и внутреннее восприятие аффективных и мыслительных процессов проецируется, подобно восприятиям чувств, вовне, употребляется на образование внешнего мира, хотя должно было бы оставаться в пределах внутреннего мира. Генетически это может быть связано с тем, что функция внимания первоначально обращена не на внутренний мир, а на раздражения, исходящие из внешнего мира, и из эндопсихических процессов воспринимаются только такие, которые сообщают о развитии наслаждения и неудовольствия. Только с развитием абстрактного языка мысли, благодаря соединению чувственных остатков словесных представлений с внутренними процессами, эти последние сами становились постепенно доступными внутреннему восприятию. До того примитивные люди посредством проекции внутренних восприятий вовне создали картину внешнего мира, которую мы теперь с окрепшим восприятием сознания должны обратно перевести на язык психологии.

Проекция собственных душевных движений на демонов составляет только часть системы, ставшей «миросозерцанием» примитивных народов; в следующей статье этого цикла мы познакомимся с ним, как с анимистическим. Нам тогда придется установить психологические признаки подобной системы и найти точки опоры в анализе тех систем, которые представляют нам опять-таки неврозы. Пока мы скажем только то, что так называемая «вторичная переработка» содержания сновидений представляет собой образец для всех этих систем. Не следует также забывать, что начиная со стадии образования системы каждый акт, являющийся объектом суждения сознания, имеет двоякое происхождение — систематическое и реальное, но бессознательное[16].

Вундт замечает, что «между влияниями, приписываемыми повсюду мифом демонам, сначала преобладают вредные, так что вера народов в злых демонов, очевидно, древнее, чем в добрых». Вполне возможно, что понятие о демоне вообще возникло из имеющих такое большое значение отношений к мертвецам. Присущая этим отношениям амбивалентность проявилась в дальнейшем течении человеческого развития в том, что послужила началом для двух совершенно противоположных образований из одного и того же корня: с одной стороны, боязни демонов и привидений, а с другой — почитания предков[17]. Ничто не доказывает лучше, что под демонами всегда подразумеваются духи недавно умерших, как влияние траура на возникновение веры в демонов. Траур должен разрешить вполне определенную психическую задачу, он должен убить у оставшихся в живых воспоминание о покойниках и связанные с ними ожидания. Когда эта работа совершена, боль успокаивается, а вместе с нею и раскаяние и упрек, а потому также и страх перед демонами. Но те же духи, которые сначала внушали страх как демоны, приближаются к более дружелюбному назначению — становятся объектом обожания в качестве предков, к которым обращаются с просьбой о помощи.

Если рассмотреть, как менялось с течением времени отношение у оставшихся в живых к покойникам, то станет совершенно ясно, что амбивалентность этого отношения чрезвычайно ослабела. Теперь легко удается подавить бессознательную, все еще обнаруживаемую враждебность к покойникам, не нуждаясь для этого в особом душевном напряжении. Там, где прежде боролись друг с другом удовлетворенная ненависть и причиняющая страдание нежность, теперь возникает, как рубец, пиетет и требует: de mortuis nil nisi bene. Только невротики омрачают печаль по поводу смерти дорогого лица припадками навязчивых упреков, вскрывающих в психоанализе их тайну старой амбивалентной констеляции чувств. Каким путем происходит это изменение, насколько причины его разделяются между конституциональными изменениями и реальным улучшением семейных отношений, об этом здесь распространяться не для чего. Но этот пример мог бы вызвать предположение, что в душевных движениях примитивных народов приходится вообще допустить большую степень амбивалентности, чем ту, какую мы можем найти у современного культурного человека. По мере уменьшения этой амбивалентности постепенно исчезает также табу, являющееся компромиссным симптомом амбивалентного конфликта. Относительно невротиков, которые вынуждены воспроизводить эту борьбу и вытекающее из него табу, мы сказали бы, что они родились с архаической конституцией в виде атавистического остатка, компенсация которого в пользу требования культуры вынуждает их делать такие невероятные душевные усилия.

Тут нам припоминаются сообщенные Вундтом сбивчивые в своей неясности данные о двояком значении слова табу: святой и нечистый (см. выше). Первоначально слово табу еще не имело значения святого и нечистого, а обозначало только демоническое, до чего нельзя дотрагиваться, и таким образом подчеркивало важный, общий обоим противоположным понятиям признак; однако эта сохранившаяся общность показывает, что между этими двумя областями освященного и нечистого первоначально имелось сходство, уступившее лишь позже место дифференциации.

В противоположность этому из наших рассуждений без труда вытекает, что слову табу с самого начала присуще упомянутое двойственное значение, что оно служит для обозначения определенной амбивалентности и всего того, что выросло на почве этой амбивалентности. Табу — само по себе амбивалентное слово, и затем уже, думаем мы, из установленного смысла слова можно было бы понять то, что явилось в результате предварительного исследования, а именно что запрет табу есть результат амбивалентности чувств. Изучение древнейших языков показало нам, что когда-то было много таких слов, обозначавших противоположности в известном — если и не совсем одном и том же смысле, т. е. они были амбивалентны, как слово табу[18]. Незначительные звуковые изменения внутренне противоречивого по смыслу первоначального слова послужили позже к тому, чтобы придать обоим объединенным в нем противоположностям различное словесное выражение.

Слово табу постигла другая судьба; по мере уменьшения важности обозначаемой им амбивалентности исчезло из сокровищницы языка оно само или аналогичные ему слова. В дальнейшем изложении, надеюсь, мне удастся доказать вероятность того, что за судьбой этого понятия скрывается чувствительная историческая перемена, что сначала это слово было связано с вполне определенными человеческими отношениями, которым были свойственны большая амбивалентность чувств, и что с этих отношений оно распространилось на другие аналогичные отношения.

Если мы не ошибаемся, то понимание табу проливает свет на природу и возникновение совести. Не расширяя понятия, можно говорить о совести табу и о сознании вины табу после нарушения его. Совесть табу представляет собой, вероятно, самую древнюю форму, в которой мы встречаемся с феноменом табу.

Ибо что такое «совесть»? Как показывает само название, совесть составляет то, что лучше всего известно[19], в некоторых языках обозначение совести едва отличается от обозначения сознания.

Совесть представляет собой внутреннее восприятие недопустимости известных имеющихся у нас желаний; но ударение ставится на том, что эта недопустимость не нуждается ни в каких доказательствах, что она сама по себе несомненна. Еще яснее это становится при сознании вины, восприятии внутреннего осуждения таких актов, в которых мы осуществили известные желания. Обоснование кажется тут лишним; всякий, имеющий совесть, должен почувствовать справедливость осуждения, упрек за совершенный поступок. Такие же точно признаки характеризуют отношение дикарей к табу; табу есть веление совести, нарушение его влечет за собой ужасное чувство вины, в такой же мере непонятное, как и неизвестное по своему происхождению[20].

Итак, и совесть также, вероятно, возникает на почве амбивалентности чувств из вполне определенных человеческих отношений, с которыми связана эта амбивалентность, и при условиях, имеющих значение для табу и для невроза навязчивости, а именно один член внутренне противоречивой пары бессознателен и поддерживается в вытесненном состоянии благодаря насильственному господству другого. С таким выводом согласуется многое из того, что мы узнали из анализа неврозов. Во-первых, что в характере невротиков, страдающих навязчивостью, нередко проявляется черта преувеличенной совестливости, как симптом реакции против притаившегося в бессознательном искушения, и что при усилении заболевания от нее развивается высшая степень чувства вины. Действительно, можно утверждать, что если мы не сумеем открыть при неврозе навязчивости чувства вины, то у нас вообще нет надежды когда-либо ее узнать. Разрешение этой задачи удается у отдельного невротического индивида; в отношении же народов мы позволяем себе заключить, что эта задача допускает такое же решение.

Во-вторых, мы должны обратить внимание на то, что чувству вины присуще многое из природы страха; без всяких опасений его можно описать как «совестливый страх», а страх указывает на бессознательные источники; из психологии неврозов нам известно, что если желания подвергаются вытеснению, их либидо превращается в страх. По этому поводу напомним, что и при чувстве вины кое-что остается неизвестным и бессознательным, а именно — мотивы осуждения. Этому неизвестному соответствует признак страха в чувстве вины.

Если табу выражается преимущественно в запрещениях, то простое соображение подсказывает нам мысль, что само собой понятно и нет никакой надобности в обширных доказательствах из аналогии с неврозами, что в основе его лежит положительное, чего-то желающее душевное движение. Ибо не приходится запрещать того, чего никто не хочет делать, и во всяком случае то, что категорически запрещается, должно быть предметом вожделения. Если это вполне понятное положение применить к нашим примитивным народам, то мы должны будем сделать вывод, что величайшее искушение для них составляет желание убивать своих королей и священников, совершать кровосмесительства, терзать умерших и т. п. Это едва ли вероятно; но самое решительное возражение мы вызовем, применив то же положение к случаям, в которых мы, по нашему собственному мнению, яснее всего слышим голос совести. С непоколебимой уверенностью можем мы в таких случаях утверждать, что не испытываем ни малейшего искушения нарушить какое-либо из этих запрещений, например заповедь «не убий», и что нарушение ее вызывает в нас только чувство омерзения.

Если придать этому свидетельству нашей совести значение, на которое оно имеет право, то, с одной стороны, запрещение становится излишним — как табу, так и запрещение нашей морали, а с другой — факт существования совести остается необъясненным, а зависимость между табу и неврозами отпадает. Таким образом восстанавливается состояние нашего понимания, существующее и в настоящее время, до применения психоаналитической точки зрения для освещения этой проблемы.

Если же мы принимаем во внимание установленные психоанализом — на сновидениях здоровых — факты, что искушение убить другого и у нас сильнее и встречается чаще, чем мы подозревали, и что оно оказывает психическое влияние и тогда, когда не отражается в нашем сознании; если мы далее откроем в навязчивых предписаниях определенных невротиков меры предосторожности и наказания самого себя против усиленного импульса убивать, то выдвинутое раньше положение: там, где имеется запрещение, за ним должно скрываться желание, — приобретет в наших глазах особенную ценность. Мы должны будем допустить, что это желание убивать фактически существует в бессознательном и что табу, как и запрещения морали психологически, безусловно, не излишни, а объясняются и оправдываются амбивалентной направленностью импульса убивать.

Один признак этого амбивалентного отношения, особенно подчеркиваемый как фундаментальный, а именно что положительное, желающее душевное движение бессознательно открывает надежду на существование новых связей и возможности объяснения. Психические процессы в бессознательном не совсем тождественны с процессами, известными нам в нашей сознательной душевной жизни, а пользуются некоторой замечательной свободой, которой лишены последние. Бессознательный импульс не должен возникать непременно там, где мы находим его проявление; он может исходить из совсем другого места, относиться первоначально к другим лицам и объектам и благодаря механизму сдвига появиться там, где мы обращаем на него внимание. Далее, благодаря тому, что бессознательные процессы с очень раннего времени, когда они законны, не разрушаются и не поддаются исправлению, они могут перенестись в более поздние времена и отношения, при которых их проявления должны казаться странными. Все это только намеки, но детальное развитие их показало бы их значение для понимания культурного развития.

В заключение этой работы сделаем замечание, являющееся подготовкой для дальнейших исследований. Если мы и придерживаемся взгляда, что по существу запрещения табу и запрещения морали одинаковы, то все же не станем спорить, что между ними имеется психологическое различие. Только изменение в отношениях, лежащих в основе обеих амбивалентностей, может быть причиной того, что запрещение не существует более в форме табу.

До сих пор при аналитическом исследовании феноменов табу мы руководствовались доказанным сходством их с неврозом навязчивости; но табу ведь не невроз, а социальное явление; поэтому на нас лежит обязанность указать на принципиальное отличие невроза от такого продукта культуры, как табу.

Я хочу опять избрать исходной точкой здесь только один факт. Примитивные народы боятся наказания за нарушение табу, по большей части тяжелого заболевания или смерти. Такое наказание угрожает тому, кто провинился в подобном нарушении. При неврозе навязчивости дело обстоит иначе. Если больной принужден совершить нечто запрещенное ему, то он боится наказания не за самого себя, а за другое лицо, большей частью остающееся неопределенным, но посредством анализа в этом лице легко узнать самого близкого больному и самого любимого человека. Невротик ведет себя при этом альтруистически, а примитивный человек — эгоистически. Только тогда, когда нарушение табу само по себе осталось безнаказанным для преступника, — только тогда просыпается у дикарей коллективное чувство, что это преступление грозит всем, и они спешат сами осуществить невоспоследовавшее наказание. Нам нетрудно объяснить себе механизм этой солидарности. Здесь играет роль страх перед заразительным примером, перед искушением подражания, т. е. перед способностью табу к заразе. Если кому-нибудь удалось удовлетворить вытесненное желание, то у всех других членов общества должно зашевелиться такое же желание; чтобы одолеть это искушение, тот, кому завидуют, должен быть лишен плодов своей дерзости, и наказание дает нередко возможность тем, кто его выполняет, сделать со своей стороны тот же греховный поступок под видом исправления вины. В этом состоит одно из основных положений человеческого уложения о наказаниях, и оно исходит из предположения безусловно верного, что сходные запрещенные душевные движения имеются как у преступника, так и у мстящего общества.

Психоанализ тут подтверждает то, что обыкновенно говорят благочестивые люди, что все мы большие грешники. Как же объяснить неожиданное благородство невроза, ничего не боящегося за себя, а только за любимое лицо? Аналитическое исследование показывает, что это благородство не первично. Первоначально, т. е. в начале заболевания, угроза наказанием относилась к самому себе; в каждом случае опасались за собственную жизнь; лишь позже страх смерти перенесся на другое любимое лицо. Процесс в некотором отношении сложный, но мы его вполне понимаем. В основе запрещения всегда лежит злобное душевное движение — желание смерти — по отношению к любимому лицу. Это желание вытесняется благодаря запрещению, запрещение связывается с определенным действием, которое заменяет посредством сдвига враждебное действие против любимого лица, а за совершение этого действия грозит наказание смертью. Но процесс идет дальше, и первоначальное желание смерти любимого человека заменяется страхом его смерти. Если невроз оказывается, таким образом, нежно альтруистическим, то он этим только компенсирует лежащую в основе его противоположную направленность жестокого эгоизма. Если мы назовем душевные движения, которые определяются тем, что принимают во внимание другое лицо, но не избирают его сексуальным объектом, социальными, то в этом ослаблении социальных факторов мы можем видеть основную черту невроза, скрытую за сверхкомпенсацией.

Не останавливаясь на развитии этих социальных душевных движений и их отношений к другим основным влияниям человека, постараемся на другом примере выяснить второй главный признак невроза. По формам своего проявления табу имеет самое большое сходство со страхом прикосновения невротиков, с delire de toucher. Но при этом неврозе дело всегда идет о запрещении сексуального прикосновения, а психоанализ вообще показал, что влечения, которые при неврозе отклоняются от первичной своей цели и переносятся на другие, имеют сексуальное происхождение. При табу запретное прикосновение имеет, очевидно, не только сексуальное значение, а скорее более общее значение нападения, овладения, подчеркивания значительности собственной личности. Если запрещено прикасаться к вождю или к чему бы то ни было, что было с ним в соприкосновении, то этим сдерживается тот же самый импульс, который проявляется в другой раз, в недоверчивом надзоре за вождем, даже в телесном избиении его перед коронованием (см. выше). Таким образом, преобладание участия сексуальных влечений над социальными составляет характерный момент невроза. Но сами социальные влечения развились в особые комплексы благодаря слиянию эгоистических и эротических компонентов.

На этом одном примере сравнения табу с неврозом навязчивости уже можно видеть, каково отношение отдельных форм невроза к формам культурного развития и почему изучение психологии неврозов важно для понимания культурного развития.

Неврозы, с одной стороны, показывают резкое и глубокое сходство с большими социальными произведениями искусства, религии и философии, а с другой — они производят впечатление искажения последних. С некоторой смелостью можно утверждать, что истерия представляет собой карикатуру на произведение искусства, невроз навязчивости — карикатуру на религию, параноический бред — карикатурное искажение философской системы. Это отклонение в конечном результате объясняется тем, что неврозы представляют асоциальные образования; они питаются средствами индивида и совершают то, что в обществе развилось благодаря коллективной работе. При анализе влечений неврозов оказывается, что при них решающее влияние имеют влечения сексуального происхождения, между тем как соответствующие образования культуры зиждутся на социальных влечениях, т. е. таких, которые произошли от слияния эгоистических и эротических компонентов. Сексуальная потребность не в состоянии таким же образом объединять людей, как требования, вытекающие из самосохранения; сексуальное удовлетворение есть прежде всего частное дело индивида.

Генетически асоциальная природа невроза вытекает из его первоначального устремления из неудовлетворенной реальности в более приятный мир фантазии. В этом реальном мире, которого невротик избегает, господствует общество людей и созданные ими институты; уход от реальности является одновременно и выходом из человеческого сообщества.

Анимизм, магия и всемогущество мысли

1

Неизбежным недостатком работ, стремящихся применить к темам наук о духе психоаналитическую точку зрения, является то, что они дают читателю слишком мало и того, и другого. Они должны поэтому ограничиться тем, что носят характер стимулов, они делают предложения специалисту, с тем чтобы он принимал их во внимание при своей работе. Этот недостаток дает себя больше почувствовать в статье, трактующей о необъятной области того, что называется анимизмом[21].

Анимизмом в тесном смысле слова называется учение о представлениях о душе, в широком смысле — о духовных существах вообще. Различают еще аниматизм, учение об одушевленности кажущейся нам неодушевленною природы, и сюда же присоединяют анимализм и манизм. Название анимизм, применявшееся прежде к определенной философской системе, получило, по-видимому, свое настоящее значение благодаря Е. В. Тайлору.

Повод к предложению этого названия дало знакомство с крайне замечательным пониманием явлений природы и мира известных нам примитивных народов, как исторических, так и живущих теперь. Они населяют мир огромным количеством духов, благосклонных к ним или недоброжелательных; этим духам и демонам они приписывают причину явлений природы и полагают, что они одушевляют не только животных и растения, но и все неодушевленные предметы мира. Третья и, может быть, самая важная часть этой примитивной «натурфилософии» кажется нам гораздо менее странной, потому что мы сами еще не очень далеко ушли от нее, между тем как существование духов мы очень ограничили и явления природы объясняем теперь гипотезой безличных физических сил. Примитивные народы верят в подобное одушевление также и отдельного человека. Каждый человек в отдельности имеет душу, которая может оставить свое обиталище и переселиться в других людей. Эти души являются носителями душевной деятельности и до известной степени независимы от «тел». Первоначально существовало представление, что души очень похожи на индивидов и только в течение длительного развития они освободились от материальных признаков, достигнув высокой степени «одухотворенности».

Большинство авторов склонны допустить, что эти представления о душе составляют первоначальное ядро анимистической системы, что духи соответствуют только ставшим самостоятельными душам и что души животных, растений и предметов аналогичны человеческим душам.

Каким образом примитивные люди дошли до этого странного основного дуалистического миросозерцания, на котором зиждется эта анимистическая система? Полагают, что этот дуализм выработался благодаря наблюдению феноменов сна (и сновидения) и столь похожей на него смерти и благодаря стремлению объяснить себе эти так близко интересующие каждого состояния; прежде всего проблема смерти стала, вероятно, исходным пунктом для образования этой теории. Для примитивного человека продолжение жизни — бессмертие — является чем-то само собой понятным. Представление о смерти возникает позже и очень постепенно, оно и для нас является чем-то бессодержательным и невоплотимым. О том, насколько другие наблюдения и опыт участвовали в образовании основных анимистических учений, таких как, например, сновидения, теней, зеркальных отражений и т. п., имели место очень оживленные дискуссии, не приведшие, однако, к определенному заключению[22].

Если примитивный человек реагировал на феномены, возбуждающие его мысли, образованием представления о душе и перенес его на объекты внешнего мира, то поведение его считается при этом совершенно естественным и незагадочным. Принимая во внимание тот факт, что одинаковые анимистические представления одинаково появлялись у самых различных народов и в разные времена, Вундт полагает, что эти представления «являются необходимым психологическим продуктом мифотворческого сознания и примитивный анимизм может считаться духовным выражением естественного состояния человека, поскольку оно вообще доступно наблюдению. Оправдание оживления неодушевленного дано уже Юмом в его „Natural History of religion“, где он пишет: „Всеобщей тенденцией человеческого рода является стремление понимать всякое существо как себе подобное и переносить на каждый объект такие качества, с которым он сам хорошо знаком и что он знает лучше всего“».

Анимизм представляет собой философскую систему, он не только дает объяснение отдельного феномена, но и дает возможность понять весь мир как единую совокупность, исходя из одной точки зрения. Если соглашаться с авторами, то человечество создало три такие философские системы, три великих миросозерцания: анимистическое, религиозное и научное. Из них первым явилось анимистическое, может быть, самое последовательное и исчерпывающее, полностью, без остатка объясняющее сущность мира. Это первое миросозерцание человечества представляет собой психологическую теорию. В наши намерения не входит показать, сколько из этого миросозерцания сохранилось в современной жизни или в обесцененном виде в форме суеверия, или в жизненном, как основа нашего языка, веры и философии.

Указывая на эти три последовательно развившихся миросозерцания, говорят, что сам анимизм — еще не религия, но содержит предпосылки, на которых строится в дальнейшем религия. Вполне очевидно также, что миф основан на анимистических предположениях; подробности взаимоотношений между мифом и анимизмом кажутся, однако, в существенных пунктах невыясненными.

2

Наша психоаналитическая работа начнется с другого пункта. Невозможно предполагать, что люди из чисто спекулятивной любознательности дошли до создания своей первой мировой системы. Практическая необходимость овладеть миром должна была принимать участие в этих стараниях. Мы не удивляемся поэтому, когда узнаем, что рука об руку с анимистической системой идет еще что-то другое — указание, как поступать, чтобы получить власть над людьми, животными, предметами или их душами. Это указание, известное под именем «колдовства и магии», С. Райнах называет стратегией анимизма; я предпочел бы с Губертом и Мауссом сравнить их с техникой анимизма.

Можно ли различать понятия колдовство и магия? Это оказывается возможным, и если с некоторой вольностью пренебречь неточностями языка, тогда колдовство по существу означает искусство влиять на духов, обращаясь с ними так, как при таких же условиях поступают с людьми, т. е. успокаивая их, примиряя их, проявляя готовность их запугать, лишая их могущества, подчиняя их своей воле теми же средствами, которые оказались действительными по отношению к живым людям. Но магия — нечто другое; она в своей сущности игнорирует духов и пользуется особыми средствами, а не банальными психологическими методами. Нам нетрудно будет понять, что магия является первоначальной и более значительной частью анимистической техники, потому что среди средств, с помощью которых нужно обращаться с духами, имеются также и магические[23]. И магия находит себе применение также и в тех случаях, когда, как нам кажется, одухотворение природы не имеет места.

Магия должна служить самым разнообразным целям, подчинить явления природы воле человека, защитить индивида от врагов и опасностей и дать ему силу вредить врагам. Принцип же, из которого исходит магическое действие, — или, вернее, принцип магии — до того очевиден, что признается всеми авторами. Короче всего можно его выразить, если не считаться с прилагаемой оценкой, словами Э. Б. Тайлора: ошибочное выдвигание идеального перед реальным. На двух группах магических действий мы выясним, каков этот принцип.

Одна из самых распространенных магических процедур, имеющих целью повредить врагу, состоит в том, чтобы из какого угодно материала сделать соответствующее его изображение. Сходство при этом большого значения не имеет, можно также какой-нибудь объект «назвать» его портретом. То, что делают в таких случаях с этим портретом, происходит также и с ненавистным оригиналом его; последний заболевает в том же самом месте на теле, где наносят рану первому.

Ту же самую магическую технику можно использовать в целях благочестия вместо удовлетворения личной вражды и таким образом прийти на помощь богам против злых демонов. Цитирую по Фрэзеру: «Каждую ночь, когда бог солнца Ра (в Древнем Египте) спускался к себе домой в пылающем небе заката, ему приходилось выдерживать жестокий бой с сонмом демонов, нападавших на него под предводительством его заклятого врага Апепи. Всю ночь напролет он боролся с ними, и часто силы тьмы были достаточны для того, чтобы еще и днем посылать на голубое небо темные тучи, ослаблявшие его силу и умалявшие его свет. Чтобы прийти на помощь богу, в храме его в Фивах совершалась ежедневно следующая церемония; из воска делали изображение его врага Апепи в образе отвратительного крокодила или длинной змеи и на нем зелеными чернилами писали имя демона. Завернув это изображение в оболочку из папируса, на которой делали такой же рисунок, эту фигуру окутывали черными волосами; священник плевал на нее, полосовал каменным ножом и бросал на землю. Затем он наступал на фигуру левой ногой и, наконец, сжигал ее на пламени, в котором горели определенные растения. После того как таким образом уничтожали Апепи, то же самое проделывали со всеми демонами его свиты. Это богослужение, при котором произносили определенные молитвы, повторялось не только утром, днем и вечером, но и в любое время в промежутках, когда бушевала буря, когда падал проливной дождь или черные тучи закрывали солнечный диск в небесах. Злые враги чувствовали истязание, которое совершалось над их изображениями, как будто они сами страдали от них; они обращались в бегство, и бог солнца несомненно торжествовал»[24].

Из необозримого количества магических действий, имеющих такое же основание, я упомяну еще о двух, игравших всегда большую роль у примитивных народов и отчасти уцелевших в мифах и в культе более высокой ступени развития, а именно о заклинаниях дождя и плодородия. Магическим путем призывали дождь, имитируя его, а также подражая облакам или грозе. Это как бы хотели «играть в дождь». Японские айнос, например, делают дождь таким образом, что часть из них льет воду из больших сит, между тем как другая часть снаряжает большую миску парусами и веслами, как будто бы это было судно, и волокут ее вокруг деревни и садов. Плодородие почвы обеспечивали себе магическим путем, путем демонстрации полового акта людей. Так, в некоторых частях Явы, — привожу один пример вместо бесконечного количества, — когда приближается время цветения риса, крестьянин и крестьянка отправляются ночью в поля, чтобы побудить рис к плодородию примером, который они ему подают. А запрещенные инцестуозные половые отношения вызывали, наоборот, опасения, что вырастут сорные травы или будет неурожай[25].

Известные отрицательные магические предписания также можно присоединить к этой группе. Если часть жителей деревни даяков отправляется на охоту за кабанами, то оставшиеся не смеют прикасаться руками ни к маслу, ни к воде, потому что в противном случае у охотников пальцы станут мягкими и добыча ускользнет из их рук. Или если охотник гиляк преследует в лесу дичь, то его детям, оставшимся дома, запрещено делать чертежи на дереве или на песке. В противном случае следы в густом лесу могут так же спутаться, как линии рисунка, и таким образом охотник не найдет дороги домой.

Если в последних примерах магического действия, как и во многих других, расстояние не играет никакой роли и телепатия принимается как нечто само собой понятное, то и для нас не составит никакой трудности понять особенности этой магии.

Не подлежит никакому сомнению, что именно считается действительным во всех этих примерах. Это — сходство между совершенным действием и ожидаемым происшествием. Фрэзер называет поэтому этого рода магию имитативной, или гомеопатической. Если мне хочется, чтобы шел дождь, то мне стоит только сделать что-нибудь такое, что похоже на дождь или напоминает дождь. В последующей фазе культурного развития вместо магического колдования о дожде устраиваются молебственные шествия к божьему храму, где умоляют пребывающего там святого о дожде. Наконец, отказываются и от этой религиозной техники и стараются вызвать дождь какими-нибудь воздействиями на атмосферу.

В другой группе магических действий принцип сходства уже не принимается во внимание, но взамен его применяется другой, который станет легкопонятным из следующих примеров.

Чтобы повредить врагу, можно прибегнуть еще к другому приему. Нужно заполучить его волосы, ногти, отбросы его или даже части его одежды и над этими вещами проделать что-нибудь враждебное. В таких случаях это то же самое, как если бы овладели самим лицом, и все, что проделали над принадлежащими этому лицу вещами, должно случиться с ним самим. Существенную часть личности, по взглядам примитивных народов, составляет их имя; если, следовательно, известно имя лица или духа, то приобретаешь некоторую власть над тем, кто носит это имя. Отсюда замечательные предписания и ограничения в употреблении имен, о которых упоминалось в статье о табу. Сходство в этих примерах заменяется, очевидно, принадлежностью к одному и тому же — субъекту.

Каннибализм примитивных народов имеет высшей своей мотивировкой нечто подобное. Вбирая в себя части тела какого-нибудь лица посредством акта пожирания, усваивают себе также и свойства, которые имелись у этого лица. Отсюда следуют предосторожности и ограничения в диете при исключительных условиях. Женщина во время беременности должна избегать есть мясо определенных животных, потому что таким образом могут перейти к выращиваемому ею ребенку нежелательные свойства, например трусость. Для магического действия не имеет никакого значения даже то обстоятельство, что связь уже прервана или что она вообще состояла только из однократного значительного прикосновения. Так, например, можно проследить неизмененной на протяжении тысячелетий веру в магическую связь, существующую между раной и оружием, которым она была нанесена. Если меланезийцу удается овладеть луком, которым он был ранен, то он постарается тщательно спрятать его в прохладном месте, чтобы таким образом предупредить воспаление раны. Если же лук остался в руках врагов, то его непременно повесят как можно ближе к огню, чтобы рана как следует воспламенилась и горела. Плиний советует тому, кто раскаивается в поранении другого, плюнуть на руку, причинившую поранение, этим немедленно облегчится боль раненого. Фрэнсис Бэкон ссылается в своей «Истории» на общераспространенную веру, что смазывание оружия, причинившего рану, излечивает самую рану. Английские крестьяне еще и теперь действуют по этому рецепту и, порезавшись серпом, тщательно сохраняют этот инструмент в чистоте, чтобы рана не загноилась. В июне 1902 г., как сообщала местная английская газета, женщина по имени Матильда Генри в Норвиче случайно напоролась пяткой на железный гвоздь. Не дав исследовать раны и даже не снявши чулка, она велела дочери смазать хорошо гвоздь маслом в ожидании, что тогда с ней ничего плохого не случится. Несколько дней спустя она умерла от столбняка.

Примеры последней группы поясняют, что Фрэзер называет контагиозной магией в отличие от имитативной. Предполагается, что при ней действует уже не сходство, а связь в пространстве, соприкосновение, хотя бы даже воображаемое соприкосновение, воспоминание о том, что оно имело место. Но так как сходство и соприкосновение составляют два существенных принципа ассоциативных процессов, то объяснение всего безумства магических предписаний, как оказывается, действительно заключается во власти ассоциации идей. Отсюда ясно, как верна цитированная выше характеристика магии, данная Тайлором; ошибочное выдвигание идеального перед реальным, или, как это почти в тех же словах выразил Фрэзер, люди ошибаются, принимая ряд своих идей за ряд явлений природы, и отсюда воображают, что власть, которая у них имеется или, как им кажется, у них есть над их мыслями, позволяет им чувствовать и проявлять соответствующую власть над вещами.

Сначала покажется странным, что это понятное объяснение магии отвергается некоторыми авторами как неудовлетворительное. Но, подумав как следует, приходится согласиться с возражением, что ассоциативная теория магии объясняет только пути, которыми идет магия, а не действительную ее сущность, и именно не то недоразумение, благодаря которому она заменяет естественные законы психологическими. Ясно, что здесь недостает динамического момента, но в то время как поиски этого момента вводят в заблуждение критиков учения Фрэзера, оказывается, нетрудно дать удовлетворительное объяснение магии, если только развить и углубить его ассоциативную теорию.

Рассмотрим сперва более простой и вместе с тем значительный случай имитативной магии. По Фрэзеру, она может применяться одна сама по себе, между тем как контагиозная магия обыкновенно предполагает уже и имитативную. Мотивы, заставляющие прибегать к магии, — это желание человека. Нам стоит только допустить, что у примитивного человека имеется громадное доверие к могуществу его желаний. В сущности, все, что он творит магическим путем, должно произойти только потому, что он этого хочет. Таким образом первоначально подчеркивается только желание.

Относительно ребенка, находящегося при аналогичных психических условиях, но еще неспособного к моторным действиям, в другом месте мы высказали предположение, что он сначала удовлетворяет свои желания действительно галлюцинаторно, воссоздавая удовлетворяющую ситуацию благодаря центрофугальным возбуждениям органов своих чувств. Для взрослого примитивного человека открывается другой путь. С его желанием связан моторный импульс — воля, и ею, которой в будущем предстоит преобразить поверхность земли в целях удовлетворения желания, пользуются для того, чтобы изобразить удовлетворение так, чтобы можно было его пережить как бы посредством моторной галлюцинации. Такое изображение удовлетворенного желания вполне сходно с игрой детей, которая заменяет у них чисто сенсорную технику удовлетворения. Если игра и имитативное изображение достаточны для ребенка и примитивного человека, то это не является признаком скромности в нашем смысле или самоотречения вследствие сознания реальной беспомощности, а вполне понятным следствием переоценки собственного желания, зависящим от последнего, воли и выбранных им путей. Со временем психический акцент переносится от мотивов магических действий на их средства и на самые действия. Быть может, правильнее сказать, что на этих средствах ему делается очевидной переоценка его собственных желаний. Кажется, что именно магическое действие, благодаря своему сходству с желанием, приводит к его исполнению. На ступени анимистического образа мыслей еще нет возможности объективно доказать истинное положение вещей, но, несомненно, такая возможность появляется на более поздних ступенях, когда еще совершаются все подобные процедуры, но уже становится возможным психический феномен сомнения как выражения склонности к вытеснению. Тогда люди соглашаются с тем, что заклинание духов ни к чему не приводит, если в этом не принимает участия вера, и что чародейственная сила молитвы оказывается бессильной, если она не диктуется набожностью[26].

Возможность контагиозной магии, основанной на ассоциациях по смежности, показывает нам, что психическая оценка с желания и с воли распространяется на все психические акты, какие имеются в распоряжении воли. Создается общая переоценка душевных процессов, т. е. такое отношение к миру, которое нам при нашем понимании взаимоотношения между реальностью и мышлением должно казаться такой переоценкой. Предметы отступают на задний план в сравнении с представлениями о них; то, что совершается над последними, должно сбыться и с первыми. Отношения, существующие между представлениями, предполагаются также и между предметами. Так как мышлению неизвестны расстояния и оно легко объединяет в один акт сознания пространственно наиболее отдаленное и по времени наиболее различное, то и магический мир телепатически легко одолевает пространственные расстояния и относится как к современному к тому, что когда-то имело связь. Отражение внутреннего мира закрывает в анимистическую эпоху настоящий мир, который, как нам кажется, мы познаем.

Впрочем, подчеркнем еще, что оба принципа ассоциации — сходство и смежность — совпадают в более общем единстве прикосновения. Ассоциации по смежности представляют собой прикосновение в прямом смысле, а ассоциации по сходству — в переносном. Еще непонятое нами тождество психического процесса находит себе выражение в употреблении того же слова для обоих видов связи. Тот же объем понятия прикосновения наметился при анализе табу.

Резюмируя, мы можем сказать: принцип, господствующий в магии, в технике анимистического образа мыслей, состоит во «всемогуществе мыслей».

3

Название «всемогущество мыслей» я позаимствовал у высокоинтеллигентного, страдающего навязчивыми представлениями больного, который по выздоровлении, благодаря психоаналитическому лечению, получил возможность доказать свои способности и свой ум. Он избрал это слово для обозначения всех тех странных и жутких процессов, которые мучили его, как и всех страдающих такой же болезнью. Стоило ему подумать о ком-нибудь, как он встречал уже это лицо, как будто бы вызвал его заклинанием; стоило ему внезапно справиться о том, как поживает какой-нибудь знакомый, которого он давно не видал, как ему приходилось услышать, что тот умер, так что у него являлось предположение, что покойник дал о себе знать путем телепатии; стоило ему произнести даже не совсем всерьез проклятие по адресу какого-нибудь постороннего лица, как у него появлялись опасения, что тот вскоре после этого умрет и на него падет ответственность за эту смерть. В течение периода лечения он сам в состоянии был мне рассказать, каким образом возникала в большинстве этих случаев обманчивая видимость и все, что он привносил в действительность, чтобы укрепиться в своих суеверных предположениях[27]. Bce больные, страдающие навязчивостью, отличаются такого же рода суеверием, большей частью несмотря на понимание его нелепости.

Всемогущество мыслей яснее всего проявляется при неврозе навязчивости; результаты этого примитивного образа мыслей здесь ближе всего сознанию. Но мы не должны видеть в этом исключительный признак именно этого невроза, так как аналитическое исследование открывает то же самое и при других неврозах. При всех их для образования симптома решающим является не реальность переживания, а мышления. Невротики живут в особом мире, в котором, как я это формулировал в другом месте, имеет значение только «невротическая оценка», т. е. на них оказывает действие только то, что составляет предмет интенсивной мысли и аффективного представления, а сходство с внешней реальностью является чем-то второстепенным. Истерик повторяет в своих припадках и фиксирует в симптомах переживания, имевшие место лишь в его фантазии, хотя в конечном счете эти фантазии сводятся к реальным событиям или построены на них. Точно так же и чувство вины невротиков нельзя было бы понять, если бы его стали объяснять реальными преступлениями. Невротика, страдающего навязчивостью, может мучить сознание вины, какое было бы под стать убийце-рецидивисту; при этом он с самого детства может относиться к окружающим его людям с величайшей внимательностью и осторожностью. И тем не менее его чувство вины имеет основание, оно основано на интенсивных и частых желаниях смерти, которые в нем шевелятся по отношению к его ближним. Оно имеет основание, поскольку принимаются во внимание бессознательные мысли, а не преднамеренные поступки. Таким образом, всемогущество мыслей, слишком высокая оценка душевных процессов в сравнении с реальностью, как оказывается, имеет неограниченное влияние в аффективной жизни невротика и во всех вытекающих из нее последствиях. Если же подвергнуть его психоаналитическому лечению, вводящему в его сознание бессознательное в нем, то он откажется верить, что мысли свободны, и будет всякий раз опасаться высказывать злостные желания, как будто бы от произнесения их они должны сбыться. Но таким поведением, как и проявляемым в жизни суеверием, он нам показывает, как он близок к дикарю, который старается одними только мыслями изменить внешний мир.

Первичные навязчивые мысли таких невротиков по природе своей, в сущности, носят магический характер. Если они не представляют собой колдовства, то — противодействие колдовству с целью предупредить возможную беду, с которого обыкновенно начинается невроз. Всякий раз, как мне удавалось проникнуть в тайну, оказывалось, что это ожидаемое несчастье имеет своим содержанием смерть. Проблема смерти, по Шопенгауэру, стоит на пороге всякой философии; мы слышали, что образование представлений о душе и веры в демонов, которыми отличается анимизм, объясняется впечатлением, какое производит на человека смерть. Трудно судить, насколько эти первые навязчивые или предохранительные действия развиваются по принципу сходства или контраста, потому что при условиях невроза они обыкновенно благодаря сдвигу искажаются до чего-то крайне малого, до весьма незначительного действия[28]. И защитные формулы навязчивости имеют свою параллель в формулах колдовства, магии. Историю развития навязчивых действий можно, однако, описать, подчеркнув, как они начинаются по возможности дальше от сексуального, как колдовство против злых желаний, и принимают окончательную форму в виде замены запрещенного сексуального действия, которому они, возможно, точно подражают.

Соглашаясь с упомянутой выше историей человеческих миросозерцаний, в которой анимистическая фаза сменяется религиозной, а последняя научной, нам нетрудно будет проследить судьбу «всемогущества мыслей» во всех этих фазах. В анимистической стадии человек сам себе приписывает это могущество, в религиозной он уступил его богам, но не совсем серьезно отказался от него, потому что сохранил за собой возможность управлять богами по своему желанию разнообразными способами воздействия. В научном миросозерцании нет больше места для могущества человека, он сознался в своей слабости и в самоотречении подчинился смерти, как и всем другим естественным необходимостям. В доверии к могуществу человеческого духа, считающегося с законами действительности, еще жива некоторая часть примитивной веры в это всемогущество.

При ретроспективном исследовании либидинозных стремлений в отдельном человеке, начиная с их форм в зрелом возрасте до первых их зачатков в детстве, выяснилось весьма важное различие, которое я изложил в «Трех статьях по сексуальной теории» 1905 г. Проявление сексуальных влечений можно наблюдать с самого начала, но сперва они не направляются на внешний объект. Компоненты сексуальности стремятся каждый в отдельности к наслаждению и находят удовлетворение на собственном теле. Эта стадия называется стадией аутоэротизма и сменяется стадией выбора объекта.

При дальнейшем исследовании оказалось целесообразным и даже необходимым между этими двумя стадиями ввести еще третью или, если угодно, разложить первую стадию аутоэротизма на две. В промежуточной стадии, значение которой все больше выясняется, при исследовании отдельные сначала сексуальные влечения уже слились в одно целое и нашли объект; но этот объект не внешний, чуждый индивиду, а собственное, сконструировавшееся к тому времени «я». Принимая во внимание патологические фиксации этого состояния, мы называем эту новую стадию стадией нарцизма. Человек ведет себя так, как будто бы он влюблен в самого себя; влечения «я» и либидинозные желания еще нельзя отделить нашим анализом друг от друга.

Хотя мы еще не имеем возможности дать вполне точную характеристику этой нарцистической стадии, в которой диссоциированные до того сексуальные влечения сливаются в одно целое и сосредоточиваются на «я» как на объекте, мы все же начинаем понимать, что нарцистическая организация уже никогда не исчезает полностью. В известной степени человек остается нарцистичным даже после того, как нашел внешний объект для своего либидо; найденный им объект представляет собой как бы эманацию оставшегося при «я» либидо и возможно обратное возвращение к последнему. Столь замечательное в психологическом отношении состояние влюбленности, нормальный прообраз психозов соответствует высшему состоянию этих эманаций в сравнении с уровнем любви к «я».

Само собой напрашивается стремление привести в связь с нарцизмом найденную нами у примитивных людей и невротиков высокую оценку психических актов, являющуюся, с нашей точки зрения, чрезмерной оценкой, и рассматривать ее как существенную его часть. Мы сказали бы, что у примитивного человека мышление еще в высокой степени сексуализировано, а отсюда и вера во всемогущество мыслей, непоколебимая уверенность в возможность властвовать над миром и непонимание легко устанавливаемых фактов, показывающих человеку его настоящее положение в мире. У невротиков сохранилась, с одной стороны, значительная часть этой примитивной неправильности в их конституции, с другой — благодаря происшедшему у них сексуальному вытеснению вновь произошла сексуализация мыслительных процессов. Психические следствия должны быть в обоих случаях одни и те же, как при первоначальном, так и при регрессивном сосредоточении либидинозной энергии на мышлении: интеллектуальный нарцизм, всемогущество мыслей[29].

Если мы во всемогуществе мыслей в состоянии видеть доказательство нарцизма у примитивных народов, то можем решиться на смелую попытку провести параллель между ступенями развития человеческого миросозерцания и стадиями либидинозного развития отдельного индивида. Анимистическая фаза соответствует в таком случае нарцизму, религиозная фаза — ступени любви к объекту, характеризуемой привязанностью к родителям, а научная фаза составляет полную параллель тому состоянию зрелости индивида, когда он отказался от принципа наслаждения и ищет свой объект во внешнем мире, приспособляясь к реальности[30].

В одной только области всемогущество мысли сохранилось в нашей культуре, в области искусства. В одном только искусстве еще бывает, что томимый желаниями человек создает нечто похожее на удовлетворение и что эта игра — благодаря художественной иллюзии — будит аффекты, как будто бы она представляла собой нечто реальное. С правом говорят о чарах искусства и сравнивают художника с чародеем, но это сравнение, быть может, имеет большее значение, чем то, которое в него вкладывают. Искусство, несомненно, не началось как lart pour lart; первоначально оно служило тенденциям, большей частью уже заглохшим в настоящее время. Между ними можно допустить и некоторые магические цели[31].

4

Первое миросозерцание, сложившееся у человека, анимистическое, было, следовательно, психологическим. Оно еще не нуждалось в научном обосновании, потому что наука начинается только тогда, когда люди убедились, что не знают мира и потому должны искать путей, чтобы познать его. Анимизм же был для примитивного человека самым естественным и само собой понятным миросозерцанием; он знал, каково положение вещей в мире, а именно что оно таково, как чувствует себя сам человек. Мы, следовательно, готовы к тому, чтобы найти, что примитивный человек перенес во внешний мир структурные условия собственной души[32], а с другой стороны, можем попытаться перенести на человеческую душу то, чему учит анимизм о природе вещей.

Техника анимизма, магия, яснее всего и без всяких околичностей показывает нам намерения навязать реальным вещам законы душевной жизни, причем духи еще не играют никакой роли, между тем как и сами духи становятся объектами магического воздействия. Магия, составляющая ядро анимизма, первичнее и старше, чем учение о духах. Наш психологический взгляд совпадает здесь с учением Р. Р. Маретта, который предпосылает анимизму преанимистическую стадию, характер которой лучше всего обозначается именем аниматизм (учение о всеобщем одухотворении). Немного можно прибавить о преанимизме из наблюдения, так как еще до сих пор не известен ни один народ, у которого не было бы представления о духах.

В то время как магия сохранила еще полностью всемогущество мысли, анимизм уступил часть этого всемогущества духам и этим проложил путь к образованию религий. Что побудило примитивного человека проявить это первое ограничение? Едва ли сознание неправильности его предпосылок, потому что он сохраняет магическую технику.

Духи и демоны, как указано в другом месте, представляют собой не что иное, как проекцию его чувств[33], объекты привязанностей своих аффектов он превращает в лиц, населяет ими мир и снова находит вне себя свои внутренние душевные процессы, совершенно так же, как остроумный параноик Шребер, который находил отражение своих привязанностей и освобождение своего либидо в судьбах скомбинированных им «божественных лучей».

И здесь, как и в предыдущем случае, мы не станем останавливаться на вопросе о том, откуда вообще берется склонность провоцировать вовне душевные процессы. Но на одно предположение мы можем решиться, а именно что эта склонность усиливается там, где проекция дает преимущества душевного облегчения. Такое преимущество с полной определенностью можно ждать там, где различные стремящиеся к всемогуществу душевные движения вступают друг с другом в конфликт; вполне очевидно, что не все они могут достичь всемогущества. Болезненный процесс паранойи фактически пользуется механизмом проекции, чтобы освободиться от подобных конфликтов, разыгравшихся в душевной жизни. Примером такого состояния является конфликт между двумя членами пары противоположностей, случай амбивалентной направленности, который мы подробно проанализировали при разборе положения оплакивающего смерть любимого родственника. Подобный случай кажется нам особенно подходящим для того, чтобы мотивировать создание образований проекции. Здесь мы опять сталкиваемся с мнениями авторов, которые считают злых духов первородными среди духов вообще и приписывают возникновение представления о душе впечатлению, произведенному смертью на оставшихся в живых. Мы только тем от них отличаемся, что не выдвигаем на первый план интеллектуальной проблемы, которую смерть ставит перед оставшимися в живых, а перемещаем силу, побуждающую к размышлениям, в область конфликта чувств, в который оставшиеся в живых попадают благодаря своему положению.

Первое теоретическое произведение человека — создание духов — возникло из того же источника, что и первые нравственные ограничения, которым он подчиняется, из предписаний табу. Однако одинаковое происхождение не предрешает одновременности возникновения. Если действительно положение оставшегося в живых по отношению к покойнику впервые заставило задуматься примитивного человека, заставило его отказаться от части своего могущества в пользу духов и принести в жертву долю свободного произвола своих поступков, то эти культурные творения являются первым признанием, противящемся человеческому нарцизму. Примитивный человек склонился перед всемогуществом смерти с тем же жестом, с каким он как бы отрицал ее.

Если у нас хватит мужества использовать наши предположения, то мы можем спросить, какая существенная часть нашей психологической структуры находит свое отражение и возрождение в создании путем проекции духов и душ. Трудно оспаривать, что примитивное представление о душе, как ни далеко оно от более поздней нематериальной души, все же в существенном с ней совпадает, т. е. оно рассматривает лицо или вещь как нечто дуалистическое, между обеими составными частями которого распределены известные свойства и изменения целого. Этот первоначальный дуализм — по выражению Спенсера[34] — уже идентичен с дуализмом, который проявляется в обычном для нас разделении на дух и тело и неоспоримое словесное выражение которого мы встречаем, например, в описании человека, находящегося в обморочном или буйном состоянии: он вне себя.

То, что мы таким образом, совсем как примитивный человек, проецируем во внешнюю реальность, не может быть не чем другим, как сознанием такого состояния, при котором предмет воспринимается чувством и сознанием, существует, а наряду с этим сознанием имеется еще другое, в котором предмет находится в латентном состоянии, но может снова появиться. Другими словами, во внешнюю реальность проецируются одновременные существования восприятия и воспоминания, или, говоря более обще, существования бессознательных душевных процессов, наряду с сознательными. Можно было бы сказать, что «дух» лица или предмета сводится в конечном анализе к способности их быть объектом воспоминания или представления тогда, когда они недоступны восприятию.

Разумеется, не приходится ждать, что как примитивное, так и современное представление о душе сохранит ту же демаркационную линию, которую наша современная наука проводит между сознательной и бессознательной душевной деятельностью. Анимистическая душа соединяет в себе и те, и другие свойства. Ее призрачность и подвижность, способность оставлять тело и завладевать временно или навсегда другим телом — все это признаки, несомненно напоминающие сущность сознания. Но способ, каким она скрывается за проявлением личности, напоминает бессознательное. Неизменчивость и неразрушимость мы приписываем теперь не сознательным, а бессознательным процессам, и их мы считаем настоящими носителями душевной деятельности.

Мы уже сказали, что анимизм представляет собой систему мышления, первую цельную теорию мира, и теперь собираемся сделать некоторые заключения из психоаналитического понимания такой системы. Каждодневный опыт подтверждает нам снова главные особенности «системы». Мы ночью видим сны и научились днем толковать эти сны. Сон может, не отрицая своей природы, казаться спутанным и бессвязным, но он может также, напротив, подражать порядку пережитых впечатлений, выводить одно событие из другого и часть своего содержания поставить в связь с другой частью. Это как будто ему удается в большей или меньшей степени, но почти никогда не настолько хорошо, чтобы не проявилась абсурдность, разрыв в общем сплетении. Если мы подвергнем сновидение толкованию, то узнаем, что непостоянное и неравномерное распределение частей сновидения также довольно безразличны для его понимания. Самым существенным в сновидении являются мысли сновидения, имеющие определенный смысл, связь и порядок, но их порядок совсем другой, чем тот, который мы запомнили в явном содержании сновидения. Связь мыслей сновидения нарушена и может вообще совсем исчезнуть, или ее может заменить новая связь в содержании сновидения. Почти всегда, кроме сгущения элементов сновидения, имело место перераспределение их, более или менее независимое от прежнего их порядка. Короче говоря, то, что сделалось из материала мыслей сновидения благодаря работе последнего и подверглось новому воздействию, так называемой «вторичной переработке», цель которой — так переработать получившиеся в результате работы сновидения бессвязное и непонятное, для того чтобы добиться нового «смысла». Этот новый, достигнутый вторичной переработкой смысл не есть уже смысл мыслей сновидения.

Вторичная переработка продукта работы сновидений представляет собой прекрасный пример сущности и целей системы. Интеллектуальная наша функция требует единства связи во всяком материале восприятия и мышления, которым она овладевает, и не останавливается перед тем, чтобы создать неправильную связь, если вследствие особых обстоятельств не может понять правильной. Такое образование системы известно нам не только в сновидениях, но и в фобиях, навязчивых мыслях и при некоторых формах бреда. При бредовых заболеваниях (паранойя) больше всего бросается в глаза образование системы; она преобладает во всей картине болезни, но ее нельзя не замечать и в других формах невропсихозов. Во всех случаях мы можем тогда доказать, что произошло перераспределение психического материала соответственно новой цели; часто это перераспределение довольно насильственно, если как будто и понятно с точки зрения системы. Лучшим признаком образования системы является то, что любой ее результат допускает по меньшей мере две мотивировки: одну, исходящую из предпосылок системы, т. е. возможно и бредовую, и другую, скрытую, которую мы должны признать как собственно действительную, реальную.

Для пояснения приведу пример из области невроза: в статье о табу я упомянул об одной больной, навязчивые запреты которой имели громаднейшее сходство с табу маори. Невроз этой женщины направлен на ее мужа; вершину невроза составляет отрицание бессознательного желания смерти мужу. Ее явная систематическая фобия относится, однако, вообще к упоминанию о смерти, причем муж совершенно исключается и никогда не бывает предметом сознательной озабоченности. Однажды она слышит, как муж дает поручение, чтобы отнесли наточить в определенную лавку его притупившуюся бритву. Побуждаемая странным беспокойством, она сама отправляется в эту лавку и по возвращении из этой рекогносцировки требует от мужа, чтобы он навсегда оставил эту бритву, так как она открыла, что рядом с названной им лавкой находится склад гробов, траурных принадлежностей и т. п. Благодаря упомянутому намерению его бритва вступила в неразрывную связь с ее мыслью о смерти. Такова систематическая мотивировка запрещений. Можно быть уверенным, что, и не открыв такого соседства, больная все равно вернулась бы домой с запрещением употреблять бритву, потому что для этого было бы вполне достаточно, чтобы она на пути в лавку встретила катафалк, какого-нибудь человека в траурной одежде или женщину с погребальным венком. Сеть условий была достаточно широко раскинута, чтобы во всяком случае поймать добычу; от нее зависело, притянуть эту добычу или нет. С несомненностью можно было установить, что в других случаях она не давала хода условиям запрещения. В таком случае говорили, что сегодня «хороший день». Настоящей причиной запрещения пользоваться бритвой, как мы легко можем угадать, было, разумеется, ее противодействие окрашенному в приятное чувство представлению, что ее муж может перерезать себе горло отточенной бритвой.

Точно таким образом совершенствуется и развивается в деталях задержка в хождении, абазия и агорафобия, если этому симптому удалось развиться и стать заместителем какого-нибудь бессознательного желания и одновременно отрицанием его. Все бессознательные фантазии и активные воспоминания, еще имеющиеся у больного, бросаются в этот открывшийся выход, чтобы получить симптоматическое выражение, и укладываются в соответствующей перегруппировке в рамках абазии. Все старания понять симптоматическое строение и детали агорафобии, исходя из ее основных предпосылок, были бы напрасны и в сущности нелепы. Вся последовательность и строгость связей только кажущаяся. Более глубокое наблюдение, как и при изучении «фасада» сновидения, может открыть в образовании симптомов поразительную непоследовательность и произвол. Детали такой систематической фобии заимствуют свои реальные мотивы у скрытых детерминантов, которые могут не иметь ничего общего с задержками в хождении, а потому формирование такой фобии у разных лиц может быть так разнообразно и противоречиво.

Возвращаясь к интересующей нас системе анимизма, мы на основании наших взглядов на другие психологические системы приходим к выводу, что объяснение отдельного обычая или предписания у примитивных народов «суеверием» не должно быть единственной и настоящей мотивировкой и не освобождает нас от обязанности искать скрытых его мотивов. При господстве анимистической системы не может быть иначе, как только так, чтобы всякое предписание и всякое действие имело систематическое основание, называемое нами теперь «суеверным». «Суеверие», как и «страх», как и «сновидение», представляет собой одно из тех временных понятий, которые не устояли перед напором психоаналитического исследования. Если раскрыть то, что скрывается за этими прикрывающими, как ширмы, действительное знание конструкциями, то окажется, что до сих пор душевная жизнь и культурный уровень дикарей оценивались ниже, чем они того заслуживают.

Если рассматривать вытеснение влечений как мерило достигнутого культурного уровня, то приходится согласиться, что и в период господства анимистической системы имели место успехи и прогресс, которые совершенно несправедливо недооцениваются благодаря их суеверной мотивировке. Когда мы слышим, что воины дикого племени возлагают на себя величайшее целомудрие и чистоту, отправляясь в военный поход, то у нас напрашивается объяснение, что они удаляют свои отбросы, чтобы враг не овладел этой частью их личности с целью повредить им магическим путем, а по поводу их воздержания нам следует допустить аналогичную суеверную мотивировку. Тем не менее факт отказа от удовлетворения влечения несомненен, и он становится нам понятнее, если мы допустим, что дикий воин возлагает на себя такие ограничения для равновесия, потому что намерен позволить себе в полной мере обычно запрещенное удовлетворение жестоких и враждебных душевных движений. То же относится и к многочисленным случаям сексуальных ограничений на время тяжелых и ответственных работ. Пусть для объяснения этих запрещений ссылаются на магические зависимости, все же совершенно очевидным остается основное представление, что благодаря отказу от удовлетворения влечений можно приобрести большую силу и нельзя пренебречь гигиенической причиной запрещения, помимо магической рационализации его. Если мужчины дикого племени отправляются на охоту, рыбную ловлю, на войну, на сбор ценных растений, то оставшиеся дома женщины подчиняются многочисленным угнетающим ограничениям, которым самими дикарями приписывается действующее на расстоянии симпатическое влияние на успех экспедиции. Но немного нужно догадливости, чтобы понять, что этим действующим на расстоянии моментом являются мысли о доме, тоска отсутствующих и что за этой маской скрывается верный психологический взгляд, что мужчины только тогда проявят максимум своего умения, если будут вполне спокойны за участь оставшихся без призора жен. В других случаях так прямо, без всякой магической мотивировки, и заявляется, что супружеская неверность жен повлечет за собой неудачу в ответственной деятельности отсутствующего мужа.

Бесчисленные предписания табу, которым подчиняются женщины дикарей во время менструации, мотивируются суеверным страхом крови и, вероятно, действительно этим объясняются. Но было бы ошибкой не считаться с возможностью, что в данном случае этот страх крови служит здесь также эстетическим и гигиеническим целям, которые должны во всех случаях драпироваться в магическую мотивировку.

Мы не скрываем от себя, что подобными объяснениями мы рискуем вызвать упрек, что приписываем современным дикарям утонченность душевной деятельности, далеко превосходящую вероятность. Однако я думаю, что с психологией этих народов, оставшихся на анимистической ступени, дело может обстоять так же, как с душевной жизнью ребенка, которую мы, взрослые, уже не понимаем и богатство и утонченность которой мы поэтому так недооцениваем.

Я хочу напомнить еще об одной группе не объясненных до сих пор предписаний табу, потому что они допускают хорошо знакомое психоаналитику объяснение. У многих диких народов существует запрещение при различных обстоятельствах иметь в доме острое оружие и режущие инструменты. Фрэзер указывает на суеверие немцев, что нельзя класть нож острой стороной вверх. Бог и ангелы могут им поранить себя. Нельзя ли в этом табу узнать отголосок известных «симптоматических действий», для выполнения которых вследствие бессознательных злостных душевных движений могло бы быть пущено в ход острое оружие?

Инфантильное возвращение тотема

Нечего опасаться, что психоанализ, впервые открывши постоянное многократное детерминирование психических актов и образований, попытается утверждать, что нечто столь сложное, как религия, имеет только одно происхождение. Если он по необходимости, собственно говоря, из обязательной для него односторонности, настаивает на признании только одного источника этого института, то он так же мало настаивает на исключительности этого источника, как и на том, что ему принадлежит первое место среди совокупности действующих моментов. Только синтез из различных областей исследования может решить, какое относительное значение нужно уделить описываемому здесь механизму в происхождении религии; но такая работа превосходит как средства, так и намерения психоаналитика.

В первой статье этого цикла мы познакомились с понятием тотемизма. Мы слышали, что тотемизм представляет собой систему, заменяющую у некоторых примитивных народов Австралии, Африки и Америки религию и образующую основу социальной организации. Мы знаем, что шотландец Мак-Леннан (1869) привлек всеобщий интерес к феномену тотемизма, к которому до того относились как к курьезу, и высказал предположение, что большое количество обычаев и нравов в различных древних и современных обществах нужно понимать как остатки тотемической эпохи. С тех пор науки в полном объеме признали это значение тотемизма. Как одно из последних мнений по этому вопросу, процитирую следующее место из «Элементов психологии народов» В. Вундта (1912). «Обобщая все это, мы приходим с большой вероятностью к заключению, что некогда тотемическая культура везде составляла предварительную ступень дальнейшего развития и переходную ступень между состоянием примитивного человека и веком героев и богов».

Цели предлагаемой статьи побуждают нас глубже проникнуть в характер тотемизма. По причинам, которые станут ясны ниже, я предпочитаю здесь описание С. Райнаха, который в 1900 г. сделал набросок в 12 параграфах, являющийся как бы катехизисом тотемистической религии:

1. Нельзя ни убивать, ни есть определенных животных, но люди воспитывают отдельных животных этого рода и ухаживают за ними.

2. Случайно погибшее животное оплакивается и хоронится с такими же почестями, как соплеменник.

3. Иногда запрещение употреблять в пищу относится только к определенной части тела животного.

4. Если под давлением необходимости приходится убить животное, которое обыкновенно нужно щадить, то перед ним надо извиниться, постараться ослабить нарушение табу убийства разнообразными искусственными приемами и оправданиями.

5. Если животное приносится в жертву по ритуалу, то его торжественно оплакивают.

6. В некоторых торжественных случаях, в религиозных церемониях, надевают шкуры определенных животных. Там, где тотемизм еще сохранился, это — шкуры животного тотема.

7. Племена или отдельные лица называются именами животных, именно животных тотема.

8. Многие племена пользуются изображением животных как гербом и украшают им свое оружие; мужчины рисуют изображение тотема на своем теле или татуируют его изображение на коже.

9. Если тотем принадлежит к страшным или опасным животным, то предполагается, что оно щадит членов названного его именем племени.

10. Животное тотем охраняет и предупреждает об опасности лиц, принадлежащих к племени.

11. Животное тотем возвещает своим поклонникам будущее и служит им вождем.

12. Члены племени одного тотема часто верят в то, что связаны с животным тотема узами общего происхождения.

Этот катехизис тотемистической религии можно вполне оценить, приняв во внимание, что Райнах внес сюда все признаки и пережитки, из которых можно заключить о существовавшей когда-то тотемистической системе. Особое отношение автора к проблеме проявляется в том, что он зато пренебрег существенными чертами тотемизма. Мы убедимся, что из двух основных положений тотемистического катехизиса он отодвинул один на задний план, а другой пропустил совсем.

Чтобы составить себе ясное представление о характере тотемизма, обратимся к автору, посвятившему теме четырехтомное сочинение, которое соединяет самое полное собрание относящихся сюда наблюдений с самым обстоятельным обсуждением затронутых проблем. Мы останемся обязанными Д. Д. Фрэзеру, автору «Totemism and Exogamy»[35], за сообщенные им сведения, даже если психоаналитическое исследование приведет к результатам, далеко расходящимся с его результатами[36].

Тотем, писал Фрэзер в своей первой статье, представляет собой материальный объект, которому дикарь выражает суеверное почтение, потому что думает, что между ним самим и каждым такого рода предметом имеется совершенно особое отношение. Связь между человеком и его тотемом обоюдная, тотем запугивает человека, и человек доказывает свое почтение тотему различным образом, например тем, что не убивает его, если это животное, и не срывает, если это растение. Тотем отличается от фетиша тем, что никогда не состоит из единственной вещи, а всегда из целого рода, обыкновенно какой-нибудь породы животных или растений, реже какого-нибудь класса неодушевленных предметов и еще реже искусственно сделанных вещей.

Можно различать, по крайней мере, три рода тотемов:

— тотем племени, в почитании которого принимает участие целое племя и который передается по наследству от одного поколения к другому;

— половой тотем, которому принадлежат все мужчины или все женщины племени, причем исключаются лица другого пола;

— индивидуальный тотем, присвоенный отдельному лицу и не переходящий на его потомство.

Оба последних вида тотема по их значению в сравнении с тотемом племени не приходится принимать во внимание. Если только мы не ошибаемся, то это позднее образование, имеющее мало значения для понимания сущности тотема.

Тотем племени (тотем клана) является предметом обожания группы мужчин и женщин, носящих имя тотема, считающих себя кровными родственниками, потомками общего предка, и крепко связанных по отношению друг к другу общими обязанностями, как и общей верой в своего тотема.

Тотемизм представляет собой как религиозную, так и социальную систему. С религиозной стороны он выражается в отношениях почитания и заповедности между человеком и его тотемом, с социальной стороны — в обязательствах членов клана друг к другу и к другим племенам. В более поздней истории тотемизма эти обе стороны проявляют склонность разделиться; социальная система переживает часто религиозную, и, наоборот, остатки тотемизма остаются в религии таких стран, в которых уже исчезла основанная на тотемизме социальная система. При теперешнем нашем знании происхождения тотемизма мы не можем с уверенностью утверждать, каким образом были первоначально связаны друг с другом обе его стороны. Но в общем весьма вероятно, что обе стороны тотемизма были нераздельны. Другими словами, чем дальше мы идем назад, тем яснее оказывается, что лицо, принадлежащее к племени, считает себя принадлежащим к тому же роду, что и его тотем, и его отношение к тотему не отличается от отношения к товарищу по племени.

В специальном описании тотемизма как религиозной системы Фрэзер подчеркивает, что члены одного племени называют себя племенем своего тотема и обыкновенно также верят, что обязаны ему своим происхождением. Вследствие этой веры они не охотятся на животное-тотем, не убивают и не едят его и запрещают себе сделать из него какое-нибудь другое употребление, если тотем — не животное. Запрещение убивать тотем не есть его единственное табу; иногда запрещается дотрагиваться до него, даже взглянуть на него. Во многих случаях нельзя называть тотем настоящим его именем. Нарушение этих защищающих тотем заповедей табу автоматически наказывается тяжелым заболеванием или смертью[37].

Экземпляры животного-тотема воспитываются иногда кланом и содержатся в плену[38]. Найденное мертвым животное-тотем оплакивают и хоронят, как товарища по клану. Если случалось убить животное-тотем, то это происходило согласно предписанному ритуалу, состоявшему из извинений и церемониала искупления.

Племя ждет от своего тотема защиты и милости. Если это было опасное животное (хищный зверь, ядовитая змея), то предполагалось, что оно не причинит страдания своему товарищу, и в тех случаях, когда это предположение не оправдывалось, поврежденный изгонялся из племени. Клятвы, полагает Фрэзер, были первоначально судом божьим; много вопросов о подлинности происхождения предоставлялось, таким образом, на решение тотема. Тотем помогает в болезнях, посылает племени знамения и предупреждения. Появление животного-тотема вблизи какого-нибудь дома часто считалось возвещением смерти. Тотем пришел, чтобы забрать своего родственника[39].

При различных значительных обстоятельствах член клана старается подчеркнуть свое родство с тотемом, придавая себе наружное сходство с ним, надевая на себя шкуру животного-тотема или татуируя на своем теле его изображение и т. п. В торжественных случаях рождения, посвящения в мужчины, похорон это отождествление с тотемом воплощается в действия и слова. Танцы, при которых все члены племени одеваются в шкуры своего тотема и подражают его движениям, служат разнообразным магическим и религиозным целям. Наконец, бывают церемонии, при которых животное-тотем торжественно убивают[40].

Социальная сторона тотемизма выражается прежде всего в строго соблюдаемых запрещениях и в многочисленных ограничениях. Члены клана тотема являются братьями и сестрами, обязаны один другому помогать и друг друга защищать. В случае убийства товарища по клану, совершенного чужим, все племя отвечает за кровавое преступление, и клан убитого чувствует себя солидарным в требовании искупления за пролитую кровь. Узы тотема крепче, чем семейные узы; они не совпадают с последними, так как перенесение тотема обыкновенно происходит путем наследования по матери, а первоначально наследование по отцу, может быть, вообще не имело места.

Соответствующие же ограничения табу состоят в запрещении членам того же клана тотема вступать в брак друг с другом и вообще иметь друг с другом половое общение. Это и есть знаменитая и загадочная, связанная с тотемом эксогамия. Мы посвятили ей первую статью этого цикла, и поэтому здесь нам достаточно только указать, что она происходит из повышенного страха перед инцестом, что при групповых браках она вполне понятна, как защита против инцеста, и что она сначала стремится к предупреждению инцеста для младших поколений и только в дальнейшем своем развитии становится препятствием и для старшего поколения[41]. К этому описанию тотемизма у Фрэзера, одному из самых ранних в литературе по этому предмету, я хочу прибавить несколько выборок из одного из последних обобщений. В появившихся в 1912 г. «Элементах психологии народов» Вундт говорит: «Животное-тотем считается предком соответствующей группы. „Тотем“ представляет собой, следовательно, с одной стороны, название группы, с другой стороны — имя рода, и в последнем смысле это имя имеет одновременно и мифологическое значение. Все эти употребления понятия сливаются друг с другом, и некоторые из этих значений могут стушеваться, так что в некоторых случаях тотемы стали только названием частей племени, между тем как в других случаях на первом плане стоит представление о происхождении или даже значение тотема с точки зрения культа… Понятие тотема оказывается решающим для расчленения племени и его организации. С этими нормами и с утверждением их в вере и в чувстве связано то, что первоначально животное-тотем рассматривалось не только как название для группы членов племени, но что животное очень часто считалось родоначальником соответствующей части племени. С этим связано и то, что эти животные-предки стали предметом культа… Помимо известных церемоний и церемониальных торжеств, этот культ животного выражается первоначально прежде всего в отношении к животному-тотему; не только какое-нибудь избранное животное, но и каждый представитель того же рода становится в известном смысле священным животным, товарищу по тотему запрещается или разрешается только при известных условиях есть мясо животного-тотема. Этому соответствует имеющее большое значение явление противоположного характера, что при известных условиях имеет место своего рода церемониальная еда мяса тотемам…».

Но самая важная социальная сторона этого тотемистического расчленения состоит в том, что с ней связаны определенные нормы нравов, регулирующие отношения групп между собой. Среди этих норм на первом месте стоят брачные. Таким образом, это расчленение племени связано с важным явлением, возникающим впервые в тотемистическую эпоху: с эксогамией.

Если мы, игнорируя все, что соответствует более позднему развитию и упадку, постараемся дать характеристику первоначального тотемизма, то у нас вырисовываются следующие существенные черты: первоначально тотемами были только животные, они считались предками отдельных племен. Тотем передавался по наследству только по женской линии; запрещалось убивать или есть тотем, что для примитивных условий одно и то же; товарищам по тотему было запрещено иметь друг с другом половое общение[42].

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что в Code du totemism, составленном Райнахом, совершенно отсутствует одно из главных табу, эксогамия, между тем как предпосылка другого табу, происхождение от животного-тотема, упоминается лишь вскользь. Но я избрал описание Райнаха, очень заслуженного в этой области автора, чтобы подготовить читателя к различию мнений между авторами, которым мы теперь займемся.

Чем неоспоримей становился взгляд, что тотемизм составлял непременную фазу культуры всех народов, тем настоятельнее становилась потребность понять его, осветить загадки его существа. Все загадочно в тотемизме; самыми трудными моментами являются вопросы о возникновении идеи происхождения от тотема, мотивировка эксогамии (или заменяющего ее табу инцеста) и взаимоотношение между обоими элементами, т. е. между организацией тотема и запрещением инцеста. Толкование должно быть одновременно и историческим, и психологическим, оно должно указать, при каких условиях развился этот своеобразный институт и выражением каких душевных потребностей людей он служил.

Мои читатели, вероятно, будут удивлены, когда услышат, с каких различных точек зрения специалисты-исследователи пытались ответить на эти вопросы и как расходятся в этом отношении их мнения. Сомнению подлежит почти все, что можно было бы вообще утверждать относительно тотемизма и эксогамии; и вышеупомянутая картина, заимствованная из опубликованного Фрэзером в 1887 г. сочинения, не может быть свободна от упрека, что она выражает совершенно произвольные предположения автора и оспаривается в настоящее время самим Фрэзером, неоднократно менявшим свои взгляды на предмет[43].

Само собой напрашивается предположение, что, скорее всего, можно было бы постичь сущность тотемизма и эксогамии, если бы можно было приблизиться к тому, как возникли оба института. Но здесь нельзя забывать при оценке положения вещей замечания Эндрю Лэнга, что и примитивные народы не сохранили нам этих первоначальных форм институтов и условий их возникновения, что мы вынуждены удовлетвориться только гипотезами, чтобы ими восполнить недостаточность наблюдения[44]. Среди указанных попыток объяснения тотемизма некоторые, на взгляд психолога, кажутся наперед невысокого достоинства. Они слишком рациональны и не принимают во внимание чувственного характера объясняемых явлений, другие исходят из предположений, не подтверждаемых наблюдением, третьи ссылаются на материал, который лучше поддается иному объяснению. Опровержение различных взглядов часто представляет мало трудностей; по обыкновению авторы оказываются гораздо сильнее, критикуя друг друга, чем излагая собственные взгляды. Non liquet[45] является результатом большинства рассматриваемых мнений. Не приходится поэтому удивляться тому, что в новейшей, здесь большей частью пропущенной литературе предмета проявляется явное стремление отказаться от общего разрешения тотемистической проблемы как от неосуществимого. При изложении этих различных гипотез я позволил себе не придерживаться последовательности по временам.

а) Происхождение тотемизма.

Вопрос о происхождении тотемизма можно формулировать следующим образом: как дошли примитивные люди до того, чтобы давать себе (своим племенам) названия животных, растений и неодушевленных предметов[46]?

Шотландец Мак-Леннан, открывший для науки тотемизм и эксогамию, воздержался от высказывания какого бы то ни было взгляда на происхождение тотемизма. По словам Э. Ланга, он склонен был некоторое время объяснить тотемизм обычаем татуировки. Опубликованные теории происхождения тотемизма я разбил бы на три группы: 1) номиналистические, 2) социологические, 3) психологические.

б) Номиналистические теории.

Изложение этих теорий оправдывает объединение их под указанным мною заглавием.

Уже Гарсиласо де ла Вега, потомок перуанских инков, написавший в XVII столетии историю своего народа, объяснил известное ему о тотемистических феноменах потребностью племен отличаться именами друг от друга[47]. Та же мысль возникает столетие спустя у этнолога А. Кеане: тотемы произошли из «heraldic badges» (обозначение гербов), посредством которой семьи и племена стремились отличаться друг от друга[48].

Макс Мюллер высказал тот же взгляд на значение тотема. Тотем представляет собой: 1) обозначение клана, 2) имя клана, 3) имя предка клана, 4) имя обожаемого кланом предмета. Позже И. Пиклер писал в 1899 г.: люди нуждаются в постоянном могущем быть письменно зафиксированном имени для сообществ и индивидов… Таким образом, тотемизм происходит не из религиозной, а из трезвой, повседневной потребности человечества. Ядро тотемизма, наименование, является следствием примитивной техники письма. Характер тотема соответствует легко изобразимым письменным знакам. Но раз дикари носили имя животного, то они пришли к мысли о родстве с этими животными[49].

Герберт Спенсер также придавал наименованию решающее значение в происхождении тотемизма. Отдельные индивиды, говорит он, благодаря своим особенностям требовали того, чтобы им дали название животных, и таким образом пришли к почетным названиям или прозвищам, которые перенеслись на их потомков. Вследствие неясности и неопределенности примитивных языков эти названия так понимались позднейшими поколениями, как будто бы они были доказательством происхождения от самых этих животных. Таким образом, тотемизм превратился в непонятное обожание предков.

Точно таким же образом, хотя и не подчеркивая недоразумения, лорд Эйвбери (более известный под своим прежним именем Джон Леббок) судит о происхождении тотемизма: если мы желаем объяснить почитание животных, то нам не следует забывать, как часто человеческие имена заимствуются у животных. Дети и потомки человека, названного медведем или львом, делали из этого имени название племени. Отсюда получалось, что само животное приобретало известное уважение и, наконец, становилось объектом почитания.

Неопровержимое, как нам кажется, возражение против объяснения тотема наименованием индивидов привел Фисон ссылкой на господствующее у австралийцев положение вещей. Он показал, что тотем является всегда признаком групп людей, а иногда — одного только человека. Если бы было иначе и тотем был бы именем одного человека, то при господстве системы материнского наследования это имя никогда не могло бы перенестись на его детей.

Впрочем, сообщенные до сих пор теории явно несостоятельны. Они еще объясняют факт наименования племен примитивных народов названием животных, но никоим образом не значение, которое получило это наименование — тотемистическую систему. Наибольшее внимание из этой группы заслуживает теория Э. Лэнга. Она все еще усматривает центр проблемы в наименовании, но выдвигает два интересных психологических момента и таким образом претендует на окончательное разрешение загадки тотемизма.

Э. Лэнг полагает, что безразлично, каким образом кланы сначала набрели на название животных. Допустим, что в один прекрасный день в них проснулось сознание, что они носят такие имена, но почему — они не могли дать себе в этом отчета. Происхождение этих имен забыто. В таком случае они, вероятно, пытались различными путями узнать об этом и при существовавшем у них убеждении в том, что имена эти имеют значение, они по необходимости должны были прийти ко всем этим мыслям, которые содержатся в тотемистической системе. Для примитивных народов имена, как и для современных дикарей и даже для наших детей[50], представляют собой не нечто безразличное и условное, как это кажется нам, а что-то значительное и существенное. Имя человека образует главную составную часть его личности, быть может, часть его души. Одинаковое имя с животным должно было привести примитивные народы к предположению о существовании таинственной и значительной связи между их личностью и этой животной породой. Какая же это могла быть другая связь, как не кровное родство? Но раз такое родство допускалось вследствие сходства имени, то, как прямое следствие кровного табу, из него вытекали все тотемистические предписания, включая и эксогамию.

Именно эти три вещи — группа имен животных неизвестного происхождения, вера в высшую связь между всеми носителями одного и того же имени — людьми и животными, вера в таинственное значение крови — вызвали появление всех тотемических верований и деяний, включая сюда и эксогамию (The Secret of the Totem, с. 126).

Объяснения Лэнга распадаются, так сказать, на два периода по времени. Одна часть его теории объясняет тотемистическую систему психологической необходимостью, исходя из факта названия тотема, при условии что забыто происхождение этого наименования. Другая часть теории старается выяснить само происхождение этих имен. Мы увидим, что она носит совсем другой характер.

Это вторая часть теории Лэнга, по существу, мало чем отличается от других, названных мною «номиналистическими». Практическая потребность в различении заставила отдельные племена давать себе имена, и потому они соглашались с именами, которые давали им другие племена. Эта «naming from without» составляет особенность конструкции Лэнга. Ничего удивительного нет в том, что получившиеся таким образом имена были заимствованы у животных и не могли казаться примитивным народам бранью или насмешкой. Впрочем, Лэнг указал на далеко не единичные случаи из более поздних эпох истории, когда имена, данные другими, первоначально с целью насмешки, были приняты теми, кому они давались, и они охотно их носили (гезы, виги и тори). Предположение, что возникновение этих имен со временем было забыто, связывает эту вторую часть теории Лэнга с изложенной раньше.

в) Социологические теории.

С. Райнах, с успехом исследовавший остатки тотемистической системы в культе и в нравах позднейших периодов, но с самого начала придававший мало значения моменту происхождения от животного тотема, в одном месте смело заявляет, что тотемизм кажется ему только «une hypertrophie de 1instinct social».

Тот же взгляд проходит через новый труд Э. Дюркгейма «Les formes elementairss de la vie religieuse. Le systeme totemique en Australie», 1912 г. Тотем является явным представителем социальной религии этих народов. Он олицетворяет общественность, являющуюся настоящим предметом почитания.

Другие авторы пытались более детально обосновать взгляд об участии социальных влечений в образовании тотемистических институтов. Так, А. К. Хэддон предполагал, что первоначально каждое примитивное племя питалось особой породой животных или растений, может быть, вело торговлю этими пищевыми продуктами и давало их в обмен другим племенам. Таким образом должно было случиться, что племя становилось известным другим племенам по названию животного, игравшего для него такую важную роль. Одновременно у этого племени должна была развиться особая близость с этим животным и своего рода интерес к нему, основанный, однако, на одном только психическом мотиве, на самой элементарной и необходимой из человеческих потребностей — на голоде.

Возражения против этой самой рациональной из всех теорий тотема указывают, что нигде не было найдено такого состояния питания у примитивных народов и, вероятно, его никогда и не было. Дикари всеядны, и тем в большей степени, чем ниже они стоят. Далее нельзя понять, как из такой исключительной диеты могло развиться почти религиозное отношение к тотему, достигающее высшего выражения в абсолютном воздержании от любимой пищи.

Первая из трех теорий, высказанных Фрэзером о происхождении тотемизма, была психологической; она будет изложена в другом месте. Вторая теория Фрэзера, о которой предстоит здесь говорить, возникла под впечатлением опубликованных важных работ двух исследователей о туземцах центральной Австралии.

Спенсер и Гидден описали ряд странных обычаев, учреждений и взглядов одной группы племен, так называемой нации арунта, и Фрэзер согласился с их мнением, что в этих особенностях нужно видеть черты первичного состояния и что они могут объяснить первоначальный и настоящий смысл тотемизма.

Эти особенности у племени арунта (части нации арунта) следующие.

1. У него имеется расчленение на кланы тотема, но тотем передается не по наследству, а определяется индивидуально (способом, о котором речь будет ниже).

2. Кланы тотема неэксогамичны, брачные ограничения образуются благодаря высокоразвитому расчленению на брачные классы, не имеющие ничего общего с тотемом.

3. Функция клана тотема состоит в выполнении церемониала, имеющего целью исключительно магическим путем способствовать размножению съедобного тотемического объекта (этот церемониал называется Intichiuma).

4. У арунта имеется своеобразная теория зачатия и воскресения. Они полагают, что в известных местах их страны духи умерших членов одного и того же тотема ждут своего воскресения и проникают в тело женщин, проходящих мимо этих мест. Если рождается ребенок, то мать указывает, в каком обиталище духов, по ее мнению, она зачала ребенка. В соответствии с этим определяется тотем ребенка. Далее предполагается, что духи (умерших, как и воскресших) связаны своеобразными каменными амулетами (по имени Чуринга), которые находятся в этих обиталищах.

По-видимому, два момента побудили Фрэзера поверить, что в учреждениях арунта открыты древнейшие формы тотемизма. Во-первых, существование различных мифов, утверждающих, что предки арунта всегда питались своим тотемом и женились на женщинах только собственного тотема. Во-вторых, то обстоятельство, что в их воззрениях на зачатие половой акт отодвинут на второй план. На людей, которые еще не узнали, что зачатие является следствием полового акта, можно смотреть как на самых отсталых и примитивных представителей человеческого рода.

Основывая свое суждение о тотемизме на церемонии Intichiuma, Фрэзер сразу увидел тотемистическую систему в совершенно изменившемся свете, как совершенно практическую организацию для удовлетворения естественных потребностей человека (ср. выше теорию Хаддона)[51]. Система оказалась просто грандиозной «cooperatif magic». Примитивные народы организовали, так сказать, магическое производственно-потребительское общество. Каждый клан тотема взял на себя задачу заботиться о достаточном количестве известного пищевого средства. Если дело касалось несъедобного тотема, как, например, вредных животных, дождя, ветра и т. п., то на обязанности клана тотема лежала задача добиться власти над этой частью природы и отразить весь ее вред. Достижения каждого клана шли на пользу другим; так как клан не мог есть ничего или только очень мало из своего тотема, то он добывал это ценное добро для других и за это снабжался ими тем, что они в свою очередь должны были добывать, соответственно своей социальной тотемистической обязанности. В свете этого понимания, основанного на церемонии Intichiuma, Фрэзеру казалось, что запрещение есть тотем затмило и отодвинуло на задний план более важную сторону отношений, а именно заповедь доставлять для потребления другим как можно больше съедобного тотема.

Фрэзер допускает, что у арунта согласно традиции первоначально каждый клан тотема питался без ограничения своим тотемом. Но тогда возникло затруднение для понимания последующего развития, когда клан стал довольствоваться тем, что обеспечивал тотем другим, сам отказавшись от его употребления. Фрэзер полагает, что это ограничение вовсе не произошло от своего рода религиозного уважения, а, вероятно, благодаря наблюдению, что ни одно животное не пожирает себе подобных, так что это нарушение отождествления с тотемом повредило бы власти, которую хочешь над ним приобрести. Или ограничение возникло из стремления приобрести благосклонность существа, если будут щадить его самого. Но Фрэзер не скрывал от себя трудностей этого объяснения и столь же мало рисковал указать, каким путем подтверждаемый мифами арунта обычай заключать брак в пределах тотема превратился в эксогамию.

Основанная на Intichiuma теория Фрэзера зиждется всецело на признании примитивной природы института арунта. Но после приведенных Дюркгеймом и Лэнгом возражений кажется невозможным настаивать на этом. Арунта, наоборот, по-видимому, дошли в своем развитии дальше всех австралийских племен и представляют скорее уже стадию распада, чем начала тотемизма. Мифы, произведшие на Фрэзера такое большое впечатление, потому что они в противоположность существующим теперь институтам подчеркивают разрешение есть тотем и заключать брак в пределах тотема, объясняются легко, как фантазии, выражающие желание и проецированные на прошлое, подобно мифам о золотом веке.

г) Психологические теории.

Первая психологическая теория Фрэзера, созданная еще до его знакомства с наблюдениями Спенсера и Гиллена, основывалась на вере во внешнюю душу. Тотем должен был представлять собой верное убежище для души, куда она прячется, чтобы избежать угрожающих ей опасностей. Если примитивный человек прятал свою душу в свой тотем, то благодаря этому он сам становился неуязвимым и, разумеется, опасался сам причинять вред носителю своей души. Так как он не знал, какой экземпляр животной породы является носителем его души, то для него было вполне естественно щадить всю породу. Позже Фрэзер сам отказался от мысли производить тотемизм из веры в души.

Познакомившись с наблюдениям Спенсера и Гиллена, он создал изложенную раньше другую социологическую теорию тотемизма, но впоследствии сам нашел, что мотив, из которого он выводил тотемизм, слишком «рационален» и что он при этом предполагал существование слишком сложной социальной организации, чтобы ее можно было назвать примитивной[52]. Магические кооперативные общества казались ему теперь скорее поздними произведениями, чем зародышами тотемизма. Он искал более простого элемента, примитивного суеверия, за этими образованиями, чтобы из него вывести возникновение тотемизма. Этот первоначальный момент он нашел в удивительной теории зачатия арунта.

Как уже сказано, арунта отрицают связь зачатия с половым актом. Если женщина чувствует себя матерью, то это значит, что какой-нибудь из ждущих возрождения духов из ближайшего их обиталища проник в ее тело и рождается ею в виде ребенка. Этот ребенок имеет тот же тотем, что и все духи, приютившиеся в известном месте. Эта теория зачатия не может объяснить тотемизма, потому что наперед предполагает его существование. Но если сделать еще шаг назад и допустить, что женщина сначала верила, что животное, растение, камень или другой предмет, занимавший ее внимание в момент, когда она впервые почувствовала себя матерью, действительно в нее проник потом и рождается ею в человеческой форме, что идентичность человека с его тотемом приобрела бы действительно основание благодаря этой вере матери, из этого легко вытекали бы все дальнейшие заповеди тотема (за исключением эксогамии). Человек отказался бы есть это животное или это растение, потому что, таким образом, он ел самого себя. Но у него явилось бы побуждение иной раз в виде особой церемонии вкусить что-нибудь из своего тотема, потому что этим он укрепил бы свое отождествление с тотемом, составляющее сущность тотемизма. Наблюдения Уильяма Х. Р. Риверса, казалось, доказывали прямое отождествление людей с их тотемом на основании такой теории зачатия.

Итак, последним источником тотемизма оказалось неведение дикарей того, каким образом люди и эти животные продолжают свой род. В особенности же неизвестна была роль самца при оплодотворении. Это незнание поддерживалось длинным интервалом между актом оплодотворения и рождением ребенка (или моментом, когда чувствуются первые детские движения). Тотемизм является поэтому созданием не мужского, а женского духа. Корни его составляют «капризы» (sick fancies) беременной женщины. Действительно, то, что находит на женщину в таинственный момент ее жизни, когда она впервые чувствует себя матерью, легко может идентифицироваться уже с ребенком в ее чреве. Такие материнские фантазии, столь естественные и, как кажется, общераспространенные, по-видимому, были корнями тотемизма.

Против этой третьей теории Фрэзера приводится то же возражение, что и против второй — социологической. Арунта, по-видимому, ушли очень далеко от начала тотемизма. Их отрицание роли отца основано, по-видимому, не на примитивном незнании; в некоторых отношениях у них имеется даже отцовское наследование. Они, по-видимому, значение роли отца принесли в жертву своего рода рассуждениям, чтобы воздать честь духам предков[53]. Если они возвели в общую теорию зачатия миф о непорочном зачатии благодаря духу, то им так же мало можно приписать из-за этого незнание условий продолжения рода, как и древним народам в эпоху возникновения христианских мифов.

Другую теорию происхождения тотемизма создал голландец Г. Вилкен. Она представляет собой соединение тотемизма с переселением душ: «то животное, в которое по общераспространенной вере переходили души умерших, становилось кровным родственником, предком и почиталось как таковое». Но вера в переселение душ в животные скорее сама произошла от тотемизма, чем наоборот.

Другой теории тотемизма придерживаются замечательные американские этнологи Фр. Боас, Хилл-Тоут и др. Она исходит из наблюдений над тотемистическими племенами индейцев и утверждает, что тотем первоначально является духом-покровителем предка, явившимся ему во сне и переданным этим предком по наследству потомству. Мы уже видели раньше, как трудно объяснять тотемизм унаследованием от одного человека; кроме того, австралийские наблюдения никоим образом не подтверждают попытки свести тотем к духу-покровителю.

Для последней высказанной Вундтом психологической теории решающее значение имели те факты, что, во-первых, первоначальным объектом тотема и наиболее распространенным является животное и что, во-вторых, между животными тотема опять-таки самые первоначальные совпадают с животными-душами. Животные-души, как птицы, змея, ящерица, мышь, благодаря большой подвижности, летанию по воздуху и другим свойствам, обусловливающим непривычное и жуткое чувство, являются самыми подходящими для того, чтобы именно в них усматривали существа, в которых и помещалась душа, оставляющая тело. Животное-тотем представляет собой дериват переселения души в животное. Таким образом, для Вундта тотемизм сливается здесь непосредственно с верой в души, или с анимизмом.

Происхождение эксогамии и ее отношение к тотемизму

Я достаточно подробно изложил теории тотемизма, и все же приходится опасаться, что впечатление от них будет неполное благодаря необходимой краткости. Относительно дальнейших вопросов я в интересах читателя позволю себе еще большую сжатость. Споры в области эксогамии у тотемистических народов по характеру материала, над которым приходится при этом оперировать, особенно усложняются и расширяются, можно сказать, запутываются. Цель этой статьи — дать мне возможность и здесь ограничиться подчеркиванием некоторых главных направлений и для более основательного исследования предмета указать на многократно цитируемые подробные специальные сочинения.

Позиция автора в проблемах эксогамии зависит, разумеется, от отношения к той или другой теории тотема. Некоторые из объяснений тотемизма лишены совершенно связи с эксогамией, так что оба института просто отделяются один от другого. Таким образом, здесь противопоставлены два взгляда — один, желающий сохранить первоначальное предположение, что эксогамия составляет часть тотемистической системы, и другой, оспаривающий такую связь и допускающий случайное совпадение обоих институтов старейших культур. Фрэзер в своих позднейших работах решительно настаивал на последней точке зрения. «Мне приходится просить читателя все время не упускать из вида, что оба института — тотемизм и эксогамия — совершенно различны по своему происхождению и по своей природе, хотя у некоторых племен оба они случайно скрещиваются и смешиваются» (Totem and Ex.).

Он прямо утверждает, что противоположный взгляд является источником трудностей и недоразумений. В противоположность этому другие авторы нашли путь к пониманию эксогамии как неизбежного следствия основных тотемистических взглядов. Дюркгейм указал в своих работах, как связанное с тотемом табу должно было повлечь за собой запрещение пользования для полового общения женщиной того же тотема. Тотем той же крови, что и человек, а потому под страхом смертной казни (принимается во внимание дефлорация и менструация) запрещается половое общение с женщиной, принадлежащей к тому же тотему. Э. Лэнг, присоединяющийся в этом вопросе к мнению Дюркгейма, полагает даже, что нет надобности в кровном табу для запрещения брака с женщинами того же рода. Общее табу тотема, запрещающее, например, сидеть в тени дерева тотема, было бы для этого вполне достаточно. Э. Лэнг защищает, впрочем, еще и другое происхождение эксогамии и оставляет под сомнением, в каком отношении оба эти объяснения находятся друг к другу.

Что касается исторической последовательности, то большинство авторов придерживаются того взгляда, что тотемизм является более древним институтом, а эксогамия присоединилась позже[54].

Среди теорий, пытающихся объяснить эксогамию независимо от тотемизма, укажем только на некоторые, выясняющие различное отношение авторов к проблеме инцеста.

Мак-Леннан остроумно объяснил эксогамию как остаток нравов, указывающих на имевшее когда-то место похищение женщин. Он высказал предположение, что в первобытные времена всеобщим обычаем было добывать женщин из чужого рода, и брак с женщиной собственного рода становился постепенно запретным, потому что был необычным[55]. Мотива для этого обычая эксогамии он искал в недостаточном количестве женщин у примитивных народов вследствие обычая убивать при рождении большинство детей женского пола. Нас здесь не интересует проверка, подтверждают ли фактические обстоятельства предположения Мак-Леннана. Гораздо больше нас интересует довод, что если допустить, что этот автор прав, то все же остается необъяснимым, почему мужчины отказываются и от немногих женщин своей крови и каким образом здесь не принимается совершенно во внимание проблема инцеста.

В противоположность этому и, очевидно, с большим правом другие авторы понимали эксогамию как институт для предупреждения инцеста.

Если окинуть взглядом постепенно возрастающую сложность ограничений брака, то приходится согласиться с взглядом Моргана, Фрэзера, Ховитта, Балдвина, Спенсера, что эти учреждения носят целесообразный преднамеренный характер («deliberate, design» по Фрэзеру) и что они должны достичь того, к чему действительно стремились. «Нет других путей, которыми возможно было бы во всех деталях объяснить эти системы, в одно и то же время такие сложные и такие точные».

Интересно заметить, что первые ограничения, достигнутые введением брачных классов, касались сексуальной свободы младших поколений, т. е. инцеста между братьями и сестрами и сыновьями с их матерями, между тем как инцест между отцом и дочерью прекратился только благодаря дальнейшим мероприятиям.

Но объяснение эксогамического ограничения сексуальности преднамеренным законодательством ничего не дает для понимания мотива, создавшего эти институты. Откуда берется в конечном результате боязнь инцеста, в которой приходится признать корень эксогамии? Очевидно, недостаточно для объяснения боязни инцеста ссылаться на инстинктивное отвращение к сексуальному общению с кровными родственниками, т. е. на факт боязни инцеста, если социальный опыт показывает, что наперекор этому инстинкту инцест — вовсе не редкое событие даже в нашем обществе, и если исторический опыт знакомит со случаями, в которых предписанием требуется инцестуозный брак для лиц, пользующихся преимущественным положением.

Для объяснения боязни инцеста Вестермарк[56] указывает, что «между лицами, с детства живущими вместе, господствует враждебное отношение к половому общению и что это чувство, так как эти лица — обыкновенно кровные родственники, находит естественное выражение в нравах и законе благодаря отвращению к половому общению между близкими родственниками». Хэвлок Эллис хотя оспаривал, что это отвращение носит характер влечения, но по существу соглашался с этим объяснением, говоря: «нормальное отсутствие проявления полового влечения в тех случаях, где дело касается братьев и сестер или с детства живущих вместе мальчиков и девочек, — явление чисто отрицательное, происходящее оттого, что при этих обстоятельствах безусловно должны отсутствовать предпосылки, возбуждающие половое влечение… Между лицами, выросшими с детства вместе, привычка притупила все чувственные раздражения зрения, слуха и осязания, направила на путь спокойной склонности и лишила их власти вызывать необходимое эротическое возбуждение, требующееся для того, чтобы вызвать половую тумесценцию».

Мне кажется весьма странным, что Вестермак видит в этом врожденном отвращении к половому общению с лицами, с которыми росли в детстве вместе, одновременно психическое выражение биологического факта, что инцест влечет за собой вред для рода. Подобный биологический инстинкт едва ли так ошибался бы в своем психологическом выражении, чтобы вместо вредных для продолжения рода кровных родственников коснуться совершенно безобидных в этом отношении товарищей по дому и очагу. Но я не могу отказаться от того, чтобы не сообщить замечательных возражений, выдвинутых Фрэзером против этого утверждения Вестермака. Фрэзер находит непонятным, почему сексуальное чувство в настоящее время совершенно не противится общению с товарищами по очагу, между тем как боязнь инцеста, которая должна будто бы происходить от этого отвращения, так невероятно разрослась. Но глубже проникают другие замечания Фрэзера, которые я тут привожу полностью, потому что по существу они совпадают с доводами, высказанными в моей статье о табу.

«Трудно понять, почему глубоко укоренившийся человеческий инстинкт нуждается в утверждении посредством закона. Нет закона, повелевающего людям есть или пить, или запрещающего им класть руки в огонь. Люди едят и пьют и держат свои руки подальше от огня инстинктивно, из страха перед естественным, а не законным наказанием, которое повлекло бы за собой неподчинение этим влечениям. Закон запрещает людям только то, что они могли бы сделать под давлением своих влечений. То, что сама природа запрещает или наказывает, то незачем запрещать или наказывать по закону. Мы легко можем поэтому допустить, что преступления, запрещенные по закону, — это такие преступления, которые много бы из людей совершили бы охотно по естественной склонности. Если бы не было такой склонности, не совершались бы подобные преступления, а если бы такие преступления не совершались, то не к чему было бы их запрещать. Поэтому, вместо того чтобы из законодательного запрещения инцеста заключать о существовании естественного отвращения к нему, мы скорее должны были бы сделать вывод, что естественный инстинкт влечет к инцесту и что если закон подавляет это влечение, подобно другим естественным влечениям, то основанием к тому является взгляд цивилизованных людей, что удовлетворение этих естественных влечений приносит вред обществу».

К этим ценным аргументам Фрэзера я могу еще прибавить, что данные психоанализа делают совершенно невозможным предположение о врожденном отвращении к инцестуозному половому общению. Они, наоборот, показали, что первые сексуальные побуждения юноши по своей природе всегда инцестуозны и что такие вытесненные побуждения играют громадную роль в качестве творческих сил позднейших неврозов.

Взгляд на боязнь инцеста как на врожденный инстинкт должен быть поэтому оставлен. Не лучше обстоит дело с другим объяснением запрета инцеста, имеющим многочисленных сторонников, предполагающим, что примитивные народы рано заметили, какими опасностями грозит кровосмесительство их роду, и что поэтому они с вполне осознанной целесообразностью запретили инцест. Возражений против этого объяснения возникает множество. Запрещение инцеста, должно быть, не старше скотоводства, на котором человек мог бы убедиться в действии кровосмесительства на свойства расы, а, что еще важнее, вредные последствия кровосмесительства еще до настоящего времени не безусловно доказаны, и относительно человека их трудно доказать. Далее, все, что нам известно о современных дикарях, делает весьма невероятным, чтобы помыслы их отдаленнейших предков были уже заняты предупреждением вреда для позднейшего потомства. Кажется смешным, когда этим живущим без всякого раздумия взрослым детям хотят приписать гигиенические или евгенические мотивы, которые едва ли принимаются во внимание и в нашей современной культуре[57].

Наконец, необходимо еще подчеркнуть, что из данного из практических и гигиенических мотивов запрещения кровосмесительства, как ослабляющего расу момента, совершенно недостаточно, чтобы объяснить глубокое отвращение, подымающееся в нашем обществе против инцеста. Как я доказал в другом месте[58], эта боязнь инцеста у живущих теперь примитивных народов кажется еще более сильной и активной, чем у цивилизованных.

В то время как можно было бы ожидать, что и при объяснении происхождения боязни инцеста имеется выбор между социологическими, биологическими и психологическими гипотезами, причем в психологических мотивах, может быть, можно было бы видеть выразителей биологических сил, — чувствуешь себя по окончании исследования вынужденным согласиться с непретенциозным выражением Фрэзера: «нам неизвестно происхождение боязни инцеста, и мы даже не знаем, что об этом предполагать. Ни одно из предложенных нам до сих пор решений загадки не кажется нам удовлетворительным»[59].

Должен упомянуть еще о совсем другого рода попытке объяснить происхождение инцеста, чем рассмотренные до сих пор. Ее можно было бы назвать исторической.

Эта попытка связана с гипотезой Ч. Дарвина о первичном социальном состоянии человека. Исходя из привычек высших обезьян, Дарвин заключил, что и человек первоначально жил небольшими группами, в пределах которых ревность самого старшего и самого сильного самца не допускала полового смесительства. «Судя по тому, что нам известно о ревности у всех млекопитающих, из которых многие обладают специальным оружием для борьбы с соперниками, мы действительно можем заключить, что общее смешение полов в естественном состоянии весьма невероятно… Если поэтому в потоке времени мы оглянемся далеко назад и сделаем заключение о социальных привычках человека, как он теперь существует, то самым вероятным будет мнение, что человек первоначально жил небольшими обществами, каждый мужчина с женщиной, или, если у него была власть, со многими, которых он ревностно защищал от других мужчин. Или он не был социальным животным и все же жил один со многими женами, как горилла; потому что все туземцы согласны в том, что в группе горилл можно встретить только одного взрослого самца. Когда молодой самец подрастает, то происходит борьба за власть, и более сильный становится главою общества, убив или прогнав остальных. Младшие самцы, изгнанные таким образом, скитаются одни, и когда, наконец, им удастся найти самку, они таким же образом не допустят слишком близкого кровосмесительства среди членов одной и той же семьи»[60].

Аткинсон, по-видимому, первый заметил, что эти условия дарвинской первобытной орды практически осуществляли эксогамию молодых мужчин. Каждый из этих изгнанных мог основать такую же орду, в которой имело силу такое же запрещение полового общения, благодаря ревности главы, и с течением времени из этих обстоятельств сложилось осознанное, как закон, правило: никакого полового общения с товарищами по очагу. По возникновении тотемизма это правило приняло другую формулировку: никакого полового общения в пределах тотема.

Э. Лэнг присоединился к этому объяснению эксогамии. Он в той же книге отстаивает и другую (дюркгеймовскую) теорию, видящую в эксогамии следствие законов тотема. Не совсем легко соединить оба взгляда; в первом случае эксогамия существовала до тотемизма, во втором случае она оказывается его следствием[61].

В своем последнем суждении по этому предмету Э. Лэнг заявляет, что отказался от мысли о происхождении эксогамии из «general totemic» табу.

Единственный луч света в эту тьму проливает психоаналитический опыт.

Отношение ребенка к животному имеет много сходного с отношением примитивного человека к животному. Ребенок не проявляет еще и следа того высокомерия, которое побуждает впоследствии взрослого культурного человека отделить резкой чертой свою собственную природу от всякого другого животного. Не задумываясь, ребенок предоставляет животному полную равноценность; в безудержном признании своих потребностей он чувствует себя, пожалуй, более родственным животному, чем кажущемуся ему загадочным взрослому.

В этом прекрасном согласии между ребенком и животным нередко наступает замечательная дисгармония. Вдруг ребенок начинает бояться определенной породы животных и бережет себя от того, чтобы прикоснуться или увидеть животное этой породы. Возникает клиническая картина фобии животных, одно из самых распространенных среди психоневротических заболеваний этого возраста, и, может быть, самой ранней формы такого заболевания. Фобия обыкновенно касается животного, к которому до того ребенок проявлял особенно живой интерес, она не относится к одному только отдельному животному. Выбор среди животных, могущих стать объектами фобии в условиях городской жизни, невелик. Это лошади, собаки, кошки, реже птицы, удивительно часто маленькие животные, как жуки и бабочки. Иногда объектами бессмысленнейшего и безмерного страха, проявляющегося при этих фобиях, становятся животные, известные ребенку только из картинок и сказок; редко удается узнать пути, по которым совершился необычайный выбор внушающего страх животного. Так, я обязан К. Абрахаму сообщением случая, в котором ребенок объяснил свой страх перед осой тем, что цвет и полосатая поверхность тельца осы напоминают тигра, которого, как он слышал, нужно бояться.

Фобии животных у детей не стали еще предметом внимательного аналитического исследования, хотя заслуживают этого в высокой степени. Трудности анализа у детей в раннем возрасте являются, вероятно, причиной этого упущения. Нельзя поэтому утверждать, что известен общий характер этих заболеваний, и я лично думаю, что он не окажется однородным. Но некоторые случаи таких направленных на больших животных фобий стали доступными анализу и раскрыли, таким образом, исследователю свою тайну. Во всех случаях она одна и та же: страх, по существу, относился к отцу, если исследуемые дети были мальчиками, и только перенесся на животное.

Всякий, имеющий опыт в психоанализе, наверное, видел такие случаи и получил от них такое же впечатление. Все же я могу по этому поводу сослаться на небольшое число подробных опубликованных исследований. Это случайное в литературе явление, из него не следует заключать, что мы вообще можем опираться в наших взглядах только на отдельные наблюдения. Упомяну, например, автора, который с полным пониманием изучал неврозы детского возраста, М. Вульф (Одесса). Излагая историю болезни девятилетнего мальчика, он рассказывает, что в возрасте 4 лет этот мальчик страдал фобией собак. «Когда он на улице видел пробегающую собаку, он плакал и кричал: „Милая собака, не хватай меня, я буду себя хорошо вести“; под „хорошо себя вести“ он понимал: „не буду больше играть на скрипке“ (онанировать)».

Тот же автор резюмирует далее: «Его фобия собак представляет собой, собственно говоря, перенесенный на собак страх перед отцом, потому что его странные слова: „собака, я буду хорошо себя вести“, т. е. не мастурбировать, относятся ведь к отцу, который запретил мастурбацию». В примечании он прибавляет, что его наблюдения вполне совпадают с моими и одновременно доказывают обилие таких наблюдений: «Такие фобии (фобии лошадей, собак, кошек, кур и др. домашних животных), по моему мнению, в детском возрасте, по меньшей мере, так же распространены, как pavor nocturnus, и в анализе почти всегда раскрываются, как перенесение страха с одного из родителей на животных. Таков ли механизм столь распространенных фобий мышей и крыс, я позволю себе сомневаться».

В дальнейшем я излагаю «Анализ фобий пятилетнего мальчика», представленный в мое распоряжение отцом маленького мальчика. Это был страх перед лошадьми, вследствие которого мальчик отказывался выходить на улицу. Он выражал опасение, что лошадь придет в комнату и укусит его. Оказалось, что это было наказанием за его желание, чтобы лошадь упала (умерла). После того как мальчик, подбодренный, освободился от страха перед отцом, оказалось, что он борется с желаниями, содержание которых составляет отсутствие отца (отъезд, смерть отца). Он чувствовал в отце, показывая это совершенно ясно, конкурента в симпатиях матери, на которую в темном предчувствии были направлены зарождающиеся сексуальные желания. Он находился, следовательно, в состоянии типичной направленности ребенка мужского пола к родителям, которую мы называем «комплексом Эдипа» и в которой видим комплексное ядро неврозов. Нов для нас в анализе «маленького Ганса» и ценен для тотемизма тот факт, что при таких условиях ребенок переносит часть своих чувств с отца на животное.

Анализ показывает значительные по содержанию и случайные ассоциативные пути, по которым происходит подобный сдвиг. Он позволяет также открыть его мотивы. Вытекающая из соперничества по отношению к матери ненависть не может свободно распространяться в душевной жизни у мальчика, ей приходится вступить в борьбу с существующей уже нежностью и преклонением перед отцом. Ребенок находится в двойственной — амбивалентной — направленности чувств к отцу и находит облегчение в этом амбивалентном конфликте, перенося свои враждебные и боязливые чувства на суррогат отца. Сдвиг не может, однако, разрешить конфликт таким образом, чтобы привести к полному разделению нежных и враждебных чувств. Конфликт переносится и на объект сдвига, амбивалентность передается на этот последний. Вполне очевидно, что маленький Ганс проявляет к лошадям не только страх, но также уважение и интерес. Как только его страх уменьшается, он сам отождествляет себя с внушающим ему страх животным, скачет, как лошадь, и кусает со своей стороны отца. В другой стадии развития фобий ему ничего не стоит отождествить родителей с другими большими животными[62].

Можно высказать предположение, что в этих фобиях животных у детей вновь повторяются в негативном выражении некоторые черты тотемизма. Но мы обязаны Ш. Ференци исключительно счастливым наблюдением случая, который можно назвать положительным тотемизмом у ребенка. У маленького Арпада, о котором рассказывает Ференци, тотемистические интересы проснулись не прямо в связи с комплексом Эдипа, а на основе нарцистической предпосылки его, страха кастрации. Но кто внимательно просмотрит историю маленького Ганса, тот найдет много доказательств того, что отец, как обладатель большого гениталия, является объектом восхищения и вызывает страх, угрожая гениталию ребенка. В эдиповском и кастрационном комплексах отец играет ту же роль внушающего страх противника инфантильных сексуальных влечений. Кастрация и замена ее ослеплением составляют наказание, которым он угрожает[63].

Когда маленькому Арпаду было два с половиной года, он сделал однажды попытку помочиться в курятнике, причем курица сделала движение, чтобы схватить его за орган. Вернувшись год спустя на то же место, он сам стал курицей, интересовался курятником и всем, что в нем происходит, и заменил свой человеческий язык кудахтанием и петушиным пением. В возрасте, когда происходило наблюдение над ним (5 лет), он снова говорил, но и в речи занимался исключительно только курами и другими птицами; он не играл никакими другими игрушками и пел только такие песни, в которых говорилось о пернатых. Его поведение по отношению к тотему-животному было исключительно амбивалентное, полное чрезмерной ненависти и любви. Охотнее всего он играл в резание кур. «Резание пернатых составляло для него вообще праздник. Он был в состоянии часами в возбуждении танцевать вокруг трупов животных». Но потом он целовал и гладил зарезанное животное, очищал и ласкал изображения кур, которых сам терзал.

Маленький Арпад сам заботился о том, чтобы смысл его странного поведения не остался скрытым. Иногда он сам переводил свои желания из тотемистического способа выражения обратно в выражения повседневности.

«Мой отец — петух», — сказал он однажды. «Теперь я маленький, теперь я — цыпленок, когда я буду больше, то стану курицей, когда стану еще больше, то стану петухом». Однажды он захотел есть «фаршированную мать» (по аналогии с фаршированной курицей). Он был очень щедр на явные угрозы кастрации другим подобно тому, как сам услышал эти угрозы, благодаря онанистическим действиям со своим членом.

В источниках его интереса к тому, что происходило в курятнике, по словам Ференци, не оставалось никакого сомнения: «Частое половое общение между петухом с курицей, несение яиц и появление маленьких цыплят удовлетворяли его сексуальную любознательность, которая, собственно, относилась к человеческой семейной жизни. По образцу жизни кур складывались объекты его желаний, высказанные им однажды соседке: „я женюсь на вас, и на вашей сестре, и на моих трех кузинах, и на кухарке, нет, вместо кухарки лучше на матери“».

Ниже мы дополним оценку этого наблюдения; теперь подчеркнем две черты, указывающие на ценное сходство с тотемизмом: полное отождествление с животным-тотемом[64] и амбивалентная направленность к нему чувств. На основании этих наблюдений мы считаем себя вправе вставить в формулу тотемизма на место животного-тотема мужчину-отца. Тогда мы замечаем, что этим мы не сделали нового или особенно смелого шага. Ведь примитивные народы сами это утверждают и, поскольку и теперь еще имеет силу тотемистическая система, называют тотема своим предком и праотцом. Мы взяли только дословно заявления этих народов, с которыми этнологи мало что могли сделать и которые они поэтому охотно отодвинули на задний план. Психоанализ учит нас, что, наоборот, этот пункт нужно выискать и связать с ним попытку объяснения тотемизма[65]. Первый результат нашей замены очень замечателен.

Если животное-тотем представляет собой отца, то оба главных запрета тотемизма, оба предписания табу, составляющие его ядро, — не убивать тотема и не пользоваться в сексуальном отношении женщиной, принадлежащей тотему, по содержанию своему совпадают с обоими преступлениями Эдипа, убившего своего отца и взявшего в жены свою мать, и с обоими первичными желаниями ребенка, недостаточное вытеснение или пробуждение которых составляет, может быть, ядро всех психоневрозов. Если это сходство больше, чем вводящая в заблуждение игра случая, то оно должно дать нам возможность пролить свет на возникновение тотемизма в незапамятные времена. Другими словами, нам в этом случае удастся доказать вероятность того, что тотемистическая система произошла из условий комплекса Эдипа, подобно фобии животного «маленького Ганса» и куриному извращению маленького Арпада. Чтобы исследовать эту возможность, мы в дальнейшем изучим особенность тотемистической системы, или, как мы можем сказать, тотемистической религии, о которой до сих пор едва упоминалось.

Умерший в 1894 г. У. Робертсон-Смит, физик, филолог, исследователь Библии и древностей, человек столь же остроумный, как и свободомыслящий, высказал в опубликованном им в 1889 г. сочинении «О религии семитов» предположение, что своеобразный церемониал, так называемое тотемистическое пиршество, с самого начала образовал составную часть тотемистической системы. Для подкрепления этого предположения он располагал тогда единственным только сохранившимся из пятого столетия по Р. X. таким актом, но он сумел благодаря анализу жертвоприношения у древних семитов придать этому предположению высокую степень вероятности. Так как жертва предполагает божественное существо, то дело идет о выводе на основании более высокой фазы религиозного ритуала по отношению к более низкой — тотемизма.

Я хочу попытаться извлечь из замечательной книги Робертсон-Смита имеющие для нас решающее значение строки о происхождении и значении жертвенного ритуала, опуская все часто столь соблазнительные детали и последовательно устраняя все позднейшие наслоения. Совершенно исключается возможность дать читателю в таком извлечении хотя бы частицу блеска и убедительности оригинала.

Робертсон-Смит доказывает, что жертва и у алтаря составляла существенную часть древних религий. Она играет ту же роль во всех религиях, так что возникновение ее приходится приписать очень общим и повсюду одинаково действующим причинам.

Жертва-священнодействие обозначала первоначально нечто другое, чем то, что понималось под ней в позднейшие времена: приношение божеству, чтобы умилостивить его и сделать благосклонным к себе (вторичное значение в смысле самовоздержания послужило поводом к житейскому применению этого слова). Можно доказать, что жертвоприношение представляло сначала только «акт социального отношения между божеством и его поклонниками», акт общественного праздника, соединение верующих с их богом.

В жертву приносились вещи, которые можно было есть и пить; то же, чем человек питался: мясо, хлеб, плоды, вино и масло, — он жертвовал своему богу. Только в отношении жертвенного мяса имелись ограничения и отступления. Жертвы животных бог поедал вместе с верующими, а растительные жертвы предоставлялись ему одному. Не подлежит никакому сомнению, что жертвы животных более древние и что они были когда-то единственными. Растительные жертвы произошли из приношения первинок всех плодов и соответствуют дани господину поля и страны. Животная жертва древнее, чем жертва земледелия.

Из сохранившихся остатков древнего языка известно, что предоставленная богу часть жертвы сначала считалась его действительной пищей. По мере развития дематериализации божественного существа это представление становилось неприемлемым: выход находили в том, что божеству представлялась только жидкая часть трапезы. Позже употребление огня, превращавшего жертвенное мясо на алтаре в клубы дыма, сделало возможным такое приготовление человеческой пищи, что она больше соответствовала божественному существу. Объектом жертвы — питья была первоначально кровь жертвенного животного; позже вино заменяло кровь. Вино считалось у древних «кровью лозы», как его называют и теперь наши поэты.

Самой древней формой жертвы, более старой, чем употребление огня и знакомство с земледелием, была жертва животного, мясо и кровь которого поедались вместе — богом и верующими. Важно было, чтобы каждый участник получал свою долю в трапезе.

Таким жертвоприношением было общественное торжество, праздник целого клана. Религия, вообще, была общественным делом, религиозный долг — честью социальных обязанностей. Жертвоприношение и празднество совпадают у всех народов; каждое жертвоприношение составляет в то же время праздник, и ни один праздник не праздновался без жертвоприношения. Праздничное жертвоприношение было делом радостного возвышения над собственным интересом, подчеркиванием общности между собой и божеством.

Этическая сила общественной жертвенной трапезы таилась в очень древних представлениях о значении совместной еды и питья. С кем-нибудь есть и пить было одновременно символом и подтверждением социальной общности и принятием на себя взаимных обязанностей; жертвенная трапеза прямо выражала, что бог и верующие составляют одну общину, а тем самым определялись и все другие отношения. Обычаи, которые и теперь еще в силе у арабов в пустыне, показывают, что связующим звеном в совместной трапезе является не религиозный момент, а самый акт еды. Кто разделил хотя бы маленький кусок пищи с таким бедуином или выпил глоток его молока, тому нечего его бояться как врага, тот может быть уверен в его защите и помощи. Разумеется, не на вечные времена: строго говоря, только на такой период времени, пока предполагается, что совместно съеденное еще сохранилось в теле. Так реалистически понимается связь соединения; она нуждается в повторении, чтобы укрепиться и стать длительной.

Почему же приписывается связующая сила совместной еде и питью? В самых примитивных обществах имеется только одна связь, соединяющая безусловно и без исключения: принадлежность к одному племени (родство Kinship). Члены рода солидарно выступают один за другого. Kin представляет собой группу лиц, жизнь которых таким образом связана в физическое единство, что их можно рассматривать как части одного живого существа. В случае убийства кого-нибудь из Kina не говорят: пролита кровь того или другого, а — наша кровь пролита. Древнееврейская фраза, в которой выражается племенное родство, гласит: ты — моя нога и мое мясо. Состоять в родстве означает, следовательно, иметь часть в общей субстанции. Вполне естественно, что родство основывается не только на факте, что человек составляет часть своей матери, от которой родился и молоком которой вскормлен, но что и пищей, которой он питается позже и которой обновляет свое тело, можно приобрести и укрепить родство. Деля трапезу с богом, выражают убеждение, что происходят из того же материала, что и он, и кого считают чужим, с тем не делят трапезы.

Жертвенная трапеза была, таким образом, первоначально праздничным пиром соплеменников согласно закону, что совместно есть могут только соплеменники. В нашем обществе трапеза соединяет членов семьи, но жертвенная трапеза ничего общего с семьей не имеет. «Родство» старше, чем семейная жизнь. Самые древние из известных нам семей постоянно обнимают лиц, связанных различными родственными узами. Мужчины женятся на женщинах из чужого клана, дети наследуют клан матери, между мужем и остальными членами семьи нет никакого родства. В такой семье нет совместных трапез. Дикари едят еще и теперь в стороне и в одиночку, и религиозные запреты тотемизма относительно пищи часто делают для них невозможной совместную еду с их женами и детьми.

Обратимся теперь к жертвенному животному. Как мы видели, не было общих собраний племени без жертвоприношения животных, а, что еще важнее, помимо таких торжественных случаев не резали животных. Питались плодами, дичью и молоком домашних животных, но из религиозных соображений никто не мог умерщвлять домашнее животное для собственного удовлетворения. Не подлежит ни малейшему сомнению, как говорит Робертсон Смит, что всякое жертвоприношение было приношением клана и что умерщвление жертвы первоначально считалось таким действием, которое каждому в отдельности запрещалось и оправдывалось только в таком случае, если все племя брало на себя ответственность. У примитивных народов имеется только один род действий, для которых подходит эта характеристика, а именно действий, вытекающих из святости общей крови племени. Жизнь, которую не имеет права отнять один человек и которая может быть принесена в жертву только с согласия и при участии всех членов клана, стоит так же высоко, как и жизнь самих членов клана. Правило, что всякий гость при жертвенной трапезе должен вкусить мясо жертвенного животного, имеет тот же смысл, что и предписание, чтобы наказание виновного члена племени совершалось всем племенем. Другими словами: с жертвенным животным поступали, как с членом родного племени; приносившая жертву общим, ее бог и жертвенное животное были одной крови, членами одного клана.

На основании многочисленных доказательств Робертсон Смит отождествляет животное с древним животным тотема. В более поздней древности существовали два вида жертв — домашних животных, которые обыкновенно шли в пищу, и необыкновенные жертвы животных, запрещенных для еды как нечистые. Более детальное исследование показывает, что эти нечистые животные были священными животными, что они были отданы в жертву богам, которым были посвящены, что первоначально эти животные были тождественны с самыми богами и что при жертвоприношении верующие каким-нибудь образом подчеркивали свое кровное родство с животными и с богом. Но в еще более ранние времена такого различия между обыкновенными и «мистическими» жертвами не существует. Первоначально все животные священны, их мясо запрещено и может быть употребляемо в пищу только в торжественных случаях, при участии всего племени. Заколоть животное — все равно что пролить кровь племени, и должно происходить с такими же предосторожностями и с предупреждением возможности упрека.

Приручение домашних животных и возникновение скотоводства положили, по-видимому, повсюду конец чистому и строгому тотемизму глубокой древности[66].

Но то, что из святости домашних животных сохранилось в «пасторальной» религии, достаточно ясно, чтобы показать первоначальный ее тотемистический характер. Еще в поздние классические времена в различных местах ритуал предписывал приносящему жертву по совершении жертвоприношения обращаться в бегство, как будто для того, чтобы избежать наказания. В Греции, вероятно, повсюду господствовала идея, что умерщвление быка является, собственно, преступлением. На афинском торжестве буфоний после жертвоприношения устраивался настоящий суд, при котором допрашивались все, принимавшие участие. Наконец, соглашались на том, чтобы взвалить вину за убийство на нож, который бросали в море.

Несмотря на боязнь, защищавшую жизнь священного животного как члена племени, становится необходимым от времени до времени убивать такое животное в торжественном собрании и разделять мясо и кровь его среди членов клана. Мотив, диктующий этот поступок, открывает глубочайший смысл жертвоприношения. Мы слышали уже, что в позднейшие времена совместная еда, участие в той же субстанции, которая проникает в их тело, создает священную связь между членами общины; в более древние времена такое значение имело, по-видимому, только участие в субстанции священного животного. Священная мистерия смерти жертвы оправдывается благодаря тому, что только этим путем можно установить священную связь, соединяющую участников между собой и с их богом.

Этой связью является нечто другое, как жизнь жертвенного животного, скрытая в его мясе и в его крови и благодаря жертвенной трапезе передающаяся всем участникам. Такое представление лежит в основе всех кровных союзов, посредством которых люди возлагали на себя взаимные обязательства еще в поздние времена. Безусловно, реалистическое понимание общности крови как тождества субстанции объясняет необходимость от времени до времени возобновлять ее физическим процессом торжественной трапезы.

Я не стану далее излагать мысли Робертсона Смита, а сжато, вкратце резюмирую сущность: когда возникла идея частной собственности, жертвоприношение понималось как дар божеству, как принесение того, что принадлежит человеку, в собственность богу. Однако это толкование не объясняло всех особенностей жертвенного ритуала. В древнейшие времена жертвенное животное само было свято, его жизнь неприкосновенна, она могла быть отнята только при участии и соучастии в вине всего племени и в присутствии бога, чтобы дать святую субстанцию, поедая которую, члены клана утверждаются в своей материальной тождественности друг с другом и с божеством. Жертвоприношение было таинством, само жертвенное животное — членом племени. В действительности оно было древним животным тотема, самим примитивным богом, убийством и поеданием которого члены клана освежали и утверждали свое богоподобие.

Из анализа жертвоприношения Робертсон Смит сделал вывод, что периодическое умерщвление и поедание тотема во времена, предшествовавшие почитанию антроморфного божества, составляло значительную часть тотемической религии. Церемониал, подобный тотемистической трапезе, сохранился для нас в описании жертвоприношения более поздних времен. Святой Нил описывает жертвенный обычай бедуинов синайской пустыни в конце IV столетия до Р. X. Жертву — верблюда связывали и клали на алтарь из необтесанного камня; предводитель же племени приказывал всем участникам обойти три раза с пением вокруг алтаря, наносил первую рану животному и жадно пил вытекающую кровь, затем вся община бросалась на жертву, отрубала куски вздрагивающего тела и пожирала их сырыми с такой поспешностью, что в короткий промежуток времени, между восходом утренней звезды, которой приносилась эта жертва, и побледнением ее при появлении солнечных лучей, съедалось все жертвенное животное: тело, кости, шкура, мясо и внутренности. Этот варварский, носящий печать глубочайшей древности, ритуал был по всем данным не единичным обычаем, а первоначальной общей формой жертвы тотема, испытавшей в позднейшее время различные ослабления.

Много авторов отказывалось придавать значение концепции трапезы тотема, потому что ее нельзя было выводить из непосредственного наблюдения периода тотемизма. Робертсон Смит и сам еще указал на примеры, в которых, по-видимому, жертвоприношение имело, несомненно, значение таинства, например при человеческих жертвоприношениях ацтеков, на другие, напоминающие условия тотемистической трапезы, жертвоприношения медвежьего племени Кватакас в Америке и на медвежьи торжества Аинос в Японии. Фрэзер подробно описал эти и подобные случаи в обоих последних отделах своего большого труда. Индийское племя в Калифорнии, почитающее большую хищную птицу, убивает ее при торжественной церемонии один раз в год, после чего ее оплакивают и сохраняют ее кожу с перьями. Индейцы зуни, в Новой Мексике, поступают таким же образом со своей святой ящерицей.

В церемониях Итикама центральноавстралийских племен наблюдалась черта, прекрасно совпадающая с предположением Робертсона Смита. Каждое поколение, прибегающее к магии для размножения своего тотема, которого ему самому запрещено есть, обязано при церемонии само съесть что-нибудь из своего тотема, прежде чем последний передается другим племенам. Лучший пример таинственной трапезы обычно запрещенного тотема находится, по Фрэзеру, в племени Бини в Западной Африки, и связан он с погребальной церемонией этих племен.

Но мы последуем за Робертсоном Смитом в его предположении, что таинство умерщвления и общей трапезы обычно запрещенного животного-тотема составляло значительную характерную черту тотемической религии[67].

Представим себе картину такой тотемистической трапезы и дополним ее некоторыми вероятными чертами, не получившими до сих пор достойной оценки. Клан умерщвляет жестоким образом свой тотем по торжественному поводу и съедает его сырым всего, его кровь, мясо и кости; при этом члены клана по внешнему виду имеют сходство с тотемом, подражают его звукам и движениям, как будто хотят подчеркнуть свое тождество с ним. При этом акте сознают, что совершают запрещенное каждому в отдельности действие, которое может быть оправдано только участием всех; никто не может также отказаться от участия в умерщвлении и в трапезе. По совершении этого действия оплакивают убитое животное. Оплакивание убитого обязательно, под страхом наказания его главная цель, как замечает Робертсон Смит при аналогичном положении, — снять с себя ответственность за убийство.

Но вслед за этой скорбью наступает шумнейший радостный праздник, дается воля всем влечениям, и разрешается удовлетворение всех их. И тут без всякого труда мы можем понять сущность праздника.

Праздник — это разрешенный, больше — обязательный эксцесс, торжественное нарушение запрещения. Не потому, что люди, весело настроенные, следуя какому-нибудь предписанию, предаются излишествам, а потому, что эксцесс составляет сущность праздника. Праздничное настроение вызывается разрешением обычно запрещенного.

Но что же означает введение к праздничному торжеству, печаль по поводу смерти животного тотема? Если радуются запрещенному обычно умерщвлению тотема, то почему в то же время и оплакивают его? Мы слышали, что члены клана освящают себя поеданием тотема, укрепляют себя в своей тождественности с ним и друг с другом. Торжественное настроение и все, что из него вытекает, можно было бы объяснить тем, что они восприняли в себя священную жизнь, носителем которой является субстанция тотема.

Психоанализ открыл нам, что животное-тотем действительно является заменой отца, и этому соответствует противоречие, что обычно запрещается его убивать и что умерщвление его становится праздником, что животное убивают и все же оплакивают его. Амбивалентная направленность чувств, которой и теперь отличается отцовский комплекс у наших детей и часто сохраняется на всю жизнь у взрослых, переносится на замену отца в виде животного-тотема.

Однако если сравнить данное психоанализом толкование тотема с фактом тотемистической трапезы и с дарвинской гипотезой о первичном состоянии человеческого общества, то получается возможность более глубокого понимания, надежда на гипотезу, которая может показаться фантастической, но имеет то преимущество, что создает неожиданное единство между разрозненными до того рядами феноменов.

В дарвиновской первичной орде нет места для зачатков тотемизма. Здесь только жестокий ревнивый отец, приберегающий для себя всех самок и изгоняющий подрастающих сыновей, и ничего больше. Это первоначальное состояние общества нигде не было предметом наблюдения. То, что мы теперь еще находим как самую примитивную организацию, что теперь еще сохраняет силу у известных племен, представляет собой мужские союзы, состоящие из равноправных членов и подлежащие ограничению согласно тотемистической системе при материнском наследовании. Могло ли произойти одно из другого, и каким образом это стало возможным?

Ссылка на торжество тотемистической трапезы позволяет нам дать ответ: в один прекрасный день[68] изгнанные братья соединились, убили и съели отца и положили таким образом конец отцовской орде. Они осмелились сообща и совершили то, что было бы невозможно каждому в отдельности. Может быть, культурный прогресс, умение владеть новым оружием дало им чувство превосходства. То, что они, кроме того, съели убитого, вполне естественно для каннибалов-дикарей.

Жестокий праотец был несомненно образцом, которому завидовал и которого боялся каждый из братьев. В акте поедания они осуществляют отождествление с ним, каждый из них усвоил себе часть его силы. Тотемистическая трапеза — может быть, первое празднество человечества, была повторением и воспоминанием этого замечательного преступного деяния, от которого многое взяло свое начало; социальные организации, нравственные ограничения и религия[69].

Такова чрезвычайно заслуживающая внимания теория Аткинсона, таковое ее совпадение с изложенным здесь в существенном пункте и ее отступление от высказанного нами, из которого вытекает отказ от общей связи со многими другими явлениями.

Неопределенность, сокращение во времени и сжатость содержания в моем изложении я оправдываю сдержанностью, обусловленной природой самого предмета изложения. Было бы так же бессмысленно добиваться точности в этих вопросах, как напрасно было бы требовать полной уверенности.

Для того чтобы, не считаясь с разными предположениями, признать вероятными эти выводы, достаточно допустить, что объединившиеся братья находились во власти тех же противоречивых чувств к отцу, которые мы можем доказать у каждого из наших детей и у наших невротиков, как содержание амбивалентности отцовского комплекса. Они ненавидели отца, который являлся таким большим препятствием на пути удовлетворения их стремлений к власти и их сексуальных влечений, но в то же время они любили его и восхищались им. Устранив его, утолив свою ненависть и осуществив свое желание отождествиться с ним, они должны были попасть во власть усилившихся нежных душевных движений[70]. Это приняло форму раскаяния, возникло сознание вины, совпадающее с испытанным всеми раскаянием. Мертвый теперь стал сильнее, чем он был при жизни; все это произошло так, как мы теперь еще можем проследить на судьбах людей. То, чему он прежде мешал своим существованием, они сами себе теперь запрещали, попав в психическое состояние хорошо известного нам из психоанализа «позднего послушания». Они отменили поступок, объявив недопустимым убийство заместителя отца тотема, и отказались от его плодов, отказавшись от освободившихся женщин. Таким образом, из сознания вины сына они создали два основных табу тотемизма, которые должны были поэтому совпасть с обоими вытесненными желаниями эдиповского комплекса. Кто поступал наоборот, тот обвинялся в единственных двух преступлениях, составляющих предмет заботы примитивного общества[71].

Оба табу тотемизма, с которых начинается нравственность людей, психологически неравноценны. Только одно из них: необходимость щадить животное-тотем покоится всецело на мотивах чувства; отец был устранен, в реальности нечего было исправлять. Но другое — запрещение инцеста имело также сильное практическое основание. Половая потребность не объединяет мужчин, а разъединяет их. Если братья заключили союз для того, чтобы одолеть отца, то по отношению к женщинам каждый оставался соперником другого. Каждый, как отец, хотел овладеть ими для себя, и в борьбе всех против всех погибла бы новая организация. Но самых сильных, кто могли бы с успехом взять на себя роль отца, было несколько. Таким образом, братьям, если они хотели жить вместе, не оставалось ничего другого, как, быть может, преодолеть сильные непорядки, установить инцестуозный запрет, благодаря которому все они одновременно отказались от желанных женщин, ради которых они прежде всего и устранили отца. Они спасли таким образом организацию, сделавшую их сильными и основанную на гомосексуальных чувствах и проявлениях, которые могли развиться у них за время изгнания. Может быть, это и было положение, составлявшее зародыш открытого Бахотеном матриархального права, пока оно не сменилось патриархальным семейным укладом.

С другим табу, защищающим жизнь животного-тотема, связывается право тотемизма считаться первой попыткой создания религии. Если ощущению сыновей животное-тотем казалось естественной и ближайшей заменой отца, то в навязанном им обращении с этим животным проявлялось нечто большее, чем потребность дать выражение своему раскаянию. С суррогатом отца можно было сделать попытку успокоить жгучее чувство вины, осуществить своего рода примирение с отцом. Тотемистическая система была как бы договором с отцом, в котором последний обещал все, чего только детская фантазия могла ждать от отца: защиту, заботу и снисходительность, взамен чего сыновья брали на себя обязанность печься о его жизни, т. e. не повторять над ним деяния, сведшего в могилу настоящего отца. В тотемизме заключалась также и попытка оправдаться: «Если бы отец поступал с нами так, как тотем, то у нас никогда бы не явилось искушение его убить». Таким образом, тотемизм способствовал тому, чтобы представить обстоятельства в ином свете и содействовать забвению события, которому он обязан своим возникновением.

При этом создались черты, определявшие впоследствии характер религии. Тотемистическая религия произошла из сознания вины сыновей, как попытка успокоить это чувство и умилостивить оскорбленного отца поздним послушанием. Все последующие религии были попытками разрешить ту же проблему — различными — в зависимости от культурного состояния, в котором они предпринимались, и от путей, которыми шли, но все они преследовали одну и ту же цель — реакцию на великое событие, с которого началась культура и которое с тех пор не дает покоя человечеству.

Но и другой признак, точно сохраненный религией, проявился уже тогда в тотемизме. Амбивалентное напряжение было, вероятно, слишком велико, чтобы прийти в равновесие от какого-нибудь установления, или же психологические условия вообще не благоприятствуют изживанию этих противоположных чувств. Во всяком случае, заметно, что связанная с отцовским комплексом амбивалентность переносится также и в религию. Религия тотемизма обнимает не только выражение раскаяния и попытки искупления, но служит также воспоминанием о триумфе над отцом. Удовлетворение по этому поводу обусловливает празднование поминок в виде тотемистической трапезы, при которой отпадают ограничения «позднего послушания», вменяется в обязанность всякий раз заново воспроизводить преступление убийства отца в виде жертвоприношения тотемистического животного, когда, вследствие изменившихся влияний жизни, грозила опасность исчезнуть сохранившемуся результату того деяния, усвоению особенностей отца. Нас не удивит, если мы найдем, что и сыновье сопротивление также снова возникает отчасти в позднейших религиозных образованиях, часто в самых замечательных превращениях и перевоплощениях.

Если мы проследим в религии и в нравственном прогрессе, еще не строго разделенных в тотемизме, последствия превратившейся в раскаяние нежности к отцу, то для нас не остается незамеченным, что в сущности победу одержали тенденции, диктовавшие убийство отца. Социальные чувства братства, на которых зиждется великий переворот, приобретают с этого момента глубочайшее влияние на развитие общества. Они находят себе выражение в святости общей крови, в подчеркивании солидарности жизни всех, принадлежащих к тому же клану. Обеспечивая себе таким образом жизнь, братья этим хотят сказать, что никто из них не должен поступать с другими так, как они все вместе поступили с отцом. Они исключают возможность повторения судьбы отца. К религиозно обоснованному запрещению убивать тотем присоединяется еще социально обоснованное запрещение убивать брата. Еще много пройдет времени, пока заповедь освободится от ограничения только кругом соплеменников и будет гласить просто: не убий. Сначала место патриархальной орды занял братский клан, обеспечивший себя кровной связью. Общество покоится теперь на соучастии в совместно совершенном преступлении, религия — на сознании вины и раскаянии, нравственность — отчасти на потребностях этого общества, отчасти на раскаянии, требуемом сознанием вины.

В противоположность новому и совпадая со старым пониманием тотемистической системы, психоанализ обязывает нас таким образом придерживаться взгляда о глубокой связи и одновременности происхождения тотемизма и эксогамии.

Под влиянием большого числа мотивов я удерживаюсь от попытки описать дальнейшее развитие религий с самого их начала в тотемизме до теперешнего их состояния. Я хочу проследить только две нити, появление которых в общей ткани я вижу особенно ясно: мотив тотемистической жертвы и отношение между сыном и отцом.

Робертсон Смит учил нас, что древняя тотемистическая трапеза вновь возвращается к первоначальной форме жертвы. Смысл действия тот же: освящение благодаря участию в общей трапезе; и сознание вины осталось при этом умаленное только благодаря солидарности всех участников. Новым добавлением является божество племени, в воображаемом присутствии которого имеет место жертвоприношение; божество принимает участие в трапезе как член племени, и с ним отождествляют себя, принимая в пищу жертвенное мясо. Каким образом бог попадает в первоначально чуждое ему положение?

Ответ мог бы быть таким, за это время — неизвестно откуда — возникла идея божества, подчинила себе всю религиозную жизнь и, подобно всему другому, что хотело сохраниться, так же и тотемистическая трапеза должна была найти связь с новой системой. Но психоаналитическое исследование показывает с особенной ясностью, что каждый создает бога по образу своего отца, что личное отношение к богу зависит от отношения к телесному отцу и вместе с ним претерпевает колебания и превращения и что бог в сущности является не чем иным, как превознесенным отцом. Психоанализ рекомендует и здесь, как и в случае тотемизма, поверить верующим, называющим бога отцом, подобно тому, как они тотема называли предком. Если психоанализ заслуживает какого-нибудь внимания, то, независимо от всех других источников происхождения и значений бога, на которые психоанализ не может пролить света, доля отца в идее божества должна быть очень значительной. В таком случае в положении примитивного жертвоприношения отец замещается два раза: однажды как бог, и другой раз как тотемистическое жертвенное животное; и при всей скромности и разнообразии психоаналитических толкований мы должны спросить: возможно ли это, и какой это имеет смысл?

Нам известно, что между богом и священным животным (жертвенным животным) существуют различные взаимоотношения: 1) каждому богу обыкновенно посвящается какое-нибудь животное, нередко даже несколько; 2) при известных особенно священных жертвоприношениях («мистических») богу приносили в жертву именно посвященное ему животное; 3) бога часто почитали, или обожали в образе животного, или, иначе говоря, животные пользовались божеским почитанием еще долгое время спустя после эпохи тотемизма; 4) в мифах бог часто превращается в животное, нередко в посвященное ему животное. Таким образом, напрашивается предположение, что бог сам является животным-тотемом; он развился из животного-тотема на более поздней ступени религиозного чувствования. Но все дальнейшие дискуссии излишни при том соображении, что сам тотем не что иное, как замена отца. Таким образом, он является первой формой замены отца, а бог — позднейшей, в которой отец снова приобрел свой человеческий образ. Такое новообразование, происшедшее из корня всякого религиозного развития из тоски по отцу, стало возможным с того времени, когда многое по существу изменилось в отношениях к отцу и, может быть, к животному.

О таких изменениях нетрудно догадаться, даже если и не принимать во внимание начала психического отчуждения от животного и разложения тотемизма благодаря приручению домашних животных. В положении, создавшемся благодаря устранению отца, скрывался момент, который с течением времени должен был невероятно усилить тоску по отцу. Братья, соединившиеся для убийства отца, были каждый в отдельности одушевлены желанием стать равными отцу и выражали это желание принятием в пищу частей заменяющего его тотема на трапезе. Это желание должно было оставаться неосуществленным вследствие давления, которое оказывали узы братского клана на каждого участника. Никто не мог и не должен был достигнуть совершенного всемогущества отца, к которому они все стремились. Таким образом, в течение долгого времени озлобление против отца, толкавшее на деяние, ослабело, тоска по нему возросла, и мог развиться идеал, имевший содержанием всю полноту власти и неограниченности праотца, против которого велась борьба, и готовность ему подчиниться. Первоначальное демократическое равенство всех соплеменников нельзя было уже больше сохранить вследствие противоречащих культурных изменений; таким образом, появилась склонность, в связи с почитанием отдельных людей, отличившихся среди других, вновь оживить старый отцовский идеал созданием богов. То, что нам в настоящее время кажется возмутительным допущением, а именно что человек становится богом и что бог умирает, не вызывало протеста даже в представлениях классической древности[72]. Возведение убитого некогда отца на степень бога, от которого племя ведет свой род, было, однако, гораздо более серьезной попыткой искупления, чем в свое время договор с тотемом.

Я не могу указать, что в этом развитии находится место для великих материнских богов, которые, может быть, повсеместно предшествовали отцовским богам. Но кажется несомненным, что изменение в отношениях к отцу не ограничилось религиозной областью, а последовательно перенеслось на другую область человеческой жизни, на которой отразилось влияние устранения отца, на социальную организацию. С возникновением отцовского божества общество, не знающее отца, постепенно превращалось в патриархальное. В семье восстановлена была прежняя первобытная орда, и отцы получили большую часть своих прежних прав. Появились опять отцы, но социальные завоевания братского клана не погибли, и фактическое различие между новыми отцами семейства и неограниченным праотцом орды было достаточно велико, чтобы обеспечить продолжение существования религиозной потребности, сохранить неудовлетворенную тоску по отцу.

В сцене жертвоприношения богу племени отец действительно присутствует дважды, как бог и как тотемистическое жертвенное животное, но при попытке понять это положение мы должны будем избегать толкований, пытающихся поверхностно объяснить его как аллегорию и забывающих при этом об исторических наслоениях. Двойное присутствие отца соответствует двум сменяющим друг друга во времени сценам. Здесь нашло пластическое выражение амбивалентное отношение к отцу, а также победа нежных чувств сына над враждебными. Сцена одоления отца и его величайшего унижения послужила здесь материалом для изображения его высшего триумфа. Значение, приобретенное жертвоприношением вообще, кроется в том, что оно дает удовлетворение отцу за причиненное ему оскорбление в том же действии, которое сохраняет воспоминание об этом злодеянии.

В дальнейшем животное теряет свою святость, и жертвоприношение — связь с тотемистическим праздником; жертвоприношение превращается в простое приношение божеству, в самоограничение в пользу божества. Сам бог теперь уже настолько возвысился над людьми, что общение с ним возможно только через священнослужителя. В то же время социальный порядок знает равных богам царей, переносящих патриархальную систему на государство. Мы должны сказать, что месть сверженного и вновь восстановленного отца стала суровой, господство авторитета держится на высоте. Подчиненные сыновья использовали новое положение, чтобы еще больше облегчить сознание своей вины. Жертвоприношение в его настоящем виде находится совсем вне их сознания ответственности. Сам бог потребовал и установил его. К этой фазе относятся мифы, в которых сам бог убивает посвященное ему животное, собственно, олицетворяющее его. Таково крайнее отрицание великого злодеяния, положившего начало обществу и вместе с тем сознанию вины. Нельзя не признать и второго значения этого последнего изображения жертвоприношения. Оно выражает удовлетворение по поводу того, что отказались от прежней замены отца в пользу высшего представления о божестве. Поверхностное, аллегорическое толкование сцены приблизительно совпадает здесь с ее психоаналитическим толкованием. Оно гласит: здесь изображается, как бог преодолевает животную часть своего существа[73].

Между тем ошибочно было бы полагать, что в эти периоды обновленного отцовского авторитета совершенно заглохли враждебные душевные движения, относящиеся к отцовскому комплексу. О первых фазах господства обоих новых замещений богов и царей нам известны самые энергичные проявления той амбивалентности, которая остается характерной для религии.

Фрэзер в своем большом труде высказал предположение, что первые цари латинских племен были чужеземцами, игравшими роль божества, и что в этой роли их торжественно убивали в определенный праздничный день. Ежегодное жертвоприношение (вариант: приношение в жертву самого себя) бога составляет, по-видимому, существенную черту семитских религий. Церемониал человеческих жертв в различных местах обитаемой земли оставляет мало места сомнению в том, что эти люди находили свою смерть как представители божества, и еще в позднейшие времена можно проследить этот жертвенный обычай в виде замещения живого человека неодушевленным суррогатом (куклой). Богочеловеческое приношение в жертву бога, которое я здесь, к сожалению, не могу проследить так же глубоко, как приношение в жертву животных, бросает яркий ретроспективный свет на смысл более древней жертвенной формы. Оно признает с полнейшей откровенностью, что объект жертвенного действия был всегда один и тот же, именно тот, который теперь почитается как бог, т. e. отец. Вопрос о взаимоотношении между животными и человеческими жертвами теперь легко разрешается. Первоначальная жертва — животное — была уже заменой человеческой жертвы, торжественного убийства отца, и когда замена отца снова приобрела свой человеческий образ, то и жертва-животное могла снова превратиться в человеческую.

Таким образом, воспоминание о том первом великом жертвенном действии оказалось неизгладимым, несмотря на все старания его забыть; и именно тогда, когда хотели как можно дальше уйти от мотивов этого деяния, должны были проявиться неискаженные повторения его в форме принесения в жертву бога. В этом месте мне незачем указывать, какое развитие религиозного мышления сделало возможным это возвращение в виде рационализации. Робертсон Смит, который далек от нашего объяснения жертвоприношения этим великим событием доисторической эпохи человечества, указывает, что церемониал этих праздников, на которых древние семиты праздновали смерть божества, объяснялся как «воспоминание о мистической трагедии», и что оплакивание при этом носило характер не добровольного участия, а чего-то насильственного, продиктованного страхом перед божественным гневом[74]. По нашему мнению, можно согласиться, что это истолкование совершенно правильно и что чувства принимающих участие в празднике вполне объясняются лежащим в их основе положением.

Примем за факт, что и в дальнейшем развитии религии никогда не исчезают оба движущих ее фактора: сознание вины сына и сыновье сопротивление. Всякая попытка разрешить проблему, всякий способ примирения обеих борющихся душевных сил оказываются, в конце концов, неудачными, вероятно, под комбинированным влиянием исторических событий и внутренних психических превращений.

Со все увеличивающейся ясностью проявляется стремление сына занять место бога-отца. С введением земледелия поднимается значение сына в патриархальной семье. Он позволяет себе дать новое выражение своему инцестуозному либидо, находящему свое символическое выражение в обработке матери-земли. Возникают образы богов Аттиса, Адониса, Фаммуза и других духов произрастания и в то же время — молодых божеств, пользующихся любовной склонностью материнских божеств и осуществляющих инцест с матерью назло отцу. Однако сознание вины, которое не могут заглушить эти новые творения, находит себе выражение в мифах, приписывающих этим молодым возлюбленным матерей-богинь, короткую жизнь и наказание кастрацией или гневом бога-отца, принимающего форму животного. Адониса убивает вепрь, священное животное Афродиты; Аттис, возлюбленный Кибеллы, погибает от кастрации[75]. Оплакивание и радость по поводу воскресения богов перешли в ритуал другого сына-божества, которому предопределен был длительный успех.

Когда христианство начало свое наступление на древний мир, оно столкнулось с конкуренцией религии Митры, и некоторое время трудно было определить, за каким божеством останется победа.

Светозарный образ персидского юноши-бога все-таки остался нам непонятным. Может быть, из сцены убийства быка Митрой можно заключить, что он представляет собой того сына, который сам совершил жертвоприношение отца и этим освободил братьев от мучащего тяжелого чувства вины за соучастие в деянии. Но был и другой путь успокоить это чувство вины, которым и пошел Христос. Он принес в жертву свою собственную жизнь и этим освободил братьев от первородного греха.

Учение о первородном грехе орфического происхождения. Оно сохранилось в мистериях и оттуда проникло в философские школы греческой древности. Люди были потомками титанов, убивших и разорвавших на куски Диониса за грех; тяжесть этого преступления давила их. В фрагменте Анаксимандра сказано, что единство мира было разрушено благодаря доисторическому преступлению и что все, что произошло от последнего, должно понести за это наказание. Если этот поступок титанов характерной чертой объединения убийства и разрывания достаточно ясно напоминает описанное св. Нилом жертвоприношение тотема, — как, впрочем, и многие другие мифы древности, например смерть самого Орфея, — то все же нам мешает то отступление, что убийство совершено над молодым богом.

В христианском мифе первородный грех человека представляет собой несомненно прегрешение против бога-отца. Если Христос освобождает людей от тяжести первородного греха, жертвуя собственной жизнью, то это заставляет нас прийти к заключению, что этим грехом было убийство. Согласно коренящемуся глубоко в человеческом чувстве закону Талиона, убийство можно искупить только ценой другой жизни; самопожертвование указывает на кровавую вину[76]. И если это приношение в жертву собственной жизни ведет к примирению с отцом-богом, то преступление, которое нужно искупить, может быть только убийством отца.

Таким образом, в христианском учении человечество самым откровенным образом признается в преступном деянии доисторического времени, потому что самое полное искупление его оно нашло в жертвенной смерти сына. Примирение с отцом тем более полное, что одновременно с этой жертвой последовал полный отказ от женщины, из-за которой произошло возмущение против отца. Но тут-то психологический рок амбивалентности требует своих прав. Вместе с деянием, дающим отцу самое позднее искупление, сын также достигает цели своих желаний по отношению к отцу. Он сам становится богом наряду с отцом, собственно, вместо него. Религия сына сменяет религию отца. В знак этого замещения древняя тотемистическая трапеза снова оживает как причастие, в котором братья вкушают плоть и кровь сына, а не отца, освящаются этим причастием и отождествляют себя с ним. Наш взгляд может проследить в потоке времен тождество тотемистической трапезы с жертвоприношением животных, с богочеловеческим жертвоприношением и с христианской евхаристией, и во всех этих торжествах он открывает отголосок того преступления, которое столь угнетало людей и которым они должны были так гордиться. Христианское причастие, однако, является, по существу, новым устранением отца, повторением деяния, которое нужно искупить. Мы видим, как верна фраза Фрэзера, что «христианская община впитала в себя таинство более древнего происхождения, чем само христианство»[77].

Дело устранения праотца братьями должно было оставить неизгладимые следы в истории человечества и проявиться в тем более многочисленных замещениях, чем менее желательно было сохранить воспоминание о ней[78]. Я отказываюсь от искушения проследить эти остатки в мифологии, где их нетрудно найти, и перехожу к другой области, следуя указанию С. Райнаха в его содержательной статье о смерти Орфея.

В истории греческого искусства существует положение, имеющее одно удивительное сходство и не менее глубокое отличие по сравнению с нарисованной Робертсоном Смитом картиной тотемистической трапезы: это — положение древнейшей греческой трагедии. Группа лиц, все с одинаковым именем и в одинаковой одежде, окружают одного, от слов и поступков которого они все зависят: это хор и единственный сначала герой. В дальнейшем развитии появляется другой актер, для того чтобы изобразить тех, кто сопротивляется ему и отпал от него, но характер героя и его отношение к хору остаются неизменными. Герой трагедии должен был страдать; это и теперь еще сущность содержания трагедии. Он должен взять на себя так называемую «трагическую вину», которую не всегда легко обосновать; часто это вовсе не вина, в смысле буржуазной морали. Большей частью она состояла в возмущении против божественного авторитета, и хор вторил герою, выражая ему чувство симпатии; старался удержать его, предупредить и смирить, и оплакивал его, когда героя постигало считавшееся заслуженным возмездие за его смелый поступок.

Но почему герой трагедии должен был страдать, и что означает его «трагическая вина»? Мы сократим дискуссию и дадим быстрый ответ. Он должен пострадать, потому что он праотец, герой той великой доисторической трагедии, тенденциозное воспроизведение которой здесь разыгрывается, а трагическая вина — это та, которую он должен взять на себя, чтобы освободить от вины хор. Сцена на подмостках произошла от той исторической сцены, можно сказать, при помощи целесообразного искажения, в целях утонченного лицемерия. В той древней действительности именно участники хора причинили страдание герою; здесь же они изводят себя сочувствием и сожалением, а герой сам виноват в своем страдании. Взваленное на него преступление, заносчивость и возмущение против большого авторитета составляют именно то, что в действительности тяготит участников хора. Таким образом, трагический герой — против воли — становится спасителем хора.

Если в греческой трагедии дело идет о страдании божественного козла Диониса и жалобы отождествляющей себя с ним свиты козлов стали содержанием представления, то легко понять, что угасшая уже драма вновь воспламенилась в Средние века в «страстях Господних».

Таким образом, в заключение этого крайне сокращенного исследования я хочу высказать вывод, что в эдиповском комплексе совпадает начало религии, нравственности, общественности и искусства в полном согласии с данными психоанализа, по которым этот комплекс составляет ядро всех неврозов, поскольку они до сих пор оказались доступными нашему пониманию. Мне кажется чрезвычайно удивительным, что и эта проблема душевной жизни народов может быть разрешена, если исходить из одного только конкретного пункта, каким является отношение к отцу. Может быть, в эту связь нужно ввести даже другую психологическую проблему. Нам так часто случалось открывать амбивалентность чувств в настоящем смысле, т. е. совпадение любви и ненависти к одному и тому же объекту, в основе значительных культурных образований. Мы ничего не знаем о происхождении этой амбивалентности. Можно допустить, что она — основной феномен жизни наших чувств. Но, как мне кажется, достойна внимания и другая возможность, а именно что первоначально амбивалентность чужда жизни чувств и приобретается человечеством благодаря переживанию отцовского[79] комплекса, где психоаналитическое исследование еще и теперь открывает его всего более выраженным у отдельного человека[80].

Прежде чем закончить, я хочу заметить, что широкое всеобъемлющее обобщение, которого мы достигли в этих статьях, не лишает нас возможности чувствовать некоторую неуверенность в наших исходных положениях и неудовлетворительность достигнутых результатов. Из этой области я хочу коснуться только двух моментов, которые, вероятно, остановили на себе внимание читателя.

Во-первых, нельзя было не заметить, что мы основываемся на допущении массовой психики, в которой протекают те же душевные процессы, что и в жизни отдельного лица. Мы допускали существование на протяжении многих тысячелетий сознания вины за содеянное в поколениях, которые ничего не могли знать об этом деянии. Чувственный процесс, возникший в поколении сыновей, которых мучил отец, мы распространяем на новые поколения, которые именно благодаря устранению отца не знали таких отношений. Это будто бы серьезное возражение, и всякое другое объяснение, лишенное подобных исходных предположений, как будто заслуживает предпочтения.

Однако дальнейшие соображения показывают, что не нам одним приходится нести ответственность за подобную смелость. Без допущения массовой психики, непрерывности в жизни чувств людей, дающей возможность не обращать внимания на прерываемость душевных актов вследствие гибели индивидов, психология народов вообще не может существовать. Если бы психические процессы одного поколения не находили своего продолжения в другом, если бы каждое поколение должно было заново приобретать свою направленность к жизни, то в этой области не было бы никакого прогресса и почти никакого развития. Возникают теперь два новых вопроса: насколько можно доверять психической беспрерывности в пределах рядов поколений и какими средствами и путями пользуется каждое поколение, чтобы передать свое психическое состояние последующему. Не стану утверждать, что все эти вопросы достаточно выяснены или что простая устная передача и традиция, о которых прежде всего думают, хорошо объясняет это. В общем, психология народов мало задумывается над тем, каким образом создается необходимая непрерывность душевной жизни сменяющих друг друга поколений. Часть задачи осуществляется, по-видимому, благодаря унаследованию психических предрасположений, которые, однако, все-таки нуждаются в известных побуждениях в индивидуальной жизни, для того чтобы проснуться к полной действительности. В этом, вероятно, и заключается смысл слов поэта: «то, что ты унаследовал от твоих отцов, добудь для того, чтобы овладеть им». Проблема вообще оказалась бы еще более трудной, если бы мы могли допустить, что бывают душевные движения, так бесследно подавляемые, что они не оставляют никаких остаточных явлений. Но таких на самом деле нет. Самое сильное подавление оставляет место искаженным замещающим душевным движениям и вытекающим из них реакциям. В таком случае мы можем допустить, что ни одно поколение не в состоянии скрыть от последующего более или менее значительные душевные процессы.

Психоанализ показал нам, что каждый человек в своей бессознательной душевной деятельности обладает аппаратом, который дает ему возможность толковать реакции других людей, т. е. устранять искажения, которые другой человек совершил в выражениях своих чувств. Таким путем бессознательного понимания обычаев, церемониалов и узаконений, в которых отлилось первоначальное отношение к праотцу, могло и более поздним поколениям удаваться унаследование этих чувств к праотцу.

Другое сомнение могло бы возникнуть как раз со стороны тех, кто придерживается аналитического образа мыслей.

Первые предписания морали и нравственные ограничения примитивного общества мы рассматривали как реакцию на деяния, давшие его зачинщикам понятие о преступлении. Они раскаялись в этом деянии и решили, что оно не должно больше повторяться и что совершение его не может дать никакой пользы. Это творческое сознание вины не заглохло среди нас и до сих пор. Мы находим его у невротиков действующим как асоциальное, как творящее новые предписания морали и непрерывные ограничения, как покаяние в совершенных преступлениях и как мера предосторожности против тех, которые предстоит совершить. Но если мы станем искать у этих невротиков поступков, вызвавших такие реакции, то нам придется разочароваться. Мы не находим поступков, а только импульсы, движения чувств, стремящихся ко злу, выполнение которого сдерживается. Сознание вины невротиков имеет свое основание только в психических реальностях, а не в фактических. Невроз характеризуется тем, что ставит психическую реальность выше фактической, реагирует на мысли столь же серьезно, как нормальные люди — на действительность.

Не происходило ли у примитивных народов дело таким образом? Мы вправе приписывать им необыкновенно высокую оценку психических актов как одно из проявлений их нарцистической организации[81]. Поэтому одних только импульсов, враждебных отцу, существования в фантазии желания убить его и съесть, могло быть уже достаточно, чтобы вызвать моральные реакции, создавшие тотем и табу. Таким образом, можно было бы избавиться от необходимости свести начало нашего культурного достояния, которым мы с основанием так гордимся, к отвратительному преступлению, оскорбляющему все наши чувства. При этом ничуть не пострадала бы причинная связь, идущая с тех пор до настоящего времени, потому что психическая реальность оказалась бы достаточно значительной, чтобы объяснить все эти последствия. На это станут возражать, что эволюция общества от формы отцовской орды до формы братского клана действительно имела место. Это аргумент сильный, но не решающий. Это изменение могло быть достигнуто менее насильственным путем, и все же оно могло содержать условия, необходимые для возникновения моральной реакции. Пока гнет праотца давал себя чувствовать, враждебные чувства против него имели свое оправдание, а раскаяние за них откладывалось до другого времени. Так же мало выдерживает критику другое возражение, что все, что исходит из амбивалентного отношения к отцу, табу или жертвенные предписания, носит характер чрезвычайной серьезности и полной реальности. Церемониал невротика, страдающего навязчивостью, имеет такой же характер, и все же он вытекает из психической реальности, из одних только намерений, а не выполнения их. Нам нельзя вносить в лишь внутренне богатый мир примитивного человека и невротика наш трезвый мир, полный материальных ценностей и презрения к тому, что составляет только объект мысли и желания.

Мы стоим тут перед решением, принять которое нам нелегко. Но начнем с признания, что различие, кажущееся другим коренным, по нашему мнению, не составляет сущности вопроса. Если для примитивного человека желания и импульсы имеют полную ценность фактов, то мы должны с полным пониманием его принять такой взгляд, вместо того чтобы исправлять его согласно нашему масштабу. Но в подобном случае рассмотрим поближе приведший нас в такое сомнение невроз. Неверно, что невротики, страдающие навязчивостью, находятся в настоящее время под гнетом сверхморали, защищаются только против психической реальности искушений и казнят себя только за возникающие в них импульсы. Известную роль играет при этом и некоторая доля исторической реальности. В детстве эти люди имели только злобные импульсы, и поскольку они при беспомощности ребенка были в состоянии, они превращали эти импульсы в действия. Всякий из этих сверхдобрых пережил в детстве злое время, извращенную фазу как предтечу и предпосылку позднейшей, сверхморальной. Аналогия примитивных людей с невротиками становится, таким образом, основательной, если мы допустим, что у примитивных людей психическая реальность, образование которой не подлежит никакому сомнению, первоначально совпала с фактической реальностью, что примитивные люди действительно совершали все то, что они по всем данным намеревались совершить.

Но наше суждение о примитивных людях не должно находиться под слишком большим влиянием аналогии с невротиками. Необходимо принять во внимание и различия. Несомненно, у обоих, и у дикарей, и у невротиков, нет такого острого различия между мыслью и действием, как у нас. Но невротик больше всего испытывает задержки в действиях, у него мысль вполне заменила поступок. Примитивный человек несдержан, у него мысль превращается немедленно в действие, поступок для него, так сказать, заменяет мысль, и потому, я думаю, не будучи сам вполне уверенным в несомненности своего суждения, что к рассматриваемому случаю можно применить слова: вначале было деяние.

Переводчик — Вульф Моисей Владимирович

Зигмунд Фрейд. Анализ фобии пятилетнего мальчика

Введение

Болезнь и излечение весьма юного пациента, о которых я буду говорить ниже, строго говоря, наблюдались не мной. Хотя в общем я и руководил лечением и даже раз лично принимал участие в разговоре с мальчиком, но само лечение проводилось отцом ребенка, которому я и приношу свою благодарность за заметки, переданные им мне для опубликования. Заслуга отца идет еще дальше; я думаю, что другому лицу вообще не удалось бы побудить ребенка к таким признаниям; без знаний, благодаря которым отец мог истолковывать показания своего пятилетнего сына, нельзя было бы никак обойтись, и технические трудности психоанализа в столь юном возрасте остались бы непреодолимыми. Только совмещение в одном лице родительского и врачебного авторитета, совпадение нежных чувств с научным интересом сделало здесь возможным использовать метод, который в подобных случаях вообще вряд ли мог бы быть применим. Но особенное значение этого наблюдения заключается в следующем. Врач, занимающийся психоанализом взрослого невротика, раскрывающий слой за слоем психические образования, приходит, наконец, к известным предположениям о детской сексуальности, в компонентах которой он видит движущую силу для всех невротических симптомов последующей жизни. Я изложил эти предположения в опубликованных мною в 1905 году «Трех очерках по теории сексуальности». И я знаю, что для незнакомого с психоанализом они покажутся настолько же чуждыми, насколько для психоаналитика — неопровержимыми. Но и психоаналитик должен сознаться в своем желании получить более прямым и коротким путем доказательства этих основных положений. Разве невозможно изучить у ребенка, во всей свежести, те его сексуальные побуждения и желания, которые мы у взрослого с таким трудом должны извлекать из-под многочисленных наслоений? Тем более что, по нашему убеждению, они составляют конституциональное достояние всех людей и только у невротика оказываются усиленными или искаженными.

С этой целью я уже давно побуждаю своих друзей и учеников собирать наблюдения над половой жизнью детей, которая обыкновенно по тем или другим причинам остается незамеченной или скрытой. Среди материала, который благодаря моему предложению попадал в мои руки, сведения о маленьком Гансе заняли выдающееся место. Его родители, оба мои ближайшие приверженцы, решили воспитать своего первенца с минимальным принуждением, какое безусловно требуется для сохранения добрых нравов. И так как дитя развилось в веселого, славного и бойкого мальчишку, попытки воспитать его без строгостей, дать ему возможность свободно расти и проявлять себя привели к хорошим результатам. Я здесь воспроизвожу записки отца о маленьком Гансе, и, конечно, я всячески воздержусь от искажения наивности и искренности, столь обычных для детской, не соблюдая ненужные условности.

Первые сведения о Гансе относятся ко времени, когда ему еще не было полных трех лет. Уже тогда его различные разговоры и вопросы обнаруживали особенно живой интерес к той части своего тела, которую он на своем языке обычно называл Вивимахер. Так, однажды он задал своей матери вопрос:

Ганс: «Мама, у тебя есть Вивимахер?»

Мать: «Само собой разумеется. Почему ты спрашиваешь?»

Ганс: «Я только подумал».

В этом же возрасте он входит в коровник и видит, как доят корову. «Смотри, — говорит он, — из Вивимахера течет молоко».

Уже эти первые наблюдения позволяют ожидать, что многое, если не большая часть из того, что проявляет маленький Ганс, окажется типичным для сексуального развития ребенка. Я уже однажды указывал, что не нужно приходить в ужас, когда находишь у женщины представление о сосании полового члена. Это непристойное побуждение довольно безобидно по своему происхождению, так как представление о сосании связано в нем с материнской грудью, причем вымя коровы выступает здесь опосредствующим звеном, ибо по природе это — грудная железа, а по виду и положению своему — пенис. Открытие маленького Ганса подтверждает последнюю часть моего предположения.

В то же время его интерес к Вивимахеру не исключительно теоретический. Как можно предполагать, у него также имеется стремление прикасаться к своему половому органу. В возрасте трех с половиной лет мать застала его держащим руку на пенисе. Мать грозит ему: «Если ты это будешь делать, я позову д-ра А., и он отрежет тебе твой Вивимахер. Чем же ты тогда будешь делать „виви“?»

Ганс: «Моим роро». Тут он отвечает еще без сознания вины, не приобретает при этом «кастрационный комплекс», который так часто можно найти при анализе невротиков, в то время как они все протестуют против этого. О значении этого элемента в истории развития ребенка можно было бы сказать много весьма существенного. Кастрационный комплекс оставил заметные следы в мифологии (и не только в греческой).

Я уже говорил о роли его в «Толковании сновидений» и в других работах.

Почти в том же возрасте (3,5 года) он возбужденно и с радостью кричит: «Я видел у льва Вивимахер».

Большую часть значения, которое имеют животные в мифах и сказках, нужно, вероятно, приписать той откровенности, с которой они показывают любознательному младенцу свои половые органы и их сексуальные функции. Сексуальное любопытство нашего Ганса не знает сомнений, но оно делает его исследователем и дает ему возможность правильного познания.

В 3–4 года он видит на вокзале, как из локомотива выпускается вода. «Локомотив делает „виви“. А где его Вивимахер?»

Через минутку он глубокомысленно прибавляет: «У собаки, у лошади есть Вивимахер, а у стола и стула — нет». Таким образом, он установил существенный признак для различия одушевленного и неодушевленного.

Любознательность и сексуальное любопытство, по-видимому, тесно связаны между собой. Любопытство Ганса направлено преимущественно на родителей.

Ганс, 3,5 года: «Папа, и у тебя есть Вивимахер?»

Отец: «Да, конечно».

Ганс: «Но я его никогда не видел, когда ты раздевался».

В другой раз он напряженно смотрит на мать, когда та раздевается на ночь. Она спрашивает: «Чего ты так смотришь?»

Ганс: «Я смотрю только, есть ли у тебя Вивимахер?»

Мать: «Конечно. Разве ты этого не знал?»

Ганс: «Нет, я думал, что так как ты большая, то и Вивимахер у тебя как у лошади».

Заметим себе это ожидание маленького Ганса. Позже оно получит свое значение.

Большое событие в жизни Ганса — рождение его маленькой сестры Анны — имело место, когда Гансу было как раз 3,5 года (апрель 1903 — октябрь 1906 г.). Его поведение при этом непосредственно отмечено отцом: «В 5 ч утра, при начале родовых болей, постель Ганса переносят в соседнюю комнату. Здесь он в 7 ч просыпается, слышит стоны жены и спрашивает: „Чего это мама кашляет?“ — И после паузы: „Сегодня, наверно, придет аист“».

Конечно же, ему в последние дни часто говорили, что аист принесет мальчика или девочку, и он совершенно правильно ассоциирует необычные стоны с приходом аиста.

Позже его приводят на кухню. В передней он видит сумку врача и спрашивает: «Что это такое?» Ему отвечают: «Сумка». Тогда он убежденно заявляет: «Сегодня придет аист». После родов акушерка входит на кухню и заказывает чай. Ганс обращает на это внимание и говорит: «Ага, когда мамочка кашляет, она получает чай». Затем его зовут в комнату, но он смотрит не на мать, а на сосуды с окрашенной кровью водой и с некоторым смущением говорит: «А у меня из Вивимахера никогда кровь не течет».

Все его замечания показывают, что он приводит в связь необычное в окружающей обстановке с приходом аиста. На все он смотрит с усиленным вниманием и с гримасой недоверия. Без сомнения, в нем прочно засело первое недоверие по отношению к аисту.

Ганс относится весьма ревниво к новому пришельцу и, когда последнего хвалят, находят красивым и т. д., он тут же презрительно замечает: «А у нее зато нет зубов»[82]. Дело в том, что, когда он ее в первый раз увидел, он был поражен, что она не говорит, и объяснил это тем, что у нее нет зубов. Само собой разумеется, что в первые дни на него меньше обращали внимания, и он заболел ангиной. В лихорадочном бреду он говорил: «А я не хочу никакой сестрички!»

Приблизительно через полгода ревность его прошла, и он стал нежным, но уверенным в своем превосходстве братом[83].

«Несколько позже (через неделю) Ганс смотрит, как купают его сестрицу, и замечает: „A Вивимахер у нее еще мал“, — и как бы утешительно прибавляет: „Ну, когда она вырастет — он станет больше“»[84].

Для реабилитации нашего маленького Ганса мы сделаем еще больше. Собственно говоря, он поступает не хуже философа вундтовской школы, который считает сознание никогда не отсутствующим признаком психической живни, как Ганс считает Вивимахер неотъемлемым признаком всего живого. Когда философ наталкивается на психические явления, в которых сознание совершенно не участвует, он называет их не бессознательными, а смутно сознаваемыми. Вивимахер еще очень мал! И при этом сравнении преимущество все-таки на стороне нашего маленького Ганса, потому что, как это часто бывает при сексуальных исследованиях детей, за их заблуждениями всегда кроется частица правды. Ведь у маленькой девочки все-таки есть маленький Вивимахер, который мы называем клитором, но который не растет, а остается недоразвитым. Ср. мою небольшую работу: Uber infantile Sexualtheorien // Sexualprobleme, 1903.

В этом же возрасте (3,5 года) Ганс в первый раз рассказывает свой сон: «Сегодня, когда я спал, я думал, что я в Гмундене с Марикой».

Марика — это 13-летняя дочь домохозяина, которая часто играла с ним.

Когда отец в его присутствии рассказывает про этот сон матери, Ганс поправляет его: «Не с Марикой, а совсем один с Марикой».

Здесь нужно отметить следующее: «Летом 1906 г. Ганс находился в Гмундене, где он целые дни возился с детьми домохозяина. Когда мы уехали из Гмундена, мы думали, что для Ганса прощанье и переезд в город окажутся тяжелыми. К удивлению, ничего подобного не было. Он, по-видимому, радовался перемене и несколько недель о Гмундене говорил очень мало. Только через несколько недель у него начали появляться довольно живые воспоминания о времени, проведенном в Гмундене. Уже 4 недели как он эти воспоминания перерабатывает в фантазии. В своих фантазиях он играет с детьми Олей, Бертой и Фрицем, разговаривает с ними, как будто они тут же находятся, и способен развлекаться таким образом целые часы. Теперь, когда у него появилась сестра, его, по-видимому, занимает проблема появления на свет детей; он называет Берту и Ольгу „своими детьми“ и один раз заявляет: „И моих детей Берту и Олю принес аист“. Теперешний сон его после 6-месячного отсутствия из Гмундена нужно, по-видимому, понимать как выражение желания поехать в Гмунден».

Так пишет отец; я тут же отмечу, что Ганс своим последним заявлением о «своих детях», которых ему как будто бы принес аист, громко противоречит скрытому в нем сомнению.

К счастью, отец отметил здесь кое-что, оказавшееся в будущем необыкновенно значимым.

«Я рисую Гансу, который в последнее время часто бывал в Шенбрунне, жирафа. Он говорит мне: „Нарисуй же и Вивимахер“. Я: „Пририсуй его сам“. Тогда он пририсовывает посредине живота маленькую палочку, которую сейчас же удлиняет, замечая: „Вивимахер длиннее“.

Я прохожу с Гансом мимо лошади, которая уринирует. Он замечает: „У лошади Вивимахер внизу, как и у меня“.

Он смотрит, как купается его 3-месячная сестра, и сожалеюще говорит: „У нее совсем, совсем маленький Вивимахер“.

Он раздевает куклу, которую ему подарили, внимательно осматривает ее и говорит: „А у этой совсем маленький Вивимахер“».

Мы уже знаем, что благодаря этой формуле ему удается поддержать правильность своего открытия.

Всякий исследователь рискует иной раз впасть в ошибку. Утешением ему послужит то обстоятельство, что в ее основе может лежать смешение понятий, имеющееся в разговорном языке. Такого же оправдания заслуживает и Ганс. Так, он видит в своей книжке обезьяну, показывает на ее закрученный кверху хвост и говорит: «Смотри, папа, Вивимахер[85]».

Из-за своего интереса к Вивимахеру он выдумал себе совершенно своеобразную игру. В передней помещается клозет и кладовая. С некоторого времени Ганс ходит в эту кладовую и говорит: «Я иду в мой клозет». Однажды я заглядываю туда, чтобы посмотреть, что он там делает. Оказывается, он обнажает свой пенис и говорит: «Я делаю „виви“», — это означает, что он играет в клозет. Характер игры виден не только в том, что он на самом деле не уринирует, но и в том, что вместо того, чтобы идти в клозет, он предпочитает кладовую, которую он называет «своим клозетом».

Мы будем несправедливы к Гансу, если проследим только аутоэротические черты его сексуальной жизни. Его отец может нам сообщить свои подробные наблюдения над его любовными отношениями с другими детьми, в которых можно констатировать «выбор объекта», как у взрослого. И здесь мы имеем дело с весьма замечательной подвижностью и полигамическими склонностями.

«Зимой (3,5 года) я беру с собой Ганса на каток и знакомлю его там с двумя дочурками моего коллеги в возрасте приблизительно около 10 лет. Ганс присаживается к ним. Они, в сознании своего зрелого возраста, смотрят с презрением на малыша. А он глядит на них с обожанием во взгляде, и хотя это не производит на них никакого впечатления, он называет их уже „своими девочками“: „Где же мои девочки? Когда же придут мои девочки?“ А дома несколько недель он пристает ко мне с вопросом: „А когда я опять пойду на каток к моим девочкам?“»

5-летний кузен находится в гостях у Ганса (которому теперь 4 года). Ганс много раз обнимает его и однажды при таком нежном объятии говорит: «Как я тебя люблю».

Это первая, но не последняя черта гомосексуальности, с которой мы встретимся у Ганса. Наш маленький Ганс начинает казаться образцом испорченности.

Мы переехали на новую квартиру (Гансу 4 года). Из кухни дверь ведет на балкончик, с которого видна находящаяся напротив во дворе квартира. Здесь Ганс открыл девочку 7–8 лет. Теперь он, чтобы глядеть на нее, садится на ступеньку, ведущую к балкончику, и остается там часами. Особенно в 4 часа пополудни, когда девочка приходит из школы, его нельзя удержать в комнатах или увести с его наблюдательного поста. Однажды, когда девочка в обычное время не показывается у окна, Ганс начинает волноваться и приставать ко всем с вопросами: «Когда придет девочка? Где девочка?» и т. д., а затем, когда она появляется, Ганс счастлив и уже не отводит глаз от ее квартиры. Сила, с которой проявляется эта «любовь на расстоянии», объясняется тем, что у Ганса нет товарищей и подруг. Для нормального развития ребенка, по-видимому, необходимо постоянное общение с другими детьми.

Такое общение выпало на долю Ганса, когда мы на лето (4,5 года) переехали в Гмунден. В нашем доме с ним играют дети домохозяина: Франц (12 лет), Фриц (8 лет), Ольга (7 лет) и Берта (5 лет) — и, кроме того, дети соседей: Анна (10 лет) и еще две девочки 9 и 7 лет, имен которых я не знаю. Его любимец — Фриц, которого он часто обнимает и уверяет в своей любви. Однажды на вопрос, какая из девочек ему больше всего нравится, он отвечает: «Фриц». В то же время он по отношению к девочкам очень агрессивен, держится мужчиной, завоевателем, обнимает и целует их, что Берте, например, очень нравится. Вечером, когда Берта выходит из комнаты, Ганс обнимает ее и самым нежным тоном говорит: «Берта, и милая же ты!» Но это ему не мешает целовать и других девочек и уверять в своей любви. Ему нравится и Марика — 14-летняя дочь домохозяина, которая с ним играет. Вечером, когда его укладывают в постель, он говорит: «Пусть Марика спит со мной». Когда ему указывают, что это невозможно, он говорит: «Тогда пусть она спит с папой или с мамой». Когда ему возражают, что и это невозможно, так как она должна спать у своих родителей, завязывается следующий диалог:

Ганс: «Тогда я пойду вниз спать к Марике».

Мама: «Ты действительно хочешь уйти от мамы и спать внизу?»

Ганс: «Но я ведь утром к кофе опять приду наверх».

Мама: «Если ты действительно хочешь уйти от папы и мамы, забери свою куртку, штанишки и — с богом!»

Ганс забирает свои вещи и идет спать к Марике, но его, конечно, возвращают обратно.

(За желанием «пусть Марика спит у нас» скрыто иное: пусть Марика, в обществе которой он так охотно бывает, войдет в наш дом. Но несомненно и другое. Так как отец и мать Ганса, хотя и не часто, брали его к себе в кровать и при лежании с ними у него пробуждались эротические ощущения, то, вероятно, и желание спать с Марикой имеет свой эротический смысл. Для Ганса, как и для всех детей, лежать в постели с отцом или матерью есть источник эротических возбуждений.)

Наш Ганс, несмотря на его гомосексуальные склонности, при расспросах матери ведет себя как настоящий мужчина.

И в нижеследующем случае Ганс говорит матери: «Слушай, я ужасно хотел бы один раз поспать с этой девочкой». Этот случай весьма забавляет нас, так как Ганс держится как взрослый влюбленный. В ресторан, где мы обедаем уже несколько дней, приходит хорошенькая 8-летняя девочка, в которую Ганс, конечно, сейчас же влюбляется. Он все время вертится на своем стуле, чтобы одним глазком поглядеть на нее; после обеда он становится около нее, чтобы пококетничать с ней, но жестоко краснеет, если замечает, что за ним наблюдают. Когда взгляд его встречается со взглядом девочки, он стыдливо отворачивается в противоположную сторону. Его поведение, конечно, развлекает всех посетителей ресторана. Каждый день, когда его ведут в ресторан, он спрашивает:

«Как ты думаешь, девочка будет там сегодня?» Когда она наконец приходит, он краснеет, как взрослый в той же ситуации. Однажды он приходит ко мне сияющий и шепчет мне на ухо: «Слушай, я уже знаю, где живет девочка. Я видел, где она подымалась по лестнице». В то время как у себя он агрессивен по отношению к девочкам, здесь он держится как платонически вздыхающий поклонник. Быть может, это связано и с тем, что девочки в доме — деревенские дети, а это — культурная дама. Выше уже было упомянуто, что он высказывал желание спать с этой девочкой.

Так как я не хочу оставить Ганса в том состоянии душевного напряжения, в котором он находится из-за любви к девочке, я знакомлю его с ней и приглашаю ее прийти к нам в сад к тому времени, когда он выспится после обеда. Ганс так возбуждается ожиданием прихода девочки, что он в первый раз не может после обеда заснуть и беспокойно вертится в постели. Мать его спрашивает: «Почему ты не спишь? Быть может, ты думаешь о девочке?» На что Ганс, счастливый, отвечает: «Да». Кроме этого, когда он пришел домой, он всем рассказал: «Сегодня ко мне придет девочка», — и все время приставал к Марике: «Послушай, как ты думаешь, будет она со мной мила, поцелует она меня, когда я ее поцелую», и т. п.

После обеда шел дождь, и посещение не состоялось, а Ганс утешился с Бертой и Ольгой.

Дальнейшие наблюдения все еще из периода пребывания в деревне заставляют думать, что у мальчика появляется и кое-что новое.

Ганс (4 1/4 года). Сегодня утром мать, как каждый день, купает Ганса и после купанья вытирает его и припудривает. Когда мать очень осторожно припудривает пенис, чтобы его не коснуться, Ганс говорит: «Почему ты здесь не трогаешь пальцем?»

Мать: «Потому что это свинство».

Ганс: «Что это значит — свинство? Почему?»

Мать: «Потому что это неприлично».

Ганс (смеясь): «Но приятно»[86].

Почти в то же время сновидение Ганса по содержанию своему резко отличается от той смелости, которую он проявил по отношению к матери. Это первый искаженный до неузнаваемости сон мальчика. Только благодаря проницаемости отца удается истолковать его.

Гансу 4,3 года. Сон. Сегодня утром Ганс просыпается и рассказывает: «Слушай, сегодня ночью я думал: „Один говорит: кто хочет ко мне прийти? Тогда кто-то говорит: `Я`“. Тогда он должен его заставить сделать „виви“».

Из дальнейших вопросов становится ясно, что в этом сне зрительные впечатления отсутствуют и он принадлежит к чисто слуховому типу. Несколько дней назад Ганс играл с детьми домохозяина, своими приятельницами Бертой (7 лет) и Ольгой (5 лет), в разные игры и между прочим в фанты (А: «Чей фант в моей руке?» В: «Мой». Тогда В назначают, что он должен сделать). Сон Ганса есть подражание игре в фанты, только Ганс хочет, чтобы тот, кому принадлежит фант, был присужден не к обычным поцелуям или пощечинам, а к уринированию, или, точнее говоря, кто-то должен его (Ганса) заставить делать «виви».

Я прошу его еще раз рассказать свой сон; он рассказывает его теми же словами, но вместо «тогда кто-то говорит» произносит: «тогда она говорит». Эта «она» — вероятно, Берта или Ольга, с которыми он играл. Следовательно, в переводе сон означает следующее: я играю с девочками в фанты и спрашиваю: кто хочет ко мне прийти? Она (Берта или Ольга) отвечает: «Я». Тогда она должна меня заставить делать «виви» (т. е. помочь при этом, что, по-видимому, для Ганса приятно).

Ясно, что этот процесс, когда Гансу расстегивают штанишки и вынимают его пенис, окрашен для него приятным чувством. Во время прогулок эту помощь Гансу оказывает отец, что и дает повод фиксировать гомосексуальную склонность к отцу.

«Два дня назад он, как я уже сообщал, спрашивал мать, почему она не прикасается к его пенису пальцами. Вчера, когда я его отвел в сторонку для уринирования, он впервые попросил меня отвести к задней стороне дома, чтобы никто не мог видеть, и заметил: „В прошлом году, когда я делал `виви`, Берта и Ольга смотрели на меня“. Это, по моему мнению, должно означать, что в прошлом году это любопытство девиц было для него приятно, а теперь — нет. Эксгибиционистское удовольствие (от обнажения половых органов) теперь подвергается вытеснению. Вытеснение желания, чтобы Берта или Ольга смотрели, как он делает „виви“ (или заставляли его делать „виви“), объясняет появление этого желания во сне, которому он придал красивую форму игры в фанты. С этого времени я несколько раз наблюдал, что он хочет делать „виви“ незаметно для всех».

Я тут же отмечу, что и этот сон подчиняется закону, который я привел в своем «Толковании сновидений». Разговоры, которые имеют место во сне, происходят от собственных или слышанных разговоров в течение ближайших ко сну дней.

Вскоре после переезда в Вену отец фиксирует еще одно наблюдение: «Ганс, 4,5 года, еще раз смотрит, как купают его маленькую сестру, и начинает смеяться. Его спрашивают, почему он смеется.

Ганс: „Я смеюсь над Вивимахером у Анны“. — „Почему?“ — „Потому что Вивимахер у нее такой красивый“».

Ответ, конечно, ложный. Вивимахер ему показался комичным. Но, между прочим, теперь он впервые в такой форме признает разницу между мужским и женским половыми органами, вместо того чтобы отрицать ее.

История болезни и анализ

«Уважаемый г-н профессор! Я посылаю вам опять частицу Ганса, да этот раз, к сожалению, материал к истории болезни. Как вы увидите из прочитанного, у Ганса в последние дни развилось нервное расстройство, которое меня с женой беспокоит, так как мы не можем найти средства устранить его. Прошу разрешить мне прийти к вам завтра, а пока посылаю вам имеющийся у меня материал в записях.

Сексуальное возбуждение, вызванное нежностью матери, вероятно, является причиной нервного расстройства, но вызывающего повода я указать не в состоянии. Боязнь, что его на улице укусит лошадь, быть может, связана с тем, что он был где-нибудь испуган видом большого пениса. Как вы знаете, он уже раньше заметил большой пенис лошади, и тогда он пришел к заключению, что у матери, так как она большая, Вивимахер должен быть как у лошади.

Как взяться за то, чтобы извлечь полезное из этих предположений, я не знаю. Быть может, он где-нибудь видел эксгибициониста? Или все это имеет отношение только к матери? Нам весьма неприятно, что он уже теперь начинает нам задавать загадки.

Если не считать страха выйти на улицу и дурного настроения по вечерам, то Ганс и теперь все такой же бойкий и веселый мальчик».

Оставим пока в стороне и вполне понятное беспокойство отца, и его первые попытки объяснения и попробуем раньше разобраться в материале. В нашу задачу вовсе не входит сразу «понять» болезнь. Это может удасться только позже, когда мы получим достаточно впечатлений о ней. Пока мы оставим в стороне и наше мнение и с одинаковым вниманием отнесемся ко всем данным наблюдения.

Первые сведения, которые относятся к первым числам января 1908 г., гласят: «Ганс (4,5 года) утром входит к матери с плачем и на вопрос, почему он плачет, говорит: „Когда я спал, я думал, что ты ушла и у меня нет мамы, чтобы ласкаться к ней“».

Итак — страшное сновидение. Нечто подобное я уже заметил летом в Гмундене. Вечером в постели он большею частью бывал нежно настроен, и однажды он выразился приблизительно так: «А если у меня не будет мамы, если ты уйдешь», или что-то в этом роде, я не могу вспомнить слов. Когда он приходил в такое элегическое настроение, мать брала его к себе в постель.

Примерно 5 января Ганс пришел к матери в кровать и по этому поводу рассказал ей следующее: «Ты знаешь, что тетя М. сказала: „А у него славная птичечка“[87]». (Тетка М. 4 недели тому назад жила у нас; однажды при купании мальчика она действительно сказала тихо вышеприведенные слова моей жене. Ганс слышал это и постарался это использовать.)

7 января он идет, как обычно, с няней в городской парк; на улице он начинает плакать и требует, чтобы его вели домой, так как он хочет приласкаться к матери. Дома на вопрос, почему он не хотел идти дальше и плакал, он ответа дать не хочет. Вплоть до вечера он, как обыкновенно, весел, вечером становится, по-видимому, тревожен, плачет, и его никак нельзя увести от матери, он опять хочет «ласкаться». Потом он становится весел и ночь спит хорошо.

8 января жена хочет сама с ним пойти гулять, чтобы видеть, что с ним происходит, и именно в Шенбрунн, куда он обыкновенно охотно ходит. Он опять начинает плакать, не хочет отойти от матери, боится. Наконец он все-таки идет, но на улице на него находит, по-видимому, страх. По возвращении из Шенбрунна Ганс после долгого запирательства заявляет матери: «Я боялся, что меня укусит лошадь». (Действительно, в Шенбрунне он волновался, когда видел лошадь.) Вечером у него опять был припадок вроде вчерашнего с требованием материнских ласк. Его успокаивают. Он со слезами говорит: «Я знаю, завтра я должен опять пойти гулять», — и позже: «Лошадь придет в комнату».

В тот же день его спрашивает мать: «Ты, может, трогаешь рукой Вивимахер?» На это он отвечает: «Да, каждый вечер, когда я в кровати». В следующий день, 9 января, его перед послеобеденным сном предупреждают не трогать рукой Вивимахера. После пробуждения он на соответствующий вопрос отвечает, что он все-таки на короткое время клал туда руку.

Все это могло быть началом и страха, и фобии. Мы видим, что у нас есть достаточное основание отделить их друг от друга. В общем, материала кажется нам вполне достаточно для ориентировки, и никакой другой момент не является столь благоприятным для понимания, как эта, к сожалению, обычно пропускаемая или замалчиваемая начальная стадия. Расстройство начинается с тревожно-нежных мыслей, а затем со страшного сновидения. Содержание последнего: потерять мать, так что к ней нельзя будет приласкаться. Итак, нежность к матери должна быть ненормально повышена. Это — основной феномен болезненного состояния. Вспомним еще обе попытки совращения, которые Ганс предпринимал по отношению к матери. Первая из них имела место летом, вторая непосредственно перед появлением боязни улицы и представляла собой просто рекомендацию своего полового органа. Эта повышенная нежность к матери превращается в страх, или, как мы говорим, она подвергается вытеснению. Мы не знаем еще, откуда идет толчок к вытеснению; быть может, здесь играет роль интенсивность возбуждения, которая не по силам ребенку, быть может, здесь принимают участие другие силы, которых мы еще не знаем.

Мы узнаем все это позже. Этот страх, соответствующий вытесненному эротическому влечению, как и всякий детский страх, не имеет объекта; это еще страх (Angst), а не боязнь (Furcht). Дитя не может знать, чего оно боится, и когда Ганс на прогулке с няней не хочет сказать, чего он боится, то это потому, что он этого еще не знает. Он говорит то, что знает: ему на улице не хватает мамы, с которой он мог бы понежничать и от которой он не хочет уйти. Тут он со всей своей искренностью выдает первый смысл своего отвращения к улице.

Кроме этого, его тревожные состояния перед сном, отчетливо окрашенные нежностью, следовавшие одно за другим два вечера подряд, доказывают, что в начале болезни у него еще не было фобии улиц, прогулок или даже лошадей, в противном случае его вечернее состояние было бы необъяснимо: кто перед тем, как идти спать, думает об улице или прогулке? Напротив, весьма легко себе представить, что на него вечером нападает страх потому, что его, перед тем как лечь в постель, с особенной силой охватывает либидо, объектом которого является мать, а цель которого — спать у матери. Он уже из опыта знает, что при подобных настроениях в Гмундене мать брала его к себе в постель, и ему хотелось бы добиться этого и в Вене. При этом не надо забывать, что в Гмундене он одно время был с матерью один, так как отец не мог там находиться в продолжение всего каникулярного времени, а кроме того, там нежность Ганса была распределена между рядом товарищей, друзей и приятельниц, которых здесь не было, и либидо могло нераздельно направляться на мать.

Итак, страх соответствует вытесненному желанию (Sehnsucht). Но он далеко не эквивалентен этому желанию, и вытеснение кое в чем оказывает свое влияние. Желание может целиком вылиться в удовлетворение, когда к нему допускают желаемый объект. При страхе это лечение уже бесполезно. Страх остается даже тогда, когда желание могло бы быть удовлетворенным. Страх уже больше нельзя обратно превратить в либидо, которое чем-то удерживается в состоянии вытеснения. Это обнаруживается на первой же прогулке с матерью. Ганс теперь с матерью и все-таки одержим страхом, иначе говоря, неудовлетворенным стремлением к ней. Конечно, страх слабее — он все-таки гуляет, в то время как няню он заставил вернуться; к тому же улица не совсем подходящее место для ласк и для всего того, чего хочется маленькому влюбленному. Но страх уже выдержал испытание, и теперь он должен найти объект. На этой прогулке он в первый раз высказывает опасение, что его укусит лошадь. Откуда взялся материал для этой фобии? Вероятно, из тех еще неизвестных комплексов, которые повели к вытеснению и удержали в вытесненном состоянии либидо к матери. Некоторые опорные пункты для понимания дал нам уже отец, а именно — что Ганс с интересом наблюдал лошадей из-за их большого Вивимахера, что, по его мнению, у матери должен быть такой же Вивимахер, как у лошадей, и т. п. На основании этого можно было бы думать, что лошадь — это только заместительница матери. Но почему Ганс выказывает вечером страх, что лошадь придет в комнату? Скажут, что это глупая тревожная мысль маленького ребенка. Но невроз, как и сон, не говорит ничего глупого. Мы всегда бранимся тогда, когда ничего не понимаем. Это значит облегчить себе задачу.

От этого искушения мы должны удержаться еще и в другом отношении. Ганс сознавался, что для удовольствия перед засыпанием возится со своим пенисом. Ну, скажет практический врач, теперь все ясно. Ребенок мастурбирует, и отсюда страх. Пусть так! То, что дитя вызывало у себя мастурбацией ощущения удовольствия, никак не объясняет нам его страха, а, наоборот, делает его загадочным. Состояния страха не вызываются ни мастурбацией, ни удовлетворением. При этом мы должны иметь в виду, что наш Ганс, которому теперь 4,5 года, доставляет себе ежевечерне это удовольствие уже примерно с год, и мы позже узнаем, что он как раз теперь борется с этой привычкой, что уже скорее вяжется с вытеснением и образованием страха.

Мы должны стать и на сторону доброй и, конечно, весьма заботливой матери. Отец обвиняет ее, и не совсем без основания, что она своей преувеличенной нежностью и слишком частой готовностью взять мальчика к себе в кровать вызвала появление невроза; мы могли бы также сделать ей упрек в том, что она ускорила наступление вытеснения своим энергичным отказом в ответ на его домогательства («это — свинство»).

Но ее положение затруднительно, и она только исполняет веление судьбы.

Я условливаюсь с отцом, чтобы тот сказал мальчику, что история с лошадьми — это глупость и больше ничего. На самом деле он болен оттого, что слишком нежен с матерью и хочет, чтобы она брала его к себе в кровать. Он теперь боится лошадей потому, что его так заинтересовал Вивимахер у лошадей. Он сам заметил, что неправильно так сильно интересоваться Вивимахером, даже своим собственным, и это совершенно верно. Далее я предложил отцу взяться за сексуальное просвещение Ганса. Так как мы из записей отца знаем, что либидо Ганса связано с желанием видеть Вивимахер матери, то нужно отвлечь его от этой цели, сообщив ему, что у матери и у всех других женщин, как это он уже видел у Анны, Вивимахера вообще не имеется. Последнее объяснение следует дать при удобном случае, после какого-нибудь вопроса со стороны Ганса.

Следующие известия, касающиеся нашего маленького Ганса, обнимают период с 1 до 17 марта. Месячная пауза вскоре получит свое объяснение.

«После разъяснения[88] следует более спокойный период, когда Ганса можно ежедневно без особенного труда вести гулять в городской парк. Его страх перед лошадьми все больше превращается в навязчивое стремление смотреть на лошадей. Он говорит: „Я должен смотреть на лошадей, и тогда я их боюсь“.

После инфлюэнцы, которая его на 2 недели приковала к постели, фобия его опять настолько усилилась, что его никак нельзя было заставить выйти на улицу; в крайнем случае он выходит на балкон. Еженедельно он ездит со мной в Лайнц[89] по воскресеньям, так как в эти дни на улицах мало экипажей и ему нужно пройти очень короткое расстояние до станции. В Лайнце он однажды отказывается выйти из сада на улицу гулять, так как перед садом стоит экипаж. Еще через неделю, которую ему пришлось оставаться дома, так как у него вырезали миндалины, фобия опять усилилась. Он хотя все еще выходит на балкон, но не идет гулять; он быстро возвращается, когда подходит к воротам.

В воскресенье 1 марта по дороге на вокзал у меня завязывается с ним следующий разговор. Я опять стараюсь ему объяснить, что лошади не кусаются. Он: „Но белые лошади кусаются. В Гмундене есть белая лошадь, которая кусается. Когда перед ней держат палец, она кусает“. (Меня удивляет, что он говорит „палец“ вместо „руку“.) Затем он рассказывает следующую историю, которую я здесь передаю более связно.

Когда Лицци должна была уезжать, перед ее домом стоял экипаж с белой лошадью, чтобы отвезти вещи на вокзал. (Лицци, как он мне рассказывает, — это девочка, жившая в соседнем доме.) Ее отец стоял близко около лошади; лошадь повернула голову (чтобы его тронуть), а он и говорит Лицци: „Не давай пальцев белой лошади, а то она тебя укусит“. Я говорю на это: „Слушай, мне кажется, что то, что ты думаешь, вовсе не лошадь, a Вивимахер, которого нельзя трогать руками“.

Он: „Но ведь Вивимахер не кусается?“

Я: „Все может быть!“ На что он мне весьма оживленно старается доказать, что там действительно была белая лошадь[90].

2 марта, когда он опять выказывает страх, я говорю ему: „Знаешь что? Глупость (так называет он свою фобию) пропадет, если ты будешь чаще ходить гулять. Теперь она так сильна, потому что ты из-за болезни не выходил из дому“.

Он: „О нет, она сильна потому, что я начал каждую ночь трогать рукой свой Вивимахер“».

Врач и пациент, отец и сын сходятся на том, что приписывают отвыканию от онанизма главную роль в патогенезе нынешнего состояния. Но имеются указания и на значение других моментов.

«3 марта к нам поступила новая прислуга, которая возбудила в Гансе особую симпатию. Так как она при уборке комнат сажает его на себя, он называет ее „моя лошадь“ и всегда держит ее за юбку, понукая ее. 10 марта он говорит ей: „Когда вы сделаете то-то и то-то, вы должны будете совершенно раздеться, даже снять рубашку“. (Он думает — в наказание, но за этими словами легко видеть и желание.)

Она: „Ну что же из этого: я себе подумаю, что у меня нет денег на платье“.

Он: „Но это же стыд, ведь все увидят Вивимахер“.

Старое любопытство направлено на новый объект, и, как это бывает в периоды вытеснения, оно прикрывается морализирующей тенденцией!

Утром 13 марта я говорю Гансу: „Знаешь, когда ты перестанешь трогать свой Вивимахер, твоя глупость начнет проходить“.

Ганс: „Я ведь теперь больше не трогаю Вивимахер“.

Я: „Но ты этого всегда хотел бы“.

Ганс: „Да, это так, но „хотеть“ не значит делать, а „делать“ — это не „хотеть““(!!).

Я: „Для того чтобы ты не хотел, на тебя сегодня на ночь наденут мешок“.

После этого мы выходим за ворота. Он хотя еще и испытывает страх, но благодаря надежде на облегчение своей борьбы говорит заметно храбрее: „Ну, завтра, когда я получу мешок, глупости больше не будет“. В самом деле, он пугается лошадей значительно меньше и довольно спокойно пропускает мимо себя проезжающие кареты.

В следующее воскресенье, 15 марта, Ганс обещал поехать со мной в Лайнц. Сначала он капризничает, наконец он все-таки идет со мной. На улице, где мало экипажей, он чувствует себя заметно лучше и говорит: „Это умно, что боженька уже выпустил лошадь“. По дороге я объясняю ему, что у его сестры нет такого же Вивимахера, как у него. Девочки и женщины не имеют совсем Вивимахера. У мамы нет, у Анны нет и т. д.

Ганс: „У тебя есть Вивимахер?“

Я: „Конечно, а ты что думал?“

Ганс (после паузы): „Как же девочки делают „виви“, когда у них нет „Вивимахера“?“

Я: „У них нет такого Вивимахера, как у тебя, разве ты не видел, когда Анну купали?“

В продолжение всего дня он весел, катается на санях и т. д. Только к вечеру он становится печальным и, по-видимому, опять боится лошадей.

Вечером нервный припадок и нужда в нежничании выражены слабее, чем в прежние дни. На следующий день мать берет его с собой в город, и на улице он испытывает большой страх. На другой день он остается дома — и очень весел. На следующее утро около 6 ч он входит к нам с выражением страха на лице. На вопрос, что с ним, он рассказывает: „Я чуть-чуть трогал пальцем Вивимахер. Потом я видел маму совсем голой в сорочке, и она показала мне свой Вивимахер. Я показал Грете[91], моей Грете, что мама делает, и показал ей мой Вивимахер. Тут я скоро и отнял руку от Вивимахера“. На мое замечание, что может быть только одно из двух: или в сорочке, или совершенно голая, Ганс говорит: „Она была в сорочке, но сорочка была такая короткая, что я видел Вивимахер“.

Все это в целом — не сон, но эквивалентная сну онанистическая фантазия. То, что он заставляет делать мать, служит, по-видимому, для его собственного оправдания: раз мама показывает Вивимахер, можно и мне».

Из этой фантазии мы можем отметить следующее: во-первых, что замечание матери в свое время имело на него сильное влияние, и, во-вторых, что разъяснение об отсутствии у женщин Вивимахера еще не было им принято. Он сожалеет, что на самом деле это так, и в своей фантазии прочно держится за свою точку зрения. Быть может, у него есть свои основания отказывать отцу в доверии.

Недельный отчет отца: «Уважаемый г-н профессор! Ниже следует продолжение истории нашего Ганса, интереснейший отрывок. Быть может, я позволю себе посетить вас в понедельник, в приемные часы и, если удастся, приведу с собой Ганса, конечно, если он пойдет. Сегодня я его спросил: „Хочешь пойти со мной в понедельник к профессору, который у тебя отнимет глупость?“

Он: „Нет“.

Я: „Но у него есть очень хорошенькая девочка“. После этого он охотно и с удовольствием дает свое согласие.

Воскресенье, 22 марта. Чтобы несколько расширить воскресную программу дня, я предлагаю Гансу поехать сначала в Шенбрунн и только оттуда к обеду — в Лайнц. Таким образом, ему приходится не только пройти пешком от квартиры до станции у таможни, но еще от станции Гитцинг в Шенбрунн, а оттуда к станции парового трамвая Гитцинг. Все это он и проделывает, причем он, когда видит лошадей, быстро отворачивается, так как ему делается, по-видимому, страшно. Отворачивается он по совету матери.

В Шенбрунне он проявляет страх перед животными. Так, он ни за что не хочет войти в помещение, в котором находится жираф, не хочет войти к слону, который обыкновенно его весьма развлекает. Он боится всех крупных животных, а у маленьких чувствует себя хорошо. Среди птиц на этот раз он боится пеликана, чего раньше никогда не было, вероятно, из-за его величины.

Я ему на это говорю: „Знаешь, почему ты боишься больших животных? У больших животных большой Вивимахер, а ты на самом деле испытываешь страх перед большим Вивимахером“.

Ганс: „Но я ведь никогда не видел Вивимахер у больших животных“[92].

Я: „У лошади ты видел, а ведь лошадь — тоже большое животное“.

Ганс: „Да, у лошади — часто. Один раз в Гмундене, когда перед домом стоял экипаж, один раз перед таможней“.

Я: „Когда ты был маленьким, ты, вероятно, в Гмундене пошел в конюшню…“

Ганс (прерывая): „Да каждый день в Гмундене, когда лошади приходили домой, я заходил в конюшню“.

Я: „…и ты, вероятно, начал бояться, когда однажды увидел у лошади большой Вивимахер. Но тебе этого нечего пугаться. У больших животных большой Вивимахер, у маленьких — маленький“.

Ганс: „И у всех людей есть Вивимахер, и Вивимахер вырастет вместе со мной, когда я стану больше; ведь он уже вырос“.

На этом разговор прекращается; в следующие дни страх как будто опять увеличился. Он не решается выйти за ворота, куда его обыкновенно водят после обеда».

Последняя утешительная речь Ганса проливает свет на положение вещей и дает нам возможность внести некоторую поправку в утверждения отца. Верно, что он боится больших животных, потому что он должен думать об их большом Вивимахере, но, собственно, нельзя еще говорить, что он испытывает перед самим большим Вивимахером. Представление о таковом было у него раньше безусловно окрашено чувством удовольствия, и он всячески старался как-нибудь увидеть этот Вивимахер. С того времени это удовольствие было испорчено превращением его в неудовольствие, которое, непонятным еще для нас образом, охватило все его сексуальное исследование и, что для нас более ясно, после известного опыта и размышлений привело его к мучительным выводам. Из его самоутешения: Вивимахер вырастет вместе со мною — можно заключить, что он при своих наблюдениях всегда занимался сравнениями и остался весьма неудовлетворенным величиной своего собственного Вивимахера. Об этом дефекте напоминают ему большие животные, которые для него по этой причине неприятны. Но так как весь ход мыслей, вероятно, никак не может стать ясно сознаваемым, то это тягостное ощущение превращается в страх; таким образом, страх его построен как на прежнем удовольствии, так и на теперешнем неудовольствии. После того как состояние страха уже установилось, страх поглощает все остальные ощущения. Когда процесс вытеснения прогрессирует, когда представления, связанные с аффектом и уже бывшие осознанными, все больше отодвигаются в бессознательное, — все аффекты могут превратиться в страх.

Курьезное замечание Ганса «он ведь уже вырос» дает дам возможность в связи с его самоутешением угадать многое, что он не может высказать и чего он не высказал при настоящем анализе.

Я заполняю этот пробел моими предположениями, составленными на основании опыта с анализами взрослых. Но я надеюсь, что мои дополнения не покажутся включенными насильственно и произвольно. «Ведь он уже вырос». Об этом Ганс думает назло и для самоутешения; но это напоминает нам и старую угрозу матери: что ему отрежут Вивимахер, если он будет продолжать возиться с ним. Эта угроза тогда, когда ему было 3,5 года, не произвела впечатления. Он с невозмутимостью ответил, что он тогда будет делать «виви» своим роро. Можно считать вполне типичным, что угроза кастрацией оказала свое влияние только через большой промежуток времени, и он теперь — через полтора года — находится в страхе лишиться дорогой частички своего Я. Подобные проявляющиеся лишь впоследствии влияния приказаний и угроз, сделанных в детстве, можно наблюдать и в других случаях болезни, где интервал охватывает десятилетия и больше. Я даже знаю случаи, когда «запоздалое послушание» вытеснения оказывало существенное влияние на детерминирование болезненных симптомов.

Разъяснение, которое Ганс недавно получил об отсутствии Вивимахера у женщин, могло только поколебать его доверие к себе и пробудить кастрационный комплекс. Поэтому он и протестовал против него, и поэтому не получилось лечебного эффекта от этого сообщения: раз действительно имеются живые существа, у которых нет никакого Вивимахера, тогда уже нет ничего невероятного в том, что у него могут отнять Вивимахер и таким образом сделают его женщиной[93].

«Ночью с 27-го на 28-е Ганс неожиданно для нас в темноте встает со своей кровати и влезает в нашу кровать. Его комната отделена от нашей спальни кабинетом. Мы спрашиваем его, зачем он пришел, не боялся ли он чего-нибудь. Он говорит: „Нет, я это скажу завтра“, засыпает в нашей кровати, и затем уже его относят в его кровать.

На следующее утро я начинаю его усовещивать, чтобы узнать, зачем он ночью пришел к нам. После некоторого сопротивления развивается следующий диалог, который я сейчас же стенографически записываю.

Он: „Ночью в комнате был один большой и другой измятый жираф, и большой поднял крик, потому что я отнял у него измятого. Потом он перестал кричать, а потом я сел на измятого жирафа“.

Я, с удивлением: „Что? Измятый жираф? Как это было?“

Он: „Да“. Быстро приносит бумагу, быстро мнет и говорит мне: „Вот так был он измят“.

Я: „И ты сел на измятого жирафа? Как?“ Он это мне опять показывает и садится на пол.

Я: „Зачем же ты пришел в комнату?“

Он: „Этого я сам не знаю“.

Я: „Ты боялся?“

Он: „Нет, как будто нет“.

Я: „Тебе снились жирафы?“

Он: „Нет, не снились; я себе это думал, все это я себе думал, проснулся я уже раньше“.

Я: „Что это должно значить: измятый жираф? Ведь ты знаешь, что жирафа нельзя смять, как кусок бумаги“.

Он: „Это я знаю. Я себе так думал. Этого даже не бывает на свете[94]. Измятый жираф совсем лежал на полу, а я его взял себе, взял руками“.

Я: „Что, разве можно такого большого жирафа взять руками?“

Он: „Я взял руками измятого“.

Я: „А где в это время был большой?“

Он: „Большой-то стоял дальше, в сторонке“.

Я: „А что ты сделал с измятым?“

Он: „Я его немножко подержал в руках, пока большой перестал кричать, а потом сел на него“.

Я: „А зачем большой кричал?“

Он: „Потому что я у него отнял маленького“. Замечает, что я все записываю, и спрашивает: „Зачем ты все записываешь?“

Я: „Потому что я это пошлю одному профессору, который у тебя отнимет глупость“.

Он: „Ага, а ты ведь написал и то, что мама сняла рубашку, ты это тоже дашь профессору?“

Я: „Да, и ты можешь поверить, что он не поймет, как можно измять жирафа“.

Он: „А ты ему скажи, что я сам этого не знаю, и тогда он не будет спрашивать, а когда он спросит, что такое измятый жираф, пусть он нам напишет, и мы ему ответим или сейчас напишем, что я сам этого не знаю“.

Я: „Почему же ты пришел ночью?“

Он: „Я этого не знаю“.

Я: „Скажи-ка мне быстро, о чем ты теперь думаешь?“

Он (с юмором): „О малиновом соке“.

Я: „О чем еще?“

Его желания:

Он: „О настоящем ружье для убивания насмерть“[95].

Я: „Тебе ведь это не снилось?“

Он: „Наверно, нет; нет — я знаю совершенно определенно“.

Он продолжает рассказывать: „Мама меня так долго просила, чтобы я ей сказал, зачем я приходил ночью. А я этого не хотел сказать, потому что мне было стыдно перед мамой“.

Я: „Почему?“

Он: „Я этого не знаю“.

В действительности жена моя расспрашивала его все утро, пока он не рассказал ей историю с жирафами.

В тот же день находит разгадку фантазия с жирафами.

Большой жираф — это я (большой пенис — длинная шея), измятый жираф — моя жена (ее половые органы), и все это — результат моего разъяснения.

Жираф: см. поездку в Шенбрунн.

Кроме того, изображения жирафа и слона висят над его кроватью.

Все вместе есть репродукция сцены, повторяющейся в последнее время почти каждое утро. Ганс приходит утром к нам, и моя жена не может удержаться, чтобы не взять его на несколько минут к себе в кровать. Тут я обыкновенно начинаю ее убеждать не делать этого („большой жираф кричал, потому что я отнял у него измятого“), а она с раздражением мне отвечает, что это бессмысленно, что одна минута не может иметь последствий и т. д. После этого Ганс остается у нее на короткое время (тогда большой жираф перестал кричать, и тогда я сел на измятого жирафа).

Разрешение этой семейной сцены, транспонированной на жизнь жирафов, сводится к следующему: ночью у него появилось сильное стремление к матери, к ее ласкам, ее половому органу, и поэтому он пришел в спальню. Все это — продолжение его боязни лошадей».

Я мог бы к остроумному толкованию отца прибавить только следующее: «сесть на что-нибудь» у Ганса, вероятно, соответствует представлению об обладании. Все вместе — это фантазия упрямства, которая с чувством удовлетворения связана с победой над сопротивлением отца: «Кричи сколько хочешь, а мама все-таки возьмет меня в кровать и мама принадлежит мне». Таким образом, за этой фантазией скрывается все то, что предполагает отец: страх, что его не любит мать, потому что его Вивимахер несравненно меньше, чем у отца.

На следующее утро отец находит подтверждение своего толкования.

«В воскресенье, 28 марта, я еду с Гансом в Лайнц. В дверях прощаясь, я шутя говорю жене: „Прощай, большой жираф“. Ганс спрашивает: „Почему жираф?“ Я: „Большой жираф — это мама“. Ганс: „Неправда, а разве Анна — это измятый жираф?“

В вагоне я разъясняю ему фантазию с жирафами. Он сначала говорит: „Да, это верно“, а затем, когда я ему указал, что большой жираф — это я, так как длинная шея напомнила ему Вивимахер, он говорит: „У мамы тоже шея как у жирафа — я это видел, когда мама мыла свою белую шею“[96].

В понедельник 30 марта утром Ганс приходит ко мне и говорит: „Слушай, сегодня я себе подумал две вещи. Первая? Я был с тобой в Шенбрунне у овец, и там мы пролезли под веревки, потом мы это сказали сторожу у входа, а он нас и сцапал“. Вторую он забыл.

По поводу этого я могу заметить следующее: когда мы в воскресенье в зоологическом саду хотели подойти к овцам, оказалось, что это место было огорожено веревкой, так что мы не могли попасть туда. Ганс был весьма удивлен, что ограждение сделано только веревкой, под которую легко пролезть. Я сказал ему, что приличные люди не пролезают под веревку. Ганс заметил, что ведь это так легко сделать. На это я ему сказал, что тогда придет сторож, который такого человека и уведет. У входа в Шенбрунн стоит гвардеец, о котором я говорил Гансу, что он арестовывает дурных детей.

В этот же день, по возвращении от вас, Ганс сознался еще в нескольких желаниях сделать что-нибудь запрещенное. „Слушай, сегодня рано утром я опять о чем-то думал“. — „О чем?“ — „Я ехал с тобой в вагоне, мы разбили стекло, и полицейский нас забрал“».

Правильное продолжение фантазии с жирафами. Он чувствует, что нельзя стремиться к обладанию матерью; он натолкнулся на границу, за которой следует кровосмешение. Но он считает это запретным только для себя. При всех запретных шалостях, которые он воспроизводит в своей фантазии, всегда присутствует отец, который вместе с ним подвергается аресту. Отец, как он думает, ведь тоже проделывает с матерью загадочное и запретное, как он себе представляет, что-то насильственное вроде разбивания стекла или проникания в загражденное пространство.

В этот же день в мои приемные часы меня посетили отец с сыном. Я уже раньше знал этого забавного малыша, милого в своей самоуверенности, которого мне всегда приятно было видеть. Не знаю, вспомнил ли он меня, но он вел себя безупречно, как вполне разумный член человеческого общества. Консультация была коротка. Отец начал с того, что страх Ганса перед лошадьми, несмотря на все разъяснения, не уменьшился. Мы должны были сознаться и в том, что связь между лошадьми, перед которыми он чувствовал страх, и между вскрытыми нежными влечениями к матери довольно слабая. Детали, которые я теперь узнал (Ганса больше всего смущает то, что лошади имеют над глазами и нечто черное у их рта), никак нельзя было объяснить теми данными, которые у нас имелись. Но когда я смотрел на них обоих и выслушивал рассказ о страхе, у меня блеснула мысль о следующей части толкования, которая, как я мог понять, должна была ускользнуть от отца. Я шутя спросил Ганса: не носят ли его лошади очков? Он отрицает это. Носит ли его отец очки? Это он опять отрицает, даже вопреки очевидности. Не называет ли он «черным у рта» усы? Затем я объясняю ему, что он чувствует страх перед отцом, потому что он так любит мать. Он мог бы думать, что отец за это на него зол. Но это неправда. Отец его все-таки сильно любит, и он может без страха во всем ему сознаваться. Уже давно, когда Ганса не было на свете, я уже знал, что появится маленький Ганс, который будет так любить свою маму и поэтому будет чувствовать страх перед отцом. И я об этом даже рассказывал его отцу. Тут отец прерывает меня. «Почему ты думаешь, что я сержусь на тебя? Разве я тебя ругал или бил?» — «Да, ты меня бил», — заявляет Ганс. «Это неправда. Когда?» — «Сегодня перед обедом». И отец вспоминает, что Ганс его совершенно неожиданно толкнул в живот, после чего он его рефлекторно шлепнул рукой. Замечательно, что эту деталь отец не привел в связь с неврозом, и только теперь он усмотрел в этом поступке выражение враждебного отношения мальчика, а также, быть может, проявление стремления получить за это наказание[97].

На обратном пути Ганс спрашивает у отца: «Разве профессор разговаривает с богом, что он все может знать раньше?» Я мог бы очень гордиться этим признанием из детских уст, если бы я сам не вызвал его своим шутливым хвастовством. После этой консультации я почти ежедневно получал сведения об изменениях в состоянии маленького пациента. Нельзя было, конечно, ожидать, что он после моего сообщения сразу освободится от страхов, но оказалось, что ему теперь дана уже была возможность обнаружить свою бессознательную продукцию и расплести свою фобию. С этого времени он проделал программу, которую я уже заранее мог бы изложить его отцу.

«2 апреля можно констатировать первое существенное улучшение. В то время как до сих пор его никак нельзя было заставить выйти за ворота на сколько-нибудь продолжительное время и он со всеми признаками ужаса мчался домой, когда появлялись лошади, теперь он остается перед воротами целый час и даже тогда, когда проезжают мимо экипажи, что у нас случается довольно часто. Время от времени он бежит в дом, когда видит вдали лошадей, но сейчас же, как бы передумав, возвращается обратно. Но от страха осталась уже только частица, и нельзя не констатировать улучшения с момента разъяснения.

Вечером он говорит: „Раз мы уже идем за ворота, мы поедем и в парк“.

3 апреля он рано утром приходит ко мне в кровать, в то время как за последние дни он больше не приходил ко мне и как бы гордился своим воздержанием. Я спрашиваю: „Почему же ты сегодня пришел?“

Ганс: „Пока я не перестану бояться, я больше не приду“.

Я: „Значит, ты приходишь ко мне потому, что ты боишься?“

Ганс: „Когда я не у тебя — я боюсь; когда я не у тебя в кровати — я боюсь. Когда я больше не буду бояться, я больше не приду“.

Я: „Значит, ты меня любишь, и на тебя находит страх, когда ты утром находишься в своей постели; поэтому ты приходишь ко мне?“

Ганс: „Да. А почему ты сказал мне, что я люблю маму и на меня находит страх, потому что я люблю тебя?“»

Мальчик теперь в своих выражениях достигает необыкновенной ясности. Он дает понять, что в нем борется любовь к отцу с враждебностью к нему же из-за соперничества у матери, и он делает отцу упрек за то, что тот до сих пор не обратил его внимания на эту игру сил, которая превращалась в страх. Отец еще его не вполне понимает, потому что он только после этого разговора убеждается во враждебности мальчика, на которой я настаивал уже при нашей консультации. Нижеследующее, которое я привожу в неизмененном виде, собственно говоря, более важно в смысле разъяснения для отца, чем для маленького пациента.

«Это возражение я, к сожалению, не сразу понял во всем его значении. Так как Ганс любит мать, он, очевидно, хочет, чтобы меня не было, и он был бы тогда на месте отца. Это подавленное враждебное желание становится страхом за отца, и он приходит рано утром ко мне, чтобы видеть, не ушел ли я. К сожалению, я в этот момент всего этого не понимал и говорю ему:

„Когда ты один, тебе жутко, что меня нет, и ты приходишь сюда“.

Ганс: „Когда тебя нет, я боюсь, что ты не придешь домой“.

Я: „Разве я когда-нибудь грозил тебе тем, что не приду домой?“

Ганс: „Ты — нет, но мама — да. Мама говорила мне, что она больше не приедет“. (Вероятно, он дурно вел себя, и она пригрозила ему своим уходом.)

Я: „Она это сказала тебе, потому что ты себя дурно вел“.

Ганс: „Да“.

Я: „Значит, ты боишься, что я уйду, потому что ты себя дурно вел, и из-за этого ты приходишь ко мне?“

За завтраком я встаю из-за стола, и Ганс говорит мне: „Папа, не убегай отсюда!“ Я обращаю внимание на то, что он говорит „убегай“ вместо „уходи“, и отвечаю ему: „Ага, ты боишься, что лошадь убежит отсюда?“ Он смеется».

Мы знаем, что эта часть страха Ганса носит двойственный характер: страх перед отцом и страх за отца. Первое происходит от враждебности по отношению к отцу, второе — от конфликта между нежностью, которая здесь реактивно увеличена, и враждебностью.

Отец продолжает: «Это, несомненно, начало важной части анализа. То, что он решается в крайнем случае только выйти за ворота, но от ворот не отходит, что он при первом приступе страха возвращается с половины пути, мотивировано страхом не застать родителей дома, потому что они ушли. Он не отходит от дома из любви к матери, и он боится, что я уйду вследствие его враждебных желаний (по отношению ко мне) занять место отца.

Летом я несколько раз по своим делам ездил из Гмундена в Вену; тогда отцом был он. Напоминаю, что страх перед лошадьми связан с переживанием в Гмундене, когда лошадь должна была отвезти багаж Лицци на вокзал. Вытесненное желание, чтобы я поехал на вокзал и он остался один с матерью („чтобы лошадь уехала“), превращается в страх перед отъездом лошадей. И действительно, ничто не наводит на него большего страха, как отъезд экипажей со двора таможни, находящейся против нас.

Эта новая часть (враждебные помыслы против отца) обнаруживается только после того, как он узнает, что я не сержусь на него за то, что он так любит маму.

После обеда я опять выхожу с ним за ворота, он опять ходит перед домом и остается там даже тогда, когда проезжают экипажи. Только при проезде некоторых экипажей он испытывает страх и бежит во двор. Он даже мне объясняет: „Не все белые лошади кусаются“. Это значит: после анализа в некоторых белых лошадях он узнал отца, и они больше не кусаются, но остаются еще другие лошади, которые кусаются.

План улицы перед нашими воротами следующий: напротив находится склад таможни с платформой, к которой в течение всего дня подъезжают возы, чтобы забрать ящики и т. п. От улицы этот двор отделяется решеткой. Как раз против нашей квартиры находятся ворота этого двора. Я уже несколько дней замечаю, что Ганс испытывает особенно сильный страх, когда возы въезжают и выезжают из этих ворот и при этом должны поворачивать. В свое время я его спросил, чего он так боится, на что он сказал мне: „Я боюсь, что лошади упадут во время поворота“ (А). Так же сильно волнуется он, когда возы, стоящие перед платформой для выгрузки, неожиданно приходят в движение, чтобы отъехать (В). Далее (С) он больше боится больших ломовых лошадей, чем маленьких, крестьянских лошадей — больше, чем элегантных (как, например, в экипажах). Он также испытывает больший страх, когда воз проезжает мимо очень быстро (D), чем когда лошади плетутся медленно. Все эти различия выступили отчетливо только в последние дни».

Я позволил бы себе сказать, что благодаря анализу стал смелее не только пациент, но и его фобия, которая решается выступать с большей ясностью.

«5 апреля Ганс опять приходит в спальню и направляется нами обратно в свою кровать. Я говорю ему: „До тех пор, пока ты будешь рано утром приходить в спальню, страх перед лошадьми не исчезнет“. Но он упорствует и отвечает: „Я все-таки буду приходить, когда у меня страх“. Итак, он не хочет, чтобы ему запретили визиты к маме.

После завтрака мы должны сойти вниз. Ганс очень радуется этому и собирается, вместо того чтобы остаться, как обыкновенно, у ворот, перейти через улицу во двор, где, как он часто наблюдал, играет много мальчиков. Я говорю ему, что мне доставит удовольствие, когда он перейдет улицу, и, пользуясь случаем, спрашиваю его, почему он испытывает страх, когда нагруженные возы отъезжают от платформы (В).

Ганс: „Я боюсь, когда я стою у воза, а воз быстро отъезжает, и я стою на нем, хочу оттуда влезть на доски (платформу), и я отъезжаю вместе с возом“.

Я: „А когда воз стоит, тогда ты не боишься? Почему?“

Ганс: „Когда воз стоит, я быстро вхожу на него и перехожу на доски“.

(Ганс, таким образом, собирается перелезть через воз на платформу и боится, что воз тронется, когда он будет стоять на нем.)

Я: „Может быть, ты боишься, что, когда ты уедешь с возом, ты не придешь больше домой?“

Ганс: „О, нет, я всегда могу еще прийти к маме на возу или на извозчике; я ему даже могу сказать номер дома“.

Я: „Чего же ты тогда боишься?“

Ганс: „Я этого не знаю, но профессор это будет знать“.

Я: „Так ты думаешь, что он узнает? Почему тебе хочется перебраться через воз на доски?“

Ганс: „Потому, что я еще никогда там наверху не был, а мне так хотелось бы быть там, и знаешь почему? Потому, что я хотел бы нагружать и разгружать тюки и лазать по ним. Мне ужасно хотелось бы лазать по тюкам. А знаешь, от кого я научился лазать? Я видел, что мальчишки лазают по тюкам, и мне тоже хотелось бы это делать“.

Его желание не осуществилось потому, что когда Ганс решился выйти за ворота, несколько шагов по улице вызвали в нем слишком большое сопротивление, так как во дворе все время проезжали возы».

Профессор знает также только то, что эта предполагаемая игра Ганса с нагруженными возами должна иметь символическое, замещающее отношение к другому желанию, которое еще не высказано. Но это желание можно было бы сконструировать и теперь, как бы это ни показалось смелым.

«После обеда мы опять идем за ворота, и по возвращении я спрашиваю Ганса:

„Каких лошадей ты, собственно, больше всего боишься?“

Ганс: „Всех“.

Я: „Это неверно“.

Ганс: „Больше всего я боюсь лошадей, которые имеют что-то у рта“.

Я: „О чем ты говоришь? О железе, которое они носят во рту?“

Ганс: „Нет, у них есть что-то черное у рта“ (прикрывает свой рот рукой).

Я: „Может быть, усы?“

Ганс (смеется): „О, нет!“

Я: „Это имеется у всех лошадей?“

Ганс: „Нет, только у некоторых“.

Я: „Что же это у них у рта?“

Ганс: „Что-то черное“. (Я думаю, что на самом деле это — ремень, который ломовые лошади носят поперек головы.) „Я боюсь тоже больше всего мебельных фургонов“.

Я: „Почему?“

Ганс: „Я думаю, что когда ломовые лошади тянут тяжелый фургон, они могут упасть“.

Я: „Значит, маленьких возов ты не боишься?“

Ганс: „Нет, маленьких и почтовых я не боюсь. Я еще больше всего боюсь, когда проезжает омнибус“.

Я: „Почему? Потому что он такой большой?“

Ганс: „Нет, потому что однажды в таком омнибусе упала лошадь“.

Я: „Когда?“

Ганс: „Однажды, когда я шел с мамой, несмотря на глупость, когда я купил жилетку“.

(Это потом подтверждается матерью.)

Я: „Что ты себе думал, когда упала лошадь?“

Ганс: „Что теперь всегда будет так — все лошади в омнибусах будут падать“.

Я: „В каждом омнибусе?“

Ганс: „Да, и в мебельных фургонах. В мебельных не так часто“.

Я: „Тогда уже у тебя была твоя глупость?“

Ганс: „Нет, я получил ее позже. Когда лошадь в мебельном фургоне опрокинулась, я так сильно испугался! Потом уже, когда я пошел, я получил свою глупость“.

Я: „Ведь глупость была в том, что ты себе думал, что тебя укусит лошадь. А теперь, как оказывается, ты боялся, что упадет лошадь?“

Ганс: „Опрокинется и укусит“[98].

Я: „Почему же ты так испугался?“

Ганс: „Потому что лошадь делала ногами так (ложится на землю и начинает барахтаться). Я испугался, потому что она ногами производила шум“.

Я: „Где ты тогда был с мамой?“

Ганс: „Сначала на катке, потом в кафе, потом покупали жилетку, потом в кондитерской, а потом вечером домой мы проходили через парк“.

(Моя жена подтверждает все это, а также и то, что непосредственно за этим появился страх.)

Я: „Лошадь умерла после того, как упала?“

Ганс: „Да“.

Я: „Откуда ты это знаешь?“

Ганс: „Потому что я это видел (смеется). Нет, она совсем не умерла“.

Я: „Быть может, ты себе думал, что она умерла?“

Ганс: „Нет, наверное, нет. Я это сказал только в шутку“. (Выражение лица его тогда было серьезным.)

Так как он уже устал, я оставляю его в покое. Он успевает еще мне рассказать, что он сначала боялся лошадей, впряженных в омнибус, а позже всяких других и только недавно — лошадей, впряженных в мебельные фургоны.

На обратном пути из Лайнца еще несколько вопросов:

Я: „Когда лошадь в омнибусе упала, какого цвета она была? Белого, красного, коричневого, серого?“

Ганс: „Черного, обе лошади были черные“.

Я: „Была она велика или мала?“

Ганс: „Велика“.

Я: „Толстая или худая?“

Ганс: „Толстая, очень большая и толстая“.

Я: „Когда лошадь упала, ты думал о папе?“

Ганс: „Может быть. Да, это возможно“».

Отец, быть может, во многих пунктах производит свои исследования без успеха; но во всяком случае нисколько не вредно ближе познакомиться с подобной фобией, которой мы охотно давали бы названия по ее новым объектам. Мы таким образом узнаем, насколько, собственно говоря, эта фобия универсальна. Она направлена на лошадей и на экипажи, на то, что лошади падают и кусаются, на лошадей с особенными признаками, на возы, которые сильно нагружены. Как нам удается узнать, все эти особенности происходят оттого, что страх первоначально относился не к лошадям и только вторично был перенесен (транспонирован) на них и фиксировался в тех местах комплекса лошадей, которые оказывались подходящими для известного переноса. Мы должны особенно высоко оценить один существенный факт, добытый исследованием отца. Мы узнали действительный повод, вызвавший появление фобии. Это — момент, когда мальчик видел, как упала большая ломовая лошадь, и во всяком случае одно из толкований этого впечатления, подчеркнутое отцом, указывает на то, что Ганс тогда ощущал желание, чтобы его отец также упал — умер. Серьезное выражение во время рассказа как бы соответствует этой бессознательной идее. Не скрывается ли за этим и другая мысль? И что же означает этот шум, производимый ногами?

«С некоторого времени Ганс играет в комнате в лошадки, бегает, падает, топает ногами, ржет. Один раз он подвязывает себе мешочек, как бы мешок для корма. Несколько раз он подбегает ко мне и кусает».

Таким образом, он принимает последние толкования более решительно, чем он может сделать это на словах. Но при этом меняются роли, так как эта игра служит фантазии, основанной на желании. Следовательно, он — лошадь, он кусает отца, а в остальном он отождествляет себя с отцом.

«В последние два дня я замечаю, что Ганс самым решительным образом выступает против меня, хотя без дерзости, а скорее шаловливо. Не оттого ли это, что он больше не боится меня — лошади?

6 апреля. После обеда я и Ганс находимся перед домом. При появлении лошадей я каждый раз спрашиваю, не видит ли он у них „черного у рта“. Он каждый раз отвечает на это отрицательно. Я спрашиваю, как именно выглядит это черное; он говорит, что это черное железо. Таким образом, мое первое предположение, что это толстый ремень в упряжи ломовых лошадей, не подтверждается. Я спрашиваю, не напоминает ли это „черное“ усы; он говорит: только цветом. Итак, я до сих пор не знаю, что это на самом деле.

Страх становится меньше. Он решается на этот раз подойти к соседнему дому, но он быстро возвращается, когда слышит издали приближение лошадей. Если воз проезжает и останавливается у нашего дома, он в страхе бежит домой, так как лошадь топает ногой. Я спрашиваю его, почему он боится, быть может, его пугает то, что лошадь так делает (при этом я топаю ногой). Он говорит:

„Не делай же такого шума ногами!“ Сравни с его словами по поводу падения лошади в омнибусе.

Особенно пугается он, когда проезжает мебельный фургон. Он тогда вбегает в комнаты. Я равнодушно спрашиваю его: „Разве мебельный фургон не выглядит точно так же, как омнибус?“

Он ничего не отвечает. Я повторяю вопрос. Тогда он говорит: „Ну конечно, иначе я не боялся бы мебельного фургона“.

7 апреля. Сегодня я опять спрашиваю, как выглядит „черное у рта“ лошади. Ганс говорит: „Как намордник“. Удивительно то, что за последние три дня ни разу не проезжала лошадь, у которой имелся бы подобный „намордник“. Я сам ни разу не видел подобной лошади во время прогулок, хотя Ганс настаивал на том, что такие лошади существуют. Я подозреваю, что ему действительно толстый ремень у рта напомнил усы и что после моего толкования и этот страх исчез.

Улучшение состояния Ганса становится более прочным, радиус круга его деятельности, считая наши ворота центром, становится все больше. Он решается даже на то, что до сих пор было невозможно, — перебежать на противоположный тротуар. Весь страх, который остался, связан только с омнибусом, и смысл этого страха мне во всяком случае еще не ясен.

9 апреля. Сегодня утром Ганс входит, когда я, обнаженный до пояса, умываюсь.

Ганс: „Папа, ведь ты красивый, такой белый!“

Я: „Не правда ли, как белая лошадь?“

Ганс: „Только усы черные. Или, может быть, это черный намордник?“

Я рассказываю ему, что я вчера вечером был у профессора, и говорю: „Он хотел бы еще кое-что узнать“, — на что Ганс замечает: „Это мне ужасно любопытно“.

Я говорю ему, что знаю, при каких обстоятельствах он подымает шум ногами. Он прерывает меня: „Не правда ли, когда я сержусь или когда мне нужно делать Люмпф, а хочется лучше играть“. (Когда он злится, он обыкновенно топает ногами. Делать Люмпф означает акт дефекации. Когда Ганс был маленьким, он однажды, вставая с горшочка, сказал: „Смотри — Люмпф“. Он хотел сказать Strumpf (чулок), имея в виду сходство по форме и по цвету. Это обозначение осталось и до сих пор. Раньше, когда его нужно было сажать на горшок, а ему не хотелось прекратить игру, он обыкновенно топал ногами, начинал дрожать и иногда бросался на землю.)

„Ты подергиваешь ногами и тогда, когда тебе нужно сделать „виви“, а ты удерживаешься, потому что предпочитаешь играть“.

Он: „Слушай, мне нужно сделать „виви““, — и он как бы для подтверждения выходит».

Отец во время его визита ко мне спрашивал меня, что должно было напоминать Гансу подергивание ногами лошади. Я указал ему на то, что это может напоминать Гансу его собственную реакцию задерживаемого позыва к мочеиспусканию. Ганс подтверждает это тем, что у него во время разговора появляется позыв, и он указывает еще и другие значения «шума, производимого ногами».

«Затем мы идем за ворота. Когда проезжает воз с углем, он говорит мне: „Слушай, угольный воз тоже наводит на меня страх“.

Я: „Быть может, потому, что он такой же большой, как омнибус?“

Ганс: „Да, и потому, что он сильно нагружен, и лошадям приходится так много тянуть, и они легко могут упасть. Когда воз пустой, я не боюсь“. Все это соответствует действительности».

И все же ситуация довольно неясна. Анализ мало подвигается вперед, и я боюсь, что изложение его скоро может показаться скучным для читателя. Но такие темные периоды бывают в каждом психоанализе. Вскоре Ганс, совершенно неожиданно для нас, переходит в другую область.

«Я прихожу домой и беседую с женой, которая сделала разные покупки и показывает их мне. Между ними — желтые дамские панталоны. Ганс много раз говорит „пфуй“, бросается на землю и отплевывается. Жена говорит, что он так делал уже несколько раз, когда видел панталоны.

Я спрашиваю: „Почему ты говоришь „пфуй“?“

Ганс: „Из-за панталон“.

Я: „Почему? Из-за цвета, потому что они желтые и напоминают тебе „виви“ или Люмпф?“

Ганс: „Люмпф ведь не желтый, он белый или черный“. Непосредственно за этим: „Слушай, легко делать Люмпф, когда ешь сыр?“ (Это я ему раз сказал, когда он меня спросил, почему я ем сыр.)

Я: „Да“.

Ганс: „Поэтому ты всегда рано утром уже идешь делать Люмпф. Мне хотелось бы съесть бутерброд с сыром“.

Уже вчера, когда он играл на улице, он спрашивал меня: „Слушай, не правда ли, после того как много прыгаешь, легко делаешь Люмпф?“ Уже давно действие его кишечника связано с некоторыми затруднениями, часто приходится прибегать к детскому меду и к клистирам. Один раз его привычные запоры настолько усилились, что жена обращалась за советом к доктору Л. Доктор высказал мнение, что Ганса перекармливают, что соответствует действительности, и посоветовал сократить количество принимаемой им пищи, что сейчас же вызвало заметное улучшение. В последние дни запоры опять стали чаще.

После обеда я говорю ему: „Будем опять писать профессору“, — и он мне диктует: „Когда я видел желтые панталоны, я сказал „пфуй“, плюнул, бросился на пол, зажмурил глаза и не смотрел“.

Я: „Почему?“

Ганс: „Потому что я увидел желтые панталоны, и когда я увидел черные[99] панталоны, я тоже сделал что-то в этом роде. Черные — это тоже панталоны, только они черные (прерывает себя). Слушай, я очень рад; когда я могу писать профессору, я всегда очень рад“.

Я: „Почему ты сказал „пфуй“? Тебе было противно?“

Ганс: „Да, потому что я их увидел. Я подумал, что мне нужно делать Люмпф“.

Я: „Почему?“

Ганс: „Я не знаю“.

Я: „Когда ты видел черные панталоны?“

Ганс: „Однажды давно, когда у нас была Анна (прислуга), у мамы, она только что принесла их после покупки домой“.

(Это подтверждается моей женой.)

Я: „И тебе было противно?“

Ганс: „Да“.

Я: „Ты маму видел в таких панталонах?“

Ганс: „Нет“.

Я: „А когда она раздевалась?“

Ганс: „Желтые я уже раз видел, когда она их купила“ (противоречие! — желтые он увидел впервые, когда она их купила). „В черных она ходит сегодня (верно!), потому что я видел, как она их утром снимала“.

Я: „Как? Утром она снимала черные панталоны?“

Ганс: „Утром, когда она уходила, она сняла черные панталоны, а когда вернулась, она еще раз одела себе черные панталоны“.

Мне это кажется бессмыслицей, и я расспрашиваю жену. И она говорит, что все это неверно. Она, конечно, не переодевала панталон перед уходом.

Я тут же спрашиваю Ганса: „Ведь мама говорит, что все это неверно“.

Ганс: „Мне так кажется. Быть может, я забыл, что она не сняла панталон. (С неудовольствием.) Оставь меня, наконец, в покое“».

К разъяснению этой истории с панталонами я тут же должен заметить следующее: Ганс, очевидно, лицемерит, когда притворяется довольным, собираясь говорить на эти темы. К концу он отбрасывает свою маску и становится дерзким по отношению к отцу. Разговор идет о вещах, которые раньше доставляли ему много удовольствия и которые теперь, после наступившего вытеснения, вызывают в нем стыд и даже отвращение. Он даже в этом случае лжет, придумывая для наблюдавшейся им перемены панталон у матери другие поводы. На самом деле снимание и одевание панталон находится в связи с комплексом дефекации. Отец в точности знает, в чем здесь дело и что Ганс старается скрыть.

«Я спрашиваю свою жену, часто ли Ганс присутствовал, когда она отправлялась в клозет. Она говорит: „Да, часто он хнычет до тех пор, пока ему это не разрешат; это делали все дети“».

Запомним себе хорошо это вытесненное уже теперь удовольствие видеть мать при акте дефекации.

«Мы идем за ворота. Ганс очень весел, и когда он бегает, изображая лошадь, я спрашиваю: „Послушай, кто, собственно говоря, вьючная лошадь? Я, ты или мама?“

Ганс (сразу): „Я, я — молодая лошадь“.

В период сильнейшего страха, когда страх находил на него при виде скачущих лошадей, я, чтобы успокоить его, сказал: „Знаешь, это молодые лошади — они скачут, как мальчишки. Ведь ты тоже скачешь, а ты мальчик“. С того времени он при виде скачущих лошадей говорит: „Это верно — это молодые лошади!“

Когда мы возвращаемся домой, я на лестнице, почти ничего не думая, спрашиваю: „В Гмундене ты играл с детьми в лошадки?“

Он: „Да! (Задумывается.) Мне кажется, что я там приобрел мою глупость“.

Я: „Кто был лошадкой?“

Он: „Я, а Берта была кучером“.

Я: „Не упал ли ты, когда был лошадкой?“

Ганс: „Нет! Когда Берта погоняла меня — но! — я быстро бегал, почти вскачь“[100].

Я: „А в омнибус вы никогда не играли?“

Ганс: „Нет — в обыкновенные возы и в лошадки без воза. Ведь когда у лошадки есть воз, он может оставаться дома, а лошадь бегает без воза“.

Я: „Вы часто играли в лошадки?“

Ганс: „Очень часто. Фриц (тоже сын домохозяина) был тоже однажды лошадью, а Франц кучером, и Фриц так скоро бежал, что вдруг наступил на камень, и у него пошла кровь“.

Я: „Может быть, он упал?“

Ганс: „Нет, он опустил ногу в воду и потом обернул ее платком“[101].

Я: „Ты часто был лошадью?“

Ганс: „О, да“.

Я: „И ты там приобрел глупость?“

Ганс: „Потому что они там всегда говорили „из-за лошади“ и „из-за лошади“ (он подчеркивает это „из-за“ — wegen); поэтому я и заполучил свою глупость“»[102].

Некоторое время отец бесплодно производит исследования по другим путям.

Я: «Дети тогда рассказывали что-нибудь о лошади?»

Ганс: «Да!»

Я: «А что?»

Ганс: «Я это забыл».

Я: «Может быть, они что-нибудь рассказывали о ее Вивимахере?»

Ганс: «О, нет!»

Я: «Там ты уже боялся лошадей?»

Ганс: «О, нет, я совсем не боялся».

Я: «Может быть, Берта говорила о том, что лошадь…»

Ганс (прерывая): «Делает „виви“? Нет!»

«10 апреля я стараюсь продолжить вчерашний разговор и хочу узнать, что означает „из-за лошади“. Ганс не может этого вспомнить; он знает только, что утром несколько детей стояли перед воротами и выкрикивали: „из-за лошади“, „из-за лошади“. Он сам тоже стоял там. Когда я становлюсь настойчивее, он заявляет, что дети вовсе не говорили „из-за лошади“ и что он неправильно вспомнил.

Я: „Ведь вы часто бывали также в конюшне и, наверное, говорили о лошади?“ — „Мы ничего не говорили“. — „А о чем же вы разговаривали?“ — „Ни о чем“. — „Вас было столько детей, и вы ни о чем не говорили?“ — „Кое о чем мы уже говорили, но не о лошади“. — „А о чем?“ — „Я теперь уже этого не знаю“.

Я оставляю эту тему, так как очевидно, что сопротивление слишком велико[103], и спрашиваю: „С Бертой ты охотно играл?“

Он: „Да, очень охотно, а с Ольгой — нет; знаешь, что сделала Ольга? Грета наверху подарила мне раз бумажный мяч, а Ольга его разорвала на куски. Берта бы мне никогда его не разорвала. С Бертой я очень охотно играл“.

Я: „Ты видел, как выглядит Вивимахер Берты?“

Он: „Нет, я видел Вивимахер лошади, потому что я всегда бывал в стойле“.

Я: „И тут тебе стало интересно знать, как выглядит Вивимахер у Берты и у мамы?“

Он: „Да“.

Я напоминаю ему его жалобы на то, что девочка всегда хотела смотреть, как он делает „виви“.

Он: „Берта тоже всегда смотрела (без обиды, с большим удовольствием), очень часто. В маленьком саду, там, где посажена редиска, я делал „виви“, а она стояла у ворот и смотрела“.

Я: „А когда она делала „виви“, смотрел ты?“

Он: „Она ходила в клозет“.

Я: „А тебе становилось интересно?“

Он: „Ведь я был внутри, в клозете, когда она там была“.

(Это соответствует действительности: хозяева нам это рассказали, и я припоминаю, что мы запретили Гансу делать это.)

Я: „Ты ей говорил, что хочешь пойти?“

Он: „Я входил сам и потому, что Берта мне это разрешила. Это ведь не стыдно“.

Я: „И тебе было бы приятно увидеть Вивимахер?“

Он: „Да, но я его не видел“.

Я напоминаю ему сон в Гмундене относительно фантов и спрашиваю: „Тебе в Гмундене хотелось, чтобы Берта помогла тебе сделать „виви“?“

Он: „Я ей никогда этого не говорил“.

Я: „А почему ты этого ей не говорил?“

Он: „Потому что я об этом никогда не думал (прерывает себя). Когда я обо всем этом напишу профессору, глупость скоро пройдет, не правда ли?“

Я: „Почему тебе хотелось, чтобы Берта помогла тебе делать „виви“?“

Он: „Я не знаю. Потому что она смотрела“.

Я: „Ты думал о том, что она положит руку на Вивимахер?“ Он: „Да. (Отклоняется.) В Гмундене было очень весело. В маленьком саду, где растет редиска, есть маленькая куча песку, там я играл с лопаткой“. (Это сад, где он делал „виви“.)

Я: „А когда ты в Гмундене ложился в постель, ты трогал рукой Вивимахер?“

Он: „Нет, еще нет. В Гмундене я так хорошо спал, что об этом еще не думал. Только на прежней квартире и теперь я это делал“.

Я: „А Берта никогда не трогала руками твоего Вивимахера?“

Он: „Она этого никогда не делала, потому что я ей об этом никогда не говорил“.

Я: „А когда тебе этого хотелось?“

Он: „Кажется, однажды в Гмундене“.

Я: „Только один раз?“

Он: „Да, чаще“.

Я: „Всегда, когда ты делал „виви“, она подглядывала, — может, ей было любопытно видеть, как ты делаешь „виви“?“

Он: „Может быть, ей было любопытно видеть, как выглядит мой Вивимахер?“

Я: „Но и тебе это было любопытно, только по отношению к Берте?“

Он: „К Берте и к Ольге“.

Я: „К кому еще?“

Он: „Больше ни к кому“.

Я: „Ведь это неправда. Ведь и по отношению к маме?“

Он: „Ну, к маме, конечно“.

Я: „Но теперь тебе больше уже не любопытно. Ведь ты знаешь, как выглядит Вивимахер Анны?“

Он: „Но он ведь будет расти, не правда ли?“[104]

Я: „Да, конечно… Но когда он вырастет, он все-таки не будет походить на твой“.

Он: „Это я знаю. Он будет такой, как теперь, только больше“.

Я: „В Гмундене тебе было любопытно видеть, как мама раздевается?“

Он: „Да, и у Анны, когда ее купали, я видел маленький „виви“ niacher“.

Я: „И у мамы?“

Он: „Нет!“

Я: „Тебе было противно видеть мамины панталоны?“

Он: „Только черные, когда она их купила, и я их увидел и плюнул. А когда она их надевала и снимала, я тогда не плевал. Я плевал тогда потому, что черные панталоны черны, как Люмпф, а желтые — как „виви“, и когда я смотрю на них, мне кажется, что нужно делать „виви“. Когда мама носит панталоны, я их не вижу, потому что сверху она носит платье“.

Я: „А когда она раздевается?“

Он: „Тогда я не плюю. Но когда панталоны новые, они выглядят как Люмпф. А когда они старые, краска сходит с них, и они становятся грязными. Когда их покупают, они новые, а когда их не покупают, они старые“.

Я: „Значит, старые панталоны не вызывают в тебе отвращение?“

Он: „Когда они старые, они ведь немного чернее, чем Люмпф, не правда ли? Немножечко чернее“[105].

Я: „Ты часто бывал с мамой в клозете?“

Он: „Очень часто“.

Я: „Тебе там было противно?“

Он: „Да… Нет!“

Я: „Ты охотно присутствуешь при том, когда мама делает „виви“ j или Люмпф?“

Он: „Очень охотно“.

Я: „Почему так охотно?“

Он: „Я этого не знаю“.

Я: „Потому что ты думаешь, что увидишь Вивимахер?“

Он: „Да, я тоже так думаю“.

Я: „Почему ты в Лайнце никогда не хочешь идти в клозет?“ (В Лайнце он всегда просит, чтобы я его не водил в клозет. Он один раз испугался шума воды, спущенной для промывания клозета.)

Он: „Потому что там, когда тянут ручку вниз, получается большой шум“.

Я: „Этого ты боишься?“

Он: „Да!“

Я: „А здесь, в нашем клозете?“

Он: „Здесь — нет. В Лайнце я пугаюсь, когда ты спускаешь воду. И когда я нахожусь в клозете и вода стекает вниз, я тоже пугаюсь“.

Чтобы показать мне, что в нашей квартире он не боится, он заставляет меня пойти в клозет и спустить воду. Затем он мне объясняет: „Сначала делается большой шум, а потом поменьше. Когда большой шум, я лучше остаюсь внутри клозета, а когда слабый шум, я предпочитаю выйти из клозета“.

Я: „Потому что ты боишься?“

Он: „Потому что мне всегда ужасно хочется видеть большой шум (он поправляет себя), слышать, и я предпочитаю оставаться внутри, чтобы хорошо слышать его“.

Я: „Что же напоминает тебе большой шум?“

Он: „Что мне в клозете нужно делать Люмпф“ (то же самое, что при виде черных панталон).

Я: „Почему?“

Он: „Не знаю. Нет, я знаю, что большой шум напоминает мне шум, который слышен, когда делаешь Люмпф. Большой шум напоминает Люмпф, маленький — „виви““ (ср. черные и желтые панталоны).

Я: „Слушай, а не был ли омнибус такого же цвета, как Люмпф?“ (По его словам — черного цвета.)

Он (пораженный): „Да!“»

Я должен здесь вставить несколько слов. Отец расспрашивает слишком много и исследует по готовому плану, вместо того чтобы дать мальчику высказаться. Вследствие этого анализ становится неясным и сомнительным. Ганс идет по своему пути, и когда его хотят свести с него, он умолкает. Очевидно, его интерес, неизвестно почему, направлен теперь на Люмпф и на «виви». История с шумом выяснена так же мало, как и история с черными и желтыми панталонами. Я готов думать, что его тонкий слух отметил разницу в шуме, который производят при мочеиспускании мужчины и женщины. Анализ искусственно сжал материал и свел его к разнице между мочеиспусканием и дефекацией. Читателю, который сам еще не производил психоанализа, я могу посоветовать не стремиться понимать все сразу. Необходимо ко всему отнестись с беспристрастным вниманием и ждать дальнейшего.

«11 апреля. Сегодня утром Ганс опять приходит в спальню и, как всегда в последние дни, его сейчас же выводят вон.

После он рассказывает: „Слушай, я кое о чем подумал. Я сижу в ванне[106], тут приходит слесарь и отвинчивает ее[107]. Затем берет большой бурав и ударяет меня в живот“».

Отец переводит для себя эту фантазию: «Я — в кровати у мамы. Приходит папа и выгоняет меня. Своим большим пенисом он отталкивает меня от мамы».

Оставим пока наше заключение невысказанным.

«Далее он рассказывает еще нечто другое, что он себе придумал: „Мы едем в поезде, идущем в Гмунден. На станции мы начинаем надевать верхнее платье, но не успеваем этого сделать, и поезд уходит вместе с нами“.

Позже я спрашиваю: „Видел ли ты, как лошадь делает Люмпф?“

Ганс: „Да, очень часто“.

Я: „Что же, она при этом производит сильный шум?“

Ганс: „Да!“

Я: „Что же напоминает тебе этот шум?“

Ганс: „Такой же шум бывает, когда Люмпф падает в горшочек“.

Вьючная лошадь, которая падает и производит шум ногами, вероятно, и есть Люмпф, который при падении производит шум. Страх перед дефекацией, страх перед перегруженным возом главным образом соответствует страху перед перегруженным животом».

По этим окольным путям начинает для отца выясняться истинное положение вещей.

«11 апреля за обедом Ганс говорит: „Хорошо, если бы мы в Гмундене имели ванну, чтобы мне не нужно было ходить в баню“. Дело в том, что в Гмундене его, чтобы вымыть, водили всегда в соседнюю баню, против чего он обыкновенно с плачем протестовал. И в Вене он всегда подымает крик, когда его, чтобы выкупать, сажают или кладут в большую ванну. Он должен купаться стоя или на коленях».

Эти слова Ганса, который теперь начинает своими самостоятельными показаниями давать пищу для психоанализа, устанавливают связь между обеими последними фантазиями (о слесаре, отвинчивающем ванну, и о неудавшейся поездке в Гмунден). Из последней фантазии отец совершенно справедливо сделал вывод об отвращении к Гмундену. Кроме того, мы имеем здесь опять хороший пример того, как выплывающее из области бессознательного становится понятным не при помощи предыдущего, а при помощи последующего.

«Я спрашиваю его, чего и почему он боится в большой ванне.

Ганс: „Потому, что я упаду туда“.

Я: „Почему же ты раньше никогда не боялся, когда тебя купали в маленькой ванне?“

Ганс: „Ведь я в ней сидел, ведь я в ней не мог лечь, потому что она была слишком мала“.

Я: „А когда ты в Гмундене катался на лодке, ты не боялся, что упадешь в воду?“

Ганс: „Нет, потому что я удерживался руками, и тогда я не мог упасть. Я боюсь, что упаду, только тогда, когда купаюсь в большой ванне“.

Я: „Тебя ведь купает мама. Разве ты боишься, что мама тебя бросит в ванну?“

Ганс: „Что она отнимет свои руки и я упаду в воду с головой“.

Я: „Ты же знаешь, что мама любит тебя, ведь она не отнимет рук“.

Ганс: „Я так подумал“.

Я: „Почему?“

Ганс: „Этого я точно не знаю“.

Я: „Быть может, потому, что ты шалил и поэтому думал, что она тебя больше не любит?“

Ганс: „Да“.

Я: „А когда ты присутствовал при купании Анны, тебе не хотелось, чтобы мама отняла руки и уронила Анну в воду?“

Ганс: „Да“».

Мы думаем, что отец угадал это совершенно верно. «12 апреля. На обратном пути из Лайнца в вагоне 2-го класса Ганс при виде черной кожаной обивки говорит: „Пфуй, я плюю, когда я вижу черные панталоны и черных лошадей, я тоже плюю, потому что я должен делать Люмпф“.

Я: „Быть может, ты у мамы видел что-нибудь черное, что тебя испугало?“

Ганс: „Да“.

Я: „А что?“

Ганс: „Я не знаю, черную блузку или черные чулки“.

Я: „Быть может, ты увидел черные волосы на Вивимахере, когда ты был любопытным и подглядывал?“

Ганс (оправдываясь): „Но Вивимахера я не видел“.

Когда он однажды снова обнаружил страх при виде воза, выезжавшего из противоположных ворот, я спросил его: „Не похожи ли эти ворота на роро?“

Он: „А лошади на Люмпф?“ После этого каждый раз при виде выезжающего из ворот воза он говорит: „Смотри, идет Люмпфi“. Выражение Люмпфi он употребляет в первый раз; оно звучит как ласкательное имя. Моя свояченица называет своего ребенка Wumpfi.

13 апреля при виде куска печенки в супе он говорит: „Пфуй, Люмпф“. Он ест, по-видимому, неохотно и рубленое мясо, которое ему по форме и цвету напоминает Люмпф.

Вечером моя жена рассказывает, что Ганс был на балконе и сказал ей: „Я думал, что Анна была на балконе и упала вниз“. Я ему часто говорил, что когда Анна на балконе, он должен следить за ней, чтобы она не подошла к барьеру, который слесарь-сецессионист[108] сконструировал весьма нелепо, с большими отверстиями. Здесь вытесненное желание Ганса весьма прозрачно. Мать спросила его, не было ли бы ему приятнее, если бы Анна совсем не существовала. На это он ответил утвердительно.

14 апреля. Тема, касающаяся Анны, все еще на первом плане. Мы можем вспомнить из прежних записей, что он почувствовал антипатию к новорожденной, отнявшей у него часть родительской любви; эта антипатия и теперь еще не исчезла и только отчасти компенсируется преувеличенной нежностью. Он уже часто поговаривал, чтобы аист больше не приносил детей, чтобы мы дали аисту денег, чтобы тот больше не приносил детей из большого ящика, в котором находятся дети. (Ср. страх перед мебельным фургоном. Не выглядит ли омнибус как большой ящик?) Анна так кричит, это ему тяжело.

Однажды он неожиданно заявляет: „Ты можешь вспомнить, как пришла Анна? Она лежала на кровати у мамы такая милая и славная (эта похвала звучит подозрительно фальшиво).

Затем мы внизу перед домом. Можно опять отметить большое улучшение. Даже ломовики вызывают в нем более слабый страх. Один раз он с радостью кричит: „Вот едет лошадь с черным у рта“ — и я, наконец, могу констатировать, что это лошадь с кожаным намордником. Но Ганс не испытывает никакого страха перед этой лошадью.

Однажды он стучит своей палочкой о мостовую и спрашивает: „Слушай, тут лежит человек… который похоронен… или это бывает только на кладбище?“ Таким образом, его занимает теперь не только загадка жизни, но и смерти.

По возвращении я вижу в передней ящик, и Ганс говорит[109]: „Анна ехала с нами в Гмунден в таком ящике. Каждый раз, когда мы ехали в Гмунден, она ехала с нами в ящике. Ты мне уже опять не веришь? Это, папа, уже на самом деле. Поверь мне, мы достали большой ящик, полный детей, и они сидели там, в ванне. (В этот ящик упаковывалась ванна.) Я их посадил туда, верно. Я хорошо припоминаю это“[110].

Я: „Что ты можешь припомнить?“

Ганс: „Что Анна ездила в ящике, потому что я этого не забыл. Честное слово!“

Я: „Но ведь в прошлом году Анна ехала с нами в купе“.

Ганс: „Но раньше она всегда ездила с нами в ящике“.

Я: „Не маме ли принадлежал ящик?“

Ганс: „Да, он был у мамы“.

Я: „Где же?“

Ганс: „Дома на полу“.

Я: „Может быть, она его носила с собой?“[111]

Ганс: „Нет! Когда мы теперь поедем в Гмунден, Анна опять поедет в ящике“.

Я: „Как же она вылезла из ящика?“

Ганс: „Ее вытащили“.

Я: „Мама?“

Ганс: „Я и мама. Потом мы сели в экипаж. Анна ехала верхом на лошади, а кучер погонял. Кучер сидел на козлах. Ты был с нами. Даже мама это знает. Мама этого не знает, потому что она опять это забыла, но не нужно ей ничего говорить“.

Я заставляю его все повторить.

Ганс: „Потом Анна вылезла“.

Я: „Она ведь еще и ходить не могла!“

Ганс: „Мы ее тогда снесли на руках“.

Я: „Как же она могла сидеть на лошади, ведь в прошлом году она еще совсем не умела сидеть“.

Ганс: „О, да, она уже сидела и кричала: но! но! И щелкала кнутом, который раньше был у меня. Стремян у лошади не было, а Анна ехала верхом; папа, а может быть, это не шутка““.

Что должна означать эта настойчиво повторяемая и удерживаемая бессмыслица? О, это ничуть не бессмыслица; это пародия — месть Ганса отцу. Она должна означать приблизительно следующее: если ты в состоянии думать, что я могу поверить в аиста, который в октябре будто бы принес Анну, тогда как я уже летом, когда мы ехали в Гмунден, заметил у матери большой живот, то я могу требовать, чтобы и ты верил моим вымыслам. Что другое может означать его утверждение, что Анна уже в прошлое лето ездила в ящике в Гмунден, как не его осведомленность о беременности матери? То, что он и для следующего года предполагает эту поездку в ящике, соответствует обычному появлению из прошлого бессознательных мыслей. Или у него есть особые основания для страха, что к ближайшей летней поездке мать опять будет беременна. Тут уже мы узнали, что именно испортило ему поездку в Гмунден, — это видно из его второй фантазии. „Позже я спрашиваю его, как, собственно говоря, Анна после рождения пришла к маме, в постель“.

Тут он уже имеет возможность развернуться и подразнить отца. Ганс: „Пришла Анна. Госпожа Краус (акушерка) уложила ее в кровать. Ведь она еще не умела ходить. А аист нес ее в своем клюве. Ведь ходить она еще не могла (не останавливаясь, продолжает). Аист подошел к дверям и постучал; здесь все спали, а у него был подходящий ключ; он отпер двери и уложил Анну в твою[112] кровать, а мама спала; нет, аист уложил Анну в мамину кровать. Уже была ночь, и аист совершенно спокойно уложил ее в кровать и совсем без шума, а потом взял себе шляпу и ушел обратно. Нет, шляпы у него не было“.

Я: „Кто взял себе шляпу? Может быть, доктор?“

Ганс: „А потом аист ушел к себе домой и потом позвонил, и все в доме уже больше не спали. Но ты этого не рассказывай ни маме, ни Тине (кухарка). Это тайна!“

Я: „Ты любишь Анну?“

Ганс: „Да, очень“.

Я: „Было бы тебе приятнее, если бы Анны не было, или ты рад, что она есть?“

Ганс: „Мне было бы приятнее, если бы она не появилась на свет“.

Я: „Почему?“

Ганс: „По крайней мере она не кричала бы так, а я не могу переносить крика“.

Я: Ведь ты и сам кричишь?»

Ганс: «А ведь Анна тоже кричит».

Я: «Почему ты этого не переносишь?»

Ганс: «Потому что она так сильно кричит».

Я: «Но ведь она совсем не кричит».

Ганс: «Когда ее шлепают по голому роро, она кричит».

Я: «Ты уже ее когда-нибудь шлепал?»

Ганс: «Когда мама шлепает ее, она кричит».

Я: «Ты этого не любишь?»

Ганс: «Нет… Почему? Потому что она своим криком производит такой шум».

Я: «Если тебе было бы приятнее, чтобы ее не было на свете, значит, ты ее не любишь?»

Ганс: «Гм, гм…» (утвердительно).

Я: «Поэтому ты думаешь, что мама отнимет руки во время купания и Анна упадет в воду…»

Ганс (дополняет): «…и умрет».

Я: «И ты остался бы тогда один с мамой. А хороший мальчик этого все-таки не желает».

Ганс: «Но думать ему можно».

Я: «А ведь это нехорошо».

Ганс: «Когда об этом он думает, это все-таки хорошо, потому что тогда можно написать об этом профессору»[113].

Позже я говорю ему: «Знаешь, когда Анна станет больше и научится говорить, ты будешь ее уже больше любить».

Ганс: «О, нет. Ведь я ее люблю. Когда она осенью уже будет большая, я пойду с ней один в парк и буду все ей объяснять».

Когда я хочу заняться дальнейшими разъяснениями, он прерывает меня, вероятно, чтобы объяснить мне, что это не так плохо, когда он желает Анне смерти.

Ганс: «Послушай, ведь она уже давно была на свете, даже когда ее еще не было. Ведь у аиста она уже тоже была на свете»

Я: «Нет, у аиста она, пожалуй, и не была».

Ганс: «Кто же ее принес? У аиста она была».

Я: «Откуда же он ее принес?»

Ганс: «Ну, от себя».

Я: «Где она у него там находилась?»

Ганс: «В ящике, в аистином ящике».

Я: «А как выглядит этот ящик?»

Ганс: «Он красный. Выкрашен в красный цвет (кровь?)».

Я: «А кто тебе это сказал?»

Ганс: «Мама; я себе так думал; так в книжке нарисовано».

Я: «В какой книжке?»

Ганс: «В книжке с картинками». (Я велю ему принести его первую книжку с картинками. Там изображено гнездо аиста с аистами на красной трубе. Это и есть тот ящик. Интересно, что на той же странице изображена лошадь, которую подковывают. Ганс помещает детей в ящик, так как он их не находит в гнезде.)

Я: «Что же аист с ней сделал?»

Ганс: «Тогда он принес Анну сюда. В клюве. Знаешь, это тот аист из Шенбрунна, который укусил зонтик». (Воспоминание о маленьком происшествии в Шенбрунне.)

Я: «Ты видел, как аист принес Анну?»

Ганс: «Послушай, ведь я тогда еще спал. А утром уже никакой аист не может принести девочку или мальчика».

Я: «Почему?»

Ганс: «Он не может этого. Аист этого не может. Знаешь, почему? Чтобы люди этого сначала не видели и чтобы сразу, когда наступит утро, девочка уже была тут»[114].

Я: «Но тогда тебе было очень интересно знать, как аист это сделал?»

Ганс: «О, да!»

Я: «А как выглядела Анна, когда она пришла?»

Ганс (неискренно): «Совсем белая и миленькая, как золотая».

Я: «Но когда ты увидел ее в первый раз, она тебе не понравилась?»

Ганс: «О, очень!»

Я: «Ведь ты был поражен, что она такая маленькая?»

Ганс: «Да».

Я: «Как велика была она?»

Ганс: «Как молодой аист».

Я: «А еще как что? Может быть, как Люмпф?»

Ганс: «О, нет, Люмпф много больше — капельку меньше, чем Анна теперь».

Я уже раньше говорил отцу, что фобия Ганса может быть сведена к мыслям и желаниям, связанным с рождением сестренки. Но я упустил обратить его внимание на то, что по инфантильной сексуальной теории ребенок — это Люмпф, так что Ганс должен пройти и через экскрементальный комплекс. Вследствие этого моего упущения и произошло временное затемнение лечения. Теперь после сделанного разъяснения отец пытается выслушать вторично Ганса по поводу этого важного пункта.

«На следующий день я велю ему рассказать еще раз вчерашнюю историю. Ганс рассказывает: „Анна поехала в Гмунден в большом ящике, мама в купе, а Анна в товарном поезде с ящиком, и тогда, когда мы приехали в Гмунден, я и мама вынули Анну и посадили на лошадь. Кучер сидел на козлах, а у Анны был прошлый (прошлогодний) кнут; она стегала лошадь и все кричала — но-но, и это было ужасно весело, а кучер тоже стегал лошадь. (Кучер вовсе не стегал, потому что кнут был у Анны.) Кучер держал вожжи, и Анна держала вожжи, мы каждый раз с вокзала ездили домой в экипаже (Ганс старается здесь согласовать действительность с фантазией.) В Гмундене мы сняли Анну с лошади, и она сама пошла по лестнице“».

«Когда Анна в прошлом году жила в Гмундене, ей было всего 8 месяцев. Годом раньше, в период, на который, по-видимому, направлена фантазия Ганса, ко времени приезда в Гмунден жена находилась в конце 5-го месяца беременности.

Я: „Ведь в прошлом году Анна была уже на свете?“

Ганс: „В прошлом году она ездила в коляске, но годом раньше, когда уже она у нас была на свете…“

Я: „Анна уже была у нас?“

Ганс: „Да, ведь ты же всегда ездил со мной в лодке, и Анна помогала тебе“.

Я: „Но ведь это происходило не в прошлом году. Анны тогда еще не было вовсе на свете“.

Ганс: „Да, тогда уже она была на свете. Когда она ехала в ящике, она уже могла ходить и говорить: „Анна““. (Она научилась этому только 4 месяца назад.)

Я: „Но она тогда ведь не была еще у нас“.

Ганс: „О, да, тогда она все-таки была у аиста“.

Я: „А сколько лет Анне?“

Ганс: „Осенью ей будет два года; Анна была тогда, ведь ты это знаешь?“

Я: „А когда же она была у аиста в аистином ящике?“

Ганс: „Уже давно, еще до того, как она ехала в ящике. Уже очень давно“.

Я: „А когда Анна научилась ходить? Когда она была в Гмундене, она ведь еще не умела ходить“.

Ганс: „В прошлом году — нет, а то умела“.

Я: „Но Анна только раз была в Гмундене“.

Ганс: „Нет! Она была два раза; да, это верно. Я это очень хорошо помню. Спроси только маму, она тебе это уже скажет“.

Я: „Ведь это уже неверно“.

Ганс: „Да, это верно. Когда она в первый раз была в Гмундене, она могла уже ходить и ездить верхом, а уже позже нужно было ее нести… Нет, она только позже ездила верхом, а в прошлом году ее нужно было нести“.

Я: „Но она ведь только недавно начала ходить. В Гмундене она еще не умела ходить“.

Ганс: „Да, запиши себе только. Я могу очень хорошо вспомнить. Почему ты смеешься?“

Я: „Потому, что ты плут, ты очень хорошо знаешь, что Анна была только раз в Гмундене“.

Ганс: „Нет, это неверно. В первый раз она ехала верхом на лошади… а во второй раз“ (по-видимому, начинает терять уверенность).

Я: „Быть может, мама была лошадью?“

Ганс: „Нет, на настоящей лошади в одноконном экипаже“.

Я: „Но мы ведь всегда ездили на паре“.

Ганс: „Тогда это был извозчичий экипаж“.

Я: „Что Анна ела в ящике?“

Ганс: „Ей дали туда бутерброд, селедку и редиску (гмунденовский ужин), и так как Анна ехала, она намазала себе бутерброд и 50 раз ела“.

Я: „И она не кричала?“

Ганс: „Нет“.

Я: „Что же она делала?“

Ганс: „Сидела там совершенно спокойно“.

Я: „И не стучала?“

Ганс: „Нет, она все время ела и ни разу даже не пошевелилась. Она выпила два больших горшка кофе — до утра ничего не осталось, а весь сор она оставила в ящике, и листья от редиски, и ножик, она все это прибрала, как заяц, и в одну минуту была уже готова. Вот была спешка! Я даже сам с Анной ехал в ящике, и я в ящике спал всю ночь (мы на самом деле года два назад ночью ездили в Гмунден), а мама ехала в купе; мы все время ели и в вагоне, это было очень весело… Она вовсе не ехала верхом на лошади (он теперь уже колеблется, так как знает, что мы ехали в парном экипаже)… она сидела в экипаже. Это уже верно, но я ехал совсем один с Анной… мама ехала верхом на лошади, а Каролина (прошлогодняя прислуга) ехала на другой… Слушай, все, что я тебе тут рассказываю, все неверно“.

Я: „Что неверно?“

Ганс: „Все не так. Послушай. Мы посадим ее и меня в ящик[115], а я в ящике сделаю „виви“. И я сделаю „виви“ в панталоны, мне это все равно, это совсем не стыдно. Слушай, это серьезно, а все-таки очень весело!“

Затем он рассказывает историю, как вчера, о приходе аиста, но не говорит, что аист при уходе взял шляпу.

Я: „Где же у аиста был ключ от дверей?“

Ганс: „В кармане“.

Я: „А где у аиста карман?“

Ганс: „В клюве“.

Я: „В клюве? Я еще не видел ни одного аиста с ключом в клюве“.

Ганс: „А как же он мог войти? Как входит аист в двери? Это неверно, я ошибся, аист позвонил, и кто-то ему открыл дверь“.

Я: „Как же он звонит?“

Ганс: „В звонок“.

Я: „Как он это делает?“

Ганс: „Он берет клюв и нажимает им звонок“.

Я: „И он опять запер дверь?“

Ганс: „Нет, прислуга ее заперла. Она уже проснулась. Она отперла ему дверь и заперла“.

Я: „Где живет аист?“

Ганс: „Где? В ящике, где он держит девочек. Может быть, в Шенбрунне“.

Я: „Я в Шенбрунне не видел никакого ящика“.

Ганс: „Он, вероятно, находится где-то подальше. Знаешь, как аист открывает ящик? Он берет клюв — в ящике есть замок — и одной половинкой его так открывает (демонстрирует это мне на замке письменного стола). Тут есть и ручка“.

Я: „Разве такая девочка не слишком тяжела для аиста?“

Ганс: „О, нет!“

Я: „Послушай, не похож ли омнибус на ящик аиста?“

Ганс: „Да!“

Я: „И мебельный фургон?“

Ганс: „Гадкий фургон — тоже“.

17 апреля. Вчера Ганс вспомнил свое давнишнее намерение и пошел во двор, находящийся напротив нашего дома. Сегодня он этого уже не хотел сделать, потому что как раз против ворот у платформы стоял воз. Он сказал мне: „Когда там стоит воз, я боюсь, что я стану дразнить лошадей, они упадут и произведут ногами шум“.

Я: „А как дразнят лошадей?“

Ганс: „Когда их ругают, тогда дразнят их, и когда им кричат но-но“[116].

Я: „Ты дразнил уже лошадей?“

Ганс: „Да, уже часто. Я боюсь, что я это сделаю, но это не так“.

Я: „В Гмундене ты уже дразнил лошадей?“

Ганс: „Нет“.

Я: „Но ты охотно дразнишь лошадей?“

Ганс: „Да, очень охотно“.

Я: „Тебе хотелось и стегнуть их кнутом?“

Ганс: „Да“.

Я: „Тебе хотелось бы так бить лошадей, как мама бьет Анну. Ведь тебе это тоже приятно?“

Ганс: „Лошадям это не вредно, когда их бьют. (Я так ему говорил в свое время, чтобы умерить его страх перед битьем лошадей.) Я это однажды на самом деле сделал. У меня однажды был кнут, и я ударил лошадь, она упала и произвела ногами шум“.

Я: „Когда?“

Ганс: „В Гмундене“.

Я: „Настоящую лошадь? Запряженную в экипаж?“

Ганс: „Она была без экипажа“.

Я: „Где же она была?“

Ганс: „Я ее держал, чтобы она не убежала“. (Все это, конечно, весьма невероятно.)

Я: „Где это было?“

Ганс: „У источника“.

Я: „Кто же тебе это позволил? Разве кучер ее там оставил?“

Ганс: „Ну, лошадь из конюшни“.

Я: „Как же она пришла к источнику?“

Ганс: „Я ее привел“.

Я: „Откуда? Из конюшни?“

Ганс: „Я ее вывел потому, что я хотел ее побить“.

Я: „Разве в конюшне никого не было?“

Ганс: „О, да, Людвиг (кучер в Гмундене)“.

Я: „Он тебе это позволил?“

Ганс: „Я с ним ласково поговорил, и он сказал, что я могу это сделать“.

Я: „А что ты ему сказал?“

Ганс: „Можно ли мне взять лошадь, бить ее и кричать. А он сказал — да“.

Я: „А ты ее много бил?“

Ганс: „Все, что я тебе тут рассказываю, совсем неверно“.

Я: „А что же из этого верно?“

Ганс: „Ничего не верно. Я тебе все это рассказал только в шутку“.

Я: „Ты ни разу не уводил лошадь из конюшни?“

Ганс: „О, нет!“

Я: „Но тебе этого хотелось?“

Ганс: „Конечно, хотелось. Я себе об этом думал“.

Я: „В Гмундене?“

Ганс: „Нет, только здесь. Я себе уже об этом думал рано утром, когда я только что оделся; нет, еще в постели“.

Я: „Почему же ты об этом мне никогда не рассказывал?“

Ганс: „Я об этом не подумал“.

Я: „Ты думал об этом, потому что видел это на улицах“.

Ганс: „Да!“

Я: „Кого, собственно, тебе хотелось бы ударить — маму, Анну или меня?“

Ганс: „Маму“.

Я: „Почему?“

Ганс: „Вот ее я хотел бы побить“.

Я: „Когда же ты видел, что кто-нибудь бьет маму?“

Ганс: „Я этого еще никогда не видел, во всей моей жизни“.

Я: „И ты все-таки хотел бы это сделать? Как бы ты это хотел сделать?“

Ганс: „Выбивалкой“. (Мама часто грозит ему побить его выбивалкой.)

На сегодня я должен был прекратить разговор.

На улице Ганс разъясняет мне: омнибусы, мебельные, угольные возы — все это аистиные ящики».

Это должно означать — беременные женщины. Садистский порыв непосредственно перед разговором имеет, вероятно, отношение к нашей теме.

21 апреля. Сегодня утром Ганс рассказывает, что он себе подумал: «Поезд был в Лайнце, и я поехал с лайнцской бабушкой в таможню. Ты еще не сошел с моста, а второй поезд был уже в Сан-Байт. Когда ты сошел, поезд уже пришел, и тут мы вошли в вагон».

(Вчера Ганс был в Лайнце. Чтобы войти на перрон, нужно пройти через мост. С перрона вдоль рельсов видна дорога до самой станции Сан-Байт. Здесь дело не совсем ясно. Вероятно, вначале Ганс представлял себе, что он уехал с первым поездом, на который я опоздал. Потом пришел с полустанка Сан-Байт другой поезд, на котором я и поехал. Он изменил часть этой фантазии о бегстве, и у него вышло, что мы оба уехали со вторым поездом.

Эта фантазия имеет отношение к последней неистолкованной, по которой мы в Гмундене потратили слишком много времени на переодевание в вагоне, пока поезд не ушел оттуда.)

После обеда мы перед домом. Ганс вбегает внезапно в дом, когда проезжает парный экипаж, в котором я не могу заметить ничего необыкновенного. Я спрашиваю его, что с ним. Он говорит: «Я боюсь, потому что лошади так горды, что они упадут». (Лошади были сдерживаемы на вожжах кучером и шли мелким шагом с поднятой головой — они действительно шли «гордо».)

«Я спрашиваю его, кто, собственно, так горд?

Он: „Ты, когда я иду к маме в кровать“.

Я: „Ты, значит, хотел бы, чтобы я упал?“

Он: „Да, чтобы ты голый (он думает: босой, как в свое время Фриц) ушибся о камень, чтобы потекла кровь; по крайней мере я смогу хоть немножко побыть с мамой наедине. Когда ты войдешь в квартиру, я смогу скоро убежать, чтобы ты этого не видел“.

Я: „Ты можешь вспомнить, кто ушибся о камень?“

Он: „Да, Фриц“.

Я: „Что ты себе думал, когда упал Фриц?“

Он: „Чтобы ты споткнулся о камень и упал“.

Я: „Тебе, значит, сильно хотелось к маме?“

Он: „Да!“

Я: „А почему я, собственно, ругаюсь?“

Он: „Этого я не знаю (!!)“.

Я: „Почему?“

Он: „Потому что ты ревнуешь“.

Я: „Ведь это неправда“.

Он: „Да, это правда, ты ревнуешь, я это знаю. Это, должно быть, верно“.

По-видимому, мое объяснение, что маленькие мальчики приходят к маме в кровать, а большие спят в собственной кровати, мало импонировало ему.

Я подозреваю, что желание дразнить лошадь, бить и кричать на нее относится не к маме, как он говорил, а ко мне. Он тогда указал на мать, потому что не решился мне сознаться в другом. В последние дни он особенно нежен по отношению ко мне».

С чувством превосходства, которое так легко приобретается «потом», мы можем внести поправку в предположения отца, что желание Ганса дразнить лошадь двойное и составилось из темного садистского чувства по отношению к матери и ясного желания мести по отношению к отцу. Последнее не могло быть репродуцировано раньше, чем в связи с комплексом беременности не наступила очередь первого. При образовании фобии из бессознательных мыслей происходит процесс сгущения; поэтому пути психоанализа никогда не могут повторить пути развития невроза.

«22 апреля. Сегодня утром Ганс опять „что-то подумал“. „Один уличный мальчишка ехал в вагончике; пришел кондуктор, раздел мальчишку донага и оставил его там до утра, а утром мальчик заплатил кондуктору 50 000 гульденов, чтобы тот позволил ему ехать в этом вагончике“.

(Против нас проходит Северная железная дорога. На запасном пути стоит дрезина. На ней Ганс видел мальчишку, и ему самому хотелось прокатиться на ней. Я ему сказал, что этого нельзя делать, а то придет кондуктор. Второй элемент фантазии — вытеснение желания обнажаться.)»

Мы замечаем уже некоторое время, что фантазия Ганса работает «под знаком способов передвижения» и с известной последовательностью идет от лошади, которая тащит воз, к железной дороге. Так ко всякой боязни улиц со временем присоединяется страх перед железной дорогой.

«Днем я узнаю, что Ганс все утро играл с резиновой куклой, которую он называл Гретой. Через отверстие, в которое раньше был вделан свисток, он воткнул в середину маленький перочинный ножик, а затем, для того чтобы ножик выпал из куклы, оторвал ей ноги. Няне он сказал, указывая на соответствующее место: „Смотри, здесь „виви“ macher“».

«Я: „Во что ты сегодня играл с куклой?“

Он: „Я оторвал ей ноги, знаешь, почему? Потому что внутри был ножичек, который принадлежал маме. Я всунул его туда, где пуговка пищит, а потом я вырвал ноги, и оттуда ножик и выпал“.

Я: „Зачем же ты оторвал ноги? Чтобы ты мог видеть Вивимахер?“

Он: „Он и раньше там был, так что я его мог видеть“.

Я: „А зачем же ты всунул нож?“

Он: „Не знаю“.

Я: „А как выглядит ножичек?“

Он приносит мне его.

Я: „Ты думаешь, что это, быть может, маленький ребенок?“

Он: „Нет, я себе ничего не думал, но мне кажется, что аист или кто другой однажды получил маленького ребенка“.

Я: „Когда?“

Он: „Однажды. Я об этом слышал, или я вовсе не слышал, или заговорился“.

Я: „Что значит заговорился?“

Он: „Это неверно“.

Я: „Все, что ни говорят, немножко верно“.

Он: „Ну да, немножко“.

Я (сменяя тему): „Как, по-твоему, появляются на свет цыплята?“

Он: „Аист выращивает их, нет, боженька“.

Я объясняю ему, что курицы несут яйца, а из яиц выходят цыплята. Ганс смеется.

Я: „Почему ты смеешься?“

Ганс: „Потому что мне нравится то, что ты рассказываешь“.

Он говорит, что он это уже видел.

Я: „Где же?“

Он: „У тебя“.

Я: „Где же я нес яйца?“

Ганс: „В Гмундене ты положил яйцо в траву, и тут вдруг выскочил цыпленок. Ты однажды положил яйцо — это я знаю, я знаю это совершенно точно, потому что мне это мама рассказывала“.

Я: „Я спрошу маму, правда ли это“.

Ганс: „Это совсем неверно, но я уже раз положил яйцо, и оттуда выскочила курочка“.

Я: „Где?“

Ганс: „В Гмундене; я лег в траву, нет, стал на колени, и дети тут совсем не смотрели, а наутро я и сказал им: „Ищите, дети, я вчера положил яйцо“. И тут они вдруг посмотрели и вдруг нашли яйцо, и тут из него вышел маленький Ганс. Чего же ты смеешься? Мама этого не знает, и Каролина этого не знает, потому что никто не смотрел, а я вдруг положил яйцо, и вдруг оно там оказалось. Верно. Папа, когда вырастает курочка из яйца? Когда его оставляют в покое? Можно его есть?“

Я объясняю ему это.

Ганс: „Ну да, оставим его у курицы, тогда вырастет цыпленок. Упакуем его в ящик и отправим в Гмунден“».

Ганс смелым приемом захватил в свои руки ведение анализа, так как родители медлили с давно необходимыми разъяснениями, и в блестящей форме симптоматического действия показал: «Видите, я так представляю себе рождение».

То, что он рассказывал няне о смысле его игры с куклой, было неискренне, а перед отцом он это прямо отрицает и говорит, что он только хотел видеть Вивимахер. После того как отец в виде уступки рассказывает о происхождении цыплят из яиц, его неудовлетворенность, недоверие и имеющиеся знания соединяются для великолепной насмешки, которая в последних словах содержит уже определенный намек на рождение сестры.

«Я: „Во что ты играл с куклой?“

Ганс: „Я говорил ей: Грета“.

Я: „Почему?“

Ганс: „Потому что я говорил — Грета“.

Я: „Кого же ты изображал?“

Ганс: „Я ее нянчил как настоящего ребенка“.

Я: „Хотелось бы тебе иметь маленькую девочку?“

Ганс: „О, да. Почему нет? Я бы хотел иметь, но маме не надо иметь, я этого не хочу“.

(Так он уже часто говорил. Он боится, что третий ребенок еще больше сократит его права.)

Я: „Ведь только у женщины бывают дети“.

Ганс: „У меня будет девочка“.

Я: „Откуда же ты ее получишь?“

Ганс: „Ну, от аиста. Он вынет девочку, положит девочку в яйцо, и из яйца тогда выйдет еще одна Анна, еще одна Анна. А из Анны будет еще одна Анна. Нет, выйдет только одна Анна“.

Я: „Тебе бы очень хотелось иметь девочку?“

Ганс: „Да, в будущем году у меня появится одна, которая тоже будет называться Анна“.

Я: „Почему же мама не должна иметь девочки?“

Ганс: „Потому что я хочу иметь девочку“.

Я: „Но у тебя же не может быть девочки“.

Ганс: „О, да, мальчик получает девочку, а девочка получает мальчика“[117].

Я: „У мальчика не бывает детей. Дети бывают только у женщин, у мам“.

Ганс: „Почему не у меня?“

Я: „Потому что так это устроил Господь Бог“.

Ганс: „Почему у тебя не может быть ребенка? О, да, у тебя уже будет, подожди только“.

Я: „Долго мне придется ждать?“

Ганс: „Ведь я принадлежу тебе?“

Я: „Но на свет принесла тебя мама. Значит, ты принадлежишь маме и мне“.

Ганс: „А Анна принадлежит мне или маме?“

Я: „Маме“.

Ганс: „Нет, мне. А почему не мне и маме?“

Я: „Анна принадлежит мне, маме и тебе“.

Ганс: „Разве вот так!“»

Естественно, что ребенку недостает существенной части в понимании сексуальных отношений до тех пор, пока для него остаются неоткрытыми женские гениталии.

«24 апреля мне и моей жене удается разъяснить Гансу, что дети вырастают в самой маме и потом они при сильных болях, с помощью напряжения, как Люмпф, выходят на свет.

После обеда мы сидим перед домом. У него наступило уже заметное улучшение — он бежит за экипажами, и только то обстоятельство, что он не решается отойти далеко от ворот, указывает на остатки страха.

25 апреля Ганс налетает на меня и ударяет головой в живот, что случилось уже однажды. Я спрашиваю его, не коза ли он. Он говорит: „Нет, баран“. — „Где ты видел барана?“

Он: „В Гмундене. У Фрица был баран“ (у Фрица была для игры маленькая живая овца).

Я: „Расскажи мне об овечке — что она делала?“

Ганс: „Знаешь, фрейлейн Мицци (учительница, которая жила в доме) сажала всегда Анну на овечку, так что овечка не могла встать и не могла бодаться. А когда от нее отходят, она бодается, потому что у нее есть рожки. Вот Фриц водит ее на веревочке и привязывает к дереву. Он всегда привязывает ее к дереву“.

Я: „А тебя овечка боднула?“

Ганс: „Она вскочила на меня; Фриц меня однажды подвел. Я раз подошел к ней и не знал, а она вдруг на меня вскочила. Это было очень весело — я не испугался“.

Это, конечно, неправда.

Я: „Ты папу любишь?“

Ганс: „О, да!“

Я: „А может быть, и нет“.

Ганс играет маленькой лошадкой. В этот момент лошадка падает. Он кричит: „Упала лошадка! Смотри, какой шум она делает!“

Я: „Ты немного злишься на папу за то, что мама его любит“.

Ганс: „Нет“.

Я: „Почему же ты так всегда плачешь, когда мама целует меня? Потому что ты ревнив?“

Ганс: „Да, пожалуй“.

Я: „Тебе бы, небось, хотелось быть папой?“

Ганс: „О, да“.

Я: „А что бы ты захотел сделать, если бы ты был папой?“

Ганс: „А ты Гансом? Я бы тогда возил тебя каждое воскресенье в Лайнц, нет, каждый будний день. Если бы я был папой, я был бы совсем хорошим“.

Я: „А что бы ты делал с мамой?“

Ганс: „Я брал бы ее тоже в Лайнц“.

Я: „А что еще?“

Ганс: „Ничего“.

Я: „А почему же ты ревнуешь?“

Ганс: „Я этого не знаю“.

Я: „А в Гмундене ты тоже ревновал?“

Ганс: „В Гмундене — нет (это неправда). В Гмундене я имел свои вещи, сад и детей“.

Я: „Ты можешь вспомнить, как у коровы родился теленок?“

Ганс: „О, да. Он приехал туда в тележке. (Это, наверно, ему рассказали в Гмундене. И здесь — удар по теории об аисте.) А другая корова выжала его из своего зада“. (Это уже результат разъяснения, которое он хочет привести в соответствие с „теорией о тележке“.)

Я: „Ведь это неправда, что он приехал в тележке, ведь он вышел из коровы, которая была в стойле“.

Ганс, оспаривая это, говорит, что он видел утром тележку. Я обращаю его внимание на то, что ему, вероятно, рассказали про то, что теленок прибыл в тележке. В конце концов он допускает это: „Мне, вероятно, это рассказывала Берта, или нет, или, может быть, хозяин. Он был при этом, и это ведь было ночью — значит, это все так, как я тебе говорю; или, кажется, мне про это никто не говорил, а я думал об этом ночью“.

Если я не ошибаюсь, теленка увезли в тележке; отсюда и путаница.

Я: „Почему ты не думал, что аист принес его?“

Ганс: „Я этого не хотел думать“.

Я: „Но ведь ты думал, что аист принес Анну?“

Ганс: „В то утро (родов) я так и думал. Папа, а г-н Райзенбихлер (хозяин) был при том, как теленок вышел из коровы?“[118]

Я: „Не знаю. А ты как думаешь?“

Ганс: „Я уже верю… Папа, ты часто видел у лошади что-то черное вокруг рта?“

Я: „Я это уже много раз видел на улице в Гмундене“[119].

Я: „В Гмундене ты часто бывал в кровати у матери?“

Ганс: „Да!“

Я: „И ты себе вообразил, что ты папа!“

Ганс: „Да!“

Я: „И тогда у тебя был страх перед папой?“

Ганс: „Ведь ты все знаешь, я ничего не знал“.

Я: „Когда Фриц упал, ты думал: „если бы так папа упал“, и когда овечка тебя боднула, ты думал: „если бы она папу боднула“. Ты можешь вспомнить о похоронах в Гмундене?“ (Первые похороны, которые видел Ганс. Он часто вспоминает о них — несомненное покрывающее воспоминание.)

Ганс: „Да, а что там было?“

Я: „Ты думал тогда, что если бы умер папа, ты был бы на его месте?“

Ганс: „Да!“

Я: „Перед какими возами ты, собственно, еще испытываешь страх?“

Ганс: „Перед всеми“.

Я: „Ведь это неправда?“

Ганс: „Перед пролетками и одноконными экипажами я страха не испытываю. Перед омнибусами и вьючными возами только тогда, когда они нагружены, а когда они пусты, не боюсь. Когда воз нагружен доверху и при нем одна лошадь, я боюсь, а когда он нагружен и впряжены две лошади, я не боюсь“.

Я: „Ты испытываешь страх перед омнибусами потому, что на них много людей?“

Ганс: „Потому, что на крыше так много поклажи“.

Я: „А мама, когда она получила Анну, не была тоже нагружена?“

Ганс: „Мама будет опять нагружена, когда она опять получит ребенка, пока опять один вырастет и пока опять один будет там внутри“.

Я: „А тебе бы этого хотелось?“

Ганс: „Да!“

Я: „Ты говорил, что не хочешь, чтобы мама получила еще одного младенца“.

Ганс: „Тогда она больше не будет нагружена. Мама говорит, что когда она больше не захочет, то и Бог этого не захочет“. (Понятно, что Ганс вчера уже спрашивал, нет ли в маме еще детей. Я ему сказал, что нет и что если Господь не захочет, в ней не будут расти дети.)

Ганс: „Но мне мама говорила, что когда она не захочет, больше у нее не вырастет детей, а ты говоришь, когда Бог не захочет“.

Я ему сказал, что это именно так, как я говорю, на что он заметил: „Ведь ты был при этом и знаешь это, наверно, лучше“. Он вызвал на разговор и мать, и та примирила оба показания, сказав, что когда она не захочет, то и Бог не захочет[120].

Я: „Мне кажется, что ты все-таки хотел бы, чтобы у мамы был ребенок?“

Ганс: „А иметь его я не хочу“.

Я: „Но ты этого желаешь?“

Ганс: „Пожалуй, желаю“.

Я: „Знаешь, почему? Потому что тебе хотелось бы быть папой“.

Ганс: „Да… Как эта история?“

Я: „Какая история?“

Ганс: „У папы не бывает детей, а как потом говорится в истории, когда я хотел бы быть папой?“

Я: „Ты хотел бы быть папой и женатым на маме, хотел бы быть таким большим, как я, иметь такие же усы, как у меня, и ты хотел бы, чтобы у мамы был ребенок“.

Ганс: „Папа, когда я буду женатым, у меня будет ребенок только тогда, когда я захочу, а когда я не захочу, то и Бог не захочет“.

Я: „А тебе хотелось бы быть женатым на маме?“

Ганс: „О, да“».

Здесь ясно видно, как в фантазии радость еще омрачается из-за неуверенности относительно роли отца и вследствие сомнений в том, от кого зависит деторождение.

«Вечером в тот же день Ганс, когда его укладывают в постель, говорит мне: „Послушай, знаешь, что я теперь делаю? Я теперь до 10 часов еще буду разговаривать с Гретой, она у меня в кровати. Мои дети всегда у меня в кровати. Ты мне можешь сказать, что это означает“. Так как он уже совсем сонный, я обещаю ему записать это завтра, и он засыпает».

Из прежних записей видно, что Ганс со времени возвращения из Гмундена всегда фантазирует о своих «детях», ведет с ними разговоры и т. д.[121]

«26 апреля я его спрашиваю: почему он всегда говорит о своих детях?

Ганс: „Почему? Потому что мне так хочется иметь детей, но я этого не хочу, мне не хотелось бы их иметь“[122].

Я: „Ты себе всегда так представлял, что Берта, Ольга и т. д. — твои дети?“

Ганс: „Да, Франц, Фриц, Поль (его товарищ в Лайнце) и Лоди“. (Вымышленное имя, его любимица, о которой он чаще всего говорит. Я отмечаю здесь, что эта Лоди появилась не только в последние дни, но существует со дня последнего разъяснения (24 апреля).)

Я: „Кто эта Лоди? Она живет в Гмундене?“

Ганс: „Нет“.

Я: „А существует на самом деле эта Лоди?“

Ганс: „Да, я знаю ее“.

Я: „Которую?“

Ганс: „Ту, которая у меня есть“.

Я: „Как она выглядит?“

Ганс: „Как? Черные глаза, черные волосы; я ее однажды встретил с Марикой (в Гмундене), когда я шел в город“.

Когда я хочу узнать подробности, оказывается, что все это выдумано[123].

Я: „Значит, ты думал, что ты мама?“

Ганс: „Я действительно и был мамой“.

Я: „Что же ты, собственно, делал с детьми?“

Ганс: „Я их клал к себе спать, мальчиков и девочек“.

Я: „Каждый день?“

Ганс: „Ну, конечно“.

Я: „Ты разговаривал с ними?“

Ганс: „Когда не все дети влезали в постель, я некоторых клал на диван, а некоторых в детскую коляску, а когда еще оставались дети, я их нес на чердак и клал в ящик; там еще были дети, и я их уложил в другой ящик“.

Я: „Значит, аистиные ящики стояли на чердаке?“

Ганс: „Да“.

Я: „Когда у тебя появились дети, Анна была уже на свете?“

Ганс: „Да, уже давно“.

Я: „А как ты думал, от кого ты получил этих детей?“

Ганс: „Ну, от меня“[124].

Я: „Ведь тогда ты еще не знал, что дети рождаются кем-нибудь?“

Ганс: „Я себе думал, что их принес аист“. (Очевидно, ложь и увертка[125].)

Я: „Вчера у тебя была Грета, но ты ведь знаешь, что мальчик не может иметь детей“.

Ганс: „Ну да, но я все-таки в это верю“.

Я: „Как тебе пришло в голову имя Лоди? Ведь так ни одну девочку не зовут. Может быть, Лотти?“

Ганс: „О нет, Лоди. Я не знаю, но ведь это все-таки красивое имя“.

Я (шутя): „Может быть, ты думаешь, Шоколоди?“

Ганс (сейчас же): „Saffalodi[126]… потому что я так люблю есть колбасу и салями“.

Я: „Послушай, не выглядит ли Saffalodi как Люмпф?“

Ганс: „Да!“

Я: „А как выглядит Люмпф?“

Ганс: „Черным. Как это и это“ (показывает на мои брови и усы).

Я: „А как еще — круглый, как Saffalodi?“

Ганс: „Да“.

Я: „Когда ты сидел на горшке и когда выходил Люмпф, ты думал себе, что у тебя появляется ребенок?“

Ганс (смеясь): „Да, на улице и здесь“.

Я: „Ты знаешь, как падали лошади в омнибусе. Ведь воз выглядит как детский ящик, и когда черная лошадь падала, то это было так…“

Ганс (дополняет): „Как когда имеют детей“.

Я: „А что ты себе думал, когда она начала топать ногами?“

Ганс: „Ну, когда я не хочу сесть на горшочек, а лучше хочу играть, я так топаю ногами“. (Тут же он топает ногой.)

При этом он интересуется тем, охотно или неохотно имеют детей.

Ганс сегодня все время играет в багажные ящики, нагружает их и разгружает, хочет иметь игрушечный воз с такими ящиками. Во дворе таможни его больше всего интересовали погрузка и разгрузка возов. Он и пугался больше всего в тот момент, когда нагруженный воз должен был отъехать. „Лошади упадут (fallen)“[127]. Двери таможни он называл „дырами“ (Loch) (первая, вторая, третья… дыра). Теперь он говорит Podlloch (anus).

Страх почти совершенно прошел. Ганс старается только оставаться вблизи дома, чтобы иметь возможность вернуться в случае испуга. Но он больше не вбегает в дом и все время остается на улице. Его болезнь, как известно, началась с того, что он плача вернулся с прогулки, и когда его второй раз заставили идти гулять, он дошел только до городской станции „Таможня“, с которой виден еще наш дом. Во время родов жены он, конечно, был удален от нее, и теперешний страх, мешающий ему удалиться от дома, соответствует тогдашней тоске по матери».

«30 апреля. Так как Ганс опять играет со своими воображаемыми детьми, я говорю ему: „Как, дети твои все еще живут? Ведь ты знаешь, что у мальчика не бывает детей“.

Ганс: „Я знаю это. Прежде я был мамой, а теперь я папа“.

Я: „А кто мать этих детей?“

Ганс: „Ну, мама, а ты дедушка“.

Я: „Значит, ты хотел бы быть взрослым, как я, женатым на маме и чтобы у нее были дети?“

Ганс: „Да, мне хотелось бы, а та из Лайнца (моя мать) тогда будет бабушкой“».

Все выходит хорошо. Маленький Эдип нашел более счастливое разрешение, чем это предписано судьбой. Он желает отцу, вместо того чтобы устранить его, того же счастья, какое он требует и для себя; он производит отца в дедушки и женит на его собственной матери.

«1 мая. Ганс днем приходит ко мне и говорит: „Знаешь, что? Напишем кое-что для профессора“.

Я: „А что?“

Ганс: „Перед обедом я со всеми своими детьми был в клозете. Сначала я делал Люмпф и „виви“, а они смотрели. Потом я их посадил, они делали Люмпф и „виви“, а я их вытер бумажкой. Знаешь, почему? Потому что мне очень хотелось бы иметь детей; я бы делал с ними все, что делают с маленькими детьми, водил бы их в клозет, обмывал и подтирал бы их, все, что делают с детьми“».

После признания в этой фантазии вряд ли можно еще сомневаться в удовольствии, которое связано у Ганса с экскрементальными функциями.

После обеда он в первый раз решается пойти в городской парк. По случаю 1 мая на улице меньше, чем обычно, но все же достаточно экипажей, которые на него до сих пор наводили страх. Он гордится своим достижением, и я должен с ним вечером еще раз пойти в городской парк. На пути мы встречаем омнибус, который он мне указывает: смотри, вот воз, воз для аистиного ящика! Когда он утром идет со мной опять в парк, он ведет себя так, что его болезнь можно считать излеченной.

2 мая Ганс рано утром приходит ко мне: «Слушай, я сегодня себе что-то думал». Сначала он это забыл, а потом рассказывает мне со значительными сопротивлениями: «Пришел водопроводчик и сначала клещами отнял у меня мой зад и дал мне другой, а потом и другой „виви“ macher. Он сказал мне: „Покажи мне зад“, и я должен был повернуться, а потом он мне сказал: „Покажи мне Вивимахер“».

Отец улавливает смысл этой фантазии-желания и ни минуты не сомневается в единственно допустимом толковании.

«Я: „Он дал тебе больший Вивимахер и больший зад“.

Ганс: „Да!“

Я: „Как у папы, потому что ты очень хотел бы быть папой“.

Ганс: „Да, и мне хотелось бы иметь такие же усы, как у тебя, и такие же волосы (показывает волосы на моей груди)“.

Толкование недавно рассказанной фантазии — водопроводчик пришел и отвинтил ванну, а потом воткнул мне бурав в живот — сводится теперь к следующему. Большая ванна обозначает зад. Бурав или отвертка, как это и тогда указывалось, — Вивимахер[128]. Эти фантазии идентичны. Тут открывается также новый подход к страху Ганса перед большой ванной. Ему неприятно, что его зад слишком мал для большой ванны.

В следующие дни мать несколько раз обращается ко мне с выражением своей радости по поводу выздоровления мальчика».

Дополнение, сделанное отцом спустя неделю.

«Уважаемый профессор! Я хотел бы дополнить историю болезни Ганса еще нижеследующим.

1. Ремиссия после первого разъяснения не была настолько совершенна, насколько я ее, быть может, изобразил. Ганс во всяком случае шел гулять, но под принуждением и большим страхом.

Один раз он дошел со мной до станции „Таможня“, откуда виден наш дом, а дальше ни за что не хотел идти.

2. К словам „малиновый сок“ и „ружье“. Малиновый сок Ганс получает при запоре. Ружье — Schiegewehr. Ганс часто смешивает слова schieen и scheien — стрелять и испражняться.

3. Когда Ганса перевели из нашей спальни в отдельную комнату, ему было приблизительно четыре года.

4. Следы остались еще теперь и выражаются не в страхе, а во вполне нормальной страсти к вопросам. Вопросы относятся преимущественно к тому, из чего делаются различные предметы (трамваи, машины и т. д.), кто их делает и т. д. Характерно для большинства вопросов, что Ганс задает их несмотря на то, что у него для себя ответ уже готов. Он хочет только удостовериться. Когда он меня однажды своими вопросами довел до утомления и я сказал ему: „Разве ты думаешь, что я могу ответить на все твои вопросы?“ — он ответил мне: „Я думал, что ты и это знаешь, раз ты знал о лошади“.

5. О своей болезни Ганс говорит как о чем-то давно прошедшем: „тогда, когда у меня была глупость“.

6. Неразрешенный остаток, над которым Ганс ломает себе голову, — это: что делает с ребенком отец, раз мать производит его на свет. Это можно заключить из его вопросов. Не правда ли, я принадлежу также тебе (он думает), не только матери. Ему не ясно, почему он принадлежит мне. С другой стороны, у меня нет прямых доказательств, чтобы предполагать, как говорили вы, что он подглядел коитус родителей.

7. При изложении, быть может, следовало больше подчеркнуть силу страха. Иначе могут сказать: нужно было бы его основательно поколотить, и он бы тогда пошел гулять».

Я здесь же могу прибавить: с последней фантазией Ганса был побежден страх, исходящий из кастрационного комплекса, причем томительное ожидание превратилось в надежду на лучшее. Да, приходит врач, водопроводчик и т. п., отнимает пенис, но только для того, чтобы дать ему больший. Что касается остального, пусть наш маленький исследователь преждевременно приобретает опыт, что всякое знание есть только частица и что на каждой ступени знания всегда остается неразрешенный остаток.

Эпикриз

Это наблюдение над развитием и изменением фобии у 5-летнего мальчика я намерен исследовать с трех точек зрения: во-первых, насколько оно подтверждает положения, предложенные мною в 1905 г. в «Трех очерках по теории сексуальности»; во-вторых, что дает это наблюдение к пониманию этой столь частой формы болезни; в-третьих, что можно извлечь из него для выяснения душевной жизни ребенка и для критики наших обычных программ воспитания.

I

У меня складывается впечатление, что картина сексуальной жизни ребенка, представляющаяся из наблюдений над маленьким Гансом, хорошо согласуется с изображением, которое я дал в моей теории полового влечения на основании психоаналитических исследований над взрослыми. Но прежде чем я приступлю к исследованию деталей этого согласования, я должен ответить на два возражения, которые могут возникнуть при оценке этого анализа. Первое возражение: быть может, Ганс — ненормальный ребенок и, как видно из его болезни, он предрасположен к неврозу, т. е. маленький дегенерат, а поэтому, быть может, неуместно переносить наши заключения с больного на здоровых детей. На это возражение, которое не уничтожает, а только ограничивает ценность наблюдения, я отвечу позже. Второе и более строгое возражение — это то, что анализ ребенка его отцом, находящимся под влиянием моих теоретических взглядов, захваченным моими предвзятостями, вряд ли может иметь какую-нибудь объективную цену. Само собой понятно, что ребенок в высокой степени внушаем и, быть может, особенно по отношению к отцу. Чтобы угодить отцу, он даст взвалить на себя все, что угодно, в благодарность за то, что тот с ним так много занимается; естественно, что все его продукции в идеях, фантазиях и снах идут в желательном для отца направлении. Короче, это опять все «внушение», которое у ребенка по сравнению со взрослым удается легче раскрыть.

Удивительно, я припоминаю время, когда я, 22 года назад, начал вмешиваться в научные споры. С какой насмешкой тогда старшее поколение неврологов и психиатров относилось к «внушению» и его влияниям. С того времени положение вещей совершенно изменилось: противодействие быстро перешло в готовность идти навстречу. И это произошло не только благодаря влиянию, которое в эти десятилетия приобрели работы Льебо, Бернгейма и их учеников, но еще вероятнее благодаря сделанному открытию, что использование этого модного термина «внушение» дает большую экономию в процессе мышления. Ведь никто не знает и не старается узнать, что такое внушение, откуда оно идет и когда оно имеет место. Достаточно, что все неудобное в психической жизни можно называть «внушением».

Я не разделяю излюбленного теперь взгляда, что детские показания все без исключения произвольны и не заслуживают доверия. В психическом вообще нет произвола. Недостоверность показаний у детей основана на преобладании фантазии, у взрослых — на преобладании предвзятых мнений. Вообще говоря, и ребенок не лжет без основания, и у него имеется даже большая любовь к правде, чем у взрослого. Было бы слишком несправедливо по отношению к Гансу отбросить все его показания. Можно вполне отчетливо исследовать, где он под давлением сопротивления лукавит или старается скрыть что-нибудь, где он во всем соглашается с отцом (и эти места совсем недоказательны) и, наконец, где он, освобожденный от давления, стремительно сообщает все, что является его внутренней правдой и что он до сих пор знал только один. Большей достоверности не дают и показания взрослых. Но остается все-таки сожалеть, что никакое изложение психоанализа не передает впечатлений, которые выносишь от него, и что окончательная убежденность никогда не наступает после чтения, а только после личного переживания. Но этот недостаток в одинаковой степени присущ и анализам взрослых.

Родители изображают Ганса веселым, откровенным, сердечным ребенком; таким он и должен быть, судя по воспитанию, которое дают ему родители, из которого исключены наши обычные грехи воспитания. До тех пор, пока Ганс в веселой наивности производил свои исследования, не подозревая возможного появления конфликтов, он сообщал их без задержки, и наблюдения из периода до фобии можно принимать тут же без всякого сомнения. В период болезни и во время психоанализа у него возникает несоответствие между тем, что он говорит, и тем, что он думает. Причина этому отчасти та, что у него набирается слишком много бессознательного материала, чтобы он мог им сразу овладеть, а отчасти это внутренние задержки, происходящие от его отношений к родителям. Я утверждаю совершенно беспристрастно, что и эти последние затруднения оказались ничуть не больше, чем при анализах взрослых.

Конечно, при анализе приходилось говорить Гансу много такого, что он сам не умел сказать; внушать ему мысли, которые у него еще не успели появиться; приходилось направлять его внимание в сторону, желательную для отца. Все это ослабляет доказательную силу анализа; но так поступают при всех психоанализах. Психоанализ не есть научное, свободное от тенденциозности исследование, а терапевтический прием, он сам по себе ничего не хочет доказать, а только кое-что изменить. Каждый раз в психоанализе врач дает пациенту ожидаемые сознательные представления, с помощью которых он был бы в состоянии познать бессознательное и воспринять его один раз в большем, другой раз в более скромном размере. И есть случаи, где требуется большая поддержка, а другие — где меньшая. Без подобной поддержки никто не обходится. То, с чем пациент может справиться сам, есть только легкое расстройство, а ничуть не невроз, который является совершенно чуждым для нашего Я. Чтобы осилить такой невроз, нужна помощь другого, и только если этот другой может помочь, тогда невроз излечим. Если же в самом существе психоза лежит отворачивание от «другого», как это, по-видимому, характерно для состояний dementia praecox[129], то такие психозы, несмотря на все наши усилия, окажутся неизлечимыми. Можно допустить, что ребенок, вследствие слабого развития его интеллектуальной системы, нуждается в особенно интенсивной помощи. Но все то, что врач сообщает больному, вытекает из аналитического опыта, и если врачебное вмешательство связывает и устраняет патогенный материал, то этот факт можно считать достаточно убедительным.

И все-таки наш маленький пациент во время анализа проявил достаточно самостоятельности, чтобы его можно было оправдать по обвинению во «внушаемости». Он, как все дети, без всякого внешнего побуждения применяет свои детские сексуальные теории к своему материалу. Эти теории слишком далеки от взрослого; в этом случае я даже сделал упущение, не подготовив отца к тому, что путь к теме о разрешении от беременности идет через экскрементальный комплекс. И то, что вследствие моей поспешности привело к затемнению части анализа, дало по крайней мере хорошее свидетельство в неподдельности и самостоятельности мыслительной работы у Ганса. Он вдруг заинтересовался экскрементами, в то время как отец, подозреваемый во внушении, еще не знал, что из этого выйдет. Столь же мало зависело от отца развитие обеих фантазий о водопроводчике, которые исходили из давно приобретенного «кастрационного комплекса». Я должен здесь сознаться в том, что я совершенно скрыл от отца ожидание этой связи из теоретического интереса, чтобы не ослабить силы столь трудно достигаемого доказательства.

При дальнейшем углублении в детали анализа мы встретим еще много новых доказательств в независимости нашего Ганса от «внушения», но здесь я прекращаю обсуждение первого возражения. Я знаю, что и этот анализ не убедит тех, кто не дает себя убедить, и продолжаю обработку этих наблюдений для тех читателей, которые уже имели случаи убедиться в объективности бессознательного патогенного материала. Я не могу не высказать приятной уверенности, что число последних все растет.

Первая черта, которую можно отнести к сексуальной жизни маленького Ганса, — это необыкновенно живой интерес к своему Вивимахеру, как он называет этот орган по одной из двух важных его функций, не оставленной без внимания в детской. Интерес этот делает его исследователем; таким образом он открывает, что на основании присутствия или отсутствия этого органа можно отличать живое от неживого. Существование этой столь значительной части тела он предполагает у всех живых существ, которых он считает подобными себе; он изучает его на больших животных, делает предположения о существовании его у родителей, и даже сама очевидность не мешает ему констатировать наличность этого органа у новорожденной сестры. Можно сказать, что если бы ему пришлось признать отсутствие этого органа у подобного себе живого существа, это было бы слишком большим потрясением основ его «миросозерцания» — все равно, что этот орган отняли бы и у него. Поэтому, вероятно, угроза, содержащая в себе возможность потери Вивимахера, самым поспешным образом подвергается вытеснению, и ей придется обнаружить свое действие только впоследствии. В этом комплексе принимает участие мать, потому что прикосновение к этому органу доставляло ему ощущение удовольствия. Наш мальчик начал свою аутоэротическую сексуальную деятельность обычным и самым нормальным образом.

Удовольствие, испытываемое на собственном половом органе, переходит в удовольствие при разглядывании в его активной и пассивной форме; это то, что А. Адлер весьма удачно назвал скрещением влечения (Triebverschrankung). Мальчик ищет случая видеть Вивимахер других лиц; у него развивается сексуальное любопытство, и ему нравится показывать свои половые органы. Один из его снов из начального периода вытеснения содержит желание, чтобы одна из его маленьких приятельниц помогала ему при мочеиспускании и таким образом могла видеть его половой орган. Сон этот доказывает, что его желание оставалось невытесненным. Более поздние сообщения подтверждают, что ему удавалось находить себе такого рода удовлетворение. Активные формы сексуального удовольствия от рассматривания вскоре связываются у него с определенным мотивом. Когда он повторно высказывает отцу и матери сожаление, что он никогда не видел их половых органов, то причиной этого является, вероятно, его желание сравнивать. Я всегда остается масштабом, которым оценивается мир; путем постоянного сравнения с собой научаешься понимать его. Ганс заметил, что большие животные имеют половой орган, намного больший, чем у него; поэтому он предполагает подобное же соотношение и для своих родителей, и ему хотелось бы убедиться в этом. У мамы, думает он, наверное, такой же Вивимахер, «как у лошади». Таким образом, у него уже готово утешение, что Вивимахер будет расти вместе с ним; возникает впечатление, что желание ребенка быть большим он проецирует только на половые органы.

Итак, в сексуальной конституции маленького Ганса уже с самого начала зона половых органов оказывается более других эрогенных зон окрашенной чувством удовольствия.

Когда он в своей последней «фантазии о счастье», с которой кончилась его болезнь, имеет детей, водит их в клозет, заставляет их делать «виви», подтирает их и делает с ними все то, что делают с детьми, то из этого можно, несомненно, сделать вывод, что все эти процедуры в его детские годы были для него источником наслаждения. Это наслаждение, которое он получал во время ухода со стороны матери, ведет его к выбору объекта, но все-таки нужно считать возможным, что он уже и раньше привык доставлять себе это наслаждение аутоэротическим путем, что он принадлежит к числу тех детей, которые любят задерживать экскременты до тех пор, пока выделение их не доставит им наслаждения. Я говорю лишь, что это возможно, потому что в анализе это не выяснено; «делание шума ногами», перед которым он позже испытывает страх, дает некоторые указания в этом направлении. В общем, эти источники наслаждения не выделены у него так резко, как у других детей. Он вскоре стал опрятным; недержание мочи в постели и в течение дня не играло никакой роли в его первые годы; у него не было даже следа отвратительной для взрослых привычки играть своими экскрементами (эта привычка вновь часто появляется на исходе психической инволюции).

Отметим здесь же, что мы, несомненно, наблюдали у него в период фобии вытеснение этих обоих хорошо развитых у него компонентов. Он стыдится мочиться перед посторонними, он жалуется на себя за то, что кладет руку на свой Вивимахер, старается избавиться от онанизма и чувствует отвращение перед Люмпф, «виви» и всем, что это напоминает. В своей фантазии об уходе за детьми он опять оставляет это вытеснение.

Сексуальная конституция нашего Ганса, по-видимому, не содержит в себе предрасположения к развитию перверзий и их негатива (здесь мы можем ограничиться истерией). Насколько мне пришлось узнать (а здесь действительно надо быть осторожным), прирожденная конституция истериков (при перверзиях это понятно само собой) отличается тем, что зона половых органов отступает на второй план перед другими эрогенными зонами. Из этого правила имеется одно определенное исключение. У лиц, ставших впоследствии гомосексуалистами и которые, по моим ожиданиям и по наблюдениям Задгера, проделывают в детстве амфигенную фазу, мы встречаем инфантильное преобладание зоны половых органов и особенно мужского органа. И это превознесение мужского полового органа становится роковым для гомосексуалистов. Они в детстве избирают женщину своим сексуальным объектом до тех пор, пока подозревают у нее обязательное существование такого же органа, как у мужчин; как только они убеждаются, что женщина обманула их в этом пункте, она становится для них неприемлемой в качестве сексуального объекта. Они не могут себе представить без пениса лицо, которое должно их привлекать в сексуальном отношении, и при благоприятном случае они фиксируют свое либидо на «женщине с пенисом», на юноше с женоподобной внешностью. Итак, гомосексуалисты — это лица, которые вследствие эрогенного значения собственных половых органов лишены возможности принять сексуальный объект без половых органов, подобных своим. На пути развития от аутоэротизма до любви к объектам они застряли на участке, находящемся ближе к аутоэротизму.

Нет никакого основания допускать существование особого гомосексуального влечения. Гомосексуализм вырабатывается не вследствие особенности во влечении, но в выборе объекта. Я могу сослаться на указание, которое я сделал в «Трех очерках по теории сексуальности», что мы ошибочно принимаем сосуществование влечения и объекта за глубокую связь между ними. Гомосексуалист со своими, быть может, нормальными влечениями не может развязаться со своим объектом, выбранным им благодаря известному условию. В своем детстве, когда это условие обычно имеет место, он может вести себя как наш маленький Ганс, который без различия нежен как с мальчиками, так и с девочками и который при случае называет своего друга Фрица «своей милейшей девочкой». Ганс гомосексуален, как все дети, соответственно тому, что он знает только один вид половых органов, такой, какой у него.

Дальнейшее развитие нашего маленького эротика идет не к гомосексуальности, но к энергичной полигамически проявляющейся мужественности, в которой он в зависимости от меняющихся женских объектов знает, как действовать: в одном случае он решительно наступает, в других он страстно и стыдливо тоскует. В период, когда других объектов в любви нет, его склонность возвращается к матери (от которой он уходит к другим), чтобы здесь потерпеть крушение в форме невроза. Тут только мы узнаем, до какой интенсивности развивается любовь к матери и какая судьба ее постигает. Сексуальная цель, которую он преследовал у своих приятельниц, «спать у них», исходила от матери. Цель эта определена словами, которыми пользуются и в зрелом возрасте, хотя с другим, более богатым содержанием. Мальчик наш обычным путем, в годы раннего детства, нашел путь к любви к объекту и новый источник наслаждения: сон рядом с матерью стал для него определяющим. В этом сложном чувстве мы могли бы на первое место поставить удовольствие при прикосновении к коже, которое лежит в нашей конституции и которое по кажущейся искусственной номенклатуре Молля можно было бы назвать удовлетворением стремления к контректации (к соприкосновению).

В своих отношениях к отцу и матери Ганс самым ярким образом подтверждает все то, что я в своих работах «Толкование сновидений» и «Три очерка по теории сексуальности» говорил о сексуальных отношениях детей к родителям. Он действительно маленький Эдип, который хотел бы «устранить» отца, чтобы остаться самому с красивой матерью, спать с ней. Это желание появилось во время летнего пребывания в деревне, когда перемены, связанные с присутствием или отсутствием отца, указали ему на условия, от которых зависела желаемая интимность с матерью. Тогда, летом, он удовольствовался желанием, чтобы отец уехал. К этому желанию позже присоединился страх быть укушенным белой лошадью — благодаря случайному впечатлению, полученному при отъезде другого отца. Позже, вероятно в Вене, где на отъезд отца больше нельзя было рассчитывать, уже появилось другое содержание: чтобы отец подолгу был в отсутствии, был мертв.

Исходящий из этого желания смерти отца и, следовательно, нормально мотивированный страх перед ним образовал самое большое препятствие для анализа, пока оно не было устранено во время разговора у меня на дому[130].

На самом деле наш Ганс вовсе не злодей и даже не такой ребенок, у которого жестокие и насильственные склонности человеческой природы развиваются без задержек в этот период его жизни. Напротив, он необыкновенно добродушен и нежен; отец отметил, что превращение агрессивной склонности в сострадание произошло довольно рано. Еще задолго до фобии он начинал беспокоиться, когда при нем в детской игре били «лошадку», и он никогда не оставался равнодушным, когда в его присутствии кто-нибудь плакал. В одном месте анализа у него в известной связи обнаруживается подавленная частица садизма[131], но она подавлена, и мы позже из этой связи сможем догадаться, зачем эта частица появилась и что она должна заместить. Ганс сердечно любит отца, которому он желает смерти, и в то время когда его ум не признает этого противоречия, он оказывается вынужденным демонстрировать его тем, что ударяет отца и сейчас же целует то место, которое ударил. И нам следует остеречься признать это противоречие предосудительным; из таких противоположностей преимущественно и складывается жизнь чувств у людей[132]; быть может, если бы это было иначе, дело не доходило бы до вытеснения и до неврозов. Эти контрастные пары в сфере чувств у взрослых доходят одновременно до сознания только на высоте любовной страсти; обыкновенно один член такой пары подавляет другой до тех пор, пока удается держать его скрытым. В душе детей такие пары могут довольно долго мирно рядом сосуществовать, несмотря на их внутреннее противоречие.

Наибольшее значение для психосексуального развития нашего мальчика имело рождение сестры, когда ему было 3,5 года. Это событие обострило его отношения к родителям, поставило для его мышления неразрешенные задачи, а присутствие при ее туалете оживило в нем следы воспоминания из его собственных прежних переживаний, связанных с наслаждением. И это влияние вполне типично. В неожиданно большом количестве историй жизни и болезни нужно взять за исходный пункт эту вспышку сексуального наслаждения и сексуального любопытства, связанных с рождением следующего ребенка. Поведение Ганса по отношению к пришельцу то же самое, что я описал в «Толковании сновидений». Во время лихорадки, через несколько дней после рождения сестры, он обнаруживает, насколько мало он соглашается с этим увеличением семьи. Здесь всегда раньше всего появляется враждебность, а затем уже может последовать и нежность[133]. Страх, что может появиться еще новый ребенок, с этого момента занимает определенное место в его сознательном мышлении. В неврозе эта подавленная враждебность замещается особым страхом перед ванной. В анализе он откровенно обнаруживает свое желание смерти сестре, и не только в тех намеках, которые отец должен дополнить. Его самокритика указывает ему, что это желание не столь скверно, как аналогичное желание по отношению к отцу. Но бессознательно он, очевидно, к обоим относился одинаково, потому что и отец, и сестра отнимают у него его маму, мешают ему быть с ней одному.

Это событие и связанные с ним вновь ожившие переживания дали еще и другое направление его желаниям. В победной заключительной фантазии он подводит итог всем своим эротическим побуждениям, происходящим из аутоэротической фазы и связанным с любовью объекта. Он женится на своей прекрасной матери, имеет несчетное число детей, за которыми он по-своему может ухаживать.

II

В один прекрасный день Ганс заболевает на улице страхом. Он не может еще сказать, чего он боится, но уже в начале своего тревожного состояния он выдает отцу мотив его заболевания, выгоды от болезни. Он хочет остаться у матери, ласкаться к ней; некоторую роль, как думает отец, здесь сыграло воспоминание, что он был удален от нее, когда появилась новорожденная. Вскоре выясняется, что этот страх уже больше не может быть обратно замещен желанием, так как он испытывает страх даже тогда, когда и мать идет с ним. А между тем мы получаем указание, на чем фиксируется его либидо, превратившееся в страх. Он обнаруживает весьма специфический страх, что его укусит белая лошадь.

Такое болезненное состояние мы называем «фобией», и мы могли бы причислить ее к боязни площадей, но последняя отличается тем, что неспособность ходить по улице легко исправима, когда больного сопровождает известное выбранное для этого лицо и в крайнем случае врач. Фобия Ганса не исчезает и при этом условии, она перестает быть связанной с пространством и все отчетливее избирает своим объектом лошадь; в первые же дни на высоте своего тревожного состояния он высказывает опасение, которое мне так облегчило понимание его страха, что «лошадь войдет в комнату».

Положение фобий в системе неврозов до сих пор было неопределенным. По-видимому, можно с уверенностью сказать, что в фобиях нужно видеть только синдромы, принадлежащие к различным неврозам, и им не следует придавать значение особых болезненных процессов. Для фобий наиболее частых, как у нашего пациента, мне кажется целесообразным название истерии страха (Angsthysterie); я предложил его д-ру Штеккелю, когда он взялся за описание нервных состояний страха, и я надеюсь, что это название получит права гражданства. Оправданием ему служит полное соответствие между психическим механизмом этих фобий и истерией, за исключением одного пункта, очень важного для различения этих форм. А именно: либидо, освобожденное из патогенного материала путем вытеснения, не конвертируется, т. е. не переходит из сферы психики на телесную иннервацию, а остается свободным в виде страха. Во всех случаях болезни эта истерия страха может в каких угодно размерах комбинироваться с «конверсионной истерией». Но существуют как чистые случаи конверсионной истерии без всякого страха, так и случаи чистой истерии страха, выражающиеся в ощущениях страха и фобиях без примеси конверсии; случай нашего Ганса принадлежит к числу последних.

Истерия страха принадлежит к числу наиболее частых психоневротических заболеваний, появляющихся ранее всех в жизни; это, можно сказать, неврозы периода детства. Когда мать рассказывает про своего ребенка, что он «нервен», то можно в 9 случаях из 10 рассчитывать, что ребенок имеет какой-нибудь страх или много страхов сразу. К сожалению, более тонкий механизм этих столь важных заболеваний еще недостаточно изучен. Еще не установлено, являются ли единственным условием происхождения истерии страха (в отличие от конверсионной истерии и других неврозов) конституциональные факторы или случайные переживания, или же какая комбинация тех и других условий дает эту болезнь. Мне кажется, что это невротическое заболевание меньше всего зависит от особенностей конституции и вследствие этого легче всего может быть приобретено во всякий период жизни.

Довольно легко выделить один существенный признак истерии страха. Эта болезнь всегда развивается преимущественно в фобию; в конце концов больной может освободиться от страхов, но только за счет задержек и ограничений, которым он должен себя подвергнуть. При истерии страха уже начинается психическая работа, имеющая целью психически связать ставший свободным страх. Но эта работа не может ни превратить страх обратно в либидо, ни связать его с теми комплексами, из которых это либидо происходит. Не остается ничего другого, как предупреждать всякий повод к развитию страха путем психических надстроек в форме осторожности, задержки, запрещения. Эти психические прикрытия проявляются наружу в форме фобии и кажутся нам сущностью болезни.

Нужно сказать, что лечение истерии страха было до сих пор чисто отрицательным. Опыт показал, что невозможно, а при некоторых обстоятельствах даже опасно достигать излечения болезни насильственным образом. Так, например, несомненно вредно приводить больного в положение, в котором у него должен развиться страх, после чего его лишают прикрытия. Таким образом его заставляют искать себе защиты и выказывают по отношению к нему не имеющее на него влияния презрение к его «непонятной трусости».

Для родителей нашего маленького пациента с самого начала уже было ясно, что здесь ни насмешкой, ни строгостью ничего сделать нельзя и что нужно искать доступа к его вытесненным желаниям психоаналитическим путем. Успех вознаградил необычные труды отца, и его сообщения дают нам возможность проникнуть в самую структуру подобной фобии и проследить путь предпринятого анализа.

Мне не кажется невероятным, что для читателя этот анализ вследствие его обширности и обстоятельности потерял в некоторой мере свою ясность. Поэтому я хочу сначала вкратце повторить его, оставляя ненужные подробности и отмечая те факты, которые шаг за шагом можно будет констатировать.

Прежде всего мы узнаем, что вспышка припадка страха была не столь внезапна, как это может показаться с первого взгляда. За несколько дней до этого ребенок проснулся от страшного сновидения, содержание которого было, что мать ушла и теперь у него «нет мамы, чтобы ласкаться к ней». Уже этот сон указывает на процесс вытеснения значительной интенсивности. Его нельзя истолковать так, как большинство страшных сновидений, что мальчик испытывал во сне страх соматического происхождения и затем уже использовал его для исполнения интенсивно вытесненного желания (ср. «Толкование сновидений»). Сновидение Ганса — это настоящее сновидение наказания и вытеснения, при котором остается неисполненной самая функция сновидения, так как Ганс со страхом пробуждается. Можно легко восстановить самый процесс, имевший место в бессознательном. Мальчику снилось, что его ласкает мать, что он спит у нее: все наслаждение претворилось в страх, и все содержание представления стало прямо противоположным. Вытеснение одержало победу над механизмом сновидения.

Но начало этой психологической ситуации можно отнести еще к более раннему периоду. Уже летом у него появились подобные тоскливо-тревожные настроения, во время которых он высказывал приблизительно то же, что и теперь, и которые давали ему то преимущество, что мать брала его к себе в постель. С этого периода мы могли бы уже признать существование у Ганса повышенного сексуального возбуждения, объектом которого оказалась мать, а интенсивность которого выразилась в двух попытках совращения матери (последняя — незадолго до появления страха). Это возбуждение привело Ганса к ежевечернему мастурбационному удовлетворению. Произошло ли превращение возбуждения спонтанно, вследствие отказа матери или вследствие случайного пробуждения прежних впечатлений при случае, послуживших «поводом» для заболевания, этого решить нельзя, но это и безразлично, так как все три возможности не противоречат друг другу. Но несомненен факт превращения сексуального возбуждения в страх.

Мы уже слышали о поведении мальчика в период возникновения его страха и о первом содержании страха, которое он давал, а именно — что его укусит лошадь. Тут происходит первое вмешательство терапии. Родители указывают на то, что страх является результатом мастурбации, и стараются его отучить от нее. Я принимаю меры к тому, чтобы ему основательно подчеркнули его нежность к матери, которую ему хотелось бы выменять на страх перед лошадьми. Маленькое улучшение, наступившее после этой меры, вскоре во время соматической болезни исчезает. Состояние остается неизменным. Вскоре Ганс находит источник боязни, что его укусит лошадь, в воспоминании о впечатлении в Гмундене. Уезжающий отец предупреждал тогда сына: «Не подноси пальца к лошади, иначе она тебя укусит». Словесная форма, в которую Ганс облек предостережение отца, напоминает форму, в которой сделано было предупреждение против онанизма. Возникает впечатление, что родители правы, полагая, что Ганс испытывает страх перед своим онанистическим удовлетворением. Но связь получается все еще непрочная, и лошадь кажется попавшей в свою устрашающую роль совершенно случайно.

Я высказал предположение, что вытесненное желание Ганса могло означать, что он во что бы то ни стало хочет видеть Вивимахер матери. Воспользовавшись отношением Ганса к новопоступившей прислуге, отец делает ему первое разъяснение: «У женщин нет Вивимахера». На эту первую помощь Ганс реагирует сообщением своей фантазии, в которой он видел мать прикасающейся к его Вивимахеру. Эта фантазия и высказанное в разговоре замечание, что его Вивимахер все-таки вырос, дают возможность в первый раз заглянуть в течение мыслей пациента. Он действительно находился под впечатлением угрозы матери кастрацией, которая имела место 1 1/4 года назад, так как фантазия, что мать делает то же самое (обыкновенный прием обвиняемых детей), должна освободить его от страха перед угрозой, это — защитная фантазия. В то же время мы должны себе сказать, что родители извлекли у Ганса из его патогенно действующего материала тему интереса к Вивимахеру. Он за ними в этом направлении последовал, но самостоятельно в анализ еще не вступил. Терапевтического успеха еще не было заметно. Анализ далеко ушел от лошадей, и сообщение, что у женщин нет Вивимахера, по своему содержанию, скорее, способно было усилить его заботы о сохранении собственного Вивимахера.

Но мы в первую очередь стремимся не к терапевтическому успеху; мы желаем привести пациента к тому, чтобы он мог сознательно воспринять свои бессознательные побуждения. Этого мы достигаем, когда на основании указаний, которые он нам делает, при помощи нашего искусства толкования своими словами вводим в его сознание бессознательный комплекс. Следы сходства между тем, что он услышал, и тем, что он ищет, что само, несмотря на все сопротивления, стремится дойти до сознания, помогают ему найти бессознательное. Врач идет немного впереди; пациент идет за ним своими путями до тех пор, пока у определенного пункта они не встретятся. Новички в психоанализе обыкновенно сливают в одно эти два момента и считают, что момент, в котором им стал известен бессознательный комплекс больного, в то же время есть момент, когда этот комплекс стал и больному понятен. Они ожидают слишком многого, когда хотят вылечить больного сообщением ему факта, который может только помочь больному найти бессознательный комплекс в сфере бессознательного там, где он застрял. Первого успеха подобного рода мы достигаем теперь у Ганса. После частичной победы над его кастрационным комплексом он теперь в состоянии сообщить свои желания по отношению к матери, и он делает это в еще искаженной форме в виде фантазии о двух жирафах, из которых один безуспешно кричит, в то время как сам Ганс овладевает другим. Овладение он изображает тем, что он садится на него. В этой фантазии отец узнает воспроизведение сцены, которая утром разыгралась в спальне между родителями и мальчиком, и он тут же спешит освободить желание от всего, что его искажает. Оба жирафа — это отец и мать. Форма фантазии с жирафами в достаточной мере детерминирована посещением этих больших животных в Шенбрунне, которое имело место несколько дней назад, рисунком жирафа, который отец сохранил из прежнего времени, и, быть может, вследствие бессознательного сравнения, связанного с высокой и неподвижной шеей жирафа[134]. Мы замечаем, что жираф, как большое и по своему Вивимахеру интересное животное, мог бы сделаться конкурентом лошади в ее устрашающей роли; а то, что отец и мать выведены в виде жирафов, дает нам пока еще не использованное указание на значение вызывающих страх лошадей.

Две меньшие фантазии, которые Ганс рассказывает непосредственно после истории с жирафами, ускользают от истолкования со стороны отца, а их сообщение не приносит Гансу никакой пользы. Содержание этих фантазий состоит в том, что он в Шенбрунне стремится проникнуть в огороженное пространство и что он в вагоне разбивает стекло; в обоих случаях подчеркивается преступное в поступках и соучастие отца. Но все, что оставалось непонятным, приходит опять; как рвущийся на свободу дух, оно не находит себе покоя до тех пор, пока дело не доходит до освобождения и разрешения.

Понимание обеих фантазий о преступлении не представляет для нас никаких затруднений. Они принадлежат комплексу овладения матерью. В мальчике как будто пробивает себе дорогу неясное представление о том, что следовало бы сделать с матерью, чтобы можно было достичь обладания. И для того, что он не может понять, он находит известные образные подстановки, общим для которых является насильственное, запретное, а содержание которых так удивительно хорошо соответствует скрытой действительности. Мы можем теперь сказать, что это — символические фантазии о коитусе, и ни в коем случае нельзя считать второстепенным то, что отец в них принимает участие: «Я бы хотел делать с мамой что-то запретное, не знаю, что именно, но знаю, что ты это тоже делаешь».

Фантазия о жирафах усилила во мне убеждение, которое возникло при словах маленького Ганса «лошадь придет в комнату», и я нашел этот момент подходящим, чтобы сообщить ему существенно важную предпосылку в его бессознательных побуждениях; его страх перед отцом вследствие ревнивых и враждебных желаний по отношению к нему. Этим я отчасти истолковал ему страх перед лошадьми, а именно что лошадь — это отец, перед которым он испытывает страх с достаточным основанием. Известные подробности, как страх перед чем-то черным у рта и у глаз (усы и очки как преимущества взрослого), казались мне перенесенными на лошадей с отца.

Подобным разъяснением я устранил у Ганса самое существенное сопротивление по отношению к обнаружению бессознательных мыслей, так как отец сам исполнял роль врача. С этого времени мы перешагнули через высшую точку болезни, материал начал притекать в изобилии, маленький пациент обнаруживал мужество сообщать отдельные подробности своей фобии и вскоре самостоятельно принял участие в ходе анализа[135].

Теперь только можно понять, перед какими объектами и впечатлениями Ганс испытывает страх. Не только перед лошадьми и перед тем, что его укусит лошадь (этот страх скоро утихает), а перед экипажами, мебельными фургонами и омнибусами, общим для которых оказывается их тяжелый груз, перед лошадьми, которые приходят в движение, которые выглядят большими и тяжелыми, которые быстро бегут. Смысл этих определений указывает сам Ганс: он испытывает страх, что лошади упадут, и содержанием его фобии он делает все то, что может облегчить лошади это падение.

Весьма нередко приходится услышать настоящее содержание фобии, правильное словесное определение навязчивого импульса и т. п. только после ряда психоаналитических усилий. Вытеснение касается не только бессознательных комплексов, оно направлено также на непрерывно образующиеся дериваты их и мешает самим больным заметить продукты их болезни. Тут часто оказываешься в необыкновенном положении, когда в качестве врача приходится прийти на помощь болезни, чтобы вызвать к ней внимание. Но только тот, кто совершенно не разбирается в сущности психоанализа, будет выставлять на первый план эту фазу усилий и ждать из-за этого от анализа вреда. Истина в том, что нюрнбержцы никого не вешают раньше, чем не заполучат его в свои руки, и что требуется известная работа, чтобы овладеть теми болезненными образованиями, которые хочешь разрушить.

В своих замечаниях, сопровождающих историю болезни, я упомянул уже о том, что весьма поучительно настолько углубиться в детали фобии, чтобы можно было вынести верное впечатление о вторично появившемся соотношении между страхом и его объектами. Отсюда происходит своеобразная расплывчатость и в то же время строгая обусловленность сущности фобии. Материал для этих вторичных образований наш маленький пациент, очевидно, получил из впечатлений, связанных с расположением жилья напротив таможни. По этой причине он высказывает заторможенное страхом побуждение играть, подобно мальчикам на улице, вокруг нагруженных возов, багажа, бочек и ящиков.

В этой стадии анализа он сталкивается опять с довольно безобидным переживанием, которое непосредственно предшествовало началу заболевания и которое можно считать поводом для него. Во время прогулки с матерью он видел, как впряженная в омнибус лошадь упала и задергала ногами. Это произвело на него большое впечатление. Он сильно испугался и думал, что лошадь скончалась; с этого времени все лошади могут упасть. Отец указывает Гансу на то, что когда лошадь упала, тот думал об отце и, вероятно, чтобы отец также упал и умер. Ганс не протестует против этого толкования; несколько позже он принимает его, изображая в игре, что он кусает отца. При этом он идентифицирует отца с лошадью и теперь уже держится по отношению к отцу свободно, без страха и даже несколько дерзко. Но страх перед лошадьми не исчез, и еще не ясно, вследствие каких ассоциаций падающая лошадь пробудила бессознательные желания.

Резюмируем все, что получили до сих пор: за высказанным страхом, что лошадь укусит его, открывается более глубоко лежащий страх, что лошади упадут; и обе лошади, кусающая и падающая, — это отец, который его накажет за его дурные желания. Матери в этом анализе мы пока не касались.

Совершенно неожиданно и уже, наверно, без участия отца Ганса начинает занимать «комплекс Люмпфа», и он обнаруживает отвращение к предметам, которые напоминают ему действие кишечника. Отец, который здесь идет за Гансом довольно неохотно, проводит, между прочим, свой анализ в желательном для него направлении и напоминает Гансу одно переживание в Гмундене, впечатление от которого скрывается за падающей лошадью. Его любимый приятель и, быть может, конкурент у его приятельниц Фриц во время игры в лошадки споткнулся о камень, упал, а из раненой ноги у него пошла кровь. Переживание с упавшей лошадью в омнибусе вызвало воспоминание об этом несчастном случае. Любопытно, что Ганс, который в это время был занят другими вещами, сначала отрицает падение Фрица (которое устанавливает связь) и признает его только в более поздней стадии анализа. Но для нас очень интересно отметить, каким образом превращение либидо в страх проецируется на главный объект фобии — лошадь. Лошади были для Ганса самыми интересными большими животными, игра в лошадки — самой любимой игрой с его товарищами-детьми. Предположение, что сначала отец изображал для него лошадь, подтверждается отцом, и, таким образом, при несчастном случае в Гмундене Фриц мог быть замещен отцом. После наступившей волны вытеснения он должен был уже испытывать страх перед лошадьми, с которыми до этого у него было связано столько удовольствий.

Но мы уже сказали, что этим последним важным разъяснением о действительности повода болезни мы обязаны вмешательству отца. Ганс остается при своих фекальных интересах, и мы в конце концов должны за ним следовать. Мы узнаем, что он уже обыкновенно навязывался матери с просьбой сопровождать ее в клозет и что он то же предлагал заместительнице матери — своей приятельнице Берте, пока это не стало известным и не было запрещено. Удовольствие, испытываемое при наблюдении за известными операциями у любимого лица, соответствует также «скрещению влечения», пример которого мы уже заметили у Ганса. Наконец, и отец идет на эту фекальную символику и признает аналогию между тяжело нагруженным возом и обремененным каловыми массами животом, между тем, как выезжает из ворот воз, и тем, как выделяется кал из живота, и т. п.

Но позиция Ганса в анализе сравнительно с прежними стадиями существенно изменилась. В то время как раньше отец мог всегда сказать ему наперед, что будет потом, и Ганс, следуя указаниям, плелся за ним, теперь, наоборот, Ганс уверенно спешит вперед, и отец должен прилагать усилия, чтобы поспевать за ним. Ганс как бы самостоятельно приводит новую фантазию: слесарь или водопроводчик отвинтил ванну, в которой находился Ганс, и своим большим буравом толкнул его в живот. С этого момента уже наше понимание с трудом поспевает за материалом. Только позже нам удается догадаться, что это есть искаженная страхом переработка фантазии оплодотворения. Большая ванна, в которой Ганс сидит в воде, — это живот матери; «бурав», который уже отцу напомнил большой пенис, упоминается как способ оплодотворения. Конечно, это звучит довольно курьезно, если мы истолкуем фантазию так: «Твоим большим пенисом ты меня „пробуравил“? (gebohrt) (привел к появлению на свет — zur Geburt gebracht) и всадил меня в чрево матери». Но пока фантазия остается неистолкованной и служит Гансу только связью для продолжения его сообщений.

Перед купанием в большой ванне Ганс выказывает страх, который тоже оказывается сложным. Одна часть его пока еще ускользает от нас, другая вскоре выясняется отношением его к купанию маленькой сестры. Ганс соглашается с тем, что у него есть желание, чтобы мать во время купания сестренки уронила ее и чтобы та умерла; его собственный страх при купании был страхом перед возмездием за это злое желание, перед наказанием, которое будет состоять в том, что так и с ним поступят. Тут он оставляет тему экскрементов и непосредственно переходит к теме сестренки. Но мы можем подозревать, что означает этот переход: ничего другого, как то, что маленькая Анна — сама Люмпф, что все дети — Люмпфа и рождаются наподобие дефекации. Теперь мы понимаем, что все виды возов суть только возы для аистиных ящиков и представляют для него интерес только как символическое замещение беременности и что падение ломовой или тяжело нагруженной лошади может означать только разрешение от беременности. Таким образом, падающая лошадь означала не только умирающего отца, но также и рожающую мать.

И тут Ганс преподносит сюрприз, к которому мы на самом деле не были подготовлены. Уже когда ему было 3,5 года, он обратил внимание на беременность матери, закончившуюся рождением сестренки, и он сконструировал для себя — во всяком случае после родов — истинное положение вещей, никому не открывая этого и, быть может, не будучи в состоянии сделать это. Тогда можно было только наблюдать, что непосредственно после родов он скептически относился ко всем признакам, которые должны были указывать на присутствие аиста. Но то, что он в бессознательном и в противоположность своим официальным заявлениям знал, откуда пришло дитя и где оно раньше находилось, подтверждается этим анализом вне всякого сомнения; быть может, это даже самая неопровержимая часть анализа.

Доказательством этому служит упорно держащаяся и украшенная столькими деталями фантазия, из которой видно, что Анна уже летом, до ее рождения, находилась с ними в Гмундене, в которой излагается, как она туда переезжала и что она тогда была способна к большему, чем через год после ее рождения. Дерзость, с которой Ганс преподносит эту фантазию, бесчисленные лживые вымыслы, которые он в нее вплетает, не совсем лишены смысла; все это должно служить местью отцу, на которого он сердится за то, что тот вводил его в заблуждение сказкой об аисте. Как будто он хотел сказать: если ты мог меня считать столь глупым, чтобы я поверил в аиста, который принес Анну, тогда я могу и от тебя требовать, чтобы ты мои выдумки принял за истину. В довольно прозрачном соотношении с этим актом мести маленького исследователя находится фантазия о том, как он дразнит и бьет лошадей. И эта фантазия тоже связана с двух сторон: с одной стороны, она опирается на дерзости, которые он только что говорил отцу, а с другой — вновь обнаруживает неясные садистские желания по отношению к матери, которые вначале, когда мы еще их не понимали, проявлялись в фантазиях о преступных поступках. Он и сознательно признает весьма приятным бить маму.

Теперь нам уже нечего ожидать многих загадок. Неясная фантазия об опоздании поезда кажется предшественницей последующего помещения отца у бабушки в Лайнце, так как в этой фантазии дело идет о путешествии в Лайнц и бабушка участвует в ней. Другая фантазия, в которой мальчик дает кондуктору 50 000 гульд., чтобы тот позволил ему ехать на дрезине, звучит почти как план откупить мать у отца, сила которого — отчасти в его богатстве. Затем он признается в желании устранить отца и соглашается с обоснованием этого желания (потому что отец мешает его интимности к матери) с такой откровенностью, до какой он до сих пор еще не доходил. Мы не должны удивляться, что одни и те же побуждения во время анализа всплывают по нескольку раз; дело в том, что монотонность вытекает только из приемов толкования; для Ганса это не простые повторения, а прогрессирующее развитие от скромного намека до сознательной ясности, свободной от всяких искажений.

Все, что последует теперь, — это только исходящие от Ганса подтверждения фактов, несомненных благодаря анализу для нашего толкования. В довольно недвусмысленных симптоматических поступках, которые он слегка прикрывает перед прислугой, а не перед отцом, он показывает, как он себе представляет деторождение; но при более внимательном наблюдении мы можем отметить еще кое-что, в анализе больше не появившееся. Он втыкает в круглое отверстие резиновой куклы маленький ножичек, принадлежащий матери, и затем дает ему выпасть оттуда, причем он отрывает ноги кукле, раздвигая их в стороны. Последовавшее за этим разъяснение родителей, что дети действительно вырастают в чреве матери и выходят оттуда, как каловые массы при испражнении, оказывается запоздавшим; оно ему уже ничего нового сказать не может. При помощи другого как бы случайно последовавшего симптоматического поступка он допускает, что желал смерти отца: он опрокидывает лошадь, с которой играл, в тот момент, когда отец говорит об этом желании смерти. На словах он подтверждает, что тяжело нагруженные возы представляют для него беременность матери, а падение лошади — процесс родов.

Великолепное подтверждение того, что дети — Люмпфы, мы видим в придуманном им для его любимого ребенка имени Lodi. Но оно становится нам известным несколько позже, так как мы узнаем, что он давно играет с этим «колбасным» ребенком[136].

Обе заключительные фантазии Ганса, с которыми закончилось его излечение, мы отметили уже раньше. Одна о водопроводчике, который ему приделывает новый и, как угадывает отец, больший Вивимахер, является не только повторением прежней фантазии, в которой фигурировали водопроводчик и ванна. Это — победная фантазия, содержащая желание и победу над страхом перед кастрацией.

Вторая фантазия, подтверждающая желание быть женатым на матери и иметь с ней много детей, не исчерпывает одного только содержания тех бессознательных комплексов, которые пробудились при виде падающей лошади и вызвали вспышку страха. Цель ее в коррекции всего того, что было совершенно неприемлемо в тех мыслях; вместо того чтобы умертвить отца, он делает его безвредным женитьбой на бабушке. С этой фантазией вполне справедливо заканчиваются болезнь и анализ.

Во время анализа определенного случая болезни нельзя получить наглядного впечатления о структуре и развитии невроза. Это дело синтетической работы, которую нужно предпринимать потом. Если мы произведем этот синтез для фобии нашего маленького Ганса, то мы начнем с его конституции, с его направляющих сексуальных желаний и его переживаний до рождения сестры, о чем мы говорили на первых страницах этой статьи.

Появление на свет этой сестры принесло для него много такого, что с данного момента больше не оставляло его в покое. Прежде всего некоторая доля лишения: вначале временная разлука с матерью, а позже длительное уменьшение ее заботливости и внимания, которые он должен был делить с сестрой. Во-вторых, все то, что на его глазах мать проделывала с его сестричкой, пробудило в нем вновь его переживания, связанные с чувством наслаждения, из того периода, когда он был грудным младенцем. Оба эти влияния усилили в нем его эротические потребности, вследствие чего он начал чувствовать необходимость удовлетворения. Ущерб, который ему принесла сестра, он компенсировал себе фантазией, что у него самого есть дети. Пока он в Гмундене на самом деле мог играть с этими детьми, его нежность находила себе достаточное отвлечение. Но по возвращении в Вену, опять одинокий, он направил все свои требования на мать и претерпел опять лишение, когда его в возрасте 4 лет удалили из спальни родителей. Его повышенная эротическая возбудимость обнаружилась в фантазиях, в которых вызывались, чтобы разделить его одиночество, его летние товарищи, и в регулярных аутоэротических удовлетворениях при помощи мастурбационного раздражения полового органа.

В-третьих, рождение его сестры дало толчок для мыслительной работы, которой, с одной стороны, нельзя было разрушить, и которая, с другой стороны, впутывала его в конфликты чувств.

Перед ним предстала большая загадка, откуда появляются дети, — быть может, первая проблема, разрешение которой начинает пробуждать духовные силы ребенка и которая в измененном виде воспроизведена, вероятно, в загадке фиванского сфинкса. Предложенное Гансу объяснение, что аист принес Анну, он отклонил. Все-таки он заметил, что у матери за несколько месяцев до рождения девочки сделался большой живот, что она потом лежала в постели, во время рождения девочки стонала и затем встала похудевшей. Таким образом, он пришел к заключению, что Анна находилась в животе матери и затем вылезла из него, как Люмпф. Этот процесс в его представлении был связан с удовольствием, так как он опирался на прежние собственные ощущения удовольствия при акте дефекации, и поэтому с удвоенной мотивировкой мог желать иметь детей, чтобы их с удовольствием рожать, а потом (наряду с удовольствием от компенсации) ухаживать за ними. Во всем этом не было ничего, что могло его привести к сомнению или к конфликту.

Но тут было еще кое-что, нарушавшее его покой. Что-то должен был делать и отец при рождении маленькой Анны, так как тот утверждал, что как Анна, так и он — его дети. Но ведь это не отец принес их на свет, а мама. Этот отец стоял у него поперек дороги к маме. В присутствии отца он не мог спать у матери, а когда мать хотела брать Ганса в постель, отец подымал крик. Гансу пришлось испытать, как это хорошо, когда отец находится в отсутствии, и желание устранить отца было у него вполне оправдываемым. Затем эта враждебность получила подкрепление. Отец сказал ему неправду про аиста и этим сделал для него невозможным просить разъяснения по поводу этих вещей. Он не только мешал ему лежать у мамы в постели, а скрывал от него знание, к которому Ганс стремился. Отец наносил ему ущерб в обоих направлениях, и все это, очевидно, к своей выгоде.

Первый, сначала неразрешимый душевный конфликт создало то обстоятельство, что того же самого отца, которого он должен был ненавидеть как конкурента, он раньше любил и должен был любить дальше, потому что тот для него был первым образом, товарищем, а в первые годы и нянькой. С развитием Ганса любовь должна была одержать верх и подавить ненависть в то самое время, когда эта ненависть поддерживалась любовью к матери.

Но отец не только знал, откуда приходят дети, он сам в этом принимал участие, что Ганс не совсем ясно мог предполагать. Что-то здесь должен был делать Вивимахер, возбуждение которого сопровождало все эти мысли, и, вероятно, большой Вивимахер, больший, чем Ганс находил у себя. Если следовать ощущениям, которые тут появлялись, то здесь должно было иметь место насилие над мамой, разбивание, открывание, внедрение в закрытое пространство, импульсы, которые Ганс чувствовал и в себе. Но хотя он находился уже на пути, чтобы на основании своих ощущений в пенисе постулировать влагалище, он все-таки не мог разрешить этой загадки, так как у него не было соответствующих знаний. И наоборот, разрешению препятствовала уверенность в том, что у мамы такой же Вивимахер, как и у него. Попытка решения вопроса о том, что нужно было предпринять с матерью, чтобы у нее появились дети, затерялась в области бессознательного. И без применения остались оба активных импульса — враждебный против отца и садистско-любовный по отношению к матери: первый вследствие существующей наряду с ненавистью любви, второй — вследствие беспомощности, вытекающей из инфантильности сексуальных теорий.

Только в таком виде, опираясь на результаты анализа, я мог сконструировать бессознательные комплексы и стремления, вытеснение и новое пробуждение которых вызвало у маленького Ганса фобию. Я знаю, что тут возлагаются слишком большие надежды на мыслительные способности мальчика в возрасте 4–5 лет, но я руководствуюсь только тем, что мы узнали, и не поддаюсь влиянию предвзятостей, вытекающих из нашего познания. Быть может, можно было использовать страх перед топаньем ногами лошади, чтобы восполнить несколько пробелов в нашем процессе толкования. Даже сам Ганс говорил, что это напоминает ему его топанье ногами, когда его заставляют прервать игру, чтобы пойти в клозет; таким образом, этот элемент невроза становится в связь с проблемой, охотно ли получает мама детей. Но у меня не складывается впечатления, что этим вполне разъясняется значение комплекса «шума от топанья ногами». Моего предположения, что у Ганса пробудилось воспоминание о половом сношении родителей, замеченном им в спальне, отец подтвердить не мог. Итак, удовлетворимся тем, что мы узнали.

Благодаря какому влиянию в описанной ситуации появилось у Ганса превращение либидозного желания в страх, с какого конца имело место вытеснение — сказать трудно, и это можно решить только после сравнения со многими подобными анализами. Вызвала ли вспышку интеллектуальная неспособность ребенка разрешить трудную загадку деторождения и использовать развившиеся при приближении к разрешению агрессивные импульсы, или же соматическая недостаточность, невыносливость его конституции к регулярному мастурбационному удовлетворению, или самая продолжительность сексуального возбуждения в столь высокой интенсивности должна была повести к перевороту — все это я оставляю под вопросом, пока дальнейший опыт не придет нам на помощь.

Приписать случайному поводу слишком большое влияние на появление заболевания запрещают временные условия, так как намеки на страх наблюдались у Ганса задолго до того, как он присутствовал на улице при падении лошади.

Но во всяком случае невроз непосредственно опирается на это случайное переживание и сохраняет следы его, возводя лошадь в объект страха. Само по себе это впечатление не имеет «травматической силы»; только прежнее значение лошади как предмета особой любви и интереса и ассоциация с более подходящим для травматической роли переживанием в Гмундене, когда во время игры в лошадки упал Фриц, а затем уже легкий путь ассоциации от Фрица к отцу придали этому случайно наблюдавшемуся несчастному случаю столь большую действенную силу. Да, вероятно, и этих отношений оказалось бы мало, если бы благодаря гибкости и многосторонности ассоциативных связей то же впечатление не оказалось способным затронуть другой комплекс, затаившийся у Ганса в сфере бессознательного, — роды беременной матери. С этого времени был открыт путь к возвращению вытесненного, и по этому пути патогенный материал был переработан (транспонирован) в комплекс лошади и всесопутствующие аффекты оказались превращенными в страх.

Весьма интересно, что идейному содержанию фобии пришлось еще подвергнуться искажению и замещению, прежде чем оно дошло до сознания. Первая формулировка страха, высказанная Гансом: «Лошадь укусит меня»; она обусловлена другой сценой в Гмундене, которая, с одной стороны, имеет отношение к враждебным желаниям, направленным на отца, с другой — напоминает предостережение по поводу онанизма. Здесь проявилось также отвлекающее влияние, которое, вероятно, исходило от родителей; я не уверен, что сообщения о Гансе тогда записывались достаточно тщательно, чтобы решиться сказать, дал ли он эту формулировку для своего страха до или только после предупреждения матери по поводу мастурбации. В противоположность приведенной истории болезни я склонен предположить последнее. В остальном довольно ясно, что враждебный комплекс по отношению к отцу повсюду скрывает похотливый комплекс по отношению к матери; точно так же, как и в анализе, он первым открывается и разрешается.

В других случаях болезни нашлось бы больше данных, чтобы говорить о структуре невроза, его развитии и распространении, но история болезни нашего маленького Ганса слишком коротка: она вскоре же после начала сменяется историей лечения. Когда фобия в продолжение лечения казалась дальше развивающейся, привлекала к себе новые объекты и новые условия, то лечивший Ганса отец оказывался, конечно, достаточно благоразумным, чтобы видеть в этом только проявление уже готовой, а не новой продукции, появление которой могло бы затормозить лечение. На такое благоразумное лечение в других случаях не всегда можно рассчитывать.

Прежде чем я объявлю этот синтез законченным, я должен принять в расчет еще другую точку зрения, встав на которую, мы окажемся перед определенными затруднениями в понимании невротических состояний. Мы видим, как нашего маленького пациента охватывает волна вытеснения, которое касается преимущественно его преобладающих сексуальных компонентов[137]. Он признается в онанизме, с отвращением отвергает от себя все то, что напоминает экскременты и операции, связанные с действием кишечника. Но это не те компоненты, которые затронуты поводом к заболеванию (падение лошади) и которые продуцируют материал для симптомов, содержания фобии.

Таким образом, здесь есть повод установить принципиальное различие. Вероятно, можно достигнуть более глубокого понимания случая болезни, если обратиться к тем другим компонентам, которые удовлетворяют обоим вышеприведенным условиям. У Ганса это — стремления, которые уже раньше были подавлены и которые, насколько мы знаем, никогда не могли проявиться свободно: враждебно-ревнивые чувства к отцу и садистские, соответствующие предчувствию коитуса, влечения к матери. В этих ранних торможениях лежит, быть может, предрасположение для появившейся позднее болезни. Эти агрессивные склонности не нашли у Ганса никакого выхода, и как только они в период лишения и повышенного сексуального возбуждения, получив поддержку, собирались проявиться наружу, вспыхнула борьба, которую мы называем «фобией». В период ее развития проникает в сознание, как содержание фобии, часть вытесненных представлений, искаженных и перенесенных на другой комплекс; но несомненно, что это жалкий успех. Победа остается за вытеснением, которое в этом случае захватывает и другие компоненты. Но это не меняет того, что сущность болезненного состояния остается безусловно связанной с природой компонентов влечения, подлежащих удалению. Цель и содержание фобии — это далеко идущее ограничение свободы движения и, таким образом, мощная реакция против неясных двигательных импульсов, которые особенно склонны быть направленными на мать. Лошадь для нашего мальчика всегда была образцом для удовольствия от движения («Я молодая лошадь», — говорит Ганс во время возни), но так как удовольствие от движения заключает в себе импульс коитуса, то это удовольствие невроз ограничивает, а лошадь возводится в символ ужаса. Кажется, что вытесненным влечениям в неврозе ничего больше не остается, кроме чести доставлять в сознание поводы для страха. Но как бы победа сексуального отклонения в фобии ни была отчетливо выраженной, все-таки компромиссная природа болезни не допускает, чтобы вытесненное не могло достичь ничего другого. Фобия лошади — все-таки препятствие выйти на улицу и может служить средством остаться дома у любимой матери. Здесь победила его нежность к матери: любящий цепляется вследствие своей фобии за любимый объект, но он, конечно, заботится и о том, чтобы не оказаться в опасности. В этих обоих влияниях обнаруживается настоящая природа невротического заболевания.

Недавно А. Адлер в богатой идеями работе, из которой я взял термин «скрещение влечения», написал, что страх происходит от подавления «агрессивного влечения», и в обширном синтезе он приписал этому влечению главную роль «в жизни и в неврозе». Если бы мы в конце концов были склонны признать, что в нашем случае фобии страх объясняется вытеснением тех агрессивных склонностей, то мы имели бы блестящее подтверждение взглядов Адлера. И все-таки я с этим не могу согласиться, так как это ведет к вносящим заблуждение обобщениям. Я не могу решиться признать особое агрессивное влечение наряду и на одинаковых правах с известными нам влечениями самосохранения и сексуальным. Мне кажется, что Адлер неправильно считает за особенное влечение общий и непременный характер всякого влечения и именно то «влекущее», побуждающее, что мы могли бы описать как способность давать толчок двигательной сфере. Из всех влечений не осталось бы ничего, кроме отношения к цели, после того как мы отняли бы от них отношение к средствам для достижения этой цели, «агрессивное влечение». Несмотря на всю сомнительность и неясность нашего учения о влечениях, я все-таки пока держался бы привычных воззрений, которые признают за каждым влечением свою собственную возможность сделаться агрессивным и без того, чтобы быть направленным на объект. И в обоих влечениях, достигших вытеснения у Ганса, я признал бы давно известные компоненты сексуального либидо.

III

Прежде чем я приступлю к своим кратким замечаниям по поводу того, что можно извлечь ценного из фобии маленького Ганса для жизни и воспитания детей, я должен ответить на возражение, что Ганс — невротик, отягченный наследственностью дегенерат и ненормальный ребенок по сравнению с другими детьми. Мне уже заранее досадно думать, как сторонники существования «нормального человека» будут третировать нашего бедного маленького Ганса после того, как узнают, что у него действительно можно отметить наследственное отягощение.

Я в свое время пришел на помощь его матери, которая в своем конфликте девичьего периода заболела неврозом, и это даже было началом моих отношений с его родителями. Но я позволю себе лишь с большой робостью привести кое-что в его защиту.

Прежде всего Ганс — совсем не то, что после строгого наблюдения можно было бы назвать дегенеративным, наследственно обреченным на нервозность ребенком. Наоборот, это скорее физически хорошо развитый, веселый, любезный, с живым умом мальчишка, который может вызвать радость не только у отца. Конечно, не подлежит сомнению его раннее половое развитие, но для правильного суждения у нас нет достаточного сравнительного материала. Так, например, из одного массового исследования, произведенного в Америке, я мог видеть, что подобные же ранний выбор объекта и любовные ощущения у мальчиков вовсе не так редки; а так как то же известно и из истории детства «великих» людей, то я склонен был думать, что раннее сексуальное развитие является редко отсутствующим коррелятом интеллектуального развития, и поэтому оно встречается чаще у одаренных детей, чем это можно было ожидать.

Открыто сознаваясь в моем неравнодушии к маленькому Гансу, я должен заявить, что он не единственный ребенок, который в периоде детства был одержим фобиями. Известно, что эти заболевания необыкновенно часты, и даже у таких детей, воспитание которых по строгости не оставляет желать ничего большего. Такие дети позже или делаются невротиками, или остаются здоровыми. Их фобии заглушаются в детской, потому что для лечения они недоступны и, наверно, весьма неудобны. В течение месяцев или лет эти фобии ослабевают и кажутся излеченными; какие психические изменения обусловливает подобное излечение, какие связаны с ними изменения характера, об этом никто не знает. И когда приступаешь к психоанализу взрослого невротика, у которого болезнь, предположим, обнаружилась только в годы зрелости, то каждый раз узнаешь, что его невроз связан с таким детским страхом и представляет только продолжение его и что непрерывная и в то же время ничем не стесненная психическая работа, начинаясь с детских конфликтов, продолжается и дальше в жизни независимо от того, отличался ли первый симптом постоянством или под давлением обстоятельств исчезал. Таким образом, я думаю, что наш Ганс был болен не сильнее, чем столь многие другие дети, которые не носят клички дегенератов; но так как его воспитывали как можно бережнее, без строгостей и с как можно малым принуждением, то и его страх проявился более открыто. У этого страха не было мотивов нечистой совести и страха перед наказанием, которые, наверное, обыкновенно оказывают влияние на уменьшение его. Я склонен думать, что мы обращаем слишком много внимания на симптомы и мало заботимся о том, откуда они происходят. Ведь в деле воспитания детей мы ничего больше не желаем, как покоя, не желаем переживать никаких трудностей, короче говоря, мы культивируем послушного ребенка и слишком мало обращаем внимания, полезен ли для него такой ход развития. Итак, я могу предположить, что продуцирование фобии Гансом было для него целительным, потому что: 1) оно направило внимание родителей на неизбежные трудности, которые ребенку при современном культурном воспитании приносит преодоление прирожденных компонентов влечения, 2) потому что его болезнь повлекла за собой помощь со стороны отца. Быть может, у него даже есть то преимущество перед другими детьми, что он больше не носит в себе того ядра вытесненных комплексов, которое для будущей жизни всякий раз должно иметь какое-нибудь значение. Оно (ядро), наверно, приводит в известной мере к неправильностям в развитии характера, если не к предрасположению к будущему неврозу. Я склонен так думать, но я не знаю, разделят ли мое мнение и другие, подтвердит ли все это опыт.

Но должен спросить, чем повредили Гансу выведенные на свет комплексы, которые не только вытесняются детьми, но которых боятся и родители? Разве мальчик начал серьезно относиться к своим претензиям на мать или место дурных намерений по отношению к отцу заняли поступки? Этого, наверно, боялись бы все те, которые не могут оценить сущность психоанализа и думают, что можно усилить дурные побуждения, если сделать их сознательными. Эти мудрецы только тогда поступают последовательно, когда они всячески убеждают не заниматься всеми теми дурными вещами, которые кроются за неврозом. Во всяком случае они при этом забывают, что они врачи, и у них обнаруживается фатальное сходство с шекспировским Кизилом в «Много шуму из ничего», который тоже дает страже совет держаться подальше от всякого общения с попавшимися ворами и разбойниками. Подобный сброд — вовсе не компания для честных людей!

Наоборот, единственные последствия анализа — это то, что Ганс выздоравливает, не боится больше лошадей и начинает относиться к отцу непринужденнее, о чем последний сообщает с усмешкой. Но все, что отец теряет в уважении, он выигрывает в доверии. «Я думал, что ты знаешь все, потому что ты знал это о лошади». Благодаря анализу успешность в вытеснении не уменьшается, влечения, которые были в свое время подавлены, остаются подавленными. Но успех приходит другим путем, так как анализ замещает автоматический и экспрессивный процесс вытеснения планомерной и целесообразной переработкой при помощи высших духовных инстанций. Одним словом, он замещает вытеснение осуждением. Нам кажется, что анализ дает давно ожидаемое доказательство того, что сознание носит биологическую функцию, и его участие приносит значительную выгоду.

Если бы я мог сам все устроить по-своему, я решился бы дать мальчику еще одно разъяснение, которого родители не сделали. Я подтвердил бы его настойчивые предчувствия, рассказав ему о существовании влагалища и коитуса, и таким образом еще больше уменьшил бы неразрешенный остаток и положил бы конец его стремлению к задаванию вопросов. Я убежден, что вследствие этих разъяснений не пострадала бы ни его любовь к матери, ни его детский характер, и он понял бы, что с занятиями этими важными, даже импозантными вопросами нужно подождать, пока не исполнится его желание стать большим. Но педагогический эксперимент не зашел так далеко.

Что между «нервными» и «нормальными» детьми и взрослыми нельзя провести резкой границы, что болезнь — это чисто практическое суммарное понятие, что предрасположение и переживание должны встретиться, чтобы переступить порог достижения этой суммации, что вследствие этого то и дело многие индивидуумы переходят из класса здоровых в разряд нервнобольных, — все это вещи, о которых уже столько людей говорило и столько поддерживало, что я со своими утверждениями, наверное, окажусь не одиноким. Что воспитание ребенка может оказать мощное влияние в пользу или во вред предрасположению к болезни при этом процессе суммации, считается по меньшей мере весьма вероятным. Но чего надо добиваться при воспитании и где надо в него вмешаться, до сих пор остается под вопросом.

До сих пор воспитание всегда ставило себе задачей обуздывание или правильное подавление влечений; успех получался далеко не удовлетворительный, а там, где он имелся, то — к выгоде небольшого числа людей, для которых такого подавления и не требовалось. Никто также не спрашивал себя, каким путем и с какими жертвами достигается подавление неудобных влечений. Но попробуем эту задачу заменить другой, а именно — сделать индивидуума при наименьших потерях в его активности пригодным для культурной социальной жизни. Тогда нужно принять во внимание все разъяснения, полученные от психоанализа, по поводу происхождения патогенных комплексов и ядра всякой нервозности, и воспитатель найдет уже в этом неоценимые указания, как держать себя по отношению к ребенку. Какие практические выводы можно отсюда извлечь и насколько наш опыт может оправдать проведение этих выводов в нашу жизнь при современных социальных отношениях, я предоставляю другим для испытания и разрешения.

Я не могу расстаться с фобией нашего маленького пациента, не высказав предположения, которое делает для меня особенно ценным этот анализ, приведший к излечению. Строго говоря, из этого анализа я не узнал ничего нового, ничего такого, чего я уже раньше, быть может, в менее отчетливой и непосредственной форме не мог угадать у других взрослых. Неврозы этих других больных каждый раз можно бы свести к таким же инфантильным комплексам, которые открывались за фобией Ганса. Поэтому я считал бы возможным считать этот детский невроз типичным и образцовым, как если бы ничто не мешало приписывать разнообразие невротических явлений вытеснения и богатство патогенного материала происхождению от очень немногих процессов с одними и теми же комплексами представлений.

Переводчики: Андрей Боковиков, Виктор Николаев

Эрих Фромм. Эдипов комплекс: заметки по поводу случая Маленького Ганса

К 1905 году Фрейд опубликовал свои «Три очерка по теории сексуальности». Данные, полученные при психоаналитических исследованиях взрослых, привели его как ученого к мысли о необходимости дополнить наблюдения ценными сведениями из жизни детей. В результате этого через четыре года он опубликовал «Анализ фобии пятилетнего мальчика», труд, наполненный интересными суждениями, доказывающими, по мнению Фрейда, патогенную роль эдипова комплекса.

Фрейд считал, что Ганс — «действительно маленький Эдип». Маленький Ганс получал огромное удовольствие, оставаясь в постели со своей мамой и посещая с ней ванную комнату. С другой же стороны, он видел в своем отце соперника. Сначала, в Гмундене, ему хотелось, чтобы отец ушел, а позднее, в Вене, «…уже появилось другое содержание: чтобы подолгу был в отсутствии, был мертв. Исходящий из желания смерти отца и, следовательно, нормально мотивированный страх перед ним образовал самое большое препятствие для анализа, пока оно не было устранено во время разговора у меня на дому».

По Фрейду, фобии Ганса были результатом его либидозного кровосмесительного желания своей матери, обостренного рождением его маленькой сестры. Это стало событием, из-за которого его удалили из родительской спальни и из-за которого уменьшилась доля материнского внимания к нему. К этому нужно добавить ненависть Ганса к отцу как к сопернику, боязнь кастрации с его стороны, желание маленького мальчика и дальше заслуживать любовь матери. Он желает смерти своему отцу и очень боится, что тот его кастрирует. Символически его ужас проявляется в страхе перед лошадью. Таким образом, страх, испытываемый мальчиком при виде упавшей лошади, — это выражение его пожелания смерти своему отцу. Его стремление постараться не видеть лошадь — это проявление фобии, развившейся как бегство от обоих страхов.

Несмотря на логичность и правдоподобие аргументов Фрейда и богатство собранного им клинического материала, все же возникают некоторые вопросы и сомнения. Первый вопрос: относились ли родители Ганса к ребенку действительно так безупречно, как об этом заявляет Фрейд? «Его родители, оба мои ближайшие приверженцы, решили воспитать своего первенца с минимальным принуждением, какое безусловно требуется для закрепления добрых нравов. И так как дитя развилось в веселого, славного и бойкого мальчишку, попытки воспитать его без строгости, дать ему возможность свободно расти и проявлять себя, привели к хорошим результатам». И Фрейд добавляет к этому: «…судя по воспитанию, которое дают ему родители, из него исключены наши обычные грехи воспитания». «Для родителей нашего маленького пациента с самого начала уже было ясно, что здесь ни насмешкой, ни строгостью ничего сделать нельзя…»

Но правда ли, что родители маленького Ганса использовали минимум принуждения и избегали «наших обычных грехов воспитания»? Фрейд как искренний мыслитель всегда представляет нам подлинные данные, достаточные для вывода, что его оценка родительского поведения ошибочна.

1. Родительский метод воспитания ни в коей мере не лишен угроз. Мать совершенно ясно угрожает ему кастрацией. «Если ты будешь делать это (трогать руками свой пенис), я позову доктора А, и он отрежет тебе твой w…» Она также грозит ему бросить его. Ганс: «Мама говорила мне, что она больше не придет».

2. Ложь также входит в их воспитательный метод. Нужно еще добавить, что ложь ребенку никак не может быть невинным актом, как часто думают родители. Во-первых, ложь — это острая форма недоверия ребенку, особенно если он в состоянии это чувствовать, хотя он не может знать, что заявление взрослого ложно. Во-вторых, лгать ребенку — это еще один путь применения силы; у ребенка нет возможности узнать, какова истина; он вынужден верить в искренность своих родителей и не имеет возможности защищаться от неправды. Сам Фрейд сказал: «Вначале для маленького ребенка его родители — единственная власть и источник всей веры».

По нашему мнению, Ганс не столь наивен, как думает его мама. Действительно ли он верит, что аист приносит детей? Фрейд говорит нам: «Это пародия — месть Ганса отцу. Она должна означать приблизительно следующее: если ты думаешь, что я могу поверить в аиста, который будто бы принес Анну, тогда как я уже летом, когда мы ехали в Гмунден, заметил у матери большой живот, то я хочу, чтобы и ты верил моим вымыслам».

Вероятно, этот же механизм включается в действие в связи с другой ложью. Мама Ганса говорит, что у нее тоже есть пенис, а его папа согласен с ней. Есть причины сомневаться, что Ганс полностью верит этому. Нам кажется, что когда он отвечает, что пенис у его мамы такой же большой, как у лошади, он подсознательно насмехается над ней.

Не будем больше приводить примеры воспитательного метода родителей Ганса. Сейчас мне кажется более уместным спросить: как мог Фрейд подумать, что они избежали обычных ошибок, если они в действительности применяли те же методы принуждения и насмешки, какими пользуются почти все родители (более мягко и осторожно — в среднем и высшем слоях и более жестко и открыто — в низших)?

Поистине, единственное объяснение, какое мы можем предложить, — это «слабое место» в работе Фрейда. «Его отношение к буржуазному обществу можно охарактеризовать как либеральный, но не радикальный критицизм». Он хотел смягчить и уменьшить степень строгости в методах воспитания, но не заходил так далеко, чтобы критиковать основы буржуазного общества: принцип силы и угроз. Именно таким отношением можно объяснить тот факт, что он изменил свою первоначальную теорию о детских травмах. В конечном счете Фрейд пришел к выводу, что обычно эти травмы беспочвенны, они чаще всего оказываются проявлениями кровосмесительных и агрессивных фантазий ребенка. По нашему мнению, признание причиной фобии кровосмесительных желаний у ребенка в данном случае играет роль защиты родителей, освобождая их от кровосмесительных фантазий и действий, которые имели место. (В случае с Гансом, как мы вскоре убедимся, мать играет роль активной соблазнительницы.)

Возвращаясь к клиническим данным, мы понимаем значение симптомов маленького Ганса. Он, несомненно, боялся кастрации. Но этот страх не был вызван, как заявляет Фрейд, «очень слабыми намеками». Напротив, таковыми были ясные, сильные угрозы! От кого они исходили? Угрожал не отец, а мать. Следовательно, мы должны сделать вывод, что боязнь кастрации была связана с матерью Ганса, а не с отцом. Его мать не только грозила ему кастрацией, но еще и говорила, что бросит его. Другой симптом также говорит о том, что Ганс боялся матери. «Я боюсь, что упаду в воду только тогда, когда купаюсь в большой ванне». Отец: «Тебя ведь купает мама. Разве ты боишься, что она уронит тебя в ванну?» Ганс: «Что она отпустит руки, и я упаду в воду с головой». Истинные опасения Ганса, несомненно, связаны с матерью, а не с отцом.

Сон мальчика, где присутствует водопроводчик, не только не означает угрозу кастрации со стороны отца, но даже не выражает боязни кастрации. По крайней мере ясно, что этот сон связан с желанием Ганса получить пенис такой же большой, как у его отца, или суметь поменять свой маленький пенис на другой, побольше. Другими словами, его фантазия может означать желание скорее вырасти, а не страх кастрации.

Не имея возможности обсуждать здесь мнение Фрейда (особенно относительно сильной боязни ребенком своего отца), отметим, что это еще одно «слабое место», которое объяснимо его чрезвычайно патриархальным подходом к данной проблеме. Фрейд не мог допустить, чтобы признать женщину главной причиной боязни. Но клинические наблюдения явно показывают, что самые сильные и патогенные страхи у ребенка были связаны с матерью. Если роль матери в этом случае сравнивать с ролью отца, то окажется, что сын не очень боялся отца. Скорее, Гансу нужен отец, чтобы защитить его от угроз матери, а успех терапии наступает во многом не благодаря беседам с мальчиком, а благодаря защитной роли отца и роли «суперотца», т. е. самого профессора Фрейда.

Фрейд считает, что история Ганса — классический пример проявления эдипова комплекса. Он утверждает, что кровосмесительное желание ребенком своей матери «эндогенно», а не результат соблазна матерью. Мы не сомневаемся, что у пятилетнего ребенка присутствуют сексуальные интересы и желания и что их объектом очень часто бывает мать. Тем не менее это сексуальное желание не может быть столь сильным и исключительным, каким его считал Фрейд, и было бы оно вообще, если бы не активный материнский соблазн.

Клинический материал, представленный Фрейдом, дает нам некоторые важные свидетельства касательно материнского соблазна. Он почти не подлежит сомнению, так как маме Ганса нравилось, когда он был с ней в постели и в ванной комнате. Но мать-соблазнительница не единственный объект сексуального влечения Ганса. Ему очень хочется спать с Марикой. Однажды он признался, что предпочитает ее компанию материнской компании. Ганс, конечно, ощущает сексуальное влечение к матери, но оно не так сильно и всепоглощающе, чтобы из него выросла ненависть к отцу, а затем и страх перед ним.

Это не значит, что мы недооцениваем важность фиксации сына на отношении к матери. Напротив, мы уверены, что эта фиксация была бы глубже, если бы она в основном или исключительно основывалась на сексуальном желании. В действительности сексуальный интерес обычно не становится основой очень прочной сексуальной связи. Мужчина может легко менять объекты своего сексуального интереса, и это же свойственно маленьким мальчикам. Фрейд полагает, что генитальной фиксации на матери предшествовали прегенитальные связи. «Сосание материнской груди становится исходным пунктом всей сексуальной жизни, недостижимым прообразом любого более позднего сексуального удовлетворения, к которому в трудные времена часто возвращается фантазия. Материнская грудь — первый объект сексуального влечения… новый объект оказывается почти идентичным первому благодаря присоединению к нему орального стремления к удовольствию. Если это и не материнская грудь, то все-таки мать. Мы называем мать первым объектом любви… К этому времени, когда мать становится объектом любви, у ребенка уже началась психическая работа вытеснения, которая лишает его знания какой-то части своих сексуальных целей….Мать заботится о всех нуждах ребенка, и поэтому ребенок заинтересован в том, чтобы она ни о ком другом не беспокоилась….Когда малыш проявляет самое неприкрытое сексуальное любопытство по отношению к матери, требуя, чтобы она брала его ночью в свою постель, просится присутствовать при ее туалете или даже пытается соблазнить ее, как это смеясь замечает мать, то в этом, вне всякого сомнения, обнаруживается эротическая природа привязанности к матери. Такая же забота матери о маленькой дочери не достигает того же результата; отец, соперничая с ней в заботе о мальчике, тоже не становится столь же значимым для сына, как мать. Короче говоря, никакой критикой нельзя исключить из ситуации момент полового предпочтения. С точки зрения эгоистического интереса со стороны маленького мужчины, было бы лишь неразумно не пожелать иметь к своим услугам двух лиц вместо одного из них».

Действительно, эмоциональная связь между ребенком и матерью заложена глубже, чем подразумевается под термином «прегенитальная фиксация». Эти любовные узы очень крепки там, где мать представляет собой помощь, защиту; на деле она олицетворяет собой саму жизнь — все то, что нужно, чтобы жить и не страдать. Любовь матери безусловна, а это порождает чувство глубокого удовлетворения, даже эйфории.

Когда мать перестает быть расточителем любви, дающей жизнь, она становится грозным монстром, всеми средствами мешающим росту своего ребенка. В конечном счете она становится всеразрушающей, каннибалической богиней разрушения (как одна из сторон индийской богини Кали), которая, в конце концов, делается идентичной самой смерти. Другими словами, связь с матерью может быть как мягкой, так и вредоносной, что отражается на уровне развития, достигнутого ребенком в процессе индивидуализации.

Если самый большой страх Ганса в основном связан с матерью, а не с отцом, то как можно объяснить фобию Ганса? Мы думаем, что элементы, составляющие эту фобию, таковы: поскольку Ганс любит мать, его страх перед ней увеличивается после ее угрозы кастрировать его и бросить его. Страх нарастает при его первом столкновении с фактом смерти. До возникновения фобии маленький Ганс видел похороны в Гмундене. Потом он видел, как упала лошадь, и подумал, что она умерла. Первая встреча со смертью всегда бывает очень серьезным событием в жизни ребенка, она может вызвать дополнительное болезненное состояние у ребенка, испытавшего страх кастрации.

Следовательно, можно сделать вывод, что страх перед лошадью имеет две причины: 1) страх перед матерью из-за ее угрозы кастрацией и 2) страх, вызванный смертью. Ганс стремится уйти от этих страхов, отчего у него развивается фобия, боязнь лошадей и состояние тревоги.

Вопреки объяснению Фрейда мы склонны допустить, что боязнь Ганса возникла вследствие угроз матери. Может быть, это было сильное, но подавленное чувство агрессии против матери из-за ее «измены» сыну с рождением дочери-соперницы, а также из-за желания маленького мальчика освободиться от фиксации на ней? Возможно и такое, но у нас нет достаточного материала для доказательства этого.

Однако есть факт, подтверждающий данную гипотезу. Обращаясь к фантазии Ганса о лошади, которую он вывел из конюшни, отец спрашивает: «Ты вывел ее из конюшни?»

Ганс: «Я ее вывел, потому что хотел ее побить»…

Отец: «Кого, собственно, тебе хотелось бы ударить — маму, Анну или меня?»

Ганс: «Маму».

Отец: «Почему?»

Ганс: «Вот ее я хотел бы побить».

Отец: «Когда же ты видел, что кто-нибудь бьет маму?»

Ганс: «Я этого еще никогда не видел во всей моей жизни».

Отец: «И как бы ты это хотел сделать?»

Ганс: «Выбивалкой». (Мама часто грозит ему выбивалкой.)

В этом диалоге предполагается идентификация лошади с матерью и проявляется враждебность к ней. Фрейд признает возможность наличия у мальчика темного, садистического чувства к матери, но он также видит и другую сторону — «ясное желание мести по отношению к отцу». Последнее — основа для доминирующей интерпретации анализа случая Ганса. Но действительно ли враждебность Ганса направлена против отца, как заключает Фрейд? Можно ли установить это на основании каких-либо слов Ганса?

Анализируя свидетельство, предлагаемое Фрейдом в поддержку этого тезиса, нужно иметь в виду, что он сам подсказывал объяснения маленькому Гансу, перед тем как получить их от него и иметь основания для поддержки своей интерпретации. Так как мальчик признавал авторитет профессора и считал его «суперотцом», то его подсказки могли иметь очень большое воздействие на ребенка. Здесь следует спросить: в какой степени некоторые ассоциации Ганса основаны на этих подсказках и в какой — спонтанны?

Чувство агрессивности по отношению к отцу явно звучит в следующем диалоге.

Отец: «Почему же ты всегда плачешь, когда мама целует меня? Потому что ты ревнуешь?» (заметьте навязываемую форму интерпретации).

Ганс: «Да, пожалуй».

Отец: «Тебе бы, наверно, хотелось быть папой?»

Ганс: «О, да».

Отец: «А что бы ты стал делать, если бы ты был папой?»

Ганс: «А ты — Гансом? Я бы тогда возил тебя каждое воскресенье в Лайнц — нет, каждый будний день. Если бы я был папой, я был бы совсем хорошим».

Отец: «А что бы ты делал с мамой?»

Ганс: «Я брал бы ее тоже в Лайнц».

Отец: «А что еще?»

Ганс: «Ничего».

Отец: «Почему же ты ревнуешь?»

Ганс: «Я этого не знаю». И далее.

Отец: «В Гмундене ты часто бывал в постели у мамы?»

Ганс: «Да».

Отец: «И ты себе вообразил, что ты папа!»

Ганс: «Да!»

Отец: «И тогда у тебя был страх перед папой?»

Ганс: «Ведь ты все знаешь, я ничего не знал».

Отец: «Когда Фриц упал, ты думал: если бы так папа упал, и когда овечка тебя боднула, ты думал: если бы она папу боднула. Ты можешь вспомнить о похоронах в Гмундене…»

Ганс: «Да, а что там было?»

Отец: «Ты думал тогда, что если бы умер папа, ты был бы на его месте?»

Ганс: «Да».

Доказывает ли этот разговор, что Ганс чувствует глубокую неприязнь к своему отцу? Если интерпретировать его как выражение эдипова комплекса, то такая интерпретация верна; сказанное Гансом подтверждает это. Но, исследуя материал без предубеждения, можно прийти к другому заключению: сильное желание Ганса занять место отца совсем необязательно означает ненависть к нему или серьезное желание, чтобы он умер. Нельзя забывать, что одно из самых обычных желаний детей — стать скорее взрослыми, не считаться с властью взрослых, не быть объектом насмешек. Вот почему маленькие девочки любят играть в куклы, а маленькие мальчики воображают себя взрослыми. Другая универсальная тенденция, о которой также нельзя забывать, — это стремление воспринимать пассивный объект как активный. В работе «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд обращается к общей для всех тенденции превращать пассивные принципы в активные: «Как только ребенок переходит от пассивности опыта к активности игры, он переносит свой неприятный опыт на одного из своих товарищей по игре и таким образом находит себе отмщение».

Как утверждает Фрейд, клинический опыт показывает, что тенденция превращать пассивную ситуацию в активную представляет собой мощную силу, порождая массу желаний как у ребенка, так и у взрослого. Желание быть на месте отца, делать активно то, что воспринималось пассивно, смягчить ревность к отцу — все это может вполне удовлетворительно объяснить заявление Ганса, не подтверждая гипотезу о чрезвычайной враждебности Ганса к отцу как причине его беспокойства и, конечно, его фобии.

Еще один фактор следует принять во внимание. Если пятилетний мальчик говорит: «Да, я хочу, чтобы мой папа умер», — то совсем необязательно, чтобы эти слова выражали его ненависть к отцу. Они могут означать просто какую-то его фантазию, кажущуюся ему сейчас приятной, без понимания серьезного смысла реальной идеи смерти. В анализе Ганса просматривается мысль, что он не очень боится отца и не ненавидит его. Если было бы иначе, он бы не говорил с ним так откровенно. Если рассматривать отношения между Гансом и отцом, не интерпретируя их как проявление эдипова комплекса, можно убедиться, что они основаны на дружбе и доверии. Возникает вопрос: как оценить лечение фобии путем неверной интерпретации случаев ее проявления? Мы предлагаем следующие замечания.

1. Ошибочная интерпретация касается только части основного конфликта, чаще всего только маргинально и символически.

2. Вопреки факту неверной интерпретации метод поиска того, что скрыто за явным поведением, сам по себе эффективен.

3. В некоторых случаях, как, например, в этом, в предлагаемых вопросах скрыто желание воздействовать на пациента, чтобы получить предполагаемый ответ: психоаналитик помогает пациенту не делать глупости. И это проявляется тем сильнее, чем авторитетнее конкретный профессор (как в случае с Фрейдом), и еще более действенно, когда аналитик проявляет любовь и уважение к своему пациенту, как это делал Фрейд на протяжении всего анализа этого случая с маленьким Гансом.

4. Очевидно, самое важное, что мы выяснили в нашем анализе, — это вероятность того, что Ганс больше всего боялся своей матери, а интерес к нему и поддержка его отцом и профессором-аналитиком подбодрили его и немного успокоили.

В конечном счете пред нами предстал случай легкой фобии, такой, какая бывает у многих детей, и, наверное, она исчезла бы незаметно без всякого лечения или без помощи и заинтересованности отца.

Итог: видимо, Фрейд под влиянием своих пристрастий к родительской власти и мужскому превосходству интерпретировал данный клинический материал односторонне и не смог объяснить ряд фактов, противоречащих его интерпретации.

Пер. Е. Н. Фединой

Эрих Фромм. Инцестуальные связи[138]

Некрофилия и нарциссизм и инцестуозный симбиоз в своих экстремальных формах действуют против жизни и роста и вызывают столкновение, деструкцию и смерть. Здесь я хотел бы опереться на центральное понятие теории Фрейда — инцестуальную связь с матерью. Фрейд считал ее одним из краеугольных камней своего научного здания. И я тоже полагаю, что открытие связи с матерью является одним из наиболее значительных в науке о человеке. Однако и в этой области, так же как и в других обсуждавшихся областях, Фрейд снизил ценность данного открытия и его последствий тем, что считал необходимым включить его в свою теорию либидо.

Фрейд обратил внимание на исключительную энергию, которой заряжена привязанность ребенка к своей матери; эту привязанность обычному человеку лишь изредка удается преодолеть полностью. Фрейд наблюдал, что она снижает способность мужчины идти на контакт с женщинами, что она уменьшает его независимость и что конфликт между его осознанными целями и его оттесненной инцестуальной связью может привести к различным невротическим конфликтам и симптомам. Фрейд полагал, что сила, лежащая в основе привязанности маленького мальчика к матери, — это генитальное либидо, которое побуждает его сексуально желать свою мать и ненавидеть своего отца как сексуального соперника. Однако ввиду превосходящей силы этого соперника маленький мальчик оттесняет свои инцестуальные желания и идентифицирует себя с требованиями и запретами отца. Однако оттесненные инцестуальные желания продолжают жить в его подсознании, но их значительная интенсивность проявляется только в патологических случаях.

Что касается маленькой девочки, то Фрейд допускал, что раньше он недооценивал продолжительность ее привязанности к матери. Он говорил: «…эта связь с матерью… занимала гораздо более длительный период раннего сексуального расцвета… Предэдипальная фаза женщины приобретает, таким образом, значение, которого мы ей до сих пор не придавали». В связи с этим он считал необходимым отказаться от универсальности положения, что эдипов комплекс является ядром невроза, добавляя, что если эта поправка у кого-то вызывает внутреннее сопротивление, то ее не обязательно принимать, поскольку, «с одной стороны, эдипову комплексу можно придать более широкое содержание, как охватывающему все отношения ребенка к обоим родителям, с другой же стороны, эти новые знания можно принимать в расчет, если иметь в виду, что женщина достигает нормальной позитивной эдиповой ситуации только после того, как преодолевает негативный комплекс, господствовавший в предыдущий период». В заключение он констатировал: «Ознакомление с предэдипальным периодом у девочек вызывает удивление, аналогичное тому, какое в другой сфере вызвало открытие минойско-микенской культуры за спиной у греческой». В последнем предложении Фрейд скорее косвенно, чем прямо, допускает, что связь с матерью как самая ранняя фаза развития является общей для обоих полов и что ее можно сравнить с матриархальными признаками догреческой культуры. Но эта мысль не додумана им до конца. Во-первых, он весьма парадоксальным образом вывел отсюда заключение, «что фаза исключительной связи с матерью, которая может быть названа предэдипальной, имеет у женщины гораздо большее значение, чем у мужчины». Во-вторых, он понимает эту предэдипальную фазу у маленькой девочки исключительно в рамках своей теории либидо. Когда он замечает, что упреки многих женщин в адрес их матерей, которые в детстве якобы «давали им слишком мало молока» или «недостаточно долго кормили их грудью», кажутся ему сомнительными и он «не уверен в том, что не столкнулся с подобными жалобами и при исследовании детей, которых кормили грудью так же долго, как это принято у примитивных народов», то это выглядит так, как будто он выходит за пределы своей теории. Однако Фрейд лишь замечает по этому поводу, что «так велика жажда детского либидо»[139].

Эта предэдипальная связь мальчика и девочки со своей матерью, качественно отличная от эдипальной связи маленького мальчика со своей матерью, — согласно моему опыту, гораздо более важный феномен, в сравнении с которым генитальные инцестуальные желания маленького мальчика полностью вторичны. По моему мнению, предэдипальная связь мальчика или девочки с матерью является одним из центральных феноменов в процессе развития и одной из основных причин неврозов и психозов. Вместо того чтобы определять ее как выражение либидо, я хотел бы скорее описать ее своеобразие, поскольку она — ссылаются ли при этом на либидо или нет — является чем-то совершенно отличным от генитальных желаний маленького мальчика. Эти догенитальные «инцестуальные» устремления являются одной из фундаментальнейших страстей как у мужчины, так и у женщины, в которой содержится тоска человека по защищенности, по удовлетворению своего нарциссизма; его тоска по избавлению от риска ответственности, от свободы и осознания самого себя; его потребность в безусловной любви, которая будет ему предложена без ожидания ответной любви с его стороны. Естественно, что эти потребности обычно присутствуют у каждого ребенка, и мать является тем человеком, который их удовлетворяет. Иначе ребенок не смог бы жить дальше; он беспомощен, он не может положиться на свои собственные силы, он нуждается в любви и заботе, которые не могут зависеть от того, заслуживает ли он их. Если мать не выполняет эти функции, то их принимает на себя другой «человек, наделенный качеством матери», по определению X. С. Салливена, — бабушка или тетя.

Однако тот непреложный факт, что ребенку нужен человек, который будет за ним ухаживать, оставляет в тени другой факт, что не только ребенок беспомощен и стремится к безопасности, но и взрослый во многих отношениях не менее беззащитен. Хотя он может работать и выполнять задачи, возложенные на него обществом, но он больше, чем маленький ребенок, осознает опасности и риск жизни и прекрасно знает о существовании естественных и общественных сил, которые неподконтрольны ему, о тех случайностях, которые он не может предусмотреть, болезнях и смерти, которых он не может избежать. Что было бы более естественным в этих обстоятельствах, нежели его страстное стремление к силе, которая предоставит ему безопасность, защиту и любовь? Это желание является не только возобновлением его тоски по матери; оно возникает, поскольку продолжают существовать те же условия, которые побуждали маленького ребенка стремиться к материнской любви, хотя и на другом уровне. Если бы люди, мужчины и женщины, могли найти «МАТЬ» на весь остаток своей жизни, то в их жизни не было бы больше риска и трагедии. И разве удивительно, что человек чувствует непреодолимое стремление к этой фата-моргане?

Но человек более или менее хорошо знает, что он не может больше обрести потерянный рай, что он приговорен жить в неизвестности и риске, что он должен полагаться на собственные усилия и что только полное развитие его собственных сил может обеспечить известную степень силы и бесстрашия. Так с момента своего рождения он раздираем двумя тенденциями: с одной стороны, он хочет выйти на свет, с другой — он устремляется назад в материнское лоно; с одной стороны, он ищет приключений, с другой — он тоскует по безопасности; с одной стороны, его манит риск независимости, с другой — он ищет защиты зависимости.

Генетически мать представляет собой первую персонификацию силы, которая защищает и гарантирует безопасность. Но она никак не является единственной. Позже, когда ребенок вырастает, мать как личность часто замещается или дополняется семьей, родом или всеми, кто рожден от той же крови и на той же земле. Позже, когда размеры группы увеличиваются, тогда раса и народ, религия или политическая партия становятся «матерями» — гарантами защиты и любви. Для архаически ориентированного человека великим воплощением «матери» становится сама природа, земля и море. Перенесение материнских функций с реальной матери на семью, род, нацию или расу имеет то же преимущество, которое мы уже могли наблюдать при превращении индивидуального нарциссизма в групповой нарциссизм. Прежде всего существует вероятность, что мать умрет раньше детей, поэтому возникает потребность в фигуре матери, которая бессмертна. Кроме того, связь с собственной матерью изолирует человека от других людей, которые имеют других матерей. Напротив, если весь род, весь народ, раса, религия или бог могут стать общей «матерью», то почитание матери трансцендирует отдельного индивида и соединяет его со всеми, кто чтит этого материнского идола. Тогда никому не будет стыдно, что он обожествляет свою мать; общее для всей группы почитание матери будет всех внутренне объединять и устранять ревность. Различные культы Великой Матери, культ Богородицы, культ национализма и патриотизма — все они свидетельствуют об интенсивности этого почитания. Эмпирически легко доказать, что между сильной привязанностью к матери и теми, кто чувствует необычайно сильную привязанность к народу, расе, крови и земле, существует тесная корреляция[140].

Здесь следует сказать несколько слов о той роли, которую секс играет в привязанности к матери. Для Фрейда сексуальный фактор был решающим элементом в отношении маленького мальчика к своей матери. К этому результату Фрейд пришел, увязав между собой два факта: склонность маленького мальчика к своей матери и существование генитальных устремлений в раннем возрасте. Первое Фрейд объяснял последним. Нет сомнений в том, что у маленького мальчика часто возникает сексуальное желание по отношению к своей матери и у маленькой девочки по отношению к своему отцу. Однако, несмотря на тот факт (наличие которого сначала отстаивал, а затем оспаривал Фрейд, после чего этот факт был вновь признан Ференци), что соблазняющее влияние родителей является существенной причиной этого инцестуального влечения, сами сексуальные устремления являются не причиной, а следствием психологического симбиоза с матерью. Кроме того, при инцестуальных сексуальных желаниях в снах взрослых людей можно установить, что сексуальные устремления часто представляют собой защиту от более глубокой регрессии. Поскольку мужчина использует свою мужскую сексуальность, он отгоняет свое желание возвратиться к материнской груди или в материнское лоно.

Другой аспект той же проблемы — инцестуальное влечение дочери к своей матери. В то время как влечение мальчика к «матери», в подразумеваемом здесь широком смысле, совпадает со всевозможными сексуальными элементами, которые могут вылиться в отношение, к дочери это не относится. Она чувствует сексуальное влечение к отцу, в то время как ее инцестуальное устремление в нашем смысле обращено к матери. Это различие еще яснее показывает, что даже самая глубокая инцестуальная связь с матерью не содержит ни малейшего следа сексуальной стимуляции. У нас имеется обширный клинический опыт в отношении женщин со столь интенсивной инцестуальной привязанностью к матери, которую обычно можно обнаружить только у мужчин.

В инцестуальной связи с матерью очень часто кроется не только тоска по ее любви и защите, но и страх перед ней. Этот страх возникает прежде всего через зависимость, которая не позволяет возникнуть чувству собственной силы и независимости. Речь также может идти о страхе перед теми тенденциями, которые мы наблюдаем в случае глубокой регрессии, — страхе возвратиться в состояние младенца или даже в лоно матери. Это те желания, которые превращают мать в опасного каннибала или во всепожирающее чудовище. Следует, однако, добавить, что очень часто это происходит не потому, что подобные страхи являются результатом регрессивных фантазий данного человека, а потому, что мать действительно является каннибалической, похожей на вампира, или некрофильной, личностью. Если сын или дочь созревают при такой матери и не порывают связи с ней, то он или она неизбежно страдают от интенсивных страхов быть пожранными или уничтоженными матерью. Единственный путь излечить таких людей от страхов, которые могут привести их на грань помешательства, — это развить у них способность расстаться с привязанностью к матери. Возникший страх одновременно является причиной, по которой столь тяжело бывает разорвать эту пуповину. В той мере, в какой человек остается заложником своей зависимости, сокращается его независимость, его свобода и его чувство ответственности[141].

До сих пор я пытался дать общую картину сущности иррациональной зависимости и страха перед матерью — картину, отличную от сексуальных привязанностей, в которых Фрейд видел ядро инцестуальных устремлений. Но эта проблема, так же как и другие обсуждавшиеся нами проблемы, имеет еще и другой аспект, а именно степень регрессии внутри инцестуального комплекса. И здесь мы можем провести различие между чрезвычайно доброкачественной формой «связи с матерью», которая действительно столь доброкачественна, что ее едва ли можно назвать патологической, и злокачественной формой инцестуальной связи, которую я называю «инцестуальным симбиозом».

Среди доброкачественных форм связи с матерью есть одна, которая встречается довольно часто. Это когда мужчины нуждаются в женщине, которая их утешает, любит и восхищается ими. Они хотят быть по-матерински обласканными, накормленными и ощущающими заботу о себе. Если они не находят любовь такого рода, то сразу чувствуют себя напуганными и подавленными. Если эта связь с матерью не очень интенсивна, то она, как правило, не сокращает сексуальную или аффективную потенцию мужчины, а также его независимость и целостность. Можно даже предположить, что у большинства мужчин сохраняется кое-что от этого влечения и от желания найти в женщине нечто от своей матери. Если же эта связь сильнее, то часто приходится встречаться с известными конфликтами и симптомами сексуального или эмоционального свойства.

Речь идет о другом уровне инцестуального влечения, характеризующегося большей невротичностью. (Я говорю здесь о различных уровнях лишь для того, чтобы использовать способ изложения, необходимый для краткого описания; в действительности же нет трех различных уровней, а есть протяженность, которая простирается от самых безобидных до самых злокачественных форм инцестуального влечения. В описании приведенных здесь уровней речь идет лишь о типичных точках этой протяженности; при более подробном обсуждении данной темы можно было бы подразделить каждый уровень на множество «подуровней».) На этом уровне связи с матерью человеку не удалось развить свою самостоятельность. В менее тяжелых формах речь идет о влечении, которое делает необходимым для данного лица постоянно иметь под рукой фигуру матери, готовой охранять его, предъявляющей мало или не предъявляющей вообще никаких требований, то есть кого-то, на кого можно было бы безоговорочно положиться. В более тяжелых случаях мы, возможно, встретим мужчину, который подыскивает себе в качестве жены фигуру строгой матери; он чувствует себя как пленник, который не имеет права сделать что-то неугодное этой жене-матери и постоянно боится вызвать ее возмущение. Возможно, неосознанно он бунтует против этого и потом чувствует себя виноватым и еще более послушно подчиняется ей. Протест может выражаться в сексуальной неверности, в депрессивном состоянии, в форме внезапных приступов гнева, а также в симптомах психоза или в общем упрямстве. Такой мужчина может также страдать от серьезных сомнений в своей мужской силе или от сексуальных расстройств, таких как импотенция или гомосексуализм.

Другую картину, нежели ту, в которой господствуют страх и мятеж, являет привязанность к матери, связанная с поведением нарциссичного мужчины-соблазнителя. Часто такие мужчины в раннем детстве имели чувство, что их мать предпочитает им отца, они были очарованы ею, в то время как отца они ненавидели. Потом эти мужчины развили в себе сильный нарциссизм, который вселяет им уверенность, что они лучше, чем отец или любой другой мужчина. Эта нарциссическая убежденность избавляет их от необходимости делать многое или вообще что-либо для доказательства своего превосходства, ибо оно строится на связи с матерью. Поэтому у таких мужчин их самооценка связана с отношением к женщинам, которые откровенно и безгранично ими восхищаются. Больше всего они боятся, что не смогут добиться восхищения женщины, которая избрала их, поскольку такое поражение угрожало бы основе их нарциссической самооценки. Но если они и боятся женщин, то этот страх проявляется не столь открыто, как в предыдущем случае, ибо картину определяет их нарциссически-соблазнительное поведение, которое производит впечатление теплой мужественности. Однако при этой форме связи с матерью, как и при всех других интенсивных формах, считается преступлением, если некто ощущает любовь, интерес или лояльность по отношению к кому-то, кто не является фигурой матери, будь то мужчина или женщина. Нельзя интересоваться кем-то или чем-то, включая работу, поскольку мать полностью завладевает соответствующим индивидом. У таких мужчин часто бывает нечиста совесть из-за того, что они чем-нибудь интересуются, даже самым безобидным образом, порой они становятся типом «предателя», который никому не может быть верен, ибо он не может быть неверен своей матери.

Я хотел бы привести некоторые сны, характерные для связи с матерью:

1. Мужчине снится, что он один на пляже. Подходит пожилая женщина и улыбается ему. Она показывает знаками, что может покормить его грудью.

2. Мужчине снится, что на него напала сильная женщина. Она держит его над глубокой пропастью и затем отпускает, он падает вниз и разбивается насмерть.

3. Женщине снится, что она встречает мужчину. В этот момент появляется ведьма, что приводит спящую в ужас. Мужчина вынимает револьвер и убивает ведьму. Спящая убегает из страха быть разоблаченной и машет мужчине, чтобы он следовал за ней.

Едва ли нужно объяснять эти сны. В первом из них основным элементом является желание быть накормленным матерью; во втором — это страх быть уничтоженным всемогущей матерью; в третьем — женщине снится, что мать (ведьма) убьет ее, если она полюбит мужчину, и только смерть матери может ее освободить.

Но как обстоит дело с привязанностью к отцу[142]? Несомненно, такая связь имеется как у мужчин, так и у женщин; в последнем случае она иногда переплетена с сексуальными желаниями. Вместе с тем создается впечатление, что связь с отцом никогда не достигает глубины привязанности к матери-семье-крови-земле. В то время как отец в известных особых случаях сам может стать фигурой матери, все же его функция обычно отличается от аналогичной функции матери. Она является человеком, ухаживающим за ребенком в первые годы его жизни, дающим ему чувство защищенности, которое является вечно неутоленным желанием у человека, привязанного к матери. Жизнь маленького ребенка зависит от матери — она может дать ему жизнь и снова отнять. Фигура матери является одновременно подательницей и разрушительницей жизни, она и та, кого любят, и та, кого боятся. Напротив, у отца совсем другая функция. Он представляет закон и порядок, социальные правила и обязанности, установленные человеком, и он является тем, кто наказывает или вознаграждает. Его любовь подчинена условиям, и ее можно заслужить, если делать то, что он требует. По этой причине человек с привязанностью к отцу может скорее надеяться заслужить любовь отца; надо лишь делать то, что тот требует. Но эйфорическое чувство абсолютной, безусловной любви и безопасности и безусловной защиты только изредка переживается человеком с привязанностью к отцу. И у таких ориентированных на отца личностей мы лишь изредка наблюдаем ту глубокую регрессию, которую мы теперь намереваемся описать в связи с привязанностью к матери.

Уровень наиболее глубокой связи с матерью — это «инцестуальный симбиоз». Что означает в данном случае «симбиоз»? Существуют симбиозы различной степени, но их объединяет одно: личность, симбиотически связанная с другой личностью, становится неотъемлемой составной частью своего «хозяина», с которым она связана. Она не может без него жить, и когда эта связь находится под угрозой, она впадает в состояние сильнейшего страха и ужаса. (У пациентов, склонных к шизофрении, такое отделение может привести к неожиданному шизофреническому сбою.) Когда я говорю, что данная личность не может жить без другой личности, я вовсе не имею в виду, что она обязательно физически должна быть вместе со своим «хозяином»; она может видеться с ним или с ней лишь изредка, или «хозяин» может вообще уже умереть (в этом случае симбиоз принимает форму явления, которое институционализировано в известных культурах как «культ предков»). Эта привязанность по своей природе является связью посредством чувства и фантазии. Для человека, симбиотически связанного с другим, бывает очень трудно или вообще невозможно провести ясную разграничительную линию между собой и своим «хозяином». У него присутствует чувство, что он един с другим, является его частью, смешан с ним. Чем экстремальнее симбиоз, тем становится труднее провести ясную разграничительную линию между двумя личностями. По этой причине было бы заблуждением в тяжелых случаях говорить о «зависимости» симбиотически связанной личности от «хозяина». «Зависимость» предполагает ясное различение между двумя точностями, одна зависит от другой. В случае же симбиотического влечения симбиотически связанная личность может чувствовать иногда превосходство, иногда слабость, иногда равенство со своим «хозяином», но они всегда неотделимы друг от друга. Это симбиотическое единство лучше всего сравнить с единством матери и ее плода. Плод и мать — двое и все же едины. Нередко случается, что оба участника симбиотически связаны друг с другом обоюдно. В этом случае речь идет ofolie a deux, которое не осознается обоими, поскольку они оба ощущают его как реальность. В крайне регрессивных формах симбиоза действительно возникает неосознанное желание вернуться в лоно матери. Часто это желание выражается в символической форме: в желании (или страхе) утонуть в океане или в боязни быть поглощенным землей. Речь идет о стремлении полностью потерять свою индивидуальность и снова стать единым с природой. Отсюда следует, что это глубокое регрессивное стремление находится в конфликте с желанием жить. Быть в материнском лоне означает устраняться от жизни. Я хочу этим сказать, что связь с матерью, а именно как тоска по ее любви, так и страх перед деструктивностью, является более сильной и элементарной, чем «эдипальная связь» Фрейда, которая, как он предполагал, восходит к сексуальным желаниям. Однако есть проблема, которая основана на несоответствии между нашим осознанным восприятием и неосознанной реальностью. Если кто-то вспоминает о своих сексуальных желаниях в отношении матери или фантазирует на эту тему, он наталкивается на сопротивление. Поскольку этому человеку известен предмет сексуальной страсти, для него он является лишь объектом, который не хочет воспринимать его сознание. Совершенно иначе обстоит дело с симбиотическим влечением, о котором здесь идет речь, желанием быть любимым как ребенок, совершенно отказаться от своей независимости, снова стать младенцем или даже вернуться в материнское лоно; все эти желания ни в коем случае не покрываются такими понятиями, как «любовь», «зависимость» или даже «сексуальное влечение». Все эти слова слишком бледны по сравнению с силой переживания, которое стоит за этим. То же самое относится к «страху перед матерью». Все мы знаем, что означает бояться кого-либо. Нас могут бранить, унижать и наказывать. У нас у всех есть подобный опыт, и все мы, в большей или меньшей степени, проявляли при этом мужество. Но знаем ли мы, каково нам придется, если нас затолкают в клетку со львом или если мы будем брошены в яму, наполненную змеями? Сможем ли мы выразить ужас, который охватит нас, когда мы окажемся обреченными на трусливую беспомощность? Но «страх» перед матерью представляет собой опыт как раз такого рода. Имеющимися в нашем распоряжении словами едва ли можно выразить бессознательные переживания, и поэтому люди говорят о своей зависимости или о своем страхе, не имея правильного представления, о чем они говорят. Языком, адекватно выражающим подлинное переживание, был бы язык снов или символов мифологии и религии. Если мне снится, что я тону в океане (причем я испытываю смешанное чувство страха и наслаждения), или если мне снится, что я пытаюсь убежать от льва, который хочет меня проглотить, тогда сны действительно снятся мне на языке, который соответствует моему реальному переживанию. Наш повседневный язык, конечно, соответствует приобретенному жизненному опыту. Если же мы хотим проникнуть вглубь нашего подлинного состояния, мы по возможности должны забыть наш обычный язык и думать на забытом языке символов.

Патология инцестуального влечения, очевидно, зависит от соответствующего уровня регрессии. При доброкачественной форме инцестуального влечения едва ли можно говорить о патологии, кроме, возможно, о немного преувеличенной зависимости от женщин и страхе перед ними. Чем глубже уровень регрессии, тем интенсивнее как зависимость, так и страх. На совершенно архаическом уровне они достигают степени, которая угрожает душевному здоровью. Существуют и другие патологические элементы, которые также зависят от глубины регрессии. Инцестуальное ориентирование, так же как нарциссизм, находится в конфликте с разумом и объективностью. Если мне не удается перерезать пуповину, если я стою на том, чтобы и дальше молиться идолу безопасности и защиты, то идол становится неприкосновенным. Если «мать» никогда не может быть не права, как в этом случае я могу объективно судить о другом человеке, если он находится в противоречии с «матерью» или отвергается ею? Это нарушение здравого суждения меньше бросается в глаза, если объектом связи является не мать, а семья, народ или собственная раса. Поскольку эта привязанность рассматривается как добродетель, то сильно выраженная связь, обусловленная национальной или религиозной принадлежностью, легко приводит к предвзятому и искаженному мнению, которое считают справедливым, поскольку оно разделяется всеми людьми, причастными к этой связи.

Важным патологическим признаком инцестуального влечения наряду с нарушением здравомыслия является неспособность видеть в другом человеческом существе полноценного человека. Людьми считаются лишь те, кто имеет кровное родство или происходит из той же земли; «чужак» — это варвар. Следствием является то, что я и сам для себя являюсь «чужаком», поскольку я могу переживать человечество только в изуродованной форме, которая представлена группой с общей кровью. Инцестуальное влечение нарушает или разрушает, в зависимости от степени регрессии, способность любить.

Еще один патологический симптом инцестуального влечения — конфликт с независимостью и целостностью. Человек, привязанный к матери и племени, не обладает свободой быть самим собой, иметь личные убеждения и соблюдать собственные обязательства. Он не может открыть себя миру и не может полностью принять его в себя; он постоянно находится в тюрьме своей расистско-национально-религиозной материнской связи. Только в той мере, в какой человек освободится от всевозможных инцестуальных связей, он полностью родится и сможет беспрепятственно двигаться вперед и стать самим собой.

Инцестуальное влечение обычно не распознается как таковое, или оно находит такое рациональное обоснование, что кажется разумным. Некто крепко связанный со своей матерью может интерпретировать свою инцестуальную связь различным образом: «это моя обязанность служить ей», или «она так много для меня сделала, что я обязан ей своей жизнью», или «она так много страдала», или «она так достойна почитания». Если предметом влечения является не собственная мать, а нация, то будут иметь место те же самые рациональные объяснения. Они вращаются вокруг представления, что человек всем обязан своему народу или что этот народ является чем-то совершенно особенным и прекрасным.

Суммируя, можно сказать, что тенденция к связи с матерью или ее эквивалентами (кровью, семьей, племенем) присуща всем мужчинам и женщинам. Она находится в постоянном конфликте с противоположными тенденциями — рождением, движением вперед и ростом. В случае нормального развития тенденция роста берет верх. В случае тяжелой патологии побеждает регрессивная тенденция к симбиотическому объединению, и следствием является то, что человек в большей или меньшей степени теряет свои способности. Точка зрения Фрейда, согласно которой инцестуальные побуждения можно обнаружить у каждого ребенка, полностью справедлива, но его открытие имеет гораздо большее значение, чем полагал сам Фрейд. Инцестуальные желания являются прежде всего не результатом сексуальных устремлений, а представляют собой фундаментальную тенденцию в человеке: желание быть привязанным к тому, из чего человек вышел, страх стать свободным и страх быть уничтоженным этой фигурой, которой человек беспомощно предоставил себя, отказавшись от всякой независимости.

Эрих Фромм. Гипотеза об инцесте и эдиповом комплексе[143]

У нас еще очень мало знаний о причинах и условиях развития некрофилии, чтобы внести ясность в эту проблему, нужны специальные исследования. Однако с уверенностью можно утверждать, что гнетущая, лишенная радости мрачная атмосфера в семье часто способствует возникновению элементов некрофилии, как и развитию шизофрении. Так же и в обществе: отсутствие интереса к жизни, стимулов, стремлений и надежд, а также дух разрушения в социальной реальности в целом определенно вносят серьезный вклад в укрепление некрофильских тенденций. Не исключено, что некоторую роль играют и генетические факторы, я считаю это весьма вероятным.

Сейчас я хочу обосновать свою гипотезу о глубинных корнях некрофилии. Эту гипотезу пока можно считать умозрительной, хотя она основана на многочисленных наблюдениях, а многие случаи подкрепляются анализом обширного материала из области мифологии и религии. Я считаю свою гипотезу достаточно серьезной, тем более что ее содержание вызывает однозначно актуальные ассоциации и параллели с современностью.

Эта гипотеза выводит нас на феномен, который на первый взгляд не имеет ничего общего с некрофилией: я имею в виду феномен инцеста (кровосмешения), который вам хорошо известен в связи с фрейдовским понятием эдипова комплекса. Прежде всего напомню суть фрейдовской концепции.

С позиций классического психоанализа мальчик в возрасте пяти-шести лет выбирает свою мать в качестве первого объекта своих сексуальных (фаллических) влечений («фаллическая фаза»). Согласно существующей семейной ситуации отец превращается для ребенка в соперника (правда, ортодоксальные психоаналитики сильно преувеличили ненависть сына к отцу). Ведь выражение типа «Когда папа умрет, я женюсь на маме» вовсе не следует понимать буквально и утверждать, что «ребенок желает смерти отца», ибо в раннем возрасте еще нет понимания реальной смерти, она скорее представляется просто как «отсутствие». Кроме того, главная причина глубокой враждебности мальчика к отцу не в соперничестве с ним, а в бунте против репрессивного патриархального авторитета. Мне кажется, что доля собственно «эдиповой ненависти» в деструктивном характере личности сравнительно невелика. Поскольку сын не может устранить отца, он начинает его бояться, а конкретно его мучит страх, что отец его кастрирует из сопернических мотивов. Этот «страх кастрации» вынуждает мальчика отбросить свои сексуальные помыслы в отношении матери.

При нормальном развитии сын способен направить свой интерес на других женщин, особенно по достижении половой зрелости. Он преодолевает и чувство соперничества с отцом тем, что соглашается с ним, с его приказами и запретами. Сын усваивает отцовские нормы, и они становятся для него его собственным «Сверх-Я». Но в аномальных случаях, при патологиях в развитии ребенка, конфликт с отцом решается иначе. Тогда сын не отказывается от сексуальных уз с матерью и в дальнейшей жизни чувствует влечение к таким женщинам, которые по отношению к нему выполняют именно ту функцию, которую раньше выполняла мать. Вследствие этого он не способен влюбиться в свою сверстницу, а страх перед отцом (или лицом, его заменяющим) сохраняется навсегда. От женщин (которые ему заменяют мать) он обычно ждет тех же проявлений, которые он видел в детстве: безусловной любви, защиты, восхищения и надежности.

Этот тип мужчины (с тягой к материнскому началу) широко известен. Он обычно довольно нежен, в определенном смысле «любвеобилен», хотя и достаточно самовлюблен. Понимание того, что он для матери важнее, чем отец, создает у него ощущение, что он достоин восхищения. А когда он уже сам становится «отцом», ему кажется совершенно не нужным стараться доказывать кому-то свои достоинства на деле; он чувствует себя достойным восхищения, ибо мать (или ее замена) любит только его, любит слепо, безоговорочно и безусловно. Следствием этого становится то, что такие люди страшно ревнивы (им хочется сохранить свое исключительное положение).

И одновременно они очень не уверены в себе и тревожны, когда необходимо решить конкретную задачу. И хотя не всегда они обязательно терпят крах, но размер успеха никогда не равен самомнению нарцисса, который откровенно заявляет о своем превосходстве над всеми (хотя испытывает неосознанное чувство подчиненности). Мы описали здесь крайний случай проявления данного типа. Однако есть много мужчин с фиксацией на матери, но менее «зацикленных»: у них нарциссизм в оценке своих достижений не затмевает полностью чувство реальности.

Фрейд считал, что сущность материнских уз заключается в том, что мальчик в детстве чувствует сексуальное влечение к матери, вследствие чего возникает его ненависть к отцу. Мои многолетние наблюдения укрепили уверенность в том, что причина сильной эмоциональной привязанности к матери кроется не в сексуальном тяготении. Недостаток места не позволяет мне подробно изложить мои аргументы, но некоторые соображения я все же приведу для внесения ясности.

При рождении и некоторое время спустя у ребенка сохраняется такая связь с матерью, которая не выходит за рамки нарциссизма (несмотря то что вскоре после рождения ребенок начинает проявлять известный интерес к другим предметам и реагировать на них). И хотя с точки зрения физиологии он существует сам и независим, но психологически он продолжает до известной степени вести внутриутробную жизнь, т. е. зависеть от матери: она его кормит, ухаживает за ним, поощряет, дает ему то самое тепло (физическое и духовное), которое совершенно необходимо ребенку для здорового роста. В процессе дальнейшего развития связь ребенка с матерью становится более осознанной и нежной; мать теперь для ребенка — не просто «среда обитания», продолжение его внутриутробного существования; она превращается в личность, к которой ребенок испытывает душевное тепло. В этом процессе ребенок сбрасывает свою нарциссическую оболочку: он любит мать, хотя этой любви еще пока не хватает масштаба и она не соразмерна с любовью матери; в этой любви мало равноправия, ибо она еще сохраняет характер зависимости. Когда же мальчик созревает и у него появляются сексуальные эмоции (по Фрейду — это «фаллический период»), нежность к матери усиливается и получает дополнительный оттенок эротического влечения. По правде говоря, сексуальная привлекательность матери — не такая уж редкость. Как сообщает сам Фрейд[144], сексуальные желания мальчика пяти лет могут быть амбивалентными: ему «нравится» своя мама, и одновременно ему «нравится» девочка его возраста. В этом нет ничего удивительного, и давно доказано, что сексуальное влечение довольно непостоянно и не фиксировано жестко на одном объекте: то, что способно усилить притягательность конкретной личности и сделать ее длительной и стойкой, связано с областью эмоций (а главное — с ощущением своей способности удовлетворить желание партнера). Там, где привязанность к матери продолжается и после полового созревания и сохраняется на всю жизнь, причину этой любви следует искать только в эмоциональной близости[145]. Эти узы потому столь сильны, что они отражают основную реакцию человека на условия своего бытия (на экзистенциальную ситуацию, суть которой состоит в том, что человек вечно мечтает вернуться в тот «рай», где не существует «пограничных» ситуаций, где нет мучительных дихотомий бытия, где человек, еще не имея самосознания, не должен трудиться, не должен страдать, а может жить в гармонии с природой, с миром и с самим собой). С возникновением сознания у человека появляется новое измерение: измерение познания добра и зла. И тогда в мир приходит противоречие, а в жизнь человека (и мужчины, и женщины) — проклятие. Человек изгнан из рая, отныне путь туда ему заказан. Надо ли удивляться, что его никогда не покидает желание вернуться туда, хотя он «знает», что это невозможно, ибо он несет на себе бремя человечества[146].

В том, что мальчик чувствует и эротическое влечение к матери, есть некая хорошая примета. Это означает, во-первых, что мать стала для него значимой фигурой, личностью, женщиной, а во-вторых, что мальчик — это уже маленький мужчина. Особенно активное половое влечение можно интерпретировать как бунт (возмущение) против пассивной зависимости раннего детства. В ситуациях, когда инцестуозная связь с матерью продолжается и в период полового созревания[147], а может быть и всю жизнь, мы имеем дело с невротическим синдромом: такой мужчина оказывается в пожизненной зависимости от своей матери или ее ипостасей; в поисках беззаветной любви он робеет перед женщинами и ведет себя как ребенок, даже когда его собственные интересы требуют взрослого поведения.

Причиной такого развития часто бывает отношение матери, которая, безмерно любя своего маленького сына, по разным причинам балует его сверх всякой меры — например, оттого что не любит своего мужа и переносит всю нежность на своего сына. Она гордится им как своей собственностью, любуется и восхищается (вариант нарциссизма), а желая как можно крепче привязать к себе, она излишне опекает и оберегает его, восторгается и осыпает подарками[148].

То, что имел в виду Фрейд, и то, что он связывал с понятием эдипова комплекса, — это теплое, нежное, нередко эротически окрашенное чувство привязанности к матери. Такой тип инцестуозной фиксированности встречается очень часто, но есть и другой тип, менее распространенный и более сложный с точки зрения набора признаков. Я считаю, что этот тип инцестуозного влечения можно назвать злокачественным, ибо мне кажется, что он связан с некрофилией; согласно моей гипотезе, такая мания является самым ранним истоком некрофилии.

В данном случае я говорю о детях, которые не проявляют никакой эмоциональной привязанности к матери, которые не могут и не стремятся вырваться из оболочки своей самодостаточности. Самую крайнюю форму такой самодостаточности мы встречаем у детей с синдромом аутизма[149].

Такие дети не могут расколоть скорлупу нарциссизма. Мать никогда не становится для них объектом любви; и вообще у них не формируется эмоциональное отношение к кому бы то ни было. О таком человеке можно сказать, что он просто не видит других людей, он смотрит как бы «сквозь» них, словно это неодушевленные предметы; к механическим игрушкам он проявляет даже больше интереса, чем к живым людям.

Если представить себе детей с синдромом аутизма на одном полюсе континуума, то на другом его полюсе мы можем разместить детей, у которых в полной мере развито чувство любви и привязанности к матери и к другим людям. Тогда была бы оправдана гипотеза, что в рамках этого континуума мы встретим детей, которые хоть и не полностью аутичны, но имеют определенные черты аутизма, хоть и не столь очевидные. Возникает вопрос: а как проявляется инцестуозная фиксированность на матери у таких детей, близких к аутизму?

У таких детей никогда не развивается чувство любви к матери (ни нежное, ни эротическое, ни сексуальное). Они просто никогда не чувствуют тяготения к ней. То же самое имеет место в более поздний период: они не ищут для влюбленности женщин, напоминающих мать. Для них мать — только символ, скорее фантом, чем реальная личность. Она представляет собой символ Земли, родины, крови, расы, нации, истока, корня, первопричины… Но одновременно мать — это символ хаоса и смерти; она несет не жизнь, а смерть, ее объятия смертельны, ее лоно — могила. Тяга к такой Матери-Смерти не может быть влечением любви. Здесь вообще не подходит обычное психологическое толкование влечения как чего-то прекрасного, приятного и теплого. Здесь речь идет о каком-то магнетизме, о мощном притяжении демонического характера. Тот, кто привязан к матери злокачественными инцестуозными узами, остается нарциссом, холодным и равнодушным: он тянется к ней так же, как к магниту металл; она влечет его, как море, в котором можно утонуть, как земля, в которой он мечтает быть похороненным. А причиной такого мрачного поворота мыслей, скорее всего, является состояние неумолимого и невыносимого одиночества, вызванного нарциссизмом: раз уж для нарцисса не существует теплых, радостных отношений с матерью, то по крайней мере одна возможность к сближению с ней, один путь ему не заказан — это путь к единению в смерти.

В мифологической и религиозной литературе мы встречаем достаточно много материала, иллюстрирующего двойственный характер роли матери: с одной стороны, богиня созидания (плодородия и т. д.), а с другой — богиня разрушения. Так, Земля, из которой сотворен человек, почва, на которой произрастают все деревья и травы, — это место, куда возвращается тело после смерти; лоно Матери-Земли превращается в могилу. Классический пример двуликой богини — индийская богиня Кали, которая одновременно является богиней жизни и богиней разрушения.

В период неолита тоже были такие двуликие богини. Я не стану приводить длинный ряд примеров двойственности богинь, ибо боюсь, что это может увести нас слишком далеко. Но все же не могу не упомянуть об одном обстоятельстве, показывающем именно двойственность материнской функции: я имею в виду двуликость материнского образа в сновидениях. Хотя во многих снах мать предстает добрым и любящим существом, все же многим людям она является в виде символической угрозы: как змея, хищный зверь (лев, тигр или даже гиена). На опыте своей клинической практики я могу утверждать, что у людей гораздо чаще встречается страх перед разрушающей силой матери, чем перед карающим отцом (или угрозой кастрации). Складывается впечатление, что угрозу, исходящую от отца, можно «отвести», смягчить ценой послушания (покорности), зато от деструктивности матери нет спасения. Ее любовь невозможно заслужить, ибо она не ставит никаких условий; но и ненависти ее невозможно избежать, ибо для нее также нет «причин». Ее любовь — это милость, ее ненависть — проклятие, причем тот, кому они предназначены, не в силах ничего изменить, от него это просто не зависит.

В заключение следует сказать, что нормальные инцестуозные узы — это естественная переходная стадия в развитии индивида, в то время как злокачественные инцестуозные влечения — патологическое явление, которое встречается там, где развитие нормальных инцестуозных связей оказалось каким-то образом нарушено. Злокачественные инцестуозные узы я гипотетически считаю одним из самых ранних, если не главным корнем некрофилии.

Такое инцестуозное тяготение к мертвому (там, где оно имеет место) — это страсть, которая противоречит всем остальным влечениям и импульсам человека, направленным на борьбу за сохранение жизни. Потому это влечение возникает в самой глубине бессознательного. Человек с таким злокачественным инцестуозным комплексом будет пытаться компенсировать его ценой менее деструктивных проявлений в отношении других людей. Такого рода попыткой можно считать удовлетворение нарциссизма или в садистском подчинении другого человека, или, наоборот, в завоевании безграничного восхищения собой. Если жизнь складывается так, что у подобного человека есть сравнительно спокойные способы удовлетворения нарциссизма — успех в работе, престиж и т. д., то деструктивность в интенсивной форме может у него никогда открыто не проявиться. Если же его преследуют неудачи, то обязательно обнаруживают себя злокачественные тенденции, и жажда разрушения и саморазрушения становится в его жизни ведущей.

В то время как мы можем назвать довольно много факторов, обусловливающих формирование нормальных (доброкачественных) инцестуозных связей, мы почти ничего не знаем об условиях, которые вызывают детский аутизм, а следовательно, имеют прямое отношение к возникновению злокачественных инцестуозных комплексов. И здесь мы только можем выдвигать различные гипотезы и домысливать… Конечно, при этом невозможно обойти вниманием генетические факторы. Я вовсе не хочу этим сказать, что подобный тип инцестуозного комплекса можно полностью свести к генам, я только считаю, что генетически заложенная предрасположенность к холодности позднее может привести к тому, что у ребенка не сформируется теплое чувство привязанности к матери. И если сама она по типу личности малоэмоциональна и холодна (а может быть, и «некрофильна»), то вряд ли ей удастся пробудить в ребенке чувство нежности. При этом не следует забывать, что мать и ребенка необходимо рассматривать именно в процессе их взаимодействия (их интеракциональных связей). Итак, ребенок с ярко выраженной предрасположенностью к теплоте отношений не может внести коррективы в установку своей холодной матери, и ее отношение не восполнимо ничем: его не может заменить привязанность к бабушке, дедушке, к старшим братьям и сестрам и т. д. Что касается холодного ребенка, то его душу в какой-то мере может «растопить» искренняя и каждодневная заботливость и нежность матери. С другой стороны, нередко бывает довольно трудно разглядеть глубинную холодность матери в отношении ребенка, если она прикрыта стандартной типовой маской «милой» мамочки.

Третья возможность кроется в травмирующих обстоятельствах раннего детства, которые могли поселить в душе ребенка такую горечь, ненависть и боль, что душа «застыла» от горя, а позднее это состояние трансформировалось в злокачественный инцестный комплекс. Так что, анализируя личность, необходимо очень серьезно относиться к всевозможным травмам первых лет жизни; при этом важно отчетливо сознавать, что источники для такого рода травм могут быть, мягко выражаясь, самого неожиданного и экстраординарного характера.

Карл Густав Юнг. Эдипов комплекс

В жизни взрослых фантазии, поскольку они осознаются, являют громадное многообразие и индивидуальнейшее формирование. Поэтому общее описание их почти невозможно. Но дело обстоит иначе, когда мы путем психоанализа проникаем в мир бессознательных фантазий взрослого человека. Хотя многообразие фантастических материалов и там очень велико, однако эти материалы далеко не так индивидуальны, как в сознании. В области бессознательного мы находим скорее типические материалы, нередко встречаемые у различных людей в схожих, по меньшей мере, формах. Постоянно наблюдаются, например, представления, являющиеся вариантами мыслей, находимых в религиях и мифологии. Это весьма убедительный факт: он дает нам право утверждать, что эти фантазии суть предварительные ступени мифологических и религиозных представлений.

Соответствующие примеры принудили бы меня к чрезмерному многословию. Для изучения этих проблем укажу на мой труд «Либидо, его метаморфозы и символы» (в более позднем переработанном виде «Символы трансформации»). Упомяну лишь о том, что, например, центральный символ христианства — жертва — играет значительную роль в фантазиях бессознательного. Венская школа знает его под названием «комплекса кастрации», что может подать повод ко всяческим недоразумениям. Этот парадоксальный в таком применении термин имеет источником упомянутое уже своеобразное отношение венской школы к сексуальности. В вышеупомянутом моем труде я уделил особенное внимание проблеме жертвы. Я вынужден ограничиться этим мимоходным упоминанием и поторопиться перейти к происхождению материалов бессознательных фантазий.

В бессознательном ребенка фантазии значительно упрощены, соответственно кругозору детской среды. Благодаря совместным трудам психоаналитической школы, ныне признано, что наиболее часто наблюдаются детские фантазии, относящиеся к так называемому эдипову комплексу. И это название кажется как нельзя менее подходящим. Известно, что трагизм судьбы Эдипа заключался в женитьбе его на собственной матери, причем он убил своего отца. Этот трагический конфликт взрослого человека кажется очень далеким от души ребенка и поэтому неспециалисту представляется совершенно немыслимым, чтобы ребенок мог быть ему причастен. Однако, после некоторого размышления, нам становится ясным, что tertium comparationis следует искать в сужении судьбы Эдипа, разыгрывающейся в рамках его отношений с родителями. Подобное сужение характерно именно для ребенка, тогда как судьба взрослого человека не ограничивается отношением его к родителям. В таком смысле судьба Эдипа, собственно говоря, представляет собой инфантильный конфликт, рассматриваемый сквозь увеличительное стекло зрелого возраста. Название «эдипов комплекс», конечно, не значит, что этот конфликт мыслится в форме, свойственной зрелому возрасту; он уменьшается и ослабляется до размера, которого требует детский возраст. Прежде всего надо сказать, что все это означает лишь, что детское требование достигает известной интенсивности, так что оно ревниво защищает избранный объект любви, поэтому можно говорить и об «эдиповом комплексе». Под этой ослабленной и умаленной формой эдипова комплекса не следует понимать сокращение суммы аффектов вообще, а лишь характерную для ребенка меньшую долю сексуального аффекта. Но зато детским аффектам присуща та безусловная интенсивность, которая характерна для полового аффекта взрослого. Так, малютка сын стремится монопольно владеть матерью и самыми разными способами избавиться от отца. Известно, что маленькие дети подчас способны со всеми признаками подлинной ревности становиться между родителями. В бессознательном же их желания и намерения приобретают более конкретную и выразительную форму. Дети суть маленькие первобытные человечки, и поэтому они весьма легко относятся к убийству; а в бессознательном помысле это становится еще возможнее, ибо бессознательное выражается весьма сильно. Так как ребенок обычно безобиден, то и это, по-видимому, опасное желание большей частью имеет безобидный характер. Я говорю «большей частью», ибо вы знаете, что и дети подчас могут дать волю своим преступным порывам, не только косвенно, но и прямо приводя их в исполнение. Но так как ребенок вообще не способен на планомерное исполнение своих намерений, то и это преступное намерение не следует считать опасным. То же самое можно сказать и о направленных против матери эдиповых замыслах. Слабые намеки на эту фантазию легко могут остаться неосознанными; поэтому все родители и уверены в том, что у их детей эдипов комплекс отсутствует. Родители, подобно влюбленным, в большинстве случаев слепы. Но, коль скоро я скажу, что эдипов комплекс прежде всего является формулой детских требований, предъявляемых к отцу и матери, и конфликта, вызываемого этими требованиями, — ибо всякое своекорыстное требование создает конфликты, — дело представится много более приемлемым.

История эдиповой фантазии особенно интересна, ибо она очень поучительна для развития бессознательного фантазирования вообще. Думают, естественно, что проблема Эдипа есть исключительно проблема сына. Следует отметить, что это — заблуждение. Иногда сексуальное либидо лишь сравнительно поздно, т. е. в пору половой зрелости, достигает окончательного дифференцирования, соответствующего полу данного лица. До этой поры сексуальное либидо имеет в половом отношении характер недифференцированный, который может быть также обозначен как бисексуальный. Поэтому неудивительно, что и маленькие девочки также могут нести в себе эдипов комплекс. По всему, что нам пока известно, несомненно, что первая любовь принадлежит матери, безразлично, мужского или женского пола младенец. В этой стадии развития, если любовь к матери интенсивна, отец считается соперником и ревниво отстраняется. Но в этом младенческом периоде мать, конечно, не имеет заметного полового значения для ребенка; вследствие этого термин «эдипов комплекс» является, собственно говоря, не вполне подходящим. Дело в том, что в эту пору мать еще сохраняет значение защищающего, заботливого, кормящего существа, которое поэтому окрашено чувством удовольствия.

Характерно, что детское лепетание, обращенное к матери «мама», есть также и обозначение материнской груди. По сообщениям д-ра Беатрисы Гинкле, результатом опроса маленьких детей было определение матери как той, которая кормит, угощает шоколадом и т. д. Нельзя с достоверностью утверждать, что в этом возрасте пища есть исключительно символ сексуальности, хотя впоследствии, у взрослых, это подчас и бывает так. Каким мощным источником удовольствия является питание, в достаточной мере доказывает нам хотя бы беглый взгляд на историю культуры. Великолепные пиры в период упадка Рима, конечно, возникли по каким угодно причинам, но не вследствие вытесненной сексуальности — в этом тогдашних римлян уж никак нельзя упрекнуть. Что и эти излишества были суррогатом, в этом нет сомнения, но суррогатом не сексуальности, а запущенной функции нравственности, которую охотно принимают ошибочно за закон, навязываемый извне. А между тем люди имеют лишь те законы, которые они сами создали.

Как уже было сказано, я отнюдь не отождествляю ео ipso чувство удовольствия с сексуальностью. В младенчестве сексуальность едва лишь участвует в ощущении удовольствия. Между тем ревность и тут может играть большую роль, ибо ее нельзя исключительно отнести к области сексуальности: пищевой зависти, например, также отчасти принадлежат первые побуждения ревности. Вспомним хотя бы животных! Вероятно, сравнительно рано к этому чувству примешивается зародыш эротики. С годами этот элемент понемногу усиливается, так что эдипов комплекс вскорости приобретает свою классическую форму. С течением времени конфликт принимает у сыновей более мужественную и поэтому типическую форму, между тем как у дочерей развивается специфическая привязанность к отцу и, соответственно, ревнивая установка по отношению к матери. Этот комплекс можно было бы назвать комплексом Электры. Как известно, Электра совершила кровосмешение над своей матерью, Клитемнестрой, за мужеубийство, лишившее ее любимого отца, Агамемнона.

Оба эти комплекса фантазий развиваются по мере созревания данного лица; и лишь в следующий за половой зрелостью период, с отделением ребенка от родителей, они вступают в новую стадию, символ которой нам уже известен: это символ жертвы. Чем дальше развивается сексуальность, тем более она увлекает данное лицо из пределов семьи, чтобы оно достигло независимости и самостоятельности. Но так как ребенок, благодаря истории всей своей предыдущей жизни, тесно сросся с семьей, в особенности же с родителями, то часто бывает очень трудно внутренне отказаться от инфантильной среды, или, лучше сказать, от инфантильной «установки». Если подрастающему человеку долго не удается внутреннее освобождение, то комплексы Эдипа и Электры становятся конфликтами; этим же самым дана возможность невротических заболеваний, ибо тогда развитое уже сексуально либидо завладевает данной комплексом формой и вызывает чувства и фантазии, недвусмысленно обнаруживающие действительную наличность пред тем неосознанных и сравнительно бездеятельных комплексов.

Ближайшее следствие есть возникновение интенсивных сопротивлений против безнравственных побуждений, вытекающих из активированных комплексов. Последствия для сознательного поведения могут быть различны. Они бывают прямыми: тогда у сына возникают сильные противления против отца и особенная нежность к матери и зависимость от нее. Или же они косвенны, т. е. скомпенсированы: вместо противления проявляется особенная покорность отцу и раздраженное, отрицательное отношение к матери. Прямые и косвенные последствия могут также взаимно сменяться во времени. То же самое можно сказать о комплексе Электры. Если бы сексуальное либидо застревало в конфликтах Эдипа и Электры, то последние приводили бы к убийству и кровосмешению. Такие последствия, конечно, не имеют места ни у нормального, ни у «аморального», первобытного человека, иначе человечество уже давно вымерло бы. Напротив, естественный факт, что все повседневно нас окружающее и окружавшее теряет свою непреодолимую прелесть, и поэтому толкает либидо к поискам новых объектов, является важным, мешающим убийству и кровосмешению регулятором. Итак, безусловно нормально и согласно с действительностью дальнейшее развитие либидо к внесемейным объектам, фиксация же его в семье есть болезненное и аномальное явление, хотя и встречающееся иногда в виде намека и у нормальных людей.

Проблема инцеста

Бессознательная фантазия о жертве (за подробным примером отсылаю к «Либидо, его метаморфозы и символы»), возникающая довольно часто после периода полового развития, в более зрелом возрасте, есть прямое продолжение инфантильных комплексов. Фантазия о жертве означает отказ от инфантильных желаний. Я подробно развил это в вышеупомянутом своем труде и там же указал на религиозно-исторические параллели. То, что эта проблема играет столь важную роль именно в религии, отнюдь не удивительно, ибо религия есть одно из важнейших средств в психологическом процессе приспособления. Новым приобретениям в области психологического приспособления особенно мешает консервативное удерживание старого, т. е. прежней установки. Однако человек также не в состоянии изменить своей прежней личности и своим прежним объектам, иначе он оставит в стороне и свое либидо, ибо оно остается в плену у прошлого. Это, до известной степени, лишило бы человека его внутреннего богатства. Тут на помощь приходит религия: по удобным символическим мостам она переводит либидо, обретающееся в отношениях к инфантильным объектам (родителям), на исконные символы, на богов, что и дает возможность перехода из инфантильного мира в мир взрослых. Тем самым либидо становится способным к дальнейшему социальному применению.

Фрейд особенным образом понимает кровосмесительный комплекс, что опять-таки явилось поводом для резких возражений. Исходной точкой он берет тот факт, что эдипов комплекс обычно не осознается; по его мнению, это есть следствие вытеснения, вызванного побуждениями нравственности. Может быть, я и не вполне точно передаю его воззрение, но, во всяком случае, он считает, что эдипов комплекс вытеснен, т. е. благодаря реакции сознательных тенденций сдвинут в бессознательное; таким образом почти складывается впечатление, будто бы комплекс Эдипа врос в сознание, если бы ребенок развивался беспрепятственно и никакие культурные тенденции на него не влияли бы[150].

Фрейд называет преграду, не позволяющую до конца изжить комплекс Эдипа, «кровосмесительным (инцестным) барьером». Насколько мы можем судить по его данным, он понимает кровосмесительный барьер как результат опознанного движения вспять, или же поправки, вносимой действительностью; ибо бессознательное, не считаясь ни с чем, стремится к беспредельному и непосредственному удовлетворению. Это мнение совпадает с воззрением Шопенгауэра об эгоизме слепой воли, столь мощном, что человек способен убить своего брата, для того лишь, чтобы его жиром смазать свои сапоги. Фрейд полагает, что эта постулированный им психологический инцестный барьер может сравниться с теми кровосмесительными запретами, которые встречаются уже у стоящих на низкой ступени развития дикарей. Далее, он считает, что запреты эти являются доказательством действительного стремления к кровосмешению, против которого поэтому уже на первобытной стадии создавались воспретительные законы. Итак, Фрейд представляет себе кровосмесительную тенденцию как безусловно конкретное половое желание, ибо он даже называет этот комплекс корневым комплексом невроза и склонен свести к нему как к первоисточнику почти всю психологию невроза, а равно и многие другие явления в сфере разума.

Переводчик — В. Зеленский

Мелани Кляйн. Эдипов комплекс в свете ранних тревог[151]

Введение

Представляя данную работу, я преследую две цели. Я намереваюсь выделить несколько типичных ранних ситуаций тревоги и показать их связь с эдиповым комплексом. Поскольку эти тревоги и защиты являются частью инфантильной депрессивной позиции, как я ее понимаю, я надеюсь пролить свет на связь между депрессивной позицией и либидинозным развитием. Вторая моя цель — сравнить мои выводы об эдиповом комплексе со взглядами Фрейда на этот вопрос.

Свои доводы я проиллюстрирую короткими отрывками из двух случаев. В отношении обоих случаев можно было бы привести большое количество деталей как о взаимоотношениях в семье пациентов, так и об использованной технике. Однако я ограничусь наиболее существенными с точки зрения рассматриваемого вопроса деталями материала.

Оба ребенка, чьи случаи я буду описывать для иллюстрации своих доводов, серьезно страдали от эмоциональных трудностей. Используя такой материал в качестве основы для выводов о нормальном ходе эдипова развития, я следую методу, уже апробированному психоанализом. Во многих своих работах Фрейд утвердил такого рода подход. Например, в одном месте он говорит: «…Нам знакома точка зрения, что патология своими преувеличениями и огрублениями может обратить наше внимание на нормальные отношения, которые без этого ускользнули бы от нас»[152].

Отрывки из истории случая, иллюстрирующие эдипово развитие мальчика

Материалы, которыми я буду иллюстрировать свои взгляды на эдипово развитие, взяты из истории анализа мальчика десяти лет.

Его родители были вынуждены обратиться за помощью, поскольку ряд его симптомов развился настолько, что он не мог посещать школу. Он очень сильно боялся детей и из-за этого все больше и больше избегал ходить один. Кроме того, его родителей сильно волновало прогрессирующее на протяжении нескольких лет торможение его способностей и интересов. Вдобавок к этим симптомам, не позволявшим ему учиться в школе, он был чрезмерно озабочен своим здоровьем, что зачастую становилось предметом депрессивных настроений. Эти трудности отразились на его внешности, выглядел он весьма обеспокоенным и несчастным. Временами, однако, во время аналитических сессий депрессия исчезала, и тогда внезапная жизнь и искра появлялись в его глазах и совершенно меняли его лицо — это было удивительно.

Ричард был одаренным ребенком, во многом развитым не по годам. Он был очень музыкальным, что проявилось уже в раннем возрасте. Чрезвычайно любил природу, но только в ее лучших проявлениях. Его артистические наклонности сказывались, например, в подборе слов и в чувстве драматизма, что оживляло его беседу. Он не мог найти общий язык с детьми, но прекрасно общался со взрослыми, особенно с женщинами. Он старался произвести на них впечатление своими способностями вести беседу и снискать их расположение вполне взрослым поведением.

Период грудного вскармливания Ричарда был коротким и неудовлетворительным. Он всегда был слабым ребенком, с младенчества страдал от простуд и болезней. Он перенес две операции (обрезание и удаление миндалин) между двумя и шестью годами. Семья жила в скромных, но комфортабельных условиях. Атмосфера в доме была не совсем счастливая. Был определенный недостаток тепла и общих интересов между его родителями, хотя явных проблем не было. Ричард был вторым из двух детей, его брат на несколько лет старше. Его мать, хотя и не больная в клиническом смысле, депрессивного типа. Она очень беспокоилась по поводу любых болезней Ричарда, не было сомнений, что ее установка способствовала его ипохондрическим страхам. Ее отношение к Ричарду в некоторых отношениях было неудовлетворительным; в то время как старший брат преуспевал в школе и получал большую часть материнской любви, Ричард, скорее, вызывал у нее разочарование. Хотя он был предан ей, с ним было крайне трудно. У него не было интересов и хобби, которыми он мог бы занять себя. Он был чрезмерно тревожным и любящим по отношению к своей матери, цеплялся за нее и утомлял ее своей настойчивостью.

Его мать расточала на него огромную заботу и в некоторых отношениях баловала его, но по-настоящему не ценила менее явные стороны его характера, такие как огромную врожденную способность к любви и доброте. Она не могла понять, что ребенок очень сильно ее любит, и сомневалась в его будущем развитии. В то же время она была терпеливой, общаясь с ним, например, она не предпринимала попыток заставить его играть с другими детьми или ходить в школу.

Отец Ричарда любил его и был добр к нему, но, казалось, всю ответственность за воспитание мальчика переложил на мать. Как показал анализ, Ричард считал, что отец слишком терпелив по отношению к нему и слишком мало проявляет свой авторитет в семейном кругу. Старший брат в основном был дружелюбным и терпеливым с Ричардом, однако у мальчиков было очень мало общего.

Начало войны весьма существенно усилило трудности Ричарда. Он был эвакуирован со своей матерью, с целью анализа они переехали в маленький городок, где я жила в то время, брата же отправили с его школой. Отъезд из дома очень расстроил Ричарда. Кроме того, война пробудила все его тревоги, особенно он пугался воздушных налетов и бомб. Он внимательно слушал все новости и проявлял огромный интерес к изменениям в военной ситуации, и в ходе анализа эта озабоченность всплывала вновь и вновь.

Несмотря на трудности в семейной ситуации, равно как и серьезные трудности в ранней истории Ричарда, на мой взгляд, тяжесть его болезни нельзя объяснить только этими обстоятельствами. Как и в любом случае, мы должны принять во внимание внутренние процессы, проистекающие из конституциональных факторов, а также факторов окружающей среды и взаимодействующие с ними. Однако я не в состоянии здесь подробно рассматривать все эти взаимодействия. Я ограничусь тем, что покажу влияние определенных ранних тревог на генитальное развитие.

Анализ проводился в маленьком городке недалеко от Лондона, в доме, владельцы которого в то время отсутствовали. В нашем распоряжении была не такая игровая комната, которую я бы выбрала, мне не удалось убрать некоторые книги, картины, карты и т. д. У Ричарда было особое, почти личное отношение к этой комнате и к дому, который он идентифицировал со мною. К примеру, он часто с любовью говорил о нем и обращался к нему, говорил ему «до свидания», прежде чем уйти в конце сеанса, а иногда с особой заботой расставлял мебель, что, как он считал, делало комнату «счастливой».

В ходе анализа Ричард нарисовал несколько рисунков. Первое, что он нарисовал, была морская звезда, парящая около растения под водой, он объяснил мне, что это голодный ребенок, который хочет съесть растение. День или два спустя в его рисунках появился осьминог с человеческим лицом, гораздо больше морской звезды. Этот осьминог репрезентировал его отца и отцовские гениталии в аспекте опасности и позднее бессознательно был приравнен к «монстру», с которым мы еще встретимся в данном материале. Рыбоподобная форма вскоре привела к рисунку, составленному из различных цветных секций. Четыре основных цвета в этом типе рисунка — черный, голубой, пурпурный и красный — символизировали его отца, мать, брата и его самого соответственно. В одном из первых рисунков, в котором были использованы эти четыре цвета, он представил черное и красное карандашами, марширующими по направлению к рисунку с сопровождающими шумами. Он объяснил, что черный — это его отец, и сопроводил движение карандаша имитацией звука марширующих солдат. Следом шел красный, и Ричард сказал, что это он сам, и, пододвигая карандаш, запел веселую мелодию. Раскрашивая голубые секции, он сказал, что это его мать, а заполняя пурпурные секции, сказал, что его брат очень милый и помогает ему.

Рисунок представлял империю, разные секции обозначали разные страны. Важно, что его интерес к военным событиям сыграл значительную роль в его ассоциациях. Он часто обращал свой взор на карту и смотрел на страны, захваченные Гитлером; была очевидна связь между странами на карте и его собственной империей на рисунках. Рисунки империи репрезентировали мать, которую захватывали и атаковали. Отец обычно оказывался врагом; Ричард же и его брат фигурировали на рисунках в разных ролях, иногда как союзники матери, иногда как союзники отца.

Эти схематичные рисунки, похожие на первый взгляд, сильно варьировались в деталях — вообще, не было двух совершенно одинаковых. Значимым было то, как он выполнял эти рисунки или по какому поводу было сделано большинство из них. Он начинал без определенного плана и зачастую удивлялся, увидев конечный рисунок.

Он использовал различные виды игрового материала, например карандаши или цветные карандаши, которыми он выполнял свои рисунки, в его игре представляли людей. Вдобавок он принес собственных игрушечных овец, две из которых всегда обозначали его родителей, тогда как другие овцы играли разные роли.

В целях изложения я ограничила выбор материала несколькими примерами, по большей части взятыми из шести аналитических сеансов. На этих сеансах — отчасти по внешним обстоятельствам, которые я буду обсуждать позднее, — на какое-то время усилились определенные тревоги. Они были уменьшены интерпретацией, и произошедшие изменения пролили свет на влияние ранних тревог на генитальное развитие. Эти изменения, которые были лишь шагом к более полной генитальности и стабильности, ранее уже были предсказаны в анализе Ричарда.

Что касается интерпретаций, представленных в данной работе, само собой разумеется, я выбрала наиболее подходящие к изучаемому вопросу. Я буду пояснять, какие интерпретации были даны самим пациентом. В дополнение к интерпретациям, которые я давала пациенту, работа содержит ряд выводов по материалу, и я не буду каждый раз проводить различие между этими двумя категориями. Последовательное разграничение такого рода потребует большого количества повторений и затуманит основные результаты.

Ранние тревоги, препятствующие эдипову развитию

За отправную точку я возьму момент возобновления анализа после перерыва в десять дней. К тому времени анализ продолжался шесть недель. Во время перерыва я находилась в Лондоне, а у Ричарда были каникулы. Он никогда не был свидетелем воздушных налетов, и эти страхи были у него связаны с Лондоном как с наиболее опасным местом. Поэтому он считал, что для меня поездка в Лондон означает разрушение и смерть. Это прибавилось к тревоге, возникшей у него из-за прерывания анализа.

Вернувшись, я нашла Ричарда очень обеспокоенным, он был в депрессии. На протяжении всего первого сеанса он практически не смотрел на меня и либо сидел неподвижно в кресле, не поднимая глаз, либо беспокойно выходил в примыкающую кухню и сад. Несмотря на выраженное сопротивление, он все-таки задал мне несколько вопросов: «Много ли я видела „разрушений“ в Лондоне? Были ли воздушные налеты в то время, когда я была там? Был ли в Лондоне грозовой дождь?»

Первое, что он сказал мне, — это то, что ему было ненавистно возвращение в город, где проходил анализ, и назвал город «свинарником» и «ночным кошмаром». Вскоре он вышел в сад, где более свободно огляделся. Он увидел несколько поганок, которые показал мне, содрогаясь и говоря, что они ядовиты. Зайдя обратно в комнату, он взял с полки книгу и определенно указал мне на картинку, где маленький человек сражался с «ужасным монстром».

На второй день после моего возвращения Ричард с большим сопротивлением рассказал мне о разговоре с матерью во время моего отсутствия. Он сказал матери, что очень беспокоится о появлении у него в будущем детей, и спросил, сильно ли это повредит ему. В ответ она, уже не в первый раз, объяснила ему роль мужчины в размножении, после чего он сказал, что не хочет засовывать свои гениталии в чьи-нибудь еще гениталии: это напугало его и доставило огромное беспокойство.

В своей интерпретации я связала этот страх с городом-«свинарником». В его психике он обозначал мою «внутреннюю часть» и «внутреннюю часть» матери, ставшие плохими из-за грозовых дождей и гитлеровских бомб. Все они репрезентировали «плохой» пенис отца, входящий в тело матери и превращающий его в опасное и подверженное опасности место. «Плохой» пенис внутри матери символизировали и ядовитые поганки, выросшие в саду в мое отсутствие, а также монстр, с которым сражался маленький человек (репрезентировавший его самого). Фантазия о том, что мать содержит деструктивные гениталии отца, отчасти была причиной его страхов сексуального акта. Эта тревога пробудилась и усилилась моей поездкой в Лондон. К его тревогам и переживаниям вины во многом добавились его собственные агрессивные желания, касающиеся сексуального акта родителей.

Существовала тесная связь между страхом Ричарда перед «плохим» пенисом отца, находящимся внутри матери, и его фобией детей. Оба эти страха были тесно связаны с его фантазиями о «внутренней части» матери как о месте опасности, поскольку он считал, что атаковал и повредил воображаемых детей внутри материнского тела, и они стали его врагами. Большая часть его тревоги была перенесена на детей во внешнем мире.

Первое, что сделал Ричард со своим флотом во время этих сеансов, — он столкнул разрушителя, которого назвал «Вампиром», с военным кораблем «Родни», всегда репрезентировавшим мать. Сразу же возникло сопротивление, и он быстро все привел в порядок. Однако когда я спросила его, кого обозначает «Вампир», он ответил — хотя и неохотно, — что это он сам. Внезапное сопротивление, заставившее его прервать игру, пролило некоторый свет на вытеснение его генитальных желаний по отношению к матери. Оказалось, что столкновение одного корабля с другим в его анализе неоднократно символизировало сексуальный акт. Одной из основных причин вытеснения его сексуальных желаний был страх деструктивности сексуального акта из-за того, что — как предполагает название «Вампир» — он приписывал ему орально-садистический характер.

Сейчас я проинтерпретирую рисунок 1, иллюстрирующий ситуации тревоги Ричарда на данном этапе анализа. Как мы уже знаем, в схематичных рисунках красное всегда обозначало Ричарда, черное — отца, пурпурное — брата, а голубое — мать. Закрашивая красные секции, Ричард сказал: «Это русские». Хотя русские стали нашими союзниками, он относился к ним очень подозрительно. Поэтому, обращаясь к красному (к самому себе) как к подозрительным русским, он показал мне, что боится собственной агрессии. Именно страх заставил его прекратить игру во флот в тот момент, когда он осознал, что он и есть «Вампир» в сексуальном приближении к матери. Рисунок 1 выражал его тревоги по отношению к материнскому телу, атакуемому плохим Гитлером-отцом (бомбы, грозовые дожди, ядовитые поганки). Как мы увидим при обсуждении его ассоциаций к рисунку 2, вся империя в целом репрезентировала материнское тело и была пронизана его собственными «плохими» гениталиями. На рисунке 1, однако, пронизывание было сделано тремя гениталиями, репрезентирующими трех мужчин в семье: отца, брата и его самого. Мы знаем, что во время этого сеанса Ричард выразил свой ужас по поводу сексуального акта. К фантазии о деструкции, угрожающей матери со стороны «плохого» отца, добавилась опасность со стороны агрессии Ричарда, поскольку он идентифицировал себя с «плохим» отцом. Его брат тоже выступил в качестве атакующего. На этом рисунке мать (голубое) вмещает плохих мужчин или, в конечном счете, их плохие гениталии, и поэтому ее тело подвергается опасности и является местом опасности.

Некоторые ранние защиты

Тревога Ричарда по поводу своей агрессии, особенно орально-садистических тенденций, была очень сильной и привела к острой внутренней борьбе со своей агрессией. Временами эту борьбу можно было ясно видеть. Важно, что в моменты гнева он скрежетал зубами и двигал челюстями, как будто кусался. Из-за силы орально-садистических импульсов он чувствовал опасность нанести вред матери. Он нередко спрашивал, даже после вполне безобидных замечаний, адресованных матери или мне: «Я поранил твои чувства?» Страх и вина, относящиеся к его деструктивным фантазиям, формировали всю его эмоциональную жизнь. Дабы сохранить свою любовь к матери, он снова и снова пытался сдержать свою ревность и обиды, отрицая даже их очевидные причины.

Однако попытки Ричарда сдержать свою ненависть и агрессивность и отрицать свои обиды не были успешны. Вытесненный гнев по поводу фрустраций в прошлом и настоящем отчетливо проявился в ситуации переноса, например в его реакции на фрустрацию, вызванную перерывом в анализе. Мы знаем, что после моей поездки в Лондон в его психике я стала поврежденным объектом. Однако я была повреждена не только потому, что была подвержена опасности бомб, но и потому, что, фрустрировав его, возбудила в нем ненависть. Впоследствии он бессознательно переживал, что атаковал меня. В повторении ранних ситуаций фрустрации он стал — в своих фантазийных атаках на меня — идентифицироваться с бомбардирующим опасным Гитлером-отцом, и он боялся возмездия. Поэтому я превратилась во враждебную мстительную фигуру.

Раннее расщепление фигуры матери на хорошую и плохую «мать-грудь» как способ справиться с амбивалентностью было весьма заметно у Ричарда. Затем это перешло в разделение между «матерью-грудью», которая была хорошей, и «матерью-гениталиями», которая была плохой. На этой стадии анализа его настоящая мать была «матерью-хорошей-грудью», в то время как я стала «матерью-плохими-гениталиями» и потому вызвала у него агрессию и страхи, связанные с этой фигурой. Я стала матерью, которая была повреждена отцом в сексуальном акте или соединена с «плохим» Гитлером-отцом.

То, что интерес Ричарда к гениталиям стал активным в это время, показал, например, его разговор с матерью о сексуальном акте, хотя в то время он большей частью выразил ужас. Но именно этот ужас заставил его отвернуться от меня как от «гениталий» матери и привел к настоящей матери как к хорошему объекту. Он достиг этого путем регрессии на оральную стадию. Пока я была в Лондоне, Ричард был, как никогда, неразлучен со своей матерью. Как он мне это выразил, он был «мамочкиным цыпленком», а «цыплята бегают за своими мамочками». Это бегство к матери-груди как защите от тревоги по поводу матери-гениталий не было успешным, поскольку Ричард добавил: «Но тогда цыплята должны обходиться без них, потому что курицы больше не смотрят за ними, не заботятся о них».

Фрустрация, пережитая в ситуации переноса из-за перерыва в анализе, возродила ранние фрустрации и обиды, в основном самую раннюю депривацию, испытанную в отношении к материнской груди. Поэтому вера в хорошую мать не могла быть сохранена.

Сразу же после столкновения между «Вампиром» (он сам) и «Родни» (мать), которое я описала в предыдущем параграфе, Ричард поставил рядом друг с другом военные корабли «Родни» и «Нельсон» (мать и отец), а затем в ряд несколько кораблей, репрезентировавших его брата, его самого и его собаку. Все они были поставлены, как он сказал, по возрасту. Здесь игра во флот выражала его желание восстановить гармонию и мир в семье разрешением родителям быть вместе и признанием авторитета отца и брата. Это подразумевало необходимость сдерживать ревность и ненависть, поскольку он считал, что только тогда он сможет избежать борьбы с отцом за обладание матерью. Таким способом он отражал свой кастрационный страх, более того, сохранял хорошего отца и хорошего брата. Прежде всего он также сохранял мать от повреждений в борьбе между отцом и им самим.

Таким образом, у Ричарда превалировала не только потребность защитить себя от страха быть атакованным соперниками, отцом и братом, но и обеспокоенность за хорошие объекты. Переживания любви и сильное побуждение возместить вред, причиненный в фантазии, — вред, который повторится, если он не откажется от своей ненависти и ревности, — проявились с большей силой.

Однако мира и гармонии в семье можно достичь, ревность и ненависть можно сдержать, а любимые объекты можно сохранить, только если Ричард вытеснит свои эдиповы желания. Вытеснение эдиповых желаний включает частичную регрессию к младенчеству, но эта регрессия связана с идеализацией отношений матери и ребенка, поскольку он хотел превратить себя в младенца, свободного от агрессии, в особенности от орально-садистических импульсов. Идеализация ребенка предполагает сопутствующую идеализацию матери, прежде всего ее груди: идеальная грудь никогда не фрустрирует, мать и ребенок пребывают в отношениях абсолютной любви друг к другу. Плохая грудь, плохая мать содержались в его психике очень далеко от идеальной матери.

Рисунок 2 иллюстрирует некоторые методы борьбы Ричарда с амбивалентностью, тревогой и виной. Он показал мне красную секцию, «которая проходит сквозь всю мамину империю», но, быстро поправив себя, сказал: «Это не мамина империя, это просто империя, где у всех нас есть страны». Я проинтерпретировала, что он боялся признавать, что считал ее материнской империей, потому что в таком случае красная секция пронизывала бы внутреннюю часть матери. Поэтому Ричард, взглянув на рисунок еще раз, предположил, что эта красная секция выглядела как «гениталии», и указал, что она разделила империю на две части: на Западе были страны, принадлежащие всем, в то время как часть на Востоке не содержала ничего, принадлежащего матери — только ему, отцу и брату.

Левая сторона рисунка репрезентировала хорошую мать в тесной связи с Ричардом, потому что на этой стороне рисунка было совсем немного от отца и относительно немного от брата. Напротив, на правой стороне («опасный Восток», с которым я ранее столкнулась в его анализе) появились воюющие мужчины или, скорее всего, их плохие гениталии. Мать исчезла из этой части рисунка, потому что, как он считал, ею завладели плохие мужчины. Этот рисунок выражал разделение на подверженную опасности плохую мать («мать-гениталии») и любящую, находящуюся в безопасности мать («мать-грудь»).

На первом рисунке, который я использовала для иллюстрации определенных ситуаций тревоги, уже можно увидеть некоторое подобие механизмов защиты, более ясно показанных на рис. 2. Хотя на рис. 1 голубая мать распространена по всему изображению и расщепление на «мать-гениталии» и «мать-грудь» не проявляется так ясно, как на рис. 2, попытка разделения такого рода может быть видна, если мы изолируем секцию по правому краю.

Понятно, что на рис. 2 на разделение повлияла особо острая и удлиненная секция, которую Ричард интерпретировал как гениталии. Таким способом он выразил веру в то, что мужские гениталии пронизывающие и опасные. Эта секция выглядит как длинный острый зуб или кинжал и, на мой взгляд, выражает оба этих значения: первый символизирует опасность для любимого объекта от орально-садистических импульсов, последний — опасность, относящуюся, как он считал, к генитальной функции как таковой из-за ее проникающей природы.

Эти страхи снова и снова способствовали его бегству к «матери-груди». Он мог достичь относительной стабильности в основном только на прегенитальном уровне. Дальнейшее движение либидо было затруднено, потому что тревога и вина были слишком велики, и Эго было не в состоянии развить адекватные защиты. Поэтому генитальная организация не могла быть стабилизирована достаточным образом, что подразумевает сильную тенденцию к регрессии. Взаимодействие феноменов фиксации и регрессии можно увидеть на каждом этапе его развития.

Уменьшение вытеснения эдиповых желаний

Анализ различных ситуаций тревоги, описанных мною, полностью выдвинул на первый план эдиповы желания и тревоги Ричарда. Но его Эго могло поддержать эти желания только с помощью усиленного использования определенных защит (которые я рассмотрю в этом параграфе). Эти защиты, однако, могут стать эффективными только благодаря уменьшению некоторой тревоги путем анализа, что также подразумевает ослабление фиксаций.

Когда вытеснение генитальных желаний Ричарда было в некоторой степени усилено, страх кастрации проявился в ходе анализа отчетливее и получил различное[153] выражение с соответствующей модификацией в методах защиты. В ходе третьего сеанса анализа, после моего возвращения, Ричард вышел в сад и заговорил о своем желании залезть на горы, особенно Сноудон, о чем упоминал ранее в ходе анализа. Говоря об этом, он заметил на небе облака и предположил, что надвигается опасная буря. В такие дни, сказал он, он сочувствовал горам, потому что им приходилось туго, когда над ними бушевала буря. Это выражало его страх плохого отца, репрезентированного в раннем материале бомбами и грозами. Желание залезть на Сноудон, символизирующее желание сексуального акта с матерью, мгновенно вызвало страх кастрации плохим отцом, а надвигавшаяся буря, таким образом, означала опасность для матери и для него самого.

На этом же сеансе Ричард сказал, что собирается нарисовать пять рисунков. Он упомянул, что видел лебедя с четырьмя «очаровательными» маленькими лебедями. Играя с флотом, Ричард распределил корабли: один мне, один себе; я должна была отправиться в приятную прогулку на своем корабле, а он — на своем. Вначале он отодвинул свой корабль, но вскоре передвинул и поставил довольно близко к моему. Это соприкосновение кораблей в более раннем материале, а именно по отношению к его родителям, постоянно символизировало сексуальный акт. Следовательно, в этой игре Ричард выражал свои генитальные желания, а также надежду на потенцию. Он сказал, что пять рисунков, которые он собирался отдать мне, представляли его самого (лебедь), дающего мне — или, скорее, его матери — четырех детей (маленькие лебеди).

Несколькими днями ранее, как мы уже видели, произошел тот же самый инцидент в игре с флотом: «Вампир» (Ричард) прикасался к «Родни» (матери). В тот раз это привело к резкой перемене в ходе игры, вызванной страхом Ричарда, что над его генитальными желаниями будут доминировать орально-садистические импульсы. Однако на протяжении следующих нескольких дней тревога в какой-то мере была смягчена, агрессия ослаблена, но в то же время некоторые методы защиты усилились. Следовательно, похожий инцидент в ходе игры (его корабль касается моего во время приятной прогулки) теперь мог иметь место, не вызывая при этом тревогу и вытеснение генитальных желаний.

Возрастающая вера Ричарда в то, что он достигнет потенции, была связана с еще большей надеждой на то, что его мать можно уберечь. Теперь он мог позволить себе фантазию, что она полюбит его как мужчину и разрешит ему занять место отца. Это привело к надежде, что она станет его союзником и защитит от соперников. К примеру, Ричард брал голубой и красный мелки (мать и себя) и вертикально ставил их на столе бок о бок. Затем к ним придвигался черный мелок (отец), но его прогонял красный, в то время как голубой мелок прогонял пурпурный (брата). Игра выражала желание Ричарда, чтобы мать в союзе с ним прогнала опасных отца и брата. Мать в качестве сильной фигуры, сражающейся против плохих мужчин и их опасных гениталий, появилась также в ассоциации к рис. 2, поскольку он сказал, что голубая мать на Западе готовилась к сражению с Востоком и собиралась вернуть назад свои страны. Как мы знаем, с правой стороны рис. 2 она была сокрушена генитальными атаками трех мужчин: отца, брата и его самого. На рис. 4, который я опишу чуть позднее, Ричард, закрасив голубым большую часть изображения, выразил надежду на то, что мать вернет утраченную территорию. А затем — восстановившись и возродившись — она сможет помочь ему и защитить его. Из-за надежды на восстановление и возрождение его хорошего объекта, что означало веру в то, что он сможет успешнее справиться со своей агрессией, Ричард смог сильнее пережить генитальные желания. Также, поскольку его тревога была ослаблена, он смог выплеснуть свою агрессию наружу и предпринять в своей фантазии бой с отцом и братом за обладание матерью. В его игре с флотом он поставил свои корабли так, что они сформировали длинную шеренгу во главе с самым маленьким кораблем. Значение этой игры в том, что он захватил гениталии брата и отца и присоединил их к своим собственным. Он считал, что достиг потенции благодаря этой воображаемой победе над своими соперниками.

Рисунок 3 представляет собой целую серию с изображением растений, морских звезд, кораблей и рыб в различных комбинациях, часто появлявшихся во время анализа. Аналогично рисункам, изображавшим империю, здесь была сильная вариация в деталях, но определенные элементы всегда репрезентировали один и тот же объект и одну и ту же ситуацию. Растения под водой обозначали гениталии матери; обычно он рисовал два растения на расстоянии друг от друга. Растения также обозначали грудь матери, и когда одна из морских звезд находилась между растениями, это неизменно означало, что ребенок обладал грудью матери или имел с ней сексуальный акт. Заостренная фигура морской звезды представляла зубы и символизировала орально-садистические импульсы ребенка.

Начиная рисовать рис. 3, Ричард вначале изобразил два корабля, затем большую рыбу и несколько маленьких вокруг нее. В процессе рисования он все больше и больше оживлялся, воодушевлялся и заполнил свободное пространство маленькими рыбками. Затем он привлек мое внимание к одной маленькой рыбке, накрытой плавником «мамы-рыбы» и сказал: «Это самый маленький малыш». Рисунок предполагает, что малыша кормит мать. Я спросила Ричарда, нет ли его самого среди маленьких рыбок, но он ответил, что нет. Он также сказал, что морская звезда между растениями — это взрослый, а морская звезда поменьше — подросток, и объяснил, что это его брат; он также указал, что перископ субмарины «Санфиш» (Sunfish) «был всунут в „Родни“». Я предположила, что «Санфиш» представляет его самого (солнце обозначает сына[154]), а перископ, всунутый в «Родни» (мать), означает сексуальный акт с матерью.

Заявление Ричарда, что морская звезда между растениями — это взрослый, подразумевало, что это его отец, в то время как Ричард был представлен «Санфиш» — кораблем, который был даже больше «Родни» (матери). Таким способом он выражал переворачивание отношения отец — сын. В то же время он указал на любовь к отцу и свое желание совершить репарацию, расположив морскую звезду-отца между растениями и таким образом ставя его в положение удовлетворенного ребенка.

Материал, представленный в данном параграфе, демонстрирует, что позитивная эдипова ситуация и генитальная позиция выступили на передний план. Ричард, как мы видели, достигал этого разными методами. Одним из них стало перевоплощение отца в ребенка — ребенка, не лишенного удовлетворения и потому хорошего, в то время как сам он присовокупил себе пенис отца.

До этого Ричард, появлявшийся в разных ролях в данном типе рисунка, всегда узнавал себя и в роли ребенка, поскольку, находясь под давлением тревоги, он отступал к идеализированной роли удовлетворенного и любящего младенца. Сейчас же он впервые заявил, что его нет среди маленьких рыбок на рисунке. Это показалось мне еще одним индикатором усиления его генитальной позиции. Теперь он почувствовал, что сможет вырасти и стать сексуально потентным. Поэтому в своей фантазии он мог вместе с матерью производить детей, и ему больше не нужно было отводить себе роль ребенка.

Эти генитальные желания и фантазии, тем не менее, дали толчок различным тревогам, и попытка разрешить свои эдиповы конфликты, заняв место отца без борьбы с ним, была успешной лишь отчасти. Рядом с этим относительно мирным решением мы находим в рисунке доказательства страхов Ричарда, что отец подозревает о его генитальных желаниях по отношению к матери, внимательно следит за Ричардом и кастрирует его. Когда я интерпретировала Ричарду переворачивание ситуации отец — сын, он сказал мне, что самолет сверху был британским и он патрулировал территорию. Нужно напомнить, что перископ субмарины, всунутый в «Родни», репрезентировал желание Ричарда иметь сексуальный акт с матерью. Это означало, что он пытался изгнать отца и поэтому ожидал, что отец будет подозревать его в этом. Затем я проинтерпретировала, что он имел в виду: отец был превращен в ребенка, но и одновременно присутствовал в роли родительского Супер-Эго, отца, следящего за ним и пытающегося помешать ему совершить сексуальный акт с матерью и угрожающего ему наказанием (патрулирующий самолет).

Более того, я проинтерпретировала, что Ричард сам «патрулировал» своих родителей, поскольку он не только проявлял любопытство к их сексуальной жизни, но и бессознательно сильно желал вмешаться в нее и разлучить родителей.

Рисунок 4 иллюстрирует тот же материал иначе. Раскрашивая голубые секции, Ричард напевал национальный гимн и объяснил, что его мать — королева, а он — король. Ричард стал отцом и приобрел потентные гениталии отца. Когда он закончил рисунок и взглянул на него, он сказал мне, что там «много мамы» и его самого и что они «могли на самом деле побить папу». Он показал, что плохого отца на рисунке было мало (черный цвет). Поскольку его отец был превращен в безобидного младенца, то, казалось, не было необходимости бить его. Тем не менее Ричард был не очень уверен в этом всемогущем решении, что и продемонстрировал, сказав, что вместе с матерью смог бы при необходимости побить отца. Ослабление тревоги позволило встретиться, напрямую соперничая с отцом и даже борясь с ним.

Раскрашивая пурпурные секции рисунка, Ричард напевал норвежский и бельгийский гимны и сказал, что «он в порядке». Небольшая площадь пурпурных секций (по сравнению с голубыми и красными) указывает на то, что брат тоже был превращен в ребенка. Распевание двух гимнов небольших союзных стран указало на то, что выражение «он в порядке» относилось к отцу и брату, ставшими безобидными детьми. Вытесненная любовь к отцу на этом этапе анализа стала более открытой[155]. Тем не менее Ричард считал, что он не может устранить отца в его опасных аспектах. Более того, его собственные фекалии — поскольку до сих пор они бессознательно приравнивались к черному отцу — оказались для него источником опасности, который также нельзя устранить. Признание своей психической реальности демонстрируется тем, что черный цвет не был исключен из рисунка, хотя Ричард успокаивал себя, говоря, что на нем было совсем немного Гитлера-отца.

В различных способах, которые помогли укрепить генитальную позицию Ричарда, мы видим некоторые компромиссы, которые Эго пытается осуществить между требованиями Супер-Эго и Ид. Пока Ид-импульсы Ричарда удовлетворялись его фантазией о сексуальном акте с матерью, импульс убить отца был сорван, и упреки Супер-Эго, таким образом, были уменьшены. Требования Супер-Эго были удовлетворены лишь отчасти, поскольку хотя отец и был пощажен, он был изгнан из отношений с матерью.

Подобные компромиссы являются существенной частью каждой стадии нормального развития ребенка. Когда бы ни возникали сильные флуктуации между либидинозными позициями, защиты нарушаются, и необходимо искать новые компромиссы. Например, в предыдущем параграфе я показала, что когда оральные тревоги Ричарда уменьшились, он пытался преодолеть конфликт между своими страхами и желаниями, отводя себе в фантазии роль идеального ребенка, который не нарушит семейный покой. Тем не менее когда генитальная позиция была усилена и Ричард смог смелее смотреть в лицо страху кастрации, возник другой компромисс. Ричард сохранил свои генитальные желания, но избежал чувства вины, превратив отца и брата в детей, которых он произведет на свет вместе с матерью. Компромиссы подобного рода на любой стадии развития могут вызвать лишь относительную стабильность, если количество тревоги и вины не чрезмерно по отношению к силе Эго.

Я столь подробно разобрала влияние тревоги и защит на генитальное развитие, потому что мне представляется невозможным полное понимание сексуального развития, если не принимать в расчет флуктуации между различными стадиями либидинозной организации и конкретными тревогами и защитами, характеризующими эти стадии.

Тревоги, касающиеся интернализированных родителей

Рисунки 5 и 6 требуют некоторого пояснения. У Ричарда заболело горло, а накануне вечером поднялась небольшая температура, но он тем не менее пришел на анализ, поскольку стояла теплая летняя погода. Как я уже упоминала ранее, простуда и больное горло были в числе тех симптомов, которые даже в своем слабом проявлении давали толчок к возникновению у него сильной ипохондрической тревоги. В начале сеанса, выполняя рис. 5 и 6, он был крайне встревожен и обеспокоен. Он сказал мне, что в горле очень горячо и что глубоко в носу у него яд. Его следующей ассоциацией, возникшей при большом сопротивлении, был страх того, что его еда может быть отравлена, — страх, осознаваемый им годами, хотя на этот раз, равно как и в предыдущие, лишь с огромным трудом он сумел выявить его во время анализа.

На протяжении этого сеанса Ричард часто с подозрением выглядывал в окно. Увидев двух людей, разговаривающих друг с другом, он сказал, что они шпионят за ним. Это было одно из повторяющихся указаний на его параноидные страхи, связанные с наблюдающими и преследующими его братом и отцом, но прежде всего сосредоточившиеся на родителях, состоявших в тайном враждебном союзе против него. В своей интерпретации я связала это подозрение со страхом внутренних преследователей, шпионивших за ним и составляющих заговор против него, — тревога, проявившаяся в его анализе ранее. Чуть позднее Ричард вдруг засунул свой палец в горло так далеко, как мог, и при этом выглядел весьма обеспокоенным. Он объяснил мне, что искал микробы. Я проинтерпретировала, что микробы также обозначали немцев (черного Гитлера-отца в согласии со мной) и были связаны в его психике с двумя шпионами, в конечном счете его родителями. Таким образом, страх микробов был тесно связан со страхом быть отравленным, что бессознательно относилось к родителям, хотя сознательно он не подозревал их в этом. Простуда пробудила эти параноидные страхи.

Во время этого сеанса Ричард выполнял рис. 5 и 6, и единственной ассоциацией, которой я от него добилась в тот день, было то, что рис. 6 был такой же империей, что и рис. 5. Фактически эти два рисунка были нарисованы на одном листе бумаги.

На следующий день горло у Ричарда совсем перестало болеть, и он пребывал в совершенно другом настроении. Он ярко описал, как ему понравился завтрак, особенно пшеничные хлопья, и показал мне, как он их жевал. (В предыдущие два дня он ел очень мало.) Его живот, как он сказал, стал совсем маленьким, тонким и втянутым, а «большие кости в нем» «торчали наружу», пока он не съел завтрак. Эти «большие кости» обозначали интернализированного отца, или отцовские гениталии в раннем материале репрезентированного то в виде монстра, то в виде осьминога. Они выражали плохой аспект пениса отца, в то время как «вкусное мясо» монстра выражало желаемый аспект пениса отца. Я проинтерпретировала пшеничные хлопья как обозначение хорошей матери (хорошая грудь и молоко), так как ранее он сравнил их с гнездом птицы. Поскольку его вера в хорошую интернализированную мать увеличилась, он стал меньше бояться внутренних преследователей (костей и монстра).

Анализ бессознательного значения больного горла привел к уменьшению тревог с соответствующим изменением в способах защиты. Настроение Ричарда и его ассоциации на этом сеансе ясно выражали эту перемену. Мир вдруг стал прекрасным для него: он стал восхищаться сельским пейзажем, моим платьем, моей обувью и сказал, что я прекрасно выгляжу. С огромной любовью и восхищением он говорил и о своей матери. Таким образом, с уменьшением страхов внутренних преследователей внешний мир казался ему лучше и внушал большее доверие, а его способность наслаждаться им увеличилась. В то же самое время было заметно, что его депрессия уступила место гипоманиакальному настроению, при котором он отрицал свои страхи преследования. Фактически именно уменьшение тревоги позволило возникнуть маниакальной защите от депрессии. Конечно, Ричард не пребывал в гипоманиакальном настроении длительное время, и в ходе дальнейшего анализа депрессия и тревога появлялись вновь и вновь. До сих пор я в основном ссылалась на отношение Ричарда к матери как к внешнему объекту. Тем не менее в его анализе еще ранее стало очевидным, что роль, которую она играла в качестве внешнего объекта, находилась в постоянной взаимосвязи с ее ролью в качестве внутреннего объекта. Чтобы было понятнее, этот пункт иллюстрируют рис. 5 и 6, они ярко демонстрируют роль интернализированных родителей в психической жизни Ричарда.

На этом сеансе Ричард поднял со стола нарисованные накануне рис. 5 и 6 и охотно стал давать ассоциации к ним.

Теперь, когда его депрессия и ипохондрические тревоги уменьшились, он мог смело встретиться с тревогами, лежащими в основе его депрессии. Он указал мне на то, что рис. 5 выглядит как птица, причем «очень ужасная» птица. Голубой цвет сверху — это корона, небольшой участок пурпурного — это глаз, а клюв «широко раскрыт». Этот клюв, как можно увидеть на рисунке, был образован красной и пурпурной секциями справа, т. е. цветами, всегда обозначавшими его самого и брата.

Я проинтерпретировала ему, что голубая корона указывает на то, что птицей была его мать — Королева, идеальная мать прежнего материала, — теперь оказавшаяся жадной и деструктивной. Факт того, что ее клюв был образован красной и пурпурной секциями, выражал проекцию Ричарда на мать собственных (а также брата) орально-садистических импульсов.

Из этого материала стало ясно, что у Ричарда произошел важный прогресс в направлении способности смотреть в лицо своей психической реальности, поскольку он сумел выразить проекцию своих орально-садистических и каннибалистических импульсов на мать. Более того, как показано на рис. 5, он позволил «хорошему» и «плохому» аспектам матери сойтись ближе. Прототипами этих двух аспектов, обычно находящихся далеко друг от друга, были хорошая, любимая грудь и плохая, ненавидимая грудь. Фактически на этом рисунке можно увидеть защиты путем расщепления и изоляции, поскольку левая сторона рисунка полностью голубая. Тем не менее на правой стороне рис. 5 мать появляется одновременно в качестве «ужасной» птицы (открытый клюв) и в качестве королевы (голубая корона). С уменьшением отрицания своей психической реальности Ричард смог смелее смотреть в лицо внешней реальности, поскольку это дало ему возможность признать факт того, что мать на самом деле фрустрировала его и поэтому возбудила в нем ненависть.

Вслед за моими интерпретациями рис. 5 Ричард настойчиво повторил, что птица выглядит «ужасной», и дал некоторые ассоциации к рис. 6. Как он сказал, этот рисунок тоже похож на птицу, но без головы; а черное внизу рисунка — это «большое дело», вывалившееся из нее. Он сказал, что все «очень ужасно».

В своей интерпретации рис. 6 я напомнила, что накануне он сказал мне, будто две империи были одинаковыми. Я предположила, что рис. 6 представлял его самого и что, интернализируя «ужасную птицу» (рис. 5), он почувствовал, что стал таким, как она. Открытый клюв обозначал жадный рот матери, но также выражал и его собственные желания сожрать ее, поскольку цвета, которыми был нарисован клюв, обозначали его самого и брата (жадных младенцев). В своей психике он сожрал мать как деструктивный и пожирающий объект. Принимая пищу за завтраком, он интернализировал хорошую мать, он считал, что она защищала его от интернализированного плохого отца, «костей в его животе». Интернализировав «ужасную» птицу-мать, он счел, что она стала связана с монстром-отцом, и в его психике эта ужасная комбинированная родительская фигура атаковала его изнутри, поедая, а также снаружи, кастрируя[156].

Таким образом, Ричард считал себя искалеченным и кастрированным плохими внутренними и внешними родителями, которые мстили ему за его атаки на них, и он выразил эти страхи в рис. 6, поскольку здесь птица оказывается без головы. В результате орально-садистических импульсов по отношению к родителям в процессе их интернализации в его психике они превратились соответственно в жадных и деструктивных врагов. Более того, поскольку он считал, что, пожирая родителей, он превратил их в монстра и птицу, он переживал не только страх этих интернализированных преследователей, но и вину, тем более из-за того, что боялся, будто подверг хорошую внутреннюю мать атакам внутреннего монстра. Его вина относилась и к анальным атакам на внешних и внутренних родителей, которые он выразил «ужасным большим делом», вывалившимся из птицы[157].

На предыдущем сеансе, когда Ричард выполнял эти рисунки, он находился под таким сильным влиянием тревоги, что даже не мог ассоциировать; затем некоторое снижение тревоги дало ему возможность дать ассоциации.

В этой связи определенный интерес представляет следующий рисунок (рис. 7), выражающий интернализацию его объектов даже отчетливее, чем рис. 5 и 6. Когда Ричард закончил выполнять этот схематичный рисунок, он обвел его и закрасил фон красным цветом. Я обнаружила, что это репрезентировало его «внутреннюю часть», контейнирующую отца, мать, брата и его самого в отношениях друг с другом. В своих ассоциациях к данному рисунку он выразил удовлетворение увеличением голубых секций, т. е. матери. Он также выразил надежду, что брат будет его союзником. Ревность к брату часто делала его подозрительным, и он боялся брата как соперника. Однако в этот момент он говорил о союзе с братом. Более того, он указал, что одна из черных секций полностью окружена матерью, братом и им самим. Это указывало на то, что он вступил в союз с любимой внутренней матерью против опасного внутреннего отца[158].

В свете материала, представленного в данном параграфе, выявляется, что роль, которую хорошая мать, столь часто идеализируемая, играла в эмоциональной жизни Ричарда, относилась как к внутренней, так и к внешней матери. Например, когда он выражал надежду, что голубая мать на Западе расширит свою территорию (см. рис. 2), эта надежда касалась как его внутреннего, так и внешнего мира. Вера в хорошую внутреннюю мать была для него огромнейшей поддержкой.

Всякий раз, когда эта вера усиливалась, устанавливались надежда, уверенность и все большее чувство безопасности. Когда это чувство уверенности пошатнулось — по причине ли болезни, или по иным причинам, — усилилась депрессия и ипохондрические тревоги[159]. Более того, когда у Ричарда возрастали страхи преследователей, плохой матери и плохого отца, он также считал, что не может защитить любимые внутренние объекты от опасности разрушения и смерти; а их смерть неизбежно означала конец его собственной жизни. Здесь мы затрагиваем фундаментальную тревогу депрессивного индивида, которая, согласно моему опыту, исходит из инфантильной депрессивной позиции.

Одна важная деталь из анализа иллюстрирует страх Ричарда относительно смерти внешних и внутренних объектов. Как я уже говорила ранее, его почти личное отношение к игровой комнате являлось одной из характерных черт в ситуации переноса. После моей поездки в Лондон, сильно возбудившей у Ричарда страх воздушных налетов и смерти, в течение нескольких аналитических сессий он не мог вынести выключение электрического камина до того, пока мы не покидали дом. На одном из сеансов, описанном мною в связи с анализом рис. 3 и 4, эта навязчивость пропала. На этих сеансах вместе с усилением генитальных желаний и уменьшением тревоги и депрессии все возрастающую роль в его ассоциациях играла фантазия о том, что он сможет создавать «хороших» младенцев для меня и матери и выражать свою любовь младенцам. Его навязчивая настойчивость оставлять камин включенным как можно дольше была мерилом его депрессии[160].

Резюме истории случая мальчика

Неудача Ричарда в надежном установлении генитальной позиции в основном была обусловлена неспособностью справиться с тревогой на ранних стадиях развития. Огромная роль, которую плохая грудь играла в эмоциональной жизни Ричарда, была связана с неудовлетворительным периодом кормления и сильными орально-, уретрально- и анально-садистическими импульсами и фантазиями, стимулированными им. Страхи Ричарда относительно плохой груди были в определенной степени нейтрализованы идеализацией хорошей груди, и, таким образом, какая-то часть любви к матери могла быть сохранена. Плохие качества груди и его орально-садистические импульсы по отношению к ней были в основном перенесены на пенис отца. Вдобавок к этому он переживал сильные орально-садистические импульсы по отношению к пенису отца, исходившие из ревности и ненависти на ранней позитивной эдиповой ситуации. Таким образом, в его фантазии гениталии отца превратились в опасный кусающий и ядовитый объект. Страх пениса как внешнего и внутреннего преследователя был настолько силен, что не могло развиться доверие к хорошим и продуктивным качествам пениса. Таким образом, ранняя феминная позиция Ричарда была в корне нарушена страхами преследования. Эти трудности, переживаемые в инвертированной эдиповой ситуации, взаимодействовали со страхом кастрации, стимулируемым генитальными желаниями по отношению к матери. Ненависть к отцу, сопровождавшая эти желания и проявлявшаяся в импульсе откусить пенис отца, привела к страху быть кастрированным таким же способом, а потому увеличила вытеснение генитальных желаний.

Одной из особенностей болезни Ричарда было возрастающее торможение всей его деятельности и интересов. Это было связано с сильнейшим вытеснением агрессивных тенденций, что было особенно заметно в отношении к матери. В отношении к отцу и другим мужчинам агрессия была менее вытеснена, хотя очень сильно сдерживалась страхом. Господствующей установкой Ричарда по отношению к мужчинам было усмирение потенциальных преследователей и нападающих.

Агрессивность Ричарда меньше всего была заторможена по отношению к другим детям, однако он был слишком напуган, чтобы выражать ее прямо. Его ненависть к детям, так же как и страх перед ними, отчасти возник из установки к пенису отца. Деструктивный пенис и деструктивный жадный ребенок, который истощил бы мать и полностью разрушил бы ее, в его психике были тесно связаны друг с другом, поскольку бессознательно он прочно придерживался уравнения «пенис = ребенок». Он также считал, что плохой пенис может производить лишь плохих детей.

Другим детерминирующим фактором в его фобии детей была ревность к брату, а также к другим детям, которых мать могла бы родить в будущем. Его бессознательные садистические атаки на младенцев внутри материнского тела были связаны с ненавистью к отцовскому пенису внутри матери. Лишь в одном отношении временами могла проявиться его любовь к детям, и она проявлялась в его дружелюбной установке к младенцам.

Мы уже знаем, что он мог достичь способности к любви лишь посредством идеализации отношений «мать — ребенок». Тем не менее из-за бессознательного страха и вины относительно своих орально-садистических импульсов младенцы преимущественно представляли для него репрезентацию орально-садистических существ. Это было одной из причин, почему он в своей фантазии не мог осуществить страстное желание дать детей матери. Но все же более фундаментальная оральная тревога периода раннего развития увеличила страх, связанный с агрессивными аспектами генитальной функции и собственного пениса. Страх Ричарда, что орально-садистические импульсы будут доминировать над генитальными желаниями и что пенис — деструктивный орган, был одной из главных причин вытеснения генитальных желаний. Следовательно, для него был закрыт один из самых существенных путей сделать мать счастливой и совершить репарацию для младенцев, которых, как он считал, он разрушил. Во всех этих аспектах орально-садистический импульс, фантазии и страхи вновь и вновь препятствовали генитальному развитию.

В предыдущих параграфах я постоянно ссылалась на регрессию к оральной стадии как защите от дополнительных тревог, возникающих в генитальной позиции; тем не менее важно не игнорировать роль фиксации в этих процессах. Поскольку орально-, уретрально- и анально-садистические тревоги были чрезмерны, фиксация на этих уровнях была очень сильной; впоследствии генитальная организация была слабой, а тенденция к вытеснению — явно выраженной. Тем не менее вопреки торможениям, он развил некоторые сублимированные генитальные тенденции. Более того, поскольку его желания были преимущественно направлены на мать, а чувства ревности и ненависти — на отца, он достиг некоторых основных характеристик позитивной эдиповой ситуации и гетеросексуального развития. Эта картина тем не менее была в какой-то мере обманчива, поскольку любовь к матери могла быть достигнута лишь путем укрепления оральных элементов в отношении к ней и путем идеализации «матери-груди». Мы видели, что в его рисунках голубые секции всегда обозначали мать; выбор этого цвета был связан с любовью к безоблачному голубому небу и выражал страстное желание идеальной щедрой груди, которая никогда не фрустрирует его.

Ричард, таким образом, получил возможность как-то сохранить любовь к матери, что дало ему ту небольшую долю стабильности, которой он обладал, а также позволило в определенной мере развить гетеросексуальные тенденции. Было очевидно, что тревога и переживания вины прочно вошли в фиксацию на матери. Ричард был очень предан ей, но довольно инфантильно. Он с трудом переносил, когда она исчезала из поля его зрения, и проявлял недостаточно признаков развития независимого и мужественного отношения к ней. Его отношение к другим женщинам — хотя и весьма далекое от истинно смелого и мужественного — удивительно противоречило его огромной любви и даже слепому восхищению матерью. Его поведение по отношению к другим женщинам было развито не по годам, в некоторых отношениях напоминая поведение взрослого донжуана. Он разными способами старался снискать к себе расположение, даже с помощью явной лести. В то же время он часто критиковал женщин и презрительно относился к ним, а также потешался над ними, если они принимали на веру его лесть.

Здесь можно наблюдать две противоположные установки по отношению к женщинам, что наводит на мысль о некоторых заключениях Фрейда. Заявляя о «разъединении нежного и чувственного потоков эротического чувства» у некоторых мужчин, страдающих, по описанию Фрейда, от «психической импотенции», т. е. способных стать потентными лишь в определенных обстоятельствах, он говорит: «Любовная жизнь таких людей остается расщепленной на два направления, получающих воплощение в искусстве в качестве духовной и грубой (или животной) любви. Когда они любят, они не могут желать, а когда желают, не могут любить»[161].

Существует аналогия между описанием Фрейда и установкой Ричарда к матери. Он боялся и ненавидел именно «генитальную» мать, в то время как всю свою любовь и нежность он направлял к «матери-груди». Это разделение между двумя потоками стало явным в контрасте между установкой к матери и другим женщинам. Пока его генитальные желания по отношению к матери были сильно вытеснены, она оставалась объектом любви и восхищения, а эти желания могли в какой-то мере активизироваться по отношению к другим женщинам. Но тогда те женщины были для него объектом критики и презрения. Они обозначали «генитальную» мать и, как оказалось, ужас генитальности и побуждение вытеснить ее отражались в презрении по отношению к объектам, пробудившим его генитальные желания.

Среди тревог, ставших причиной фиксации и регрессии к «матери-груди», доминирующую роль играл страх Ричарда перед «внутренней частью» матери как местом, полным преследователей. Поскольку «генитальная» мать, которая для него была матерью, находившейся в сексуальном контакте с отцом, также содержала в себе «плохие» отцовские гениталии (или, скорее, множество его гениталий), создавая опасный союз с отцом против сына; она также содержала в себе враждебных младенцев. Кроме того, существовала и тревога по поводу собственного пениса как опасного органа, который способен повредить и испортить любимую мать.

Тревоги, нарушившие генитальное развитие Ричарда, были тесно связаны с его отношением к родителям как интернализированным фигурам. Картине «внутренней части» матери как места опасности соответствовали переживания по поводу собственной «внутренней части». В предыдущих параграфах мы видели, что хорошая мать (т. е. хорошая еда на завтрак) внутренне защищала его от отца, «длинных торчащих костей» в его животе. Эта картина, где мать защищает его от интернализированного отца, соответствовала фигуре матери, которую Ричарду не терпелось защитить от плохого отца, — матери, находящейся под угрозой оральных и генитальных атак внутреннего монстра. Тем не менее в конечном счете он считал, что она находится в опасности из-за его собственных орально-садистических атак на нее. Рисунок 2 показал плохих мужчин (отца, брата и его самого), набрасывающихся на мать и проглатывающих ее. Этот страх возник из фундаментального переживания вины Ричарда по поводу разрушения (пожирания) матери и ее груди его орально-садистическими атаками в процессе ее интернализации. Вдобавок он выразил вину по поводу своих анально-садистических атак на рис. 6, поскольку указал на «ужасное большое дело», вывалившееся из птицы. Приравнивание собственных фекалий к черному Гитлеру-отцу стало отчетливым в его анализе ранее, когда он начал выполнять рисунки империи. Поскольку в самом раннем рисунке Ричард представил черное обозначением самого себя, но вскоре решил, что его все же обозначает красный цвет, а черный — его отца, впоследствии он придерживался этого распределения на всех рисунках. Позднее это приравнивание было проиллюстрировано некоторыми ассоциациями к рис. 5 и 6. На рис. 5 черная секция обозначала плохого отца. На рис. 6 она репрезентировала «ужасное большое дело», вывалившееся из изуродованной птицы.

К страху Ричарда собственной деструктивности относился страх матери как опасного и мстящего объекта. «Ужасная птица» с открытым клювом была проекцией на мать его орально-садистических импульсов. Фактические переживания Ричардом фрустрации со стороны матери сами по себе не могли дать объяснение построению в его психике ужасной картины внутренней пожирающей матери. На рис. 6 видно, насколько опасной, как он считал, является «ужасная» птица-мать, поскольку птица без головы репрезентировала его самого и соответствовала его страху кастрации внешними врагами в лице этой опасной матери, объединившейся с монстром-отцом. Более того, во внутренних ситуациях он чувствовал угрозу от союза интернализированной «ужасной» птицы-матери и монстра-отца. Эти внутренние опасные ситуации были основной причиной его ипохондрического и персекуторного страхов.

Когда в ходе анализа Ричард смог признать психологический факт того, что его любимый объект также является объектом ненависти и что голубая мать, королева с короной, в его психике связана с ужасной птицей с клювом, он смог установить любовь к матери более надежно. Его чувства любви стали теснее связаны с чувствами ненависти, а его счастливые переживания с матерью больше не находились так далеко от переживаний фрустрации. Поэтому, с одной стороны, ему не нужно было так сильно идеализировать хорошую мать, с другой — формировать такую ужасающую картину плохой матери. Всякий раз, когда он мог позволить себе соединить два аспекта матери вместе, это означало, что плохой аспект смягчается хорошим. Эта более надежная хорошая мать могла в таком случае защитить его от «монстра» — отца. Это опять же означало, что в такие моменты она не считалась смертельно поврежденной его оральной жадностью и плохим отцом, что, в свою очередь, означало, что он считал, что они с отцом стали менее опасными. Хорошая мать могла вновь вернуться к жизни, поэтому депрессия Ричарда рассеивалась.

Его возросшая надежда поддержать жизнь аналитика и матери в качестве внутренних и внешних объектов была связана с укреплением его генитальной позиции и с большей способностью переживать эдиповы желания. Производство, сотворение хороших младенцев, что, как он бессознательно считал, было самым важным средством победить смерть и страх смерти, теперь стало для него более возможным в фантазии. Поскольку он в меньшей степени опасался, что им завладеют садистические импульсы, Ричард поверил, что сможет производить хороших младенцев, поскольку креативный и продуктивный аспект мужских гениталий (как отца, так и его самого) усилился. Возросло доверие собственным конструктивным и репаративным тенденциям, равно как и внутренним и внешним объектам. Укрепилась вера не только в хорошую мать, но и в хорошего отца. Его отец больше не был таким опасным врагом, с которым Ричард не мог сражаться как с ненавидимым соперником. Таким образом, он сделал важный шаг к укреплению генитальной позиции и умению смотреть в лицо конфликтам и страхам, связанным с генитальными желаниями.

Отрывки из истории случая, иллюстрирующие эдипово развитие девочки

Я обсудила некоторые тревоги, нарушающие генитальное развитие у мальчика, а сейчас предложу материал из истории случая маленькой девочки Риты, который я уже описывала по разным поводам в ранних публикациях. Данный материал имеет определенные преимущества для презентации, поскольку он прост и лаконичен. Большая часть этого материала была опубликована ранее; тем не менее я добавлю несколько ранее не публиковавшихся деталей, а также некоторые новые интерпретации, которые я не смогла тогда сделать, но которые в ретроспективе кажутся подтвержденными материалом.

Мою пациентку Риту, которой было два года и девять месяцев в начале анализа, было очень трудно воспитывать. Она страдала от разного рода тревог, неспособности переносить фрустрацию и частых состояний несчастья. Она демонстрировала явные навязчивые черты, какое-то время возраставшие, и настаивала на тщательно продуманных навязчивых ритуалах. Она колебалась между преувеличенной «хорошестью», сопровождавшейся переживаниями раскаяния, и состояниями «непослушания», когда она пыталась всеми командовать. У нее также были проблемы с принятием пищи, она была «привереда» и часто страдала отсутствием аппетита. Хотя она была очень умным ребенком, развитие и интеграция личности сдерживались сильным неврозом.

Она часто плакала явно без причины, и когда мать спрашивала, почему она плачет, та отвечала: «Потому что мне так грустно». На вопрос «Почему тебе так грустно?» она отвечала: «Потому что я плачу». Ее переживания вины и несчастья проявлялись в постоянных вопросах к матери: «Я хорошая?», «Ты меня любишь?» и т. д. Она не могла вынести ни одного упрека, и если ее ругали, она либо заливалась слезами, либо становилась дерзкой. Ее переживание ненадежности в отношении родителей проявилось, например, в следующем случае на втором году жизни. Однажды, как мне рассказали, она разрыдалась, потому что отец в шутку пригрозил медвежонку в книжке с картинками, с которым она явно идентифицировала себя.

Рита страдала от заметного торможения в игре. К примеру, единственное, что она умела делать с куклами, — это мыть их и компульсивно менять им одежду. Как только она вводила какой-либо фантазийный элемент, у нее начинался приступ тревоги, и она прекращала игру.

Ниже приведены некоторые факты из ее истории. Риту кормили грудью несколько месяцев; затем ей начали давать бутылочку, которую она вначале не хотела принимать. Отлучение от бутылочки и приучение к твердой пище было вновь проблемным, и она все еще страдала от трудностей в принятии пищи, когда я начала ее анализ. Более того, в то время ей все еще давали бутылочку ночью. Мать сказала мне, что бросила попытки отлучить Риту от этой последней бутылочки, поскольку каждая подобная попытка вызывала у ребенка сильный стресс. Приняв во внимание приучение к опрятности Риты, достигнутое рано, на втором году жизни, я получила основание утверждать, что мать слишком сильно тревожилась об этом. Навязчивый невроз Риты оказался в тесной связи с ее ранним приучением к опрятности.

Рита делила спальню с родителями почти до двух лет и неоднократно была свидетелем сексуального акта между родителями. Когда ей исполнилось два года, у нее родился брат, и в это время ее невроз развернулся в полную силу. Другим содействующим обстоятельством было то, что мать сама была невротичной и явно амбивалентной по отношению к Рите.

Родители сказали мне, что до первого года жизни Рита проявляла гораздо больше любви к матери, нежели к отцу. В начале второго года своей жизни она развила выраженное предпочтение по отношению к отцу вместе с отчетливой ревностью к матери. В пятнадцать месяцев, сидя на коленях отца, Рита неоднократно и ясно выражала желание остаться с ним наедине в комнате. Она уже могла выразить это словами. В возрасте примерно восемнадцати месяцев произошла удивительная перемена, проявившаяся в измененном отношении к обоим родителям, а также в различных симптомах, таких как ночные кошмары и фобии животных (особенно собак). Мать вновь стала ее фавориткой, но отношение ребенка к ней все же обнаруживало сильную амбивалентность. Она так цеплялась за мать, что с трудом позволяла ей уйти из поля зрения. Это сочеталось с попытками командовать ею и часто нескрываемой ненавистью к ней. Одновременно Рита развила откровенную неприязнь к отцу.

Эти факты были замечены явно вовремя и сообщены мне родителями. В случае детей постарше сообщения родителей о ранних годах ребенка часто являются ненадежными, поскольку с течением времени они склонны все больше и больше искажаться в их памяти. В случае Риты детали все еще были свежи в памяти родителей, и анализ полностью подтвердил все основные моменты их сообщения.

Раннее отношение к родителям

В начале второго года жизни Риты некоторые важные элементы ее эдиповой ситуации, такие как предпочтение отца, ревность к матери и даже желание занять место матери рядом с отцом, были отчетливо заметны. Оценивая эдипово развитие Риты на втором году жизни, мы должны учесть некоторые примечательные внешние факторы. Ребенок делил спальню с родителями и имел достаточную возможность стать свидетелем сексуального акта между ними; следовательно, постоянно присутствовал стимул для либидинозных желаний, ревности, ненависти и тревоги. Когда ей было пятнадцать месяцев, ее мать забеременела, и ребенок бессознательно понял состояние матери; таким образом, желание Риты получить ребенка от отца, равно как и ее соперничество с матерью, было крайне усилены. В результате агрессивность и вытекающая из нее тревога и переживания вины возросли до такой степени, что эдиповы желания не могли поддерживаться.

Тем не менее нельзя объяснить сложности в развитии Риты лишь этими внешними стимулами. Многие дети подвергаются воздействию сходных, иногда гораздо более неблагоприятных переживаний, не заболевая серьезно впоследствии. Поэтому нам необходимо обратиться к внутренним факторам, которые при взаимодействии с влияниями извне привели Риту к болезни и нарушению сексуального развития.

Как обнаружил анализ, орально-садистические импульсы Риты были необычайно сильны, а ее способность переносить любое напряжение — необычайно мала. Также были некоторые конституциональные особенности, определившие ее реакции на ранние фрустрации, от которых она страдала и которые с самого начала сильно влияли на отношение к матери. Когда в конце первого года жизни на передний план вышли позитивные эдиповы желания Риты, это новое отношение к обоим родителям усилило ее переживания фрустрации, ненависти и агрессивности с сопровождающими их тревогой и виной. Она не могла справиться с этими многочисленными конфликтами и потому не могла поддерживать генитальные желания.

Над отношением Риты к матери доминировали два мощных источника тревоги: персекуторный страх и депрессивная тревога. В одном аспекте мать репрезентировала вселяющую ужас и мстящую фигуру. В другом аспекте она была незаменимым любимым и хорошим объектом Риты, и Рита переживала собственную агрессию как опасность для любимой матери. Поэтому ее переполнял страх потерять ее. Именно сила этих ранних тревог и переживаний вины в большей степени определила неспособность Риты переносить дополнительную тревогу и вину, возникающие из эдиповых переживаний — соперничества и ненависти к матери. Для защиты она вытеснила ненависть и с избытком компенсировала ее чрезмерной любовью, а это неизбежно означало регрессию к ранним стадиям либидо. Данные факторы существенно повлияли на отношение Риты к отцу. Часть негодования, испытываемого по отношению к матери, отклонилась к отцу и усилила возникшую из фрустраций эдиповых желаний ненависть к нему, которая к началу второго года ее жизни удивительно сместила прежнюю любовь к отцу. Неспособность установить удовлетворительное отношение к матери повторилась в ее оральном и генитальном отношении к отцу. В анализе стали ясны сильные желания кастрировать его (возникшие отчасти из фрустрации на феминной позиции, отчасти из зависти к пенису на маскулинной позиции).

Садистические фантазии Риты были, таким образом, тесно связаны с обидами, исходящими из фрустрации на различных либидинозных позициях и переживаемыми как в инвертированной, так и позитивной эдиповой ситуации. Сексуальный акт между родителями играл важную роль в ее садистических фантазиях и в психике ребенка стал опасным и пугающим событием, в котором мать выступала жертвой крайней жестокости отца. Впоследствии отец превратился в ее психике не только в кого-то опасного для матери, но и — поскольку эдиповы желания Риты поддерживались в идентификации с матерью — в человека, опасного для нее самой. Фобия собак у Риты простиралась к страху опасного пениса отца, который укусит ее в отместку за ее собственные импульсы кастрировать его. Все ее отношение к отцу было глубоко нарушено, потому что он превратился в «плохого человека». Он был тем более ненавидим, поскольку стал олицетворением ее собственных садистических желаний по отношению к матери.

Следующий эпизод, рассказанный мне матерью, иллюстрирует этот последний пункт. В начале третьего года жизни Рита была на прогулке с матерью и увидела кучера, жестоко бьющего своих лошадей. Мать была крайне возмущена, и маленькая девочка тоже выразила сильное возмущение. Позже, в этот же день она удивила мать, спросив ее: «Когда же мы опять пойдем смотреть, как плохой дядя бьет лошадей?» — обнаруживая таким образом то, что она получила садистическое удовольствие от этого переживания и ждала его повторения. В ее бессознательном кучер репрезентировал отца, а лошади — мать, и отец в сексуальном акте осуществлял садистические фантазии ребенка, направленные против матери. Страх плохих гениталий отца вместе с фантазией о матери, поврежденной и разрушенной ненавистью Риты и плохим отцом — кучером, мешали как позитивным, так и инвертированным эдиповым желаниям. Рита не могла ни идентифицироваться с такой разрушенной матерью, ни позволить себе играть роль отца в гомосексуальной позиции. Таким образом, на этих ранних стадиях ни одна из позиций не могла быть установлена.

Некоторые примеры из аналитического материала

Тревоги, переживаемые Ритой, когда она была свидетелем первичной сцены, демонстрируются в следующем материале.

Однажды во время анализа она поставила треугольный кирпичик набок и сказала: «Это маленькая женщина». Затем она взяла «маленький молоток», как она назвала прямоугольный кирпичик, и ударила им по коробке с кирпичиками, при этом говоря: «Когда молоток ударил сильно, маленькая женщина так испугалась». Треугольный кирпичик означал ее саму, «молоток» — пенис отца, а коробка — ее мать, и вся ситуация в целом репрезентировала то, что она была свидетелем первичной сцены. Немаловажно то, что она ударила по коробке в том самом месте, где та была склеена бумагой, так что проделала в ней дыру. Это был один из примеров, когда Рита символически продемонстрировала мне свое бессознательное знание о вагине и роли, которую та играла в ее сексуальных теориях.

Следующие два примера касаются ее кастрационного комплекса и зависти к пенису. Рита играла в игру, в которой отправлялась в путешествие вместе с медвежонком к дому «хорошей» женщины, где ей предстояло получить «изумительное» угощение. Это путешествие тем не менее проходило негладко. Рита избавлялась от машиниста поезда и занимала его место. Он возвращался вновь и вновь и угрожал ей, вызывая сильную тревогу. Объектом разногласий между ними был ее медвежонок, которого она считала существенным условием для успеха путешествия. Здесь медвежонок репрезентировал отцовский пенис, а ее соперничество с отцом выражалось этой борьбой за пенис. Она украла его у отца, отчасти из переживаний зависти, ненависти и мести, отчасти для того, чтобы занять его место возле матери и — с помощью потентного пениса отца — совершить репарацию за повреждения, нанесенные в фантазии матери.

Следующий пример связан с ритуалом отхода ко сну, который становился все более сложным и компульсивным, когда подходило время идти спать, и включал соответствующий церемониал с куклой. Основным пунктом было то, что ее (как и куклу) нужно было туго укутать в одеяло, иначе — как говорила она — мышь или «батцен» (ее собственное слово) пролезет в окно и откусит ее «батцен». «Батцен» репрезентировал как отцовские, так и ее собственные гениталии: отцовский пенис откусил бы ее воображаемый пенис точно так же, как она желала кастрировать его. Как я вижу это сейчас, страх, что мать атакует «внутреннюю часть» ее тела, также способствовал страху, что кто-то пролезет в окно. Комната также репрезентировала ее тело, а нападающей стороной была мать, мстящая за атаки ребенка на нее. Навязчивая потребность быть укутанной с такой тщательной заботой была защитой от всех этих страхов.

Развитие супер-эго

Тревоги и переживания вины, описанные в последних двух параграфах, были связаны с развитием Супер-Эго Риты. Я обнаружила у нее жестокое и беспощадное Супер-Эго, подобное тому, что лежит в основе тяжелых неврозов навязчивости у взрослых. В анализе я смогла проследить это развитие вплоть до начала второго года ее жизни. В свете моего последнего опыта я вынуждена заключить, что истоки Супер-Эго Риты берут начало в первых месяцах ее жизни.

В описанной мною игре в путешествие машинист репрезентировал ее Супер-Эго, равно как и настоящего отца. Мы также наблюдаем работу ее Супер-Эго в навязчивой игре с куклой, когда та подвергалась ритуалу, схожему с ее собственным церемониалом отхода ко сну: она укладывала куклу спать и весьма тщательно укутывала ее. Однажды во время анализа Рита рядом с кроватью куклы положила игрушечного слона. Как она объяснила: слон не должен был позволить «ребенку» (кукле) встать, поскольку в этом случае «ребенок» прокрадется в спальню родителей и «навредит им или что-нибудь отнимет у них». Слон репрезентировал ее Супер-Эго (отца и мать), а атаки на родителей, которые он должен был пресечь, были выражением садистических импульсов самой Риты, сосредоточенных на сексуальном акте родителей и беременности матери. Супер-Эго должно было полностью ликвидировать возможность для ребенка выкрасть у матери младенца внутри нее, повредить или разрушить материнское тело, а также кастрировать отца.

Важная деталь из ее истории: в начале третьего года жизни Рита, играя с куклой, неоднократно заявляла, что она не была матерью куклы. В контексте анализа оказалось, что она не могла позволить себе быть матерью куклы, потому что кукла означала ее брата-младенца, которого она хотела, но боялась отнять у матери. Ее вина также касалась агрессивных фантазий во время беременности матери. Когда Рита не могла играть роль матери куклы, это торможение возникало из переживаний вины, а также из страха жестокой материнской фигуры, бесконечно более суровой по сравнению с настоящей матерью. Рита не только видела реальную мать в этом искаженном свете, но и чувствовала себя в постоянной опасности из-за вселяющей ужас внутренней материнской фигуры. Я уже ссылалась на воображаемые атаки Риты на тело матери и соответствующую тревогу, что мать атакует ее и выкрадет ее воображаемых младенцев, а также на страх Риты быть атакованной и кастрированной отцом. Теперь я пойду дальше в своих интерпретациях. Воображаемым атакам на ее тело со стороны родителей как внешних фигур соответствовал страх внутренних атак интернализированных преследующих родительских фигур, сформировавших жестокую часть ее Супер-Эго[162].

Грубость Супер-Эго Риты часто проявлялась в игре во время анализа. Например, она, бывало, жестоко наказывала куклу; затем следовал приступ ярости и страха. Она идентифицировала себя одновременно и с грубыми родителями, накладывающими суровое наказание, и с ребенком, которого жестоко наказывают и который разражается яростью. Это было заметно не только в ее игре, но в поведении в целом. В одни моменты она, казалось, была воплощением суровой и беспощадной матери, в другие — неспособным к контролю, жадным и деструктивным младенцем. Казалось, у нее очень мало собственного Эго, способного соединить эти две крайности и модифицировать интенсивность конфликта. Постепенный процесс интеграции ее Супер-Эго испытывал серьезные препятствия, и она не могла развить собственную индивидуальность.

Персекуторные и депрессивные тревоги, нарушающие эдипово развитие

Депрессивные переживания Риты были ярко выражены в ее неврозе. Состояния печали и плач без причины, постоянные вопросы, любит ли ее мать, — все это признаки депрессивных тревог. Эти тревоги восходили к ее отношению к груди матери. Вследствие садистических фантазий, в которых она атаковала грудь и мать в целом, Ритой овладевали страхи, глубоко влиявшие на ее отношение к матери. В одном аспекте она любила мать как хороший и незаменимый объект и переживала вину из-за того, что подвергла ее опасности своими агрессивными фантазиями; в другом аспекте она ненавидела и боялась ее как плохую, преследующую мать (прежде всего плохую грудь). Эти страхи и сложные переживания, касающиеся матери как внешнего и внутреннего объекта, составляли ее инфантильную депрессивную позицию. Рита была не способна справиться с этими острыми тревогами и не могла преодолеть свою депрессивную позицию.

В этой связи большое значение имеет материал из ранней части ее анализа. Она что-то нацарапала на листе бумаги и энергично закрасила черным цветом. Затем разорвала бумагу, а клочки выбросила в стакан с водой, который приложила к губам, как будто собиралась пить из него. В этот момент она остановилась и сказала, выдохнув: «Мертвая женщина». То же самое повторилось позднее еще раз.

Этот листок бумаги, закрашенный черным, разорванный и выброшенный в воду, репрезентировал мать, разрушенную оральными, анальными и уретральными способами, и это представление мертвой матери касалось не только внешней матери, когда та была вне поля зрения, но и внутренней матери. Рита отказалась от соперничества с матерью в эдиповой ситуации, поскольку ее бессознательный страх потери внутреннего и внешнего объекта действовал в качестве барьера для всякого желания, которое увеличило бы ее ненависть к матери, а потому вызвало бы ее смерть. Эти тревоги, возникшие из оральной позиции, лежат в основе выраженной депрессии, которую Рита развила в ответ на попытку матери отлучить ее от последней бутылочки. Рита ни за что не хотела пить молоко из чашки. Она впадала в состояние отчаяния, теряла аппетит, отказывалась от еды, больше обычного цеплялась за мать, снова и снова спрашивая ее, любит ли та ее, плохо ли Рита вела себя и т. д. Анализ раскрыл, что отлучение репрезентировало жестокое наказание за направленные против матери агрессивные желания и пожелания смерти. Поскольку потеря бутылочки обозначала окончательную потерю груди, когда бутылочку отнимали, Рита считала, что она на самом деле разрушила мать. Даже присутствие матери могло лишь на время смягчить эти страхи. Вывод напрашивается сам собой: в то время как потеря бутылочки репрезентировала потерю хорошей груди, чашка с молоком, от которой Рита отказывалась в состоянии депрессии, следующем за отлучением, репрезентировала разрушенную мертвую мать, так же как стакан воды с разорванной бумагой репрезентировал «мертвую женщину».

Как я уже предполагала, депрессивные тревоги Риты о смерти матери были связаны с персекуторными страхами, касающимися атак мстящей матери на ее собственное тело. В действительности подобные атаки девочке всегда кажутся опасностью не только для ее тела, но и для всего ценного, что, по ее мнению, содержит ее «внутренняя часть»: потенциальных детей, хорошую мать и хорошего отца.

Неспособность защитить эти любимые объекты от внешних и внутренних преследователей является частью самой фундаментальной ситуации тревоги у девочек[163].

Отношение Риты к отцу было во многом детерминировано ситуациями тревоги, сосредоточенными на матери. Большая часть ненависти и страха плохой груди была перенесена на отцовский пенис. Чрезмерная вина и страх потери, касающиеся матери, также были перенесены на отца. Все это вместе с фрустрацией, испытанной непосредственно от отца, помешало развитию позитивного эдипова комплекса.

Ненависть к отцу усиливалась завистью к пенису и соперничеством с ним в инвертированной эдиповой ситуации. Попытки справиться с завистью к пенису привели к усиленной вере в свой воображаемый пенис. Тем не менее она считала, что пенис находится в опасности из-за плохого отца, который кастрирует ее, мстя за ее собственные желания кастрировать его. Страх Риты, что «бутцен» отца войдет в комнату и откусит ее собственный «бутцен», является примером ее страха кастрации.

Ее желания приобрести пенис отца и играть его роль с матерью служили явными признаками зависти к пенису. Этот факт проиллюстрирован материалом игры, процитированным мною: Рита ехала с медвежонком, репрезентирующим пенис, к «хорошей женщине», которая должна была приготовить для них «изумительное угощение». Тем не менее желание обладать собственным пенисом было, как показал ее анализ, крайне усилено тревогами и виной, касающимися смерти любимой матери. Эти тревоги, ранее подорвавшие отношение к матери, во многом способствовали несостоятельности позитивного эдипова развития. Они также имели эффект усиления желаний Риты обладать пенисом, поскольку она считала, что сможет восполнить ущерб, нанесенный матери, и возместить потерю младенцев, которых в ее фантазии та отобрала у нее, только лишь в том случае, если будет обладать собственным пенисом, который удовлетворит мать и даст ей детей.

Таким образом, чрезмерные трудности Риты справиться с инвертированным и позитивным эдиповым комплексом корнями уходили в ее депрессивную позицию. Вместе с уменьшением этих тревог она стала способна переносить эдиповы желания и в большей степени достичь феминной и материнской установки. К концу анализа, прервавшегося по внешним обстоятельствам, отношение Риты к обоим родителям, а также к брату улучшилось. Антипатия к отцу, до этого явно выраженная, уступила место любви; амбивалентность по отношению к матери уменьшилась, и развились более дружелюбные и стабильные отношения.

Измененная установка Риты к медвежонку и кукле отразила ту степень, до которой продвинулось ее либидинозное развитие, а ее невротические трудности и суровость Супер-Эго уменьшились. Однажды под конец анализа, когда она целовала и обнимала медвежонка, называя его ласковыми именами, она сказала: «Больше я нисколечко не несчастна, потому что у меня есть такой дорогой маленький малыш». Теперь она могла позволить себе быть матерью своего воображаемого ребенка. Эта перемена не была всецело новым развитием, а в какой-то мере возвращением к ранней либидинозной позиции. На втором году жизни желания Риты получить пенис отца и родить от него ребенка были нарушены тревогой и виной по отношению к матери; позитивное эдипово развитие прервалось, выявилось заметное ухудшение невроза. Когда Рита категорически заявляла, что не была матерью куклы, она явно обозначала борьбу против желаний иметь ребенка. Под давлением тревоги и вины она не могла достичь феминной позиции и была вынуждена усилить мужскую позицию. Таким образом, медвежонок преимущественно стал обозначать желаемый пенис. Рита не могла позволить себе желание иметь ребенка от отца, а идентификация с матерью в эдиповой ситуации не могла быть установлена до тех пор, пока ее тревоги и вина по отношению к обоим родителям не уменьшатся.

Общее теоретическое резюме

а) Ранние стадии эдипова комплекса у обоих полов.

Клинические картины двух случаев, представленных мною в данной работе, во многом различались. Тем не менее оба случая имели сходные черты, такие как орально-садистические импульсы, чрезмерная тревога, вина и низкая способность Эго переносить любое напряжение. Согласно моему опыту, все они являются факторами, которые при взаимодействии с внешними обстоятельствами мешают Эго постепенно выстраивать адекватные защиты от тревоги. В итоге проработка ситуаций ранних тревог ухудшается и страдает эмоциональное и либидинозное развитие, а также развитие Эго ребенка. Вследствие господства тревоги и вины возникает сверхсильная фиксация на ранних стадиях либидинозной организации и в связи с этим чрезмерная тенденция к регрессии на эти ранние стадии. В результате эдипово развитие нарушается и генитальная организация не может установиться прочно. В обоих случаях, на которые я ссылалась в данной работе, равно как и в других, эдипов комплекс начинал развиваться нормально, когда эти ранние тревоги были уменьшены.

Влияние тревоги и вины на ход эдипова развития можно в какой-то мере проиллюстрировать двумя краткими описаниями, приведенными мною. Мои последующие теоретические заключения по некоторым аспектам эдипова развития базируются в основном на аналитической работе с детьми и взрослыми, состояние которых оценивается в диапазоне от нормы до тяжелых заболеваний.

Полное описание эдипова развития включило бы обсуждение внешних влияний и переживаний на каждой стадии, а также их влияния на протяжении всего детства. Я намеренно пожертвовала чрезмерно подробным описанием внешних факторов в пользу необходимости разъяснить самые важные моменты[164].

Мой опыт привел меня к вере в то, что с самого начала жизни либидо сливается с агрессивностью и что на развитие либидо на каждой стадии существенно влияет тревога, возникающая из агрессивности. Тревога, вина и депрессивные переживания временами побуждают либидо к новым источникам удовлетворения, порой приостанавливают его развитие, усиливая фиксацию на раннем объекте и цели.

По сравнению с поздними фазами эдипова комплекса картина его ранних стадий неизбежно менее отчетлива, поскольку Эго младенца незрело и полностью находится под началом бессознательной фантазии; его инстинктивная жизнь также находится на самой полиморфной фазе. Эти ранние стадии характеризуются резкими флуктуациями между различными объектами и целями с соответствующими флуктуациями в природе защит. По моему мнению, эдипов комплекс начинается на первом году жизни, и у обоих полов его развитие начинается одинаково. Отношение к груди матери является одним из существенных факторов, детерминирующих все эмоциональное и сексуальное развитие. Поэтому я считаю, что отношение к груди является отправным пунктом в следующем описании начала эдипова комплекса у обоих полов.

Представляется, что дальнейшему движению либидо присущ поиск новых источников удовлетворения. Удовлетворение, испытываемое у груди матери, дает возможность младенцу направить свои желания на новые объекты, во-первых, на пенис отца. Тем не менее фрустрация в отношении груди придает новому желанию определенный импульс. Важно помнить, что фрустрация зависит от внутренних факторов, равно как и от фактического опыта. Некоторая доля фрустрации у груди неизбежна, даже в самых благоприятных условиях, поскольку то, чего младенец фактически желает, — это безграничное удовлетворение. Фрустрация, испытываемая у груди матери, ведет как мальчика, так и девочку к отворачиванию от нее и стимулирует желание младенца орального удовлетворения от пениса отца. Таким образом, грудь и пенис являются первичными объектами оральных желаний младенца[165].

Фрустрация и удовлетворение с самого начала формируют отношение младенца к любимой хорошей груди и ненавидимой плохой груди. Необходимость справляться с фрустрацией и вытекающей из нее агрессией является одним из факторов, ведущих к идеализации хорошей груди и хорошей матери и, соответственно, к интенсификации ненависти и страхов плохой груди и плохой матери, которая становится прототипом всех преследующих и пугающих объектов.

Две конфликтующие установки к материнской груди переносятся на новое отношение к отцовскому пенису. Фрустрация, испытанная в ранних отношениях, увеличивает требования и надежды на новый источник и стимулирует любовь к новому объекту. Неизбежное разочарование в новом отношении усиливает отступление к первому объекту; и это способствует неустойчивости и текучести эмоциональных установок и стадий либидинозной организации.

Кроме того, стимулируемые и усиленные фрустрацией агрессивные импульсы превращают в психике ребенка жертв его агрессивных фантазий в поврежденные и мстящие фигуры, угрожающие ему теми же садистическими атаками, что он совершает против родителей в фантазии[166]. Вследствие этого младенец переживает возросшую потребность в любимом и любящем объекте — совершенном, идеальном объекте, дабы удовлетворить тягу к помощи и безопасности. Таким образом, каждый объект по очереди склонен становиться то хорошим, то плохим. Это колебание туда и сюда между различными аспектами первичных имаго создает тесное взаимодействие между ранними стадиями инвертированного и позитивного эдипова комплекса.

Поскольку младенец с самого начала интроецирует свои объекты под господством орального либидо, первичные имаго имеют двойника в его внутреннем мире. Имаго материнской груди и отцовского пениса, установленные внутри Эго, формируют ядро его Супер-Эго. Интроекции хорошей, плохой груди и матери соответствует интроекция хорошего, плохого пениса и отца. Они становятся первыми репрезентантами, с одной стороны, защищающих и помогающих внутренних фигур, с другой стороны, мстящих и преследующих внутренних фигур и являются первыми идентификациями, развитыми Эго.

Отношение к внутренним фигурам по-разному взаимодействует с амбивалентным отношением ребенка к обоим родителям как внешним объектам, поскольку на каждой ступени интроекции внешних объектов соответствует проекция внутренних фигур во внешний мир, и это взаимодействие лежит в основе отношения к фактическим родителям, а также развития Супер-Эго. В результате этого взаимодействия, подразумевающего ориентацию вовне и вовнутрь, возникает постоянная флуктуация между внутренними и внешними объектами и ситуациями. Эти флуктуации связаны с движением либидо между различными целями и объектами, и, таким образом, ход эдипова комплекса и развитие Супер-Эго тесно взаимосвязаны.

Все еще находясь в тени орального, уретрального и анального либидо, генитальные желания вскоре смешиваются с оральными импульсами ребенка. Ранние генитальные желания наравне с оральными направляются на мать и отца. Это соответствует моему предположению, что у обоих полов имеется врожденное бессознательное знание существования пениса, равно как и вагины. У младенца мужского пола генитальные ощущения являются основой предположения, что отец обладает пенисом, которого мальчик желает в соответствии с уравнением «грудь = пенис». В то же время его генитальные ощущения и импульсы также подразумевают поиск отверстия, в которое можно вставить пенис, т. е. они направлены на мать. Генитальные восприятия младенца-девочки соответственно подготавливают желание принять отцовский пенис в свою вагину. Поэтому получается, что генитальные желания к отцу, смешанные с оральными желаниями, коренятся в ранних стадиях позитивного у девочки и инвертированного у мальчика эдипова комплекса.

Ход либидинозного развития на каждой стадии находится под влиянием тревоги, вины и депрессивных переживаний. В двух более ранних работах я неоднократно ссылалась на инфантильную депрессивную позицию как центральную в раннем развитии. Сейчас я бы, скорее, предложила следующую формулировку: ядро инфантильных депрессивных переживаний, т. е. страх ребенка потерять любимые им объекты в результате его ненависти и агрессии, с самого начала входит в его объектные отношения и эдипов комплекс.

Существенным последствием тревоги, вины и депрессивных переживаний является побуждение к репарации. Под влиянием вины младенец вынужден устранять результат своих садистических импульсов либидинозными средствами. Таким образом, переживания любви, сосуществующие с агрессивными импульсами, усиливаются побуждением к репарации. Репаративные фантазии часто в мельчайших деталях представляют противоположность садистических фантазий, а переживанию садистического всемогущества соответствует переживание репаративного всемогущества. Например, моча и фекалии репрезентируют агентов деструкции, когда ребенок испытывает ненависть, и подарки, когда он испытывает любовь; но когда он переживает вину и испытывает побуждение совершить репарацию, «хорошие» экскременты в его психике становятся средством, которым он может исправить ущерб, причиненный его «опасными» экскрементами. И снова как мальчик, так и девочка переживают в садистических фантазиях, что пенис, причинивший вред и разрушивший мать, становится средством ее восстановления и исцеления в фантазиях о репарации. Таким образом, желание дать и получить либидинозное удовлетворение усиливается побуждением к репарации. Поскольку младенец чувствует, что поврежденный таким способом объект может быть восстановлен и что сила его агрессивных импульсов уменьшается, импульсы любви ничем не сдерживаются, а вина смягчается.

Таким образом, на каждой ступени ход либидинозного развития стимулируется и усиливается побуждением к репарации, а в конечном счете чувством вины. С другой стороны, вина, возбуждающая побуждение к репарации, также тормозит либидинозные желания, поскольку, когда ребенок переживает, что его агрессивность преобладает, либидинозные желания представляются ему опасностью для любимых объектов и потому должны быть вытеснены.

б) Эдипово развитие мальчика.

До сих пор я в общих чертах освещала ранние стадии эдипова комплекса у обоих полов, а сейчас рассмотрю конкретно развитие мальчика. Его феминная позиция, существенно влияющая на его установку к обоим полам, возникает под господством оральных, уретральных и анальных импульсов и фантазий, она также тесно связана с отношением к груди матери. Если мальчик может перенаправить часть любви и либидинозных желаний от материнской груди к отцовскому пенису, сохраняя при этом грудь как хороший объект, то пенис отца будет фигурировать в его психике как хороший и креативный орган, который сможет дать ему либидинозное удовлетворение, а также детей, как делает это для матери. Эти феминные желания всегда являются неотъемлемой чертой в развитии мальчика. Они лежат в основании его инвертированного эдипова комплекса и конституируют первую гомосексуальную позицию. Представление отцовского пениса, заверяющее, что это хороший и креативный орган, также является предпосылкой способности мальчика развивать позитивные эдиповы желания. Поскольку лишь в случае, когда мальчик имеет достаточно сильную веру в «хорошесть» мужских гениталий — отцовских и собственных, — он сможет позволить себе испытывать генитальные желания по отношению к матери. Когда страх кастрирующего отца смягчается доверием к хорошему отцу, он может противостоять своей эдиповой ненависти и соперничеству. Таким образом, инвертированные и позитивные эдиповы тенденции развиваются одновременно, и между ними существует тесное взаимодействие.

Есть веские основания предполагать, что, как только возникают генитальные ощущения, активизируется страх кастрации. Кастрационный страх у мужчины, по определению Фрейда, является страхом атак, повреждения или удаления гениталий. По моему мнению, этот страх прежде всего переживается под господством орального либидо. Орально-садистические импульсы мальчика по отношению к груди матери переносятся на пенис отца и в дополнение к соперничеству и ненависти в ранней эдиповой ситуации находят свое выражение в желании мальчика откусить отцовский пенис. Это пробуждает страх, что его собственные гениталии будут откушены отцом из мести.

Существует целый ряд ранних тревог, возникающих из различных источников и способствующих кастрационному страху. Генитальные желания мальчика по отношению к матери с самого начала чреваты воображаемыми опасностями из-за его оральных, уретральных и анальных фантазий об атаках на материнское тело. Мальчик считает, что ее «внутренняя часть» повреждена, отравлена и ядовита; в его фантазии она также содержит пенис отца, который — вследствие его собственных садистических атак на него — считается враждебным и кастрирующим объектом, грозящим его собственному пенису разрушением.

Этой пугающей картине «внутренней части» матери — сосуществующей с картиной матери как источником удовлетво-рения и всего хорошего — соответствуют страхи о внутренней части собственного тела. Из всех этих страхов самый значительный — страх младенца внутренних атак со стороны опасной матери, отца или комбинированной родительской фигуры в отместку за его собственные агрессивные импульсы. Подобные страхи преследования решительно влияют на тревоги мальчика по поводу собственного пениса. Поскольку каждое повреждение, нанесенное его «внутренней части» интернализированными преследователями, означает для него и атаку на собственный пенис, который, как он опасается, будет изуродован, отравлен или съеден изнутри. Тем не менее он считает, что должен сохранить не только пенис, но и хорошее содержимое своего тела, хорошие фекалии и мочу, младенцев, которых он желает вырастить в феминной позиции, и младенцев, которых — в идентификации с хорошим и креативным отцом — он желает произвести в маскулинной позиции. В то же время он считает, что вынужден защищать и сохранять любимые объекты, которые интернализировал одновременно с преследующими фигурами. В этом отношении страх внутренних атак на любимые объекты тесно связан с кастрационным страхом и усиливает его.

Другая тревога, способствующая кастрационному страху, возникает из садистических фантазий, в которых его экскременты стали ядовитыми и опасными. Именно поэтому в его фантазиях о копуляции его собственный пенис, приравненный к этим опасным фекалиям и в его психике наполненный плохой мочой, становится органом деструкции. Этот страх усиливается верой в то, что он содержит плохой пенис отца, т. е. идентификацией с плохим отцом. Когда эта конкретная идентификация набирает силу, она переживается как альянс с плохим внутренним отцом против матери. В результате вера мальчика в продуктивное и репаративное качество своих гениталий уменьшается; он считает, что его собственные агрессивные импульсы усиливаются и что сексуальный акт с матерью будет жестоким и деструктивным.

Тревоги такого рода оказывают важное влияние на фактический кастрационный страх и вытеснение генитальных желаний, а также на регрессию к ранним стадиям. Если эти различные страхи чрезмерны, а побуждение вытеснить генитальные желания сверхсильно, то в дальнейшем неизбежны трудности с потенцией. В норме подобные страхи у мальчика нейтрализуются представлением о материнском теле как источнике всего хорошего (хорошего молока и младенцев), а также его интроекцией любимых объектов. Когда импульсы любви преобладают, продукты и содержимое его тела принимают значение даров; его пенис становится средством передачи матери удовлетворения и детей и совершения репарации.

Также если господствует переживание контейнирования хорошей материнской груди и хорошего отцовского пениса, мальчик извлекает отсюда укрепленное доверие к себе, позволяющее ему отпустить на волю импульсы и желания. В союзе и идентификации с хорошим отцом он чувствует, что его пенис приобретает репаративные и креативные качества. Все эти эмоции и фантазии дают ему возможность противостоять кастрационному страху и прочно установить генитальную позицию. Они также являются предпосылкой для сублимированной потенции, оказывающей важное влияние на занятия и интересы ребенка; в то же время закладывается фундамент для достижения потенции в дальнейшей жизни.

в) Эдипово развитие девочки.

Я уже описала ранние стадии эдипова развития девочки, соответствующие эдипову развитию мальчика. А сейчас я укажу на некоторые существенные черты, специфичные для развития эдипова комплекса у девочек.

Когда генитальные ощущения у младенца-девочки получают силу вместе с рецептивной природой ее гениталий, возникает желание принять пенис[167]. В то же время она обладает бессознательным знанием, что ее тело содержит потенциальных детей, которых она считает самой ценной собственностью. Пенис отца как дающий детей и приравненный к детям становится объектом сильного желания и восхищения маленькой девочки. Это отношение к пенису как источнику счастья и хороших даров усиливается отношениями любви и благодарности к хорошей груди.

Вместе с бессознательным знанием о том, что она содержит потенциальных детей, маленькая девочка испытывает серьезные сомнения относительно будущей способности рожать детей. По многим причинам она чувствует, что находится в невыгодном положении по сравнению с матерью. В бессознательном ребенка мать наполнена магической силой, поскольку все хорошее исходит от ее груди, мать также содержит отцовский пенис и детей. Маленькая девочка — в отличие от мальчика, чья надежда на потенцию приобретает силу от обладания пенисом, который можно сравнить с пенисом отца, — не имеет средства заверить себя в будущей фертильности. Кроме того, ее тревоги относительно содержимого своего тела увеличивают ее сомнения. Эти тревоги интенсифицируют импульсы украсть из тела матери ее детей, а также пенис отца, что, в свою очередь, интенсифицирует страх того, как бы собственная внутренняя часть не была атакована и «хорошее» содержимое ее тела не было украдено мстящей внешней и внутренней матерью.

Некоторые из этих элементов действуют и у мальчика, но тот факт, что генитальное развитие девочки сосредоточено на феминном желании получить отцовский пенис и что ее основное бессознательное беспокойство относится к воображаемым детям, является специфической чертой развития девочки. В результате ее фантазии и эмоции выстраиваются преимущественно вокруг ее внутреннего мира и внутренних объектов; ее эдипово соперничество выражается в основном в импульсе украсть у матери отцовский пенис и детей; страх атаки на свое тело и повреждения и изъятия внутренних хороших объектов со стороны плохой, мстящей матери играет заметную и постоянную роль в ее тревогах. Это, как я понимаю, является ведущей ситуацией тревоги у девочки.

Более того, в то время как у мальчика зависть к матери (которая, как считается, содержит отцовский пенис и детей) является элементом инвертированного эдипова комплекса, у девочки эта зависть формирует часть позитивной эдиповой ситуации. Она остается существенным фактором на протяжении ее сексуального и эмоционального развития и оказывает важное влияние на идентификацию с матерью в сексуальных отношениях с отцом, а также в материнской роли.

Желание девочки обладать пенисом и быть мальчиком является выражением бисексуальности, это такая же врожденная особенность у девочек, как и желание быть женщиной у мальчиков. Ее желание иметь собственный пенис второстепенно по отношению к желанию получить пенис, и оно значительно усиливается фрустрациями на феминной позиции, а также тревогой и виной, переживаемыми в позитивной эдиповой ситуации. Зависть к пенису у девочки в какой-то мере скрывает фрустрированное желание занять место матери рядом с отцом и получить от него детей.

Здесь я могу лишь затронуть специфические факторы, лежащие в основе формирования Супер-Эго девочки. Из-за значительной роли, которую играет внутренний мир в эмоциональной жизни девочки, у нее есть сильное побуждение наполнить этот внутренний мир хорошими объектами. Это способствует интенсивности ее интроективных процессов, усиленных рецептивной природой ее гениталий. Внушающий восхищение интернализированный пенис отца формирует значительную часть ее Супер-Эго. Она идентифицирует себя с отцом на маскулинной позиции, но эта идентификация опирается на обладание воображаемым пенисом. Ее основная идентификация с отцом переживается в отношении к интернализированному отцовскому пенису, и это отношение базируется на феминной, а также на маскулинной позиции. В феминной позиции ее влекут сексуальные желания и желание иметь ребенка, дабы интернализировать отцовский пенис. Она способна к полному подчинению этому внушающему восхищение интернализированному отцу, в то время как в маскулинной позиции она желает превзойти его во всех маскулинных устремлениях и сублимациях. Таким образом, маскулинная идентификация с отцом смешивается с феминной установкой, и именно эта комбинация характеризует феминное Супер-Эго.

В формировании Супер-Эго девочки внушающему восхищение хорошему отцу в какой-то мере соответствует плохой кастрирующий отец. Тем не менее основной объект ее тревоги — преследующая мать. Если интернализация хорошей матери, с чьей материнской установкой она может идентифицироваться, уравновешивает этот персекуторный страх, ее отношение к хорошему интернализированному отцу укрепляется ее собственной материнской установкой к нему.

Несмотря на заметное место внутреннего мира в ее эмоциональной жизни, потребность маленькой девочки в любви и ее отношение к людям демонстрируют сильную зависимость от внешнего мира. Тем не менее это противоречие только видимое, поскольку зависимость от внешнего мира усиливается потребностью получить заверение о внутреннем мире.

г) Некоторые сравнения с классической концепцией эдипова комплекса.

А теперь я предлагаю сравнить мои взгляды со взглядами Фрейда на определенные аспекты эдипова комплекса и разъяснить некоторые расхождения, к которым меня привел опыт. Многие аспекты эдипова комплекса, по которым моя работа полностью подтверждает открытия Фрейда, в какой-то степени подразумевались в моем описании эдиповой ситуации. Тем не менее важность предмета создает для меня необходимость воздержаться от подробного обсуждения этих аспектов, и мне придется ограничиться разъяснением некоторых расхождений. Следующее резюме представляет собой, по моему мнению, суть выводов Фрейда об определенных существенных характеристиках эдипова развития[168].

По Фрейду, генитальные желания возникают и выбор определенного объекта имеет место во время фаллической фазы, которая длится от трех- до пятилетнего возраста, и осуществляется это одновременно с эдиповым комплексом. Во время этой фазы «только одни гениталии, а именно мужские, имеют значение. Поэтому то, что наличествует, — это не примат гениталий, а примат фаллоса».

У мальчика «то, что вызывает деструкцию детской фаллической организации, — это угроза кастрации». Более того, его Супер-Эго, преемник эдипова комплекса, формируется через интернализацию родительской власти. Вина есть выражение напряжения между Эго и Супер-Эго. Только когда Супер-Эго развилось, оправдано использование термина «вина». Фрейд преобладающее значение отводит Супер-Эго мальчика как интернализированной власти отца; и хотя в некоторой степени он признает идентификацию с матерью в качестве фактора формирования Супер-Эго у мальчика, он не выразил свои взгляды по этому аспекту Супер-Эго подробнее.

Относительно девочки, по мнению Фрейда, ее длительная «доэдипова привязанность» к матери охватывает период до вступления в эдипову ситуацию. Фрейд также характеризует этот период как «фазу исключительной привязанности к матери, которую можно назвать доэдиповой фазой». Впоследствии, во время фаллической фазы, фундаментальные желания девочки по отношению к матери, сохраненные с большой интенсивностью, сосредоточиваются на получении от нее пениса. В психике маленькой девочки клитор репрезентирует ее пенис, клиторная мастурбация является выражением фаллических желаний. Вагина еще не обнаружена и сыграет свою роль лишь во взрослой жизни. Когда девочка обнаруживает, что не обладает пенисом, на первый план выходит кастрационный комплекс. В этой сложившейся ситуации привязанность к матери нарушается негодованием и ненавистью из-за того, что мать не дала ей пенис. Она также обнаруживает, что даже у матери нет пениса, и это способствует тому, что она отворачивается от матери к отцу. Сначала она обращается к отцу с желанием получить пенис и лишь впоследствии с желанием получить от него ребенка, «т. е. ребенок занимает место пениса в соответствии с древним символическим эквивалентом»[169]. В этом отношении ее эдипов комплекс вводится ее кастрационным комплексом.

Основной ситуацией тревоги у девочки является потеря любви, и Фрейд связывает этот страх со страхом смерти матери.

Развитие Супер-Эго девочки во многом отличается от развития Супер-Эго мальчика, но у них есть одна существенная общая черта — то, что Супер-Эго и чувство вины являются результатом эдипова комплекса.

Фрейд обращается к материнским чувствам девочки, исходящим из раннего отношения к матери на доэдиповой фазе. Он также обращается к идентификации девочки с матерью, возникшей из эдипова комплекса. Но он не только не связал эти две установки, но и не продемонстрировал, каким образом феминная идентификация с матерью в эдиповой ситуации влияет на ход эдипова комплекса девочки. По его мнению, пока генитальная организация девочки принимает форму, она оценивает мать преимущественно в фаллическом аспекте.

А сейчас я обобщу свои взгляды по этим существенным вопросам. Как я понимаю, сексуальное и эмоциональное развитие мальчика и девочки, начиная с раннего младенчества, включает генитальные ощущения и тенденции, конституирующие первые стадии инвертированного и позитивного эдипова комплекса; они переживаются под приматом орального либидо и смешиваются с уретральными и анальными желаниями и фантазиями. Либидинозные стадии перекрывают друг друга начиная с самых первых месяцев жизни. Позитивные и инвертированные эдиповы тенденции с самого начала находятся в тесном взаимодействии. Именно во время стадии генитального примата позитивная эдипова ситуация достигает кульминации.

По моему мнению, младенцы обоих полов испытывают генитальные желания, направленные на мать и отца, и обладают бессознательным знанием о вагине, равно как и о пенисе[170]. По этим причинам ранний термин Фрейда «генитальная фаза» представляется мне более адекватным, нежели его более поздний концепт «фаллической фазы».

Супер-Эго обоих полов начинает существовать во время оральной фазы. Под влиянием фантазийной жизни и противоречивых эмоций ребенок на ранней стадии либидинозной организации интроецирует свои объекты — главным образом родителей — и выстраивает Супер-Эго из этих элементов.

Таким образом, хотя Супер-Эго во многом соответствует реальным людям в мире маленького ребенка, оно обладает различными компонентами и чертами, отражающими фантастические образы в его психике. Все эти факторы, имеющие отношение к его объектным отношениям, с самого начала играют роль в выстраивании Супер-Эго.

Первый интроецируемый объект — грудь матери — формирует основу Супер-Эго. Как отношение к груди матери предшествует и сильно влияет на отношение к пенису отца, так и отношение к интроецированной матери во многом влияет на весь ход развития Супер-Эго. Некоторые из самых важных особенностей Супер-Эго, любящего ли и защищающего или деструктивного и пожирающего, исходят из ранних материнских компонентов Супер-Эго.

Самые ранние переживания вины у обоих полов исходят из орально-садистических желаний сожрать мать и в первую очередь ее грудь (Абрахам). Поэтому именно в младенчестве возникают переживания вины. Вина не возникает, когда эдипов комплекс подходит к завершению, она, скорее, является одним из факторов, с самого начала модулирующих его ход и влияющих на его исход.

Теперь я хотела бы особо обратиться к развитию мальчика. По моему мнению, страх кастрации берет начало в младенчестве, как только испытываются генитальные ощущения. Ранние импульсы мальчика кастрировать отца принимают форму желания откусить его пенис, и, соответственно, страх кастрации впервые переживается мальчиком как страх того, как бы его собственный пенис не был откушен. Эти ранние кастрационные страхи для начала омрачаются разными другими тревогами, среди которых значительную роль играют внутренние ситуации опасности. Чем ближе развитие подходит к генитальному примату, тем больше на первый план выступает страх кастрации. В то время как я полностью согласна с Фрейдом, что страх кастрации является ведущей ситуацией тревоги у мужчин, я не могу согласиться с описанием его как единственного фактора, определяющего вытеснение эдипова комплекса. Ранние тревоги из различных источников с самого начала вносят свой вклад в центральную роль, которую страх кастрации начинает играть в кульминации эдиповой ситуации. Более того, мальчик переживает горе и печаль по отношению к отцу как любимому объекту из-за своих импульсов кастрировать и убить его, поскольку в своих хороших аспектах отец является незаменимым источником силы, другом и идеалом, к которому мальчик обращается за защитой и руководством и которого он считает себя обязанным сохранить. Его переживания вины по поводу своих агрессивных импульсов по отношению к отцу увеличивают побуждение вытеснить генитальные желания. Уже сколько раз в анализах мальчиков и мужчин я обнаруживала, что переживания вины по отношению к любимому отцу являлись неотъемлемым элементом эдипова комплекса и существенно влияли на его исход. Переживание того, что мать также находится в опасности из-за соперничества отца с сыном и что смерть отца будет незаменимой утратой для нее, усиливает чувство вины мальчика и, таким образом, вытеснение его эдиповых желаний.

Фрейд, как мы знаем, пришел к теоретическому заключению, что отец, равно как и мать, является объектом либидинозных желаний сына. (Ср. его концепцию инвертированного эдипова комплекса.) Более того, Фрейд в некоторых своих работах (в описаниях случаев, особенно в «Анализе фобии пятилетнего мальчика»[171]) принял во внимание роль, которую в позитивном эдиповом конфликте мальчика играет любовь к отцу. Тем не менее он не придал должного значения решающей роли этих переживаний любви как при развитии эдипова конфликта, так и при его прохождении. Согласно моему опыту, эдипова ситуация теряет свою силу не только потому, что мальчик боится разрушения гениталий мстящим отцом, но и потому, что переживания любви и вины побуждают его сохранить отца как внутреннюю и внешнюю фигуру.

А теперь я вкратце опишу свои выводы об эдиповом комплексе у девочек. Фаза, на которой, как считает Фрейд, девочка исключительно привязана к матери, уже включает в себя, по моему мнению, желания, направленные на отца, и охватывает ранние стадии инвертированного и позитивного эдипова комплекса. Поэтому, в то время как я рассматриваю эту фазу в качестве периода флуктуации между желаниями, направленными на мать и отца на всех либидинозных позициях, я нисколько не ставлю под сомнение далеко идущее и продолжительное влияние каждой грани отношения к матери на отношение к отцу.

Зависть к пенису и кастрационный комплекс играют существенную роль в развитии девочки. Но и они весьма значительно усиливаются фрустрацией ее позитивных эдиповых желаний. Хотя маленькая девочка на одной стадии и предполагает, что у матери есть пенис как некий мужской атрибут, эта концепция практически не играет такой важной роли в ее развитии, как предполагает Фрейд. Бессознательная теория о том, что мать содержит вызывающий восхищение и желание отцовский пенис, лежит, согласно моему опыту, в основе многих явлений, описанных Фрейдом как отношение девочки к фаллической матери.

Оральные желания девочки отцовского пениса смешиваются с первыми генитальными желаниями получить этот пенис. Эти генитальные желания подразумевают желание получить детей от отца, что также подтверждается уравнением «пенис = ребенок». Феминное желание интернализировать пенис и получить ребенка от отца неизменно предшествует желанию обладать собственным пенисом.

Я согласна с Фрейдом относительно особого положения страха потери любви и смерти матери среди тревог девочки и придерживаюсь мнения, что страх, что ее тело будет атаковано, а любимые внутренние объекты разрушены, вносит существенный вклад в ее основную ситуацию тревоги.

Заключительные замечания

Описывая эдипов комплекс, я постоянно пыталась продемонстрировать взаимозависимость некоторых основных аспектов развития. Сексуальное развитие ребенка неразрывно связано с его объектными отношениями и со всеми эмоциями, с самого начала формирующими его установку к матери и отцу. Тревога, вина и депрессивные переживания являются элементами, присущими эмоциональной жизни ребенка, а потому проникающими в его ранние объектные отношения, состоящие из отношения к реальным людям и к их репрезентантам в его внутреннем мире. Именно из этих интроецированных фигур — идентификаций ребенка — развивается Супер-Эго, которое, в свою очередь, влияет на отношение к обоим родителям и на все сексуальное развитие. Таким образом, эмоциональное и сексуальное развитие, объектные отношения и развитие Супер-Эго взаимодействуют с самого начала.

Эмоциональная жизнь младенца, ранние защиты, выстроенные под давлением конфликта между любовью, ненавистью и виной, и превратности идентификаций ребенка — все эти проблемы могут надолго обеспечить аналитические исследования. Дальнейшая работа по этим направлениям должна привести нас к более полному пониманию личности, что подразумевает более полное понимание эдипова комплекса и сексуального развития в целом.

Литература

Freud S. (1909). Analysis of a phobia in a five-year-old boy. S. E. 10, pp. 3–149.

Klein M. (1932). The Psychoanalysis of Children. [Reprinted in The Writings of Melanie Klein, 2. London: Hogarth Press, 1975.]

Klein M. (1975). The Writings of Melanie Klein, 1. London: Hogarth Press.

O’Shaughnessy E. (1975). Explanatory Notes // M. Klein. The Writings of Melanie Klein, 1 (pp. 436–438). London: Hogarth Press, 1975.

Перевод с английского — З. Баблояна, И. Малышко, А. Ниязовой, М. Якушкиной

Рональд Бриттон. Утраченная связь: родительская сексуальность в эдиповом комплексе

Д-р Рональд Бриттон является обучающим аналитиком Британского психоаналитического общества. Он родился в Северной Шотландии и обучался в Королевской средней школе в Ланкастере. Медицинское образование он получил в Лондонском университетском колледже. Прежде чем полностью посвятить себя психоаналитической практике, он работал как психиатр со взрослыми и детьми. В 1970-е годы руководил отделением для детей и родителей в Тавистокской клинике, где особое внимание уделял психотерапевтической работе с запущенными и подвергшимися насилию детьми и вопросам их общественного призрения.

Эдипов комплекс был для Фрейда ядром теории с момента его открытия в 1897 г. и вплоть до самой смерти ученого (Freud, 1897, 1924d). Его центральное значение в развитии индивида признавала и Мелани Кляйн. Воспользовавшись термином «эдипальная ситуация», она включила туда и сексуальные отношения между родителями, не только воспринимаемые, но и воображаемые, т. е. то, о чем Фрейд говорил как о первичной сцене (Rlein, 1928).

С самого начала своей работы с детьми Мелани Кляйн была поражена частотой выявления эдипальной ситуации и уникальностью ее значения. Она считала также, что возникает эта ситуация гораздо раньше, чем полагал Фрейд, и проявляется по отношению к частичным объектам — прежде чем развиться в эдипов комплекс, связанный с восприятием обоих родителей как объектов целостных, т. е. как личностей. Таким образом, с ее точки зрения, начинается эта ситуация в младенчестве с фантазий об отношении к груди и к пенису и фантазий о взаимоотношениях между этими двумя частичными объектами, за которыми впоследствии под влиянием этих ранних фантазий и возникнут представления о родителях. Мелани Кляйн чувствовала, что эта детская установка и отношение ребенка к получающей дальнейшее развитие ситуации чрезвычайно значимы как для побуждения к обучению, которое она называла эпистемофилическим импульсом, так и для отношения личности к действительности.

В 1926 г. она писала: «В самом раннем детстве происходит знакомство детей с реальностью через депривации (лишения), которые она им навязывает. Отвергая реальность, они тем самым защищаются от нее. Однако фундаментальным фактором и критерием всей дальнейшей способности адаптироваться к реальности становится то, насколько они способны выносить депривации, проистекающие из эдипальной ситуации».

Это было отмечено более чем за десятилетие до того, как М. Кляйн предстояло описать то, что она назвала «депрессивной позицией», — период интеграции и распознавания, который влечет за собой постижение сущности мира, находящегося вне самости, и сущности внутренних амбивалентных эмоций, возникающих по отношению к нему; иначе говоря, истоки ощущения внешней и внутренней реальности и взаимосвязи между ними. С момента возникновения этой центральной для концептуальной системы Кляйн идеи становилось все более очевидным, что способность к осмыслению реальности и установлению с ней отношений самым непосредственным образом зависит от проработки депрессивной позиции. Кляйн неустанно подчеркивает, что эдипов комплекс развивается в тесной взаимосвязи с обстоятельствами, которые как раз и формируют депрессивную позицию, а я в свое время предположил, что проработка одного влечет за собой проработку и другого (Britton, 1985).

Первоначальное обнаружение сексуальных взаимоотношений родителей влечет за собой отказ от идеи о единоличном и постоянном обладании матерью и вызывает глубокое чувство утраты, которое, если ребенок не способен его выносить, может выродиться в чувство преследования. Позднее эдипальный опыт вызывает также обнаружение того, что отношения между родителями отличаются от отношений между родителем и ребенком: отношения между родителями носят генитально-детородный характер, а между родителем и ребенком — нет. Признание этого вызывает ощущение утраты и порождает чувство зависти, которое, если ребенок не способен его выносить, может трансформироваться в чувство обиды или даже самоочернения.

Эдипова ситуация начинается с признания ребенком отношений между родителями в некоей примитивной или частичной форме. Свое развитие она получает в соперничестве ребенка с одним из родителей за обладание другим, а разрешается отказом ребенка от своих сексуальных притязаний к собственным родителям в результате принятия реальности их сексуальных отношений.

Мне хотелось бы остановиться на предположении о том, что если столкновение с отношениями между родителями начинается в тот момент, когда у ребенка еще не установились надежные отношения с материнским объектом, эдипова ситуация проявляет себя при анализе только в примитивной форме и далеко не сразу распознается как классический эдипов комплекс. В первой части данной работы я опишу случай, иллюстрирующий эту ситуацию.

При менее тяжелых расстройствах не происходит окончательного отказа от эдипальных объектов. Эдипальная конфигурация иллюзий формируется как защитная организация, направленная на отрицание психической реальности родительских взаимоотношений. Я подчеркиваю, что это защита именно против психической реальности, ибо такие защитные фантазии организованы так, чтобы воспрепятствовать проявлению уже известных фактов и уже существующих фантазий. Отношения между родителями уже были отмечены и запомнились, а теперь они отрицаются и против них организуется защита с помощью некой эдипальной иллюзии, как я это называю. Этими системами иллюзий обеспечивается то, что у Фрейда именуется «областью, ‹…› изолированной от реального внешнего мира в момент внедрения принципа реальности, ‹…› свободной от насущных потребностей жизни, нечто вроде резервации» (Freud, 1924е).

В том же отрывке он описывает личность, которая создает такую область в собственной психике, где «особое значение и тайный смысл придаются тому участку реальности, который отличается от реальности, против которой и выстраивается защита» (там же).

Во второй части данной работы речь пойдет о пациентах, на примере которых будут продемонстрированы подобные эдипальные иллюзии.

По контрасту с фиксированностью этих эдипальных иллюзий эдипальное соперничество, будь то в позитивной (гетеросексуальной) форме либо в негативной (гомосексуальной) форме, создает условия проработки депрессивной позиции. В любом из этих вариантов один из родителей становится объектом вожделения, а другой — ненавистным соперником. Данная конфигурация сохраняется, однако сами чувства по отношению к каждому из родителей претерпевают изменения. Так, хорошее становится плохим, и наоборот — по мере превращения позитивного в негативное. Я утверждаю, что практически неуловимое использование такого переключения прекращается с полным признанием сексуальных взаимоотношений родителей, их анатомических различий и собственной природы ребенка. Это подразумевает понимание того, что тот самый родитель, который в одном варианте (эдипального соперничества) выступает как объект вожделения, превращается в ненавистного соперника — при другой.

Признание ребенком отношений родителей друг с другом объединяет его психический мир, сводя его к миру, общему для ребенка и обоих родителей, в котором возможны различные объектные отношения. Замыкание эдипального треугольника благодаря признанию связующего звена, объединяющего родителей, создает некую ограничительную линию для внутреннего мира. Возникает то, что я называю «триангулярным пространством», т. е. пространство, ограниченное тремя участниками эдипальной ситуации и всеми потенциально возможными между ними отношениями. Сюда включена возможность стать участником взаимоотношений, находиться под наблюдением третьего лица и в равной мере стать наблюдателем взаимоотношений двух людей.

Чтобы прояснить данный момент, полезно вспомнить, что наблюдаемые и воображаемые события происходят в мире, полагаемом непрерывным в пространстве и времени (Rey, 1979), в заданной эдипальной конфигурации. Способность представлять себе хорошие отношения родителей друг к другу влияет на развитие пространства, находящегося вне самости и поддающегося наблюдению и осмыслению со стороны, это создает основу для убеждения в безопасности и прочности мира.

Первичный семейный треугольник обеспечивает ребенка двумя связями, соединяющими его с каждым из родителей отдельно, и сталкивает его с их связью между собою, исключающей его присутствие. Первоначально эта связь родителей понимается через примитивные частичные объекты в терминах собственных оральных, анальных и генитальных желаний ребенка и через его собственную ненависть, выраженную в оральных, анальных и генитальных терминах. Если психика ребенка способна перенести и выдержать существование связи родителей, воспринятой через любовь и ненависть, это дает ему прообраз объектных отношений третьего типа, где он выступает в качестве свидетеля, а не участника. Тогда возникает третья позиция, из которой возможно наблюдать объектные отношения. Занимая ее, мы оказываемся в состоянии представлять себя наблюдаемыми. Тем самым мы обретаем способность видеть себя во взаимодействии с другими и учитывать другую точку зрения, не отказываясь от своей, размышлять над собой, оставаясь собою. Эту-то способность мы надеемся открыть у самих себя и у наших пациентов в процессе психоанализа. Однако всякий, кто лечил психотиков или оказывался вовлеченным в психотический перенос, поймет, что я имею в виду, когда ссылаюсь на случаи, в которых это кажется невозможным, но как раз именно в таких случаях и осознаешь, что значит отсутствие этой третьей позиции.

Пример осложнений при первом столкновении с эдипальной ситуацией

На первых порах работы с мисс А. я столкнулся с трудностями в понимании этой пациентки и вряд ли отдавал себе отчет в том, что они имеют какое-то отношение к ее эдипову комплексу. Постепенно выяснилось, что у нее отсутствует та «третья позиция», о которой речь шла выше. Она не могла представлять себе взаимоотношения между другими, и для нее было совершенно невыносимо чувствовать, что я сам с собой рассуждаю о ней.

Мисс А. попала на лечение после психотического срыва, случившегося с ней уже в зрелом возрасте. После этого она довольно скоро смогла вести внешне вполне нормальный образ жизни, однако на протяжении многих лет у нее на сеансах и по отношению ко мне сохранялось психотическое состояние.

Я узнал, что она не допускала понятия о половом сношении родителей, ибо оно могло означать для нее только катастрофу. Возможность моего общения с третьим объектом была для нее немыслима, а потому и третью позицию, о которой я веду здесь речь, она занять не могла.

Вследствие этого мне казалось невозможным выпутаться из бесконечного цикла колебаний во взаимоотношениях с ней и узнать, что же все-таки происходит. В первые годы ее психоаналитических сеансов я обнаружил, что для нее было совершенно непереносимо какое бы то ни было поползновение с моей стороны на сопоставление с тем, что любой другой человек назвал бы объективной реальностью. Нам суждено было двигаться только в одном и том же направлении и встречаться в одном и том же месте. И не должно было быть никаких отклонений в сторону. Чувства пространства можно было достичь, только лишь увеличивая расстояние между нами, — процесс, который она выносила с трудом, если только не сама его начинала. Я чувствовал, что более всего мне не хватало места в моей собственной голове: я не мог отойти в сторону и получить тем самым возможность взглянуть на все с некоторого расстояния. Если я пытался занять такую позицию, отстаивая описание своей пациентки с точки зрения психоанализа, она обычно впадала в неистовство, порой это было физическое буйство, а иногда истошный крик. Когда же ситуация стала чуть более сдерживаемой/контейнированной, пациентка смогла выразить ее в словах: «Прекратите эти траханые мысли!» («Stop that fucking thinking!») — кричала она. Я стал понимать, что она уловила мои попытки проконсультироваться с моим собственным аналитическим «я» и переживала их как своеобразную форму моего внутреннего соития. Она уподобляла его половому сношению родителей и воспринимала как угрозу ее существованию. Если я обращался к чему-либо в собственном сознании — позже, когда ситуация перешла на менее примитивный уровень, — пациентка переживала это так, будто я в своем сознании устранял опыт моего восприятия ее. Как я обнаружил, единственным способом найти место для мышления, результативным и неразрушительным, было предоставление моему опыту возможности развиваться во мне, ясная и четкая его формулировка для меня самого и параллельное изложение пациентке моего понимания ее точки зрения. Это действительно расширило спектр возможностей, а пациентка смогла начать размышлять. По-моему, это была модель, в которой половое сношение родителей могло иметь место, если бы знание об этом навязчиво не внедрялось в детскую психику. Если бы такое внедрение произошло, оно, по-видимому, ощущалось бы как полное уничтожение звена, связующего девочку-ребенка с матерью как на внешнем, так и на внутреннем уровне.

При попытке понять и истолковать данную клиническую ситуацию я обратился к концепции Биона о «контейнере и контейнируемом» в дополнение к теориям Мелани Кляйн, посвященным ранней эдиповой ситуации. Бион (Bion, 1959) пишет, что у некоторых людей неудача материнского контейнирования вызывает развитие деструктивного завистливого Супер-Эго, которое мешает им учиться или поддерживать полезные отношения с каким бы то ни было объектом. Он поясняет, что неспособность матери принять проекции своего ребенка переживается ребенком как разрушительная атака с ее стороны на его связь и коммуникацию с ней как хорошим объектом.

Идея хорошего материнского объекта может быть восстановлена только путем отщепления непроницаемости матери, чтобы ощущалось существование враждебной силы, которая атакует хорошую связь ребенка с собственной матерью. Материнская «хорошесть» теперь непрочна и зависит от того, насколько ребенок ограничивает свое знание о матери. Расширение знания о матери как следствие развития ребенка и его любопытства воспринимается как угроза этой жизненно важной взаимосвязи. Любопытство также обнаруживает существование эдипальной ситуации. В развитии каждого ребенка это серьезное испытание его веры в «хорошесть» матери; и нежелание включить данную ситуацию в представление о своей матери совершенно нормально. Ребенку уже угрожает всякое расширение знания о матери вследствие ее текущего ненадежного статуса в его психике, и опасность признания ее отношений с отцом воспринимается как равнозначная катастрофе. Ярость и враждебность, которые вызвало бы такое открытие, воспринимаются как угроза его вере в мир, где могут существовать хорошие объекты. Враждебная сила, которая в представлении ребенка атаковала его исконную связь с матерью, теперь уже отождествляется с эдипальным отцом, а связующее родителей звено воспринимается как воссоздающее невосприимчивую суровую мать. Исконная связь ребенка с хорошим материнским объектом ощущается как источник жизни, и поэтому, когда эта связь оказывается под угрозой, это воспринимается как угроза жизни.

В связи с этим некоторые личности полное признание родительской сексуальности воспринимают как угрозу для жизни. Выявление при переносе полного эмоционального значения идеи первичной сцены сопровождается у них приступами панического ужаса и страхом неминуемой смерти. Большая осведомленность об эдипальной ситуации также воспринимается как начало психической катастрофы.

Столкнувшись со всем этим, как отмечают Кляйн (Klein, 1946) и Бион (Bion, 1956), психотик калечит собственную психику, только чтобы не допустить восприятия этого момента. У пациентов-шизофреников психический аппарат расщеплен и мышление становится невозможным. Описываемой здесь пациентке мисс А., по-видимому, удалось во многом избежать этого путем насильственного разделения собственной психики, некоторые ее части были защищены от знания и проявлялись только лишь при психическом срыве и в процессе психоанализа.

Она обладала некой «инфантильной» самостью, которая явно не ведала ни о чем, кроме идеальной материнской груди и состояния преследования. Преследователем было нависающее мужское присутствие, которое, как она опасалась, могло занять место хорошей матери, и ее ужасно пугало, что ее могут оставить наедине с этой фигурой. Перерывы в психоаналитическом лечении и любое вмешательство в процесс приятного переживания воспринимались как результат насильственного вторжения со стороны этого враждебного объекта. Порой я воспринимался как этот враждебный объект, а порой — как его жертва. Я сталкивался с ним еще и в форме атак со стороны пациентки. С появлением положительных результатов и большей возможности для нашего общения ее внутренняя ситуация все более прояснялась. Она контейнировала в себе враждебный объект (или часть себя, пребывающую в слиянии с враждебным объектом), который вмешивался в ее попытки общения со мною. Иногда он завладевал контролем над ее речью, и она не могла ничего выговорить; иногда же она произносила шепотом слова и даже обрывки фраз. Если же мне удавалось достаточно убедительно показать, что я действительно хочу разобраться в том, что с ней происходит, продемонстрировав некоторое минимальное понимание, коммуникативные способности у нее, как правило, восстанавливались. Обратив внимание на часто повторявшуюся последовательность событий, я стал понимать, что ей нужно было накопить некоторый опыт того, как я в этом во всем разбираюсь, прежде чем я мог вернуться в ее психику в роли хорошего материнского объекта, с которым она могла говорить. В противном случае я мог бы оказаться, как она говорила, «не тем человеком».

«Не тот человек» выглядел совершенно так же, как и «тот человек», но он был сродни отцу. На протяжении многих лет она опасалась спутать эти две кардинально различные фигуры. Величайший страх у нее вызывала сама мысль о соединении с отцом ее идеализированной матери. При переносе это приняло форму страха того, что различные аспекты моих с ней отношений невозможно будет отличить друг от друга. Одни мои функции считались хорошими, а другие — плохими, как, например, моя способность удаляться. Она хранила их в своей памяти обособленно, как если бы они были различными фигурами переноса. Время от времени она в ужасе повторяла: «Не становитесь единым целым». От этой пациентки я узнал, насколько важно было проводить различие между интеграцией, которой добиваются как средства проработки депрессивной установки, и слиянием элементов, которые не поддаются стабилизации и отличаются друг от друга по своим качествам и свойствам, а будучи соединенными, порождают ощущение хаоса.

Если с моей стороны ощущалось какое-либо принуждение к преждевременной интеграции, это провоцировало сильную тревогу и либо яростный отказ, либо смиренную мазохистическую покорность. Оказалось, что эта последняя реакция зиждилась на фантазии повиновения отцу-садисту и рассматривалась моей пациенткой как нечто очень дурное, но всегда соблазнительное. Видимо, это служило цели замещения матери собой: такое замещение обеспечивало как перверсивное удовлетворение, так и возможность избежать фантазии о соединении родителей.

Она считала, что я не должен превращаться в «единое целое», т. е. в чудовищное смешение обособленных сущностей матери и отца, которые она мне приписывала. Сочетание, возникающее в результате такого смешения, создавало бы якобы любящую материнскую фигуру, которая содержала бы в себе противоречие собственной природе, и это придало бы ненадежность всем ее внешне хорошим качествам. Я постоянно приводил ей описания одержимости бесами, когда дьявол пропитывал тайным злом все свойства человека. Ужас, который моя пациентка испытывала к дьяволу, был связан с его противоречивой природой, которую пациентка называла «неестественной» и почитала ужасным возникновение в переносе такого представления обо мне, ибо тем самым разрушалось не только все хорошее, но также и весь прежде установленный смысл.

Этот страшный результат соответствует описанному у Мелани Кляйн детскому ужасу перед комбинированным объектом как фантазии преследования, где родители слиты воедино в процессе постоянного полового сношения. Я бы сказал, что у моей пациентки была инфантильная фантазия, наделявшая ее отца такой природой и силой, что он оказывался способным проникать в личность матери, извращая ее «хорошесть», и материнская «хорошесть», хотя и ненадежно идеализированная, была ее единственным понятием о «хорошести». Меня всегда поражало, что у пациентов такого типа под вопросом оказывается сама идея «хорошести», а не просто ее наличие или проявление.

Я не ставлю перед собой задачу подробно определять те факторы в характере данной пациентки и ее жизненных обстоятельствах, которые повлияли на ее неспособность преодолеть самые ранние стадии эдиповой ситуации. Мне просто хотелось бы отметить, что, по-моему, невозможным для пациентки стало прохождение эдипова комплекса вследствие исходной неудачи материнского контейнирования. Личность отца пациентки и его внедрение в психику ее матери, несомненно, сыграли важную роль, но они сочетались с серьезным затруднением пациентки в переживании фрустрации. Фантазия о сношении родителей была выстроена путем комбинации ее проекций себя и восприятий своих родителей.

Мне хотелось бы обратить внимание на то, что она действительно была уверена, будто катастрофа тесно связана с возникновением эдипальной ситуации, а чтобы ее предотвратить, она вполне логично прибегла к насильственному расщеплению. В результате произошло внутреннее размежевание ее психики, организованное вокруг отдельных родительских объектов, соединению которых, как она считала, было необходимо воспрепятствовать.

Внешняя реальность может как создать возможность для благоприятной модификации подобных фантазий, так и наполнить страхи фактическим содержимым. Она может также предоставить материал для формирования психических структур, чья цель — воспрепятствовать признанию эдиповой ситуации. Ситуация, сложившаяся в семье моей пациентки, позволила ей создать внутреннюю организацию себя и своих объектов, обладающую тремя основными частями, никоим образом не сводимыми в единое целое.

Ее повседневное общение с внешним миром, которое было поверхностным, нетребовательным и благоразумным, базировалось на общении с другим ребенком в семье. В ее внутреннем мире одна самость находилась в любовном союзе с идеализированной матерью, а другая — в альянсе с отцом, в этом альянсе воплощалась направленная против матери любовь. Между этими двумя самостями не было никакой связи, как не было ее и между внутренними родителями.

Общей же для этих двух «самостей» оказалась, как это в конечном итоге выяснилось, ненависть к родителям как к любящей паре. Первоначально родители могли восприниматься только как связанные ненавистью и несовместимостью, это означало, что их соединение друг с другом было катастрофой. Постепенное возвращение пациенткой спроецированных частей себя в ходе длительного и весьма трудного лечения привело к возникновению представления о паре, которая могла соединяться охотно и ко взаимному удовольствию. И тут возникли новые осложнения с прорвавшимися наружу завистью и ревностью — эти эмоции ощущались как невыносимые и, казалось, становились настоящей душевной болью.

Мне хотелось бы специально выделить проблемы данной пациентки и не обсуждать ее вместе с другими пациентами, о которых говорится в данной работе, затруднения которых в эдиповой ситуации не проявились столь рано, в такой тотальной форме или столь примитивно. В клиническом смысле отличие заключается в том, что проблемы мисс А. по своему характеру и типу относятся к параноидно-шизоидной позиции. Я считаю, что этиологически данное отличие заложено в неспособности создать на надежном основании хороший материнский объект до столкновения с превратностями эдипова комплекса.

Эдипальные иллюзии

Как было вкратце изложено выше, эдипальные иллюзии в эволюционном отношении представляют собой гораздо более поздний феномен, нежели то примитивное устранение самого понятия о родительских взаимоотношениях, сопровождающееся бредом, которое я описал в предыдущем разделе. Когда эти иллюзии превалируют, человеку известно о взаимоотношениях родителей, но их полное значение от него ускользает, а природа их, состоящая в различии между взаимоотношениями родителей и взаимоотношениями родителя и ребенка, не распознается.

Иллюзия ощущается как защита индивидуума от психической реальности фантазий об эдипальной ситуации. Я обнаружил, что в подобных случаях эти фантазии суть ожидания бесконечно унизительного вынужденного созерцания родительского торжества или катастрофическая версия родительского сношения. Это последнее воспринимается либо как внушающее ужас садомазохистическое или смертоносное сношение, либо как депрессивные образы разрушенной супружеской пары в разрушенном мире. Однако пока подобные иллюзии сохраняются как уловки для обхода лежащей в их основе ситуации, невозможно разрешение эдипова комплекса с помощью нормальных процессов соперничества и отказа.

Думаю, что в условиях нормального развития такие иллюзии нередки, но преходящи. Циклы формирования и разрушения иллюзий характерны для психоанализа. Однако у некоторых людей инерция организованной эдипальной иллюзии препятствует разрешению комплекса, а в ходе психоанализа — полному развитию его переносного эквивалента.

Такие иллюзии часто представляют собой осознаваемые или почти осознаваемые версии реальных жизненных ситуаций. Например, на супервизии я узнал о молодой женщине, которая занималась музыкой и придавала своим профессиональным контактам с преподавателем музыки тайный смысл подготовки к любовной связи. Когда она обратилась к психоанализу, ее представления о своем аналитике заполнились тем же самым эротическим смыслом и уверенностью, что все закончится браком.

Эти идеи осуществления желаний зачастую остаются нераскрытыми в ходе психоанализа, где они приобретают форму убежденности пациента в том, что между пациентом и психоаналитиком устанавливается тайное взаимопонимание, которое выходит за рамки формально признаваемого; на это указывал Фрейд в своей статье «О любви в переносе» (Freud, 1915а). Иллюзорные особые отношения могут приобретать не столь явно сексуальные формы, как в приведенном примере, все же имея под собой некоторое эротизированное основание.

Переносная иллюзия воспринимается пациентом в виде защиты от того, что воображается им как пагубная переносная ситуация. Как таковая она создает значительные технические проблемы. Пока она продолжает существовать, всякое общение с психоаналитиком интерпретируется пациентом в контексте данной иллюзии.

Я хотел бы на конкретном примере анализа продемонстрировать страхи, от которых защищают иллюзии подобной конструкции. Мой пациент был иностранцем, беженцем, но к началу анализа занимался научной работой на государственной службе. Он считал, что его родители живут независимой друг от друга жизнью, хотя и в одном доме. Выяснилось, что их реальные отношения дают некоторые основания для такого представления, и в то же время запечатлевшаяся в его психике картина была карикатурой. Она задавала структуру фантазий, где каждый из родителей существовал обособленно. Эти фантазии никогда не объединялись, но, будучи взаимно противоречивыми, оставались в непосредственном соседстве друг с другом — сосуществовали как бы параллельно.

Он перенес эту картину в контекст анализа совершенно буквальным образом. Познакомившись с моей женой в своей профессиональной среде, он никогда не пытался какие-либо мысли, возникшие в связи с этим знакомством, отнести к своему представлению обо мне как своем психоаналитике. Представление о своем психоаналитике и о жене своего психоаналитика сформировалось у него в совершенно самостоятельных ментальных контекстах. Два желаемых им результата анализа никак не соотносились друг с другом. Одним было постоянное партнерство со мной, в котором мы с ним оставались наедине; другим — моя смерть, совпадающая с концом анализа, после чего он мог бы жениться на моей вдове.

Тем самым создалась основа для сложной психической организации, в которой пациенту предоставлялась возможность колебаться между столь несовместимыми представлениями, не рассматривая их как действительно соответствующие реальности, но и не отказываясь от них. Когда этот механизм действовал в ходе анализа, казалось, будто вот-вот что-то должно произойти, но никогда ничего не происходило; эмоциональные переживания должны были вот-вот возникнуть, но никогда не материализовались. Последствия же для умственной деятельности данного пациента были самые серьезные. Несмотря на свою значительную интеллектуальную одаренность, он был не в состоянии сопоставлять в уме разные вещи, что мешало ему как следует учиться в детстве и четко и ясно мыслить, когда он стал взрослым, и это ограничивало его незаурядные способности. Последствиями же для его эмоциональной жизни стали всепроникающее чувство нереальности и постоянное ощущение незавершенности. Никакие его взаимоотношения и жизненные проекты не доводились до логического конца.

Когда же в ходе психоанализа у него намечалась какая-нибудь перемена, тут же рождались фантазии о чудовищном насилии. Первоначально они населяли ночные сны. Они приобретали форму смертоносного сношения первичной пары, что находило в снах разнообразное выражение, а когда они уже больше не могли контейнироваться в пределах снов, то прорывались как кратковременные ночные галлюцинации: перед ним представала пара, в которой партнеры убивали друг друга.

В противоположность этому наш психоанализ долгое время являл собой океан спокойствия. Спокойствие было целью пациента, а не исполнение задачи (анализа), и спокойная отстраненность идеализировалась. В течение длительного времени он думал, что это и есть цель психоанализа и что к ней стремится его психоаналитик. Таким образом, он считал, что в его задачу входит поддержание спокойствия в нас обоих, и потому всегда готов был соглашаться. Сны у него были необычайно содержательны, но служили ему для освобождения от мыслей, которые он сбрасывал мне, и вместо того, чтобы реагировать на них, он реагировал на мою интерпретацию, а тем самым и на себя через посредника. Из его снов мне стало ясно, что он убежден, будто в случае сведения вместе в его психике двух родительских объектов произойдет взрыв и дезинтеграция. Когда же на сеансах наши взаимоотношения действительно стали восприниматься несколько иначе, так что мы смогли установить лучший контакт и вместе с тем достигать большего несогласия, это привело к боязни неминуемой катастрофы.

Одной из форм этой боязни был страх неожиданной смерти. У клиента, в частности, начинались приступы панического страха, едва лишь он подумает, что сердце у него вот-вот перестанет биться. Его боязливое ожидание насильственного столкновения приобрело конкретную форму: у него возник новый страх — боязнь водить машину. До этого я много слышал от него на сеансах о «системах противотоков» — и в описании снов, и в рассказах о повседневной жизни. (В ту пору система встречно направленных транспортных потоков была еще в новинку на наших автострадах и постоянно обсуждалась в новостях.) Восприняв его слова как образ, я решил, что мой пациент тщательно разделяет два различных и взаимно противоположных потока мышления. Я задавался вопросом, а не свидетельствует ли их появление при психоаналитическом лечении о том, что в его психике происходит сближение вещей. Затем у моего пациента развилась возникающая во время вождения паническая уверенность, что если бы не разделяющий дорогу осевой барьер, транспортные потоки непременно пришли бы в катастрофическое лобовое столкновение. Этот страх достигал порой таких масштабов, что мой пациент переставал ездить на машине. Это предвещало перемены в отношениях переноса, в котором действительно возник некоторый конфликт и противостояние. Впервые стал заметен страх пациента обнаружить в самом себе то насилие, которое прежде проявлялось только лишь в формах проекций как насилие родительского коитуса. Лучше всего этот страх был передан сном, который пациент мне пересказал после перерыва на один из уикендов, которые в ту пору он переносил с большим трудом и тревогой.

Некая пара, отправляясь в театр, собирается оставить его в комнате наедине с опасным, буйным сумасшедшим. Человек этот всегда находился под замком и был ограничен в движениях — ему надлежало быть в смирительной рубашке. Пациент ужасно боится, что человек этот все в комнате разобьет и разрушит. Сам же он не в состоянии его убедить. Человек заговорил, хотя сначала казалось, что он немой. Помощь является в лице старшего уполномоченного посредника из министерства (где пациент работал). Уполномоченный может переговорить с этим Человеком, однако если этот Человек поймет, что Уполномоченный имеет отношение к закону, то это вызовет у него гораздо большую ярость. (В реальной жизни уполномоченный занимался в тюрьме террористами.)

У пациента в связи с этим сном возникло много ассоциаций, и они позволили выяснить, что в его жизни была ситуация, предполагающая измену женщины и ревность на сексуальной почве, отраженная в этом сне. Также выяснилось, что пара собиралась в «Театр абсурда». Это, в свою очередь, ассоциировалось с полемикой, в которой пациент однажды участвовал, на тему того, допустимо ли в театральной постановке, разыгрываемой в церковном храме, употреблять непристойное слово, обозначающее половой акт («fuck»). Я полагал очевидным, что человек, который представлял тот аспект самости пациента, пребывавший в немоте и под замком, пришел в ярость от ревности. Это был новый элемент у моего пациента в анализе. Обсуждение того, допустима ли мысль о «трахающейся паре» («fucking couple») в «храме» переноса, по-прежнему присутствовало в его психоанализе. Сон моего пациента навел меня на мысль, что он считает «абсурдно» опасной затеей допустить в свою психику фантазии о своем психоаналитике как об одном из партнеров в сексуальной паре, вызывающей у него бурную эмоциональную реакцию. Я интерпретировал, что меня он представил и уполномоченным посредником, и родительской парой. Закон, который должен был вызвать у буйного сумасшедшего еще большее возбуждение, — это, полагаю, закон эдипова комплекса, который разделяет полы и поколения, вызывая чувство не только ревности, но и зависти к сексуальным и детородным возможностям родительской пары. Описывая вкратце некоторые аспекты психоанализа данного пациента, я намеревался проиллюстрировать некоторые страхи и конфликты, от которых эдипальные иллюзии пациента, по его ощущениям, защищают.

Заключение

Эдипальная ситуация начинается в тот момент, когда ребенок признает отношения между родителями. При тяжелых расстройствах развитие так на этом и останавливается, и в психоанализе эдипов комплекс не обнаруживается в узнаваемой классической форме. Неспособность интернализовать эдипальный треугольник в достаточно четкой форме приводит к неспособности интегрировать наблюдения и опыт. Так обстояло дело с описанной здесь первой пациенткой. Я считаю это следствием неудачи материнского контейнирования.

Во второй части данной работы я описываю то, что называю эдипальными иллюзиями, — защитные фантазии, направленные против психической реальности эдиповой ситуации, и прихожу к выводу, что если они упорно продолжаются, то мешают нормальной «проработке» эдипова комплекса, которая осуществляется посредством последовательностей соперничества и отказа.

И наконец, мне хотелось бы внести ясность относительно моего понимания нормального развития эдипова комплекса. Он начинается в момент признания ребенком характера родительских взаимоотношений и появления детских фантазий на этот счет. В мифе об Эдипе это соответствовало бы истории о младенце Эдипе, оставленном на горном склоне родной матерью, — трагическая версия фантазии ребенка о том, что родители спят вместе, а его бросили одного умирать. В дальнейшем комплекс проявляет себя в развитии детского соперничества с одним из родителей за безраздельное обладание другим. Пример этому этапу мы находим в мифе, когда происходит встреча на распутье, и Лай преграждает путь, как бы символизируя препятствие со стороны отца детскому желанию снова попасть внутрь матери через ее гениталии. Вот это-то я и рассматриваю как психическую реальность эдипова комплекса — страх собственной или родительской смерти в качестве воображаемых его следствий.

То, что я именую эдипальными иллюзиями, — это защитные фантазии, которые должны стать преградой таким психическим реалиям. В мифе же я усматриваю эдипальную иллюзию в том состоянии, когда Эдип восседает на троне со своей женой-матерью в окружении царедворцев, которые «закрывают глаза», как выразился Джон Стайнер, на то, что они наполовину осознают, но решили игнорировать (Steiner, 1985). В той ситуации, где безраздельно властвует иллюзия, любопытство воспринимается как сулящее беду. В фантазматической трагической версии эдипова комплекса открытие существования эдипального треугольника воспринимается как смерть пары: пары ребенка с кормящей матерью или пары родительской. В этой фантазии появление представления о третьем всегда убивает диадические отношения.

Думаю, что все мы в свое время придерживались этой идеи: для кого-то она, видимо, осталась убеждением, иногда это приводит к серьезной психопатологии. Я полагаю, что лишь скорбь по этим утраченным исключительным отношениям позволяет нам осознать, что эдипальный треугольник означает смерть не взаимоотношений, а всего лишь идеи взаимоотношений.

Литература

Bion W. R. (1956). Development of schizophrenic thought. Int. J. Psycho-Anal., 37, 344–346. [Reprinted in Second Thoughts. London: Heinemann, 1967.]

Bion W. R. (1959). Attacks on linking. Int. J. Psycho-Anal., 40, 308–315. [Reprinted in Second Thoughts (pp. 93–109). London: Heinemann, 1967.]

Britton R. S. (1985). The Oedipus complex and the depressive position. Sigmund Freud House Bulletin. Vienna, 9, 7–12.

Freud S. (1897). Letter 71. Extracts from the Fliess Papers. S. E. 1 (pp. 236–266).

Freud S. (1915a). Observations on transference-love. S. E. 12 (pp. 157–171).

Freud S. (1924d). The dissolution of the Oedipus complex. S. E. 19 (pp. 171–179).

Freud S. (1924e). The loss of reality in neurosis and psychosis. S. E. 19 (pp. 183–187).

Klein M. (1926). The psychological principles of early analysis. Int. J. Psycho-Anal., 7. [Reprinted in The Writings of Melanie Klein, 1 (pp. 128–138). London: Hogarth Press, 1975.]

Klein M. (1928). Early stages of the dipus conflict. Int. J. Psycho-Anal., 9, 167–180. [Reprinted in The Writings of Melanie Klein, 1 (pp. 186–198). London: Hogarth Press, 1975.]

Klein M. (1946). Notes on some schizoid mechanisms. Int. J. Psycho-Anal., 27, 99–110. [Reprinted in The Writings of Melanie Klein, 3 (pp. 1–24). London: Hogarth Press, 1975.]

Rey J. H. (1979). Schizoid phenomena in the borderline // J. LeBoit & A. Capponi (Eds), Advances in the Psychotherapy of the Border-line Patient (pp. 449–484). New York: Jason Aronson.

Steiner J. (1985). Turning a blind eye: The cover up for Oedipus. Int. Rev. Psychoanal., 12, 161–172.

Перевод с английского — З. Баблояна, И. Малышко, А. Ниязовой, М. Якушкиной

Майкл Фельдман. Эдипов комплекс: проявления во внутреннем мире и в терапевтической ситуации

Д-р Майкл Фельдман изучал психологию в Лондонском университетском колледже и получил квалификацию врача в Медицинском университетском колледже. Он изучал психиатрию в Больнице Модсли, где он продолжает работать по совместительству как консультант-психотерапевт и как руководитель психотерапевтического подразделения. Свободное от этих занятий время он посвящает частной психоаналитической практике и работе в Британском психоаналитическом обществе в качестве обучающего аналитика.

Мелани Кляйн расширила наше понимание эдипова комплекса, разработав представление о внутреннем мире ребенка, населенном фигурами, происходящими от его ранних переживаний, — фигурами, чьи качества и функции подвергаются влиянию проекций и искажений. Она показала, как в фантазии ребенка эти фигуры сложным образом связаны между собой и как некоторые из этих отношений составляют ранние версии эдипова комплекса (Klein, 1928, 1932; см. также главу 1 данного издания). Отчасти сила клинических теорий Кляйн коренилась в ее способности использовать понимание природы и отношений этих внутренних фигур для распознавания того, что переживалось и разыгрывалось ребенком в клинической ситуации, т. е. как это проявлялось в переносе.

Для иллюстрации некоторых моментов я привожу три клинических фрагмента. Первый известный и часто встречающийся феномен состоит в том, что переживание пациентом фигур детства остается живым в его психике и влияет на его текущие отношения, включая то, как пациент воспринимает и использует аналитика. Одна из особенностей эдипальной ситуации, которая отражается в анализе, заключается в том, что ее участники чаще сталкиваются со сложной «моральной» дилеммой, чем с простым выбором. Каждый участник обнаруживает, что его тянет одновременно в нескольких направлениях, и любой выбор, кажется, несет в себе компромисс и может требовать размывания или избегания аспектов реальности, порождающих слишком много боли или вины. Нет необходимости говорить, что в первоначальной истории Эдип не принимал сознательного решения убить своего отца и жениться на матери; варианты решения, непосредственно предоставленные всем участникам, казались лучшими на тот момент, и брак получил одобрение жителей Фив, хотя были и те, кто знали правду, но, вероятно, сочли за лучшее хранить молчание. Ужасная реальность проявилась только постепенно, с трудом и повлекла за собой тяжелую расплату (Steiner, 1985).

Я надеюсь проиллюстрировать не только то, как эти тонкие дилеммы переданы в аналитическом материале, но и то, что аналитик часто обнаруживает себя втянутым в разыгрывание заново дилеммы, которая изначально возникает у ребенка, но в которую неминуемо вовлекается и родитель. Вследствие развития нашего понимания процессов проективной и интроективной идентификации, которым мы обязаны Мелани Кляйн и ряду ее последователей, становится очевидным, что некоторые из этих сложностей являются неизбежными. Зачастую имеет место частичная и меняющаяся идентификация с каждым из родителей, и каждый из них, в свою очередь, становится наполненным качествами, спроецированными в него ребенком. Таким образом, эдипальная драма часто содержит в себе сложные инверсии, и роль аналитика в отношении различных фигур должна отразить некоторые такие сложности.

Только при условии пристального внимания к динамике сессии, в особенности к контрпереносным переживаниям (включая тонкое давление на аналитика вести себя определенным образом), можно распознать некоторые из указанных выше аспектов эдипальной ситуации. Они часто берут свое начало в очень раннем периоде опыта пациента — они были представлены в психике не словами, а только чувствами, действиями или импульсами к действию. Даже будучи порожденными более поздними этапами развития, они часто включают ранние восприятия и взаимодействия с родительскими фигурами, которые характеризовались не вербализацией, а неловкими тайными сговорами или уклонениями. Я надеюсь показать, что все это не только вызывает проблемы в понимании пациента, его фантазий, тревог и конфликтов. Это также приводит к техническим затруднениям для аналитика в понимании того, как справиться с ситуацией и оказываемым давлением, которое втягивает его в разыгрывание эдипальной ситуации.

Несмотря на то что именно ребенок вынужден справляться с конфликтными желаниями в контексте семейных взаимоотношений, он может использовать проективные механизмы, чтобы избавиться от подобного рода конфликта, ответственность за который возлагается на родителя. В таком случае родитель может оказаться перед дилеммой, отчасти возникающей вследствие его собственных эдипальных конфликтов, отчасти являющейся результатом проекций ребенка. Вследствие его сознательного или бессознательного восприятия интенсивности вовлеченных эмоций любое действие получает важный подтекст. Возьмем простой пример: если от отца добились восприятия интенсивных сексуальных и агрессивных импульсов его маленькой дочери (возможно, посредством частичной идентификации с исключенным ребенком) и потому он имеет некоторые представления о природе ее фантазий, в которые вовлечены оба родителя — он и мать, то в таком случае, беря дочь на колени, отец может далее стимулировать ее веру в их возбужденный сексуальный альянс против матери. Не беря ее к себе на колени, он, возможно, отвергает ее, как будто свидетельствуя о своей неловкости по поводу сложившейся ситуации, и таким образом подтверждает эдипальные фантазии ребенка иным способом.

Итак, для отца нет такого типа поведения, который не стимулировал бы агрессию и/или сексуальные фантазии ребенка. А ребенку нужно, чтобы у отца было некоторое восприятие этих импульсов с достаточно крепкой позицией внутри себя (отчасти основанной на переживании себя участником зрелой пары), и таким образом импульсы и фантазии ребенка (и отца) не должны были бы ни отвергаться, ни отыгрываться.

Эта базовая модель, как переживаемая заново, так и воспроизводимая в аналитической ситуации, конечно, будет определять природу и характер переноса и контрпереноса. Я хочу проиллюстрировать, как материал пациента и динамика ситуации переноса могут привести нас к пониманию опыта пациента и позволят нам составить представление о природе родительского взаимодействия и о том, как пациент к этому взаимодействию относится.

Важное следствие такого видения эдипальных конфигураций, существующих во внутреннем мире пациента, состоит в том, что оно позволяет нам изучать их влияние на базовые психические функции пациента. Если пациент преодолевает эдипов комплекс относительно здоровым образом, он имеет внутреннюю модель сношения, которое в конечном итоге является созидательной деятельностью. Это, похоже, напрямую связано с развитием способности пациента позволять мыслям и идеям взаимодействовать в своего рода здоровом сношении. С другой стороны, та фантазия, что любая связь формирует причудливую или преимущественно деструктивную пару, видимо, приводит к поврежденным, перверсивным или жестко ограниченным формам мышления. В моих клинических иллюстрациях я пытаюсь исследовать природу эдипальной пары, существующей в психике пациента, которая частично порождена его восприятием и частично искажена проекцией. Она не только влияет на переживание пациентом переноса, но также имеет тенденцию проявлять себя вовлечением аналитика в повторное разыгрывание эдипальных конфликтов. В итоге я надеюсь обозначить некоторые возможности влияния фантазий пациента о природе родительских отношений на его мышление.

Первый случай касается молодого человека, которого я лечил несколько лет назад. Анализ закончился, когда пациент должен был переехать за границу, но я смог сохранить детальные заметки, и многие аспекты этого случая остаются свежими в моей памяти. Он был младшим из четырех сыновей, оба его родителя имели отношение к театру. Его мать в то время была талантливой и успешной актрисой.

Сессию, следующую за долгими выходными, пациент начал с молчания; затем он стал говорить в сжатой, напряженной, довольно фрустрирующей манере. Он ничего не сказал о выходных, но спустя некоторое время упомянул о приснившемся ему сне. Во сне он был на сцене, демонстрируя себя, одетого в шелковое белье, похожее на то, которое, по его воспоминаниям, надевала мать, собираясь в театр. Зрителей было немного, он отметил пожилого мужчину, который выглядел довольно растрепанным и который, казалось, был страстно возбужден при виде пациента. Однако этот человек был вынужден оставаться по другую сторону рампы, как будто отделенный от пациента оконным стеклом. Пациент сказал, что думает, что этот мужчина — «настоящий гомосексуалист». Он связал эту фигуру со мной, и это было для него источником удовольствия и возбуждения. Он также казался довольно возбужденным, пересказывая мне этот сон.

Пациент всегда чувствовал себя лишенным надлежащего внимания и любви. В то время как его родители казались сочувствующими и заботливыми (и, я думаю, во многих случаях делали все, что от них зависело), пациент никогда не ощущал, что о нем заботятся должным образом, он никогда до конца не верил в качество их заботы или в то, что он когда-либо мог по-настоящему удерживать внимание кого-либо из родителей. Он пытался преодолеть это ощущение, предлагая родителям себя в качестве «особенного» ребенка: он старался выглядеть или особенно больным, несчастным, или же особенно хорошим, или иногда особенно волнующим для одного из родителей.

В частности, у него, похоже, была фантазия занять место матери в отношениях с отцом, и это, вероятно, было выражено в воскресном сновидении, в котором он был соблазнительным, облачившись в одежды матери. Печально и трогательно пациент выразил в своем сновидении, что никогда на самом деле не верил, что эти усилия будут иметь успех. В его сне мужчина был «настоящим гомосексуалистом», т. е. человеком, не интересующимся реальными женщинами, но воспринимающим образ моего пациента, который был в женском белье, как манящий и возбуждающий. Сон продемонстрировал отсутствие какого-либо надлежащего контакта между пациентом (который был идентифицирован со странной, неестественной фигурой) и мужчиной (которому он демонстрировал себя таким театральным образом). Наоборот, сон делает очевидным его ощущение отрезанности от своих объектов, будто оконным стеклом.

Это очень близко соответствовало опыту пациента в прошлом, когда он был полон сомнений по поводу своей способности должным образом привлекать внимание родителей, что бы он ни делал; и его опыту в анализе, где он часто ощущал, что должен продуцировать что-то, действительно захватывающее мое внимание. Временами, казалось, он верил или, по меньшей мере, наполовину верил, что ему это удалось, но порой он должен был осуществлять все более и более причудливые действия, которые даже тогда могли не иметь желаемого эффекта.

Я подумал, что пациент справлялся с переживанием долгих выходных, моего отсутствия и со своим ощущением одиночества, ревности и фрустрации, проецируя в своей фантазии ощущения покинутости, возбуждения и тщетного томления. Поменяв роли, он занял мое место и стал фигурой, которая демонстрирует себя таким провокационным образом. Более того, эта фантазия не просто приносила ему облегчение в выходные дни, она была частично отыграна в течение сессии. Первоначальное молчание пациента, его манера говорить, колеблясь и провоцируя, ощущение, что он обладает возбуждающим и провокационным ментальным нижним бельем — снами или сексуальными фантазиями, которыми я всегда интересовался, — сделали эту фантазию реальностью на сессии. Он всегда усиленно пытался понять, что могло бы заинтересовать или задеть меня и, таким образом, что сделало бы его особенным для меня. Он был трогательно озабочен тем, чтобы быть пациентом, в котором я был бы наиболее заинтересован или которым я был бы наиболее взволнован, или пациентом, который понимал бы меня наилучшим образом, или был наиболее чувствительным к моему состоянию здоровья, к моему душевному состоянию. А бывало, что он словно хотел быть пациентом, озадачивающим меня больше других, вызывающим наибольшее беспокойство, пациентом, о котором я буду думать в промежутке между сессиями.

Однако, как я указывал, это часто не достигало желаемого эффекта, и вместо того чтобы порождать любопытство, ревность или возбуждение, он, скорее, провоцировал сочувствие, беспокойство и временами даже отчаяние.

Существуют различные варианты понимания природы контрпереносного переживания с этим пациентом. Часто казалось, что когда он находится во власти интенсивных и ошеломляющих чувств, то не вполне способен использовать проективные механизмы, чтобы достичь своего объекта. Таким образом, некоторые проблемы в его ранних отношениях с родителями могли произойти из-за того, что его неудачная коммуникация с ними посредством проективной идентификации затрудняла для них фактическое понимание того, что с ним происходило, поскольку они не могли надлежащим образом ощутить влияние его потребностей и тревог.

Другой аспект касается того, каким образом пациент воспринимал и переживал свои объекты. Бион (Bion 1959) описывал ситуацию, когда младенец сталкивается с родительской фигурой, которая отвечает ему из чувства долга, будучи не способна при этом принять или вынести проекции младенца, которые становятся все более и более насильственными и беспорядочными, порождая безнадежный порочный круг.

Мои ощущения при переносе убедили меня в том, что этот пациент имел очень слабое представление о родительском объекте, способном к контейнированию того, что он мог бы в него спроецировать, или о здоровой эдипальной паре, вовлеченной в созидательное сношение, — что предполагает, конечно, отношения контейнера и контейнируемого. Вместо этого присутствовала пара, которая, формально оставаясь связанной, фактически была разделена рампой или оконным стеклом.

Это могло быть результатом его завистливого нападения на пару, которая поэтому представала для его психики причудливым, комбинированным родительским объектом, описанным Мелани Кляйн (Klein, 1932). Или же, напротив, он мог воспринимать или интуитивно ощущать родительскую пару на самом деле поврежденной — жалкой, спутанной, комбинированной. Хотя родители представляли ему себя здоровой и возбуждающей парой, как будто намереваясь вызвать его зависть и ревность, в значительной степени им это не удавалось, и пациент фактически сталкивался с более тяжелой ситуацией. Таким образом, он воспроизводил в анализе эдипальную ситуацию, в которой имела место причудливая фигура, состоящая из элементов отца и матери. Она должна была вызывать значительные возбуждение и ревность, но оказывала гораздо более ужасное воздействие, вызывая жалость и ощущение беспомощности.

Большую часть времени мы оба ощущали себя образующими такую причудливую, непродуктивную пару, или же пациент воспринимал меня как объект, притворяющийся здоровым и энергичным, зная при этом, что на самом деле я объект странный, поврежденный и потому не отличимый от него самого. Однако были и другие периоды, когда он, казалось, был способен признать различие между нами, и это позволяло нам какое-то время заниматься настоящей аналитической работой, сопровождающейся чувством облегчения и благодарности. Было поразительно, что в это время собственное мышление пациента приобретало другое качество — оно было в большей степени связным, и он, казалось, имел настоящее ощущение того, что все в его мире имеет значение. В подобные периоды было намного меньше неопределенности, возбуждения и фрагментации в работе его психики. Однако такие периоды конструктивной работы были непродолжительными и порождали отчаянное, деструктивное завистливое нападение.

Как я уже указывал, казалось, существовала взаимосвязь между характером мышления пациента и природой эдипальной пары, представленной в фантазии и отраженной в переносе в каждый конкретный момент. Обычно пациенту было чрезвычайно трудно устанавливать надлежащие связи в своей психике, думать самому. Вместо этого его «мышление» часто представляло собой странное слияние двух идей без смысловой связи между ними. Как мы видели в его сне, он часто представлял этот причудливый союз как желанный и даже возбуждающий. Подобно тому, как ему было трудно выносить всякое знание об обескураживающем характере родительских отношений (и он чувствовал, что его родители не могут выносить этого), для него оказывалось болезненным и пугающим сталкиваться с тем, что происходило в его собственной психике, и он был втянут в создание этих странных, отчаянных комбинаций, которые часто сопровождались возбуждением и всегда — ощущением одиночества.

Хотя я считал, что он не был способен надлежащим образом использовать проективные механизмы для сообщения своих чувств и тревог, временами он чувствовал себя вынужденным проецировать эти более отчаянные и беспорядочные функции в свой объект. В контрпереносе я ощущал их в форме принуждения делать банальные интерпретации или связывать вещи таким образом, чтобы это «подходило», но не ощущалось правильным, и это, как я знал, было бесполезно. Все это создавало эффект временного облегчения для нас обоих, в то же время увеличивая подспудное ощущение фрустрации и отчаяния.

Когда я был способен сопротивляться такому принуждению войти в мир сна и мог сохранять способность мыслить иным образом, хотя это иногда было трудно и болезненно, казалось, это укрепляло контакт пациента с реальностью и с его собственным внутренним миром.

Теперь я хотел бы обратиться ко второму случаю — молодой женщины, у которой эдипальная пара была представлена совершенно иначе и другой набор фантазий и тревог структурировал перенос. На мышление пациентки влияла потребность в постоянном внутреннем успокоении по поводу ее страхов быть отвергнутой или атакованной, и она пыталась заставить аналитика поступать соответственно.

Родители пациентки разошлись, когда она была совсем маленькой, и в ее детстве преобладали болезненные и трудные отношения с матерью — женщиной с серьезными психическими нарушениями. Мать критиковала и очерняла отсутствующего отца, обвиняя его во всем и оставляя всегда правоту за собой. Моя пациентка находилась под постоянным давлением принять такую версию событий, и всякая попытка добиться правды относительно того, что ей преподносилось матерью, могла вызвать злобный и яростный ответ. Постепенно пациентка начала осознавать степень нарушений матери и ту густую паутину лжи и искажений, в которой она выросла, но всегда боялась бросить ей вызов.

В то же самое время она занимала себя тайными фантазиями о своем отце, возвращающемся, чтобы спасти ее. Для нее было важно представлять, как он увидел бы, что она все умеет делать. Она ведь не только хорошо училась в школе, но еще и убирала дом и готовила еду. Он не мог не занять ее сторону и не признать, насколько плохой, жестокой и небрежной была с нею мать; он не мог не забрать ее с собой. Альтернативным сценарием событий, который она едва осмеливалась представлять, были мысли о том, что отец и мать «объединились бы в банду» и избавились бы от нее, сочтя агрессивной, мерзкой и грязной.

На сессии, предшествующей той, которую я опишу подробно, пациентка обсуждала знакомые трудности в отношениях со своим партнером, в которых она часто болезненно ощущала себя отвергаемой. Она занимала оборонительную позицию относительно собственного вклада в любую из проблем, и потребовалось время, прежде чем она стала способна признать собственные враждебность и негодование. В ходе сессии она стала защищаться меньше, и начала проявляться более сложная, реальная картина их взаимодействия. Казалось, она почувствовала, что что-то важное было затронуто, и ощутила некоторое облегчение.

На следующую сессию пациентка пришла с опозданием на несколько минут и подробно объяснила, что ее задержали обстоятельства, от нее не зависящие. Потом она сказала, что днем раньше нечто произошло, и был соблазн оттолкнуть это от себя; но потом она подумала, что ей следует поговорить об этом, особенно учитывая, что она не могла придумать ничего другого, о чем стоило бы поговорить. Пациентка описала, как была занята решением разнообразных задач и подчеркнула, как хорошо с ними справилась. Она смогла сохранять терпение и спокойствие со всеми людьми, с которыми должна была иметь дело. У ее партнера вечером была назначена встреча. Поскольку он был очень ограничен во времени, она приготовила хорошую еду, чтобы он мог перекусить в ее машине. Она была очень терпеливой, понимающей и никоим образом не возражала по поводу его ухода, несмотря на то что накануне очень мало с ним виделась.

Она говорила монотонно, и у меня создалось четкое представление, что история сложится знакомым образом, так, что моя пациентка окажется униженной, уязвленной и разочарованной.

Когда ее партнер вернулся после встречи, он был очень уставшим и просто уселся перед телевизором. Он сказал, что хочет послушать новости, и она не возражала, хотя сама уже слышала их часом ранее. Сидя перед телевизором, он задремал, что, как я знал, часто ее раздражало.

Потом позвонил его друг Питер, и они разговаривали около получаса. Не было ничего срочного или связанного с работой (что она могла бы понять) — они просто болтали. Внезапно ее охватила сильная злость: он был слишком уставшим, чтобы напрячься для общения с ней, но у него хватило энергии говорить со своим другом. Не то чтобы она слишком многого от него хотела, или что-то типа этого, она просто хотела немного внимания.

Все это звучало чрезвычайно разумно и убедительно. Она говорила тоном, понуждающим меня к абсолютному согласию с ней, недвусмысленно принять ее сторону. Я был поражен степенью, до которой ей было необходимо выстроить случай, так сказать, подчеркивающий, насколько хорошей и терпимой она была весь вечер. Особый акцент она сделала на признании того, что оказалась способной справиться с трудностями благодаря помощи, которую получила на предыдущей сессии, и четко проговорила, что приняла идею о том, что ее злость и возмущение могут влиять на партнера, и это было одной из причин ее попыток быть столь хорошей и терпеливой. Я попытался рассмотреть эту ее потребность выставить себя безукоризненной и очень ясно продемонстрировать, что именно ее партнер вел себя невнимательно и неблагодарно. Фактически было очевидно, что хотя она и сослалась на полезность сессии и признание более сложного взаимодействия между собой и партнером, на мой взгляд, она, по сути, занималась отвержением того, что восприняла как мои сомнения на ее счет. Она наглядно демонстрировала мне, что партнер причинял ей боль и относился к ней агрессивно, при том что ее поведение было безупречным. На меня оказывалось значительное давление, чтобы я согласился с такой точкой зрения, признал, что я ошибался, сомневаясь в ней, и присоединился к ней в безоговорочном осуждении партнера. Вместо того чтобы просто оправдать ожидания пациентки, я указал ей на это давление; то, что потом произошло на сессии, выглядело повторением сцены предыдущего вечера. Она почувствовала себя уязвленной и неверно понятой, обиженной и озадаченной тем, что я не сумел присоединиться к ней. Как будто я либо занял сторону ее партнера против нее, либо обращал внимание только на то, в чем сам был заинтересован (как и ее партнер, говоривший с Питером по телефону). Оба варианта заставляли ее почувствовать себя отвергаемой и снова вызывали к жизни вероятность того, что я подозреваю, будто в ней есть нечто нежелательное.

Я коротко обозначил некоторые переживания и фантазии, которые, думаю, занимали мою пациентку в детстве и отрочестве. Я хочу подчеркнуть степень, до которой она, как и ее мать, ощущала себя вынужденной поддерживать позицию, при которой она была права, а другой человек был ответственным за весь причиненный вред. Как и у матери, эта ее позиция часто имела отчаянный и безумный характер, она включала отвержение альтернативного взгляда на пациентку, как если бы этот взгляд означал, что она наполнена злобными, деструктивными, ревнивыми и сексуальными импульсами, чрезвычайно угрожающими. В частности, пациентка чувствовала, что если будет оценена как «плохая», то пропадет: мать будет жестоко нападать не нее, а отец никогда ее не спасет, наоборот, он может образовать альянс с матерью против нее. Однако ревнивые эдипальные желания пациентки были не совсем отщеплены, и она в некоторой степени воспринимала те самые импульсы, которые так старалась отвергать. И действительно, мотивом быть такой хорошей отчасти было предотвращение любой возможности соединения пары, будь то родители, или же я с ее партнером, образующие исключающий ее альянс, или же моя погруженность в собственные мысли, когда я делал свою работу. Я надеюсь, очевидно, сколь явно это было разыграно на сессии, которую я описал. Я полагал, что пациентка на самом деле имела некоторое представление о том, как тонко она атаковала и провоцировала партнера, а также о своем импульсе остановить мою аналитическую работу с ней, даже когда она казалась столь благодарной. Однако знание это вызывало у нее сильную тревогу либо потому, что такая ситуация могла заставить меня нападать на нее (как ее мать), либо же потому, что я мог покинуть ее в пользу другого альянса.

Не было ясно, насколько пациентка осознавала конфликт, и определенно у нее имелись большие трудности с тем, чтобы выдерживать такой конфликт или амбивалентность, но не было сомнений в том, что аналитик был поставлен перед дилеммой. С одной стороны, присутствовало понуждение согласиться с точкой зрения пациентки — это казалось разумным, добрым и поддерживающим способом реакции для пациентки (или аналитика) и не содержало в себе очевидного вреда. Более того, казалось неэмпатичным и травмирующим предаваться сомнениям, что, возможно, рассматривалось бы как принятие стороны ее партнера, который относился к ней так плохо.

Однако я не имел сомнений, что такое давление отчасти было соблазнительным приглашением вступить с пациенткой в тайный сговор, что поддерживало бы фантазию о нас двоих, образующих интимную пару для исключения ее партнера, который выполнял функцию вместилища для всех нежелательных элементов.

И все же следует выдерживать дискомфорт неопределенности, возможности того, что любая поддержка или близость могут быть эротизированы и использованы подобным образом; иначе можно оказаться слишком подозрительным и отдаленным. Таким образом, конфликт пациента в значительной степени спроецирован в аналитика, который в результате сталкивается с тем, что кажется технической проблемой, но укоренено в «моральной» проблеме родителя — родителя, который в данном случае, похоже, приглашен присоединиться к отношениям тайного сговора, исключающим конфликт и сомнение и атакующим реальность.

Как и у первого описанного мной пациента, в данном случае можно было проследить, как ситуация разыгрывалась не только в переносе, но и внутри собственной психики пациентки. В обычной жизни, как и на сессии, она тратила много времени, убеждая себя в том, какая она хорошая, что на самом деле не совсем успешно парировало ее сомнения и подозрения, как и меня не вполне убеждало то расщепление, которое она демонстрировала. Хотя было очевидно, что пациентка имеет некоторое представление о собственной агрессии и провокационности, перспектива встретиться с правдой была связана с фантазией насильственного и жестокого отделения от объекта, в котором она нуждалась и от которого зависела, но который в сущности был не способен выдерживать ничего плохого.

У этой пациентки, в отличие от пациента, описанного ранее, первичные объекты в фантазии были дифференцированы друг от друга. Более того, существовало знание о них, объединяющихся в сношении, хотя она считала это знание рискованным и легко приводящим к катастрофе в случае возникновения каких-либо трудностей. Она была гораздо более способна соединять разрозненное в своей психике, хотя природа и степень ее тревоги, как только она сталкивалась с некоторыми внутренними трудностями, были таковы, что она прибегала к разнообразным и тонким уклонениям и отрицаниям — как внутренним, так и внешним. Одним из способов, которым она временами была способна использовать анализ, была интернализация отношений с объектом, который был способен выносить это, что приносило пациентке огромное облегчение. Поражало то, насколько ее собственное мышление становилось тогда более гибким и разносторонним. Она могла позволить собственным мыслям связываться более свободным и подвижным образом, без страха, что это сношение внутри ее психики приведет к покинутости. Это в значительной степени расширяло ее способность к пониманию, и в результате объекты, населяющие ее мир, становились более «трехмерными».

Третий случай имеет некоторое сходство с тем, о котором я только что говорил, хотя и содержит многочисленные важные отличия. Модель родительских отношений данной пациентки представляла собой насильственное, вторгающееся и потенциально катастрофическое взаимодействие, хотя и наполненное возбуждением. Она демонстрировала разнообразные техники ограждения себя от такого рода взаимодействия как внутри аналитического процесса, так и в своей внешней жизни. Любые попытки, которые я предпринимал, чтобы достичь ее, могли быть истолкованы как вторгающаяся и опасная угроза, от которой необходимо было уклониться. Эта конфигурация также существовала и в ее собственной психике, и пациентка часто испытывала потребность избегать выявления существующих связей, ограждая себя от тревоги и боли. В анализе она была способна разрешать эту проблему преимущественно посредством интенсивного проецирования потенциально опасных мыслей и понимания в меня; после чего она могла использовать знакомые и эффективные методы защиты себя от угрозы, которая теперь носила внешний характер.

Пациентка обратилась к лечению с рядом симптомов, включая довольно тяжелые проблемы сексуального характера, связанные с ощущением паники, которое сопровождало любую угрозу близости. В ее симптомах наступило значительное улучшение, но угроза интимного контакта, который она не могла контролировать, оставалась для нее проблемой. В анализе ее тревога выражала себя долгими паузами, осторожностью, с которой она раскрывала то, что было у нее на уме, и тем, как она была склонна отклонять интерпретации. В то же самое время у меня не было никаких сомнений, что она имела подвижный и активный ум и была глубоко вовлечена в анализ, который был для нее очень важен, хотя и редко признавался таковым.

Как раз накануне сессии, которую я хочу описать, пациентка впервые припомнила инцидент из своего детства — нечто, как она мне сказала, чему она не была непосредственным свидетелем, но о чем ей рассказали. Ей было пять лет, и она уже посещала школу, когда грузовик, везущий бойлер, потерял управление, пробил высокий и толстый забор перед их домом и остановился как раз перед гостиной, в которой в то самое время сидели ее мама и бабушка. К тому времени, когда она вернулась из школы, кран уже оттащил грузовик. После паузы она сказала, что ей пришло на ум, что если бы не толстый забор, то грузовик мог разрушить весь дом.

Это было примером образа, повторяющегося в материале пациентки и отражающего тревогу, которая выражалась в проблемах в отношении любой формы интимности. Существовал объект, вторгающийся насильственным и бесконтрольным образом (в том случае угрожающий матери и бабушке). Это иллюстрировало ее потребность в оградительном барьере, в том случае — толстом заборе, который предупредил катастрофу. Иногда она ощущала, что я не понимаю этого и пытаюсь подстрекать ее стать более незащищенной. Она часто убеждала себя, что в конце концов ей жизненно необходимо иметь такого рода ограждение, и вызывала в воображении образы того, что могло бы случиться с ее объектами (или с нею самой) в противном случае.

Появление данного материала именно в это время отражало тот факт, что пациентка ощущала себя немного безопаснее и позволила себе быть более открытой. Она начала новые сексуальные отношения и была способна говорить об этом на сессиях, но за этой ее большей досягаемостью последовали уход в молчание и усиление сопротивления.

Вскоре после этого она явилась на сессию, опоздав на десять минут, слегка задыхаясь. Она сказала, что извиняется за опоздание: у нее были дела, которыми нужно было заняться прежде, чем покинуть квартиру, и ей следовало отвести на них больше времени. Потом она замолчала. Я почувствовал себя несколько фрустрированным и печально подумал, что после стольких лет анализа она объяснила свое опоздание столь поверхностно и отстраненно. Когда она начала говорить опять, я внезапно вспомнил нечто, мною забытое, а именно что это был именно тот день, когда ее родители, совершая редкий визит в страну, должны были остановиться в квартире моей пациентки на несколько дней. Ее замечание по поводу дел, которыми нужно было заняться, содержало косвенную ссылку на это, а также на тот факт, что они прибудут раньше, чем она вернется со своей преподавательской работы.

Пациентка была чрезвычайно озабочена тем, что родители могут узнать о ее личной жизни, особенно о сексуальной жизни, а также об анализе (который она трактовала как нечто подобное с учетом мнения ее родителей). Для нее всегда было невозможно обсуждать с родителями какие-либо свои отношения; она описывала тщательно разработанные меры предосторожности, которые была намерена предпринять, чтобы скрыть всякие свидетельства ее сексуальности, такие как припрятывание пояса с подвязками и ночной рубашки с рюшами, полученных в подарок, в закрывающийся шкаф или на чердаке над ее квартирой. Пациентка была такой же скрытной в отношении своего анализа, и когда родители были у нее в гостях, а она не могла объяснить свое отсутствие, то, не колеблясь, пропускала сессии. В этот раз она тщательно разработала компромисс — посещать некоторые сессии, объясняя родителям свое отсутствие работой, и пропускать другие. Я считаю, что здесь имела место фантазия, что оба родителя, каждый по-своему, чрезвычайно любопытны и активно вторгаются в ее жизнь, особенно сексуальную.

Эти темы никогда открыто не упоминались внутри семьи, хотя пациентка сообщала, что в семье существовала в высшей степени напряженная атмосфера и каждый член имел подозрения и фантазии относительно того, что происходило. Конечно, это отражалось в анализе, где было сложно находить способы говорить о каких-либо интимных вопросах. Наоборот, на меня оказывалось давление, чтобы я выдерживал ситуации, в которых производные этих ранних конфигураций появлялись в психике пациентки и моей собственной, но их нельзя было никак затронуть напрямую или открыто.

Помолчав, пациентка сказала, что вечером предыдущего дня звонила родителям, чтобы убедиться, что все в порядке, и подтвердить договоренности в связи с их прибытием. Она разговаривала с отцом, который был озабочен вопросами ночлега во время их пребывания, в особенности вероятностью того, что будет делить двуспальную кровать с ее матерью. Пациентка успокоила его (она сообщила мне это несколько снисходительным тоном) и сказала, что ему не следует волноваться — у него будет своя кровать, на которой он будет спать один, а на двуспальной кровати будет спать она. Отец ответил: «Что? У тебя есть двуспальная кровать? Для чего? Я не знал, что у тебя есть двуспальная кровать!» Моя пациентка терпеливо объяснила ему, что у нее две односпальные кровати в основной спальной комнате и маленькая двуспальная кровать в дополнительной спальной. Она подумала, что ее мать к тому моменту одернула отца, и он больше ничего не сказал. Потом она надолго замолчала. Я подумал: очевидно, она ожидает, что я займусь изложенным ею материалом, и не намерена говорить еще что-либо по этому поводу сама.

Я сказал: думаю, она демонстрирует тревогу, сходную с тревогой ее отца по поводу чрезмерной близости к чему-то, и ведет себя так, будто для нее также важно спать на односпальной кровати; вероятно, не быть связанной со мной или с тем, о чем она только что сама говорила. Мы знали, что на самом деле происходило нечто большее, но это должно было храниться спрятанным на чердаке или закрытым в шкафах.

Она молчала очень долго. Я обнаружил, что ситуация вызвала ряд затруднений. Я думал, что пациентка принесла материал, связанный с ее собственными представлениями и фантазиями о том, что происходит между родителями, а также с тем, что она думала и чувствовала по поводу открытого беспокойства ее отца относительно организации ее спальни. Мне был знаком процесс, посредством которого пациентка сообщала мне некоторый материал, а потом, казалось, отступала в одинарную кровать, так сказать, оставляя на мое усмотрение материал, который часто оказывался потенциально возбуждающим или тревожным для нее. Я не считал полезным принимать ответственность за все размышления и разговоры на сессии, и все же чувствовал, что должен что-то делать; я просто не мог позволить, чтобы сессия прошла в молчании. Я тщательно обдумал свою интерпретацию, которая казалась разумной, и все же при последующем продолжительном молчании мне стало ясно, что я воспринимался пациенткой как ее отец — кто-то, кто ведет себя обвинительным, вторгающимся образом, с чем она могла справляться, только отступая назад. Таким образом, я представлялся как эдипальный отец, слишком сильно озабоченный сексуальностью дочери и едва сдерживаемый одергиванием матери.

После дальнейшего продолжительного молчания пациентка сказала с тревожной нотой в голосе, что вдруг вспомнила о том, что не убрала свои противозачаточные таблетки. Все хорошо до тех пор, пока люди не начинают заглядывать в ящички. Может быть, она найдет способ спрятать таблетки незаметно, пока ее родители у нее. После короткого молчания она сказала, что впадает в некоторую панику. Затем сессия закончилась, и, уходя, пациентка выглядела слегка встревоженной и дезорганизованной.

Полагаю, данный материал иллюстрирует ряд важных черт пациентки. Постоянно обнаруживалось представление, что родительская пара вовлечена во что-то насильственное и опасное, как ужасающее вторжение потерявшего управление грузовика с бойлером в толстый забор, в результате которого объект еле уцелел. Это рассматривалось как нечто не только трудное и опасное для ее матери, но и обескураживающее для отца; и отец сообщил ей именно свое беспокойство по поводу двуспальной кровати. Такое видение родительского сношения помогло объяснить сексуальные тревоги моей пациентки, хотя, когда ее симптомы ослабели, проявилось немалое возбуждение, содержавшееся в ее фантазии о насильственной и деструктивной эдипальной паре и часто воспроизводившееся в анализе и внешней жизни в менее угрожающих и более возбуждающих формах. Другим аспектом эдипальной ситуации, который ясно проявился здесь и соотносится с первым примером, было то, как любопытство, ревность и возбуждение могли правильно восприниматься в родительском объекте и/или проецироваться в родительский объект. Любопытство и озабоченность у отца были более очевидны, чем у его дочери; на самом деле его интерес к занятиям моей пациентки был гораздо более реальным, чем в случае первого описанного мною пациента.

Данная комбинация восприятия и проекции позволяла пациентке избегать всякого контакта с собственными любопытством и ревностью, и это было очевидно как в том, как она говорила о своих родителях, так и в примечательном недостатке интереса к тому, что происходило в жизни ее аналитика.

Мне особенно интересно, что некоторые из этих моментов были тонко разыграны в переносе так, что я был поставлен перед выбором. Я мог хранить молчание, избегая того, чтобы оказаться пойманным в ловушку некоторых мощных чувств, о которых пациентка подавала мне множество знаков. Однако это было бы не только бесполезным, но и могло выражать тревожное торможение. Когда, с другой стороны, я пытался браться за материал надлежащим, по моему мнению, образом, меня заставляли чувствовать, что я фактически веду себя неподобающе и осуществляю вторжение. Одной из поразительных особенностей ситуации переноса было мое ощущение, что я не могу вести себя так, чтобы мое поведение не было нагруженным интенсивными проекциями пациентки и не провоцировало бы у нее сильных реакций. Трудно было почувствовать, что есть нечто, что я мог бы сделать, и это было бы правильным.

И наконец, эта ситуация снова и снова проживалась в собственной психике пациентки. Не только в анализе она вела себя уклончивым, скрытным и провокационным образом, пряча различные возбуждающие объекты на чердаке, но также, я думаю, имело место серьезное затруднение в ее мышлении. Любые связи, которые она устанавливала в своей психике, с высокой вероятностью обладали качеством внезапного и опасного вторжения чего-то, что угрожало объектам, от которых зависела ее жизнь. Вместо того чтобы осуществлять эти связи в своей психике, пациентка умело использовала анализ, чтобы порождать мысли у меня, заставлять меня устанавливать связи, и она побуждала меня вести себя таким образом, от которого сама могла защититься, потому что угроза была внешней. Она боялась, что если ее собственные мысли станут более ясными и прямыми, то не будет никакого ограждающего забора, и это было связано с фантазией о катастрофичности внутреннего сношения. Потребность поддерживать разнообразные внутренние и внешние заборы приводила к значительным ограничениям в качестве ее мышления и в способности быть открытой и спонтанной, будь то в анализе или социальных и сексуальных отношениях.

У меня возникло отчетливое впечатление, что данные тревоги были основаны на переживаниях и фантазиях, связанных с самым ранним объектным отношением пациентки — репрезентированным отношением рта к соску, которое было нагружено ужасающими свойствами. Она воссоздавала образ тревожной, ригидной, одержимой, труднодоступной матери. Я думаю, это порождало у моей пациентки отчаянный, насильственный импульс каким-то образом пробиться к матери. Затем этот импульс был спроецирован в мать, которую пациентка впоследствии воспринимала как угрожающую и вторгающуюся. Неизбежно эти качества были инвестированы в ее фантазию о родительской паре, где пенис начинал репрезентировать насильственный вторгающийся сосок.

В анализе эта пациентка использовала масштабный бессознательный проективный процесс как для коммуникации, так и для освобождения себя от беспокойства, но потом она чувствовала, что должна оградить себя от насильственных и потенциально деструктивных репроекций. В ее случае родители были более ясно дифференцированы один от другого, чем в первом случае, описанном мною, и существовала вера в возможность некой формы сношения, хотя оно и воспринималось как пугающий и опасный процесс. Эта пациентка была способна ясно мыслить и часто была остро восприимчива, хотя, как я указывал, оставалась очень напуганной последствиями соединения ее мыслей и фантазий, когда они касались примитивных и интенсивных чувств любви, возбуждения и деструктивности.

Обсуждение

Я надеюсь, что эти клинические иллюстрации каким-то образом смогли охарактеризовать природу эдипальных фантазий, превалирующих в определенный момент у каждого пациента. Такие фантазии не только отражались в материале пациентов, но их также можно было проследить в элементах эдипальной драмы, разыгрываемой заново на сессиях. Вследствие действия проективной и интроективной идентификации роли, приписанные в фантазии пациенту и аналитику, часто были сложными и взаимообратимыми. Примером этого было то, как конфликты эдипального ребенка становились спроецированными так, что именно аналитик сталкивался с неудобными дилеммами.

Такие случаи поднимают вопрос о происхождении внутренней модели родительской пары (или различных сосуществующих ее версий). Такая модель частично будет основана на точных восприятиях и интуициях младенца относительно природы пары, частью которой он был в ранней ситуации кормления, а позже — эдипальной пары, которой он становится озабочен. Кляйн исследовала пути, посредством которых природа пары становится искаженной проекцией в нее качеств и фантазий с защитными и агрессивными целями. Она также обратила внимание на важность зависти, которая возникает, как только младенец воспринимает свои первичные объекты, объединяющиеся для того, чтобы удовлетворить друг друга. Одним из путей воздействия завистливых и ревнивых нападений является проецирование в пару качеств, которые искажают и портят ее.

Младенец, конечно, также является реципиентом проекций родителей, и версия эдипальной пары, которая закрепляется у него, частично может быть результатом проекции модели пары, которая существует в психике самой пары. Например, в третьем случае, я полагаю, мать пациентки имела представление о любом интимном контакте — будь это кормление или половое сношение — как вторгающемся и дезорганизующем, и это было спроецировано в мою пациентку. В материале, относящемся к двуспальной кровати, ее отец также передал свою неловкость и нежелание быть слишком интимно связанным с матерью.

В анализе относительную значимость различных факторов в эволюции внутренней модели эдипальной пары всегда сложно оценить, и зачастую такая оценка изменяется при изменении нашего понимания пациента.

В этой главе я также попытался обозначить, что фантазии об эдипальной паре тесно соотносятся с тем, как пациент способен использовать свою психику, чтобы создавать связи между своими мыслями и чувствами и выносить тревоги, порождаемые такими связями. Если тревоги, ассоциированные с фантазией о родительской паре, слишком велики, то будет происходить соответствующее вмешательство в способность устанавливать связи между элементами в психике пациента — процесс, похоже, зависящий неким существенным образом от фантазии, ассоциированной с соединением рта и соска или пениса и вагины.

Бион значительно расширил наше понимание патологии переживания пациентом любой пары (Bion, 1959). Он ссылался на предрасположенность пациента нападать на связь между двумя объектами, прототипом которой является связь между ртом и грудью, вызывающая ненависть и зависть младенца. Он полагал также, что даже когда младенец является участником созидательного акта, разделяя вызывающий зависть эмоциональный опыт, он также идентифицирован с исключенной стороной, с последующей болью, завистью и ревностью. (Таким образом, следуя идеям Кляйн, Бион постулировал очень раннюю форму эдипова комплекса.) Отклик младенца на опыт или фантазию о созидательной связи — вначале между ртом и грудью, позже между сексуальными родителями — подвергается нападению и трансформируется во враждебную и деструктивную сексуальность, превращающую пару в бесплодную. Это может принимать формы нападения на материнское или родительское душевное состояние или на понимание, которое может развиваться между пациентом и аналитиком.

Понимание того, как зависть младенца вызывается родительской парой и ведет к насильственной и разрушительной проекции, с тем чтобы разделить пару или сделать ее бесплодной, проливает свет на множество патологических версий эдипальной ситуации, с которыми мы сталкиваемся у наших пациентов.

Другой процесс, о котором я говорил, также приводит к переживанию пациентом эдипальной пары как вовлеченной в причудливое и зачастую насильственное взаимодействие, но, кажется, имеет иное происхождение и основывается на ином механизме. В этом случае младенец сталкивается не с созидающей парой, возбуждающей его зависть, а с родительской фигурой или парой, которую находит непроницаемой, неспособной надлежащим образом принимать его проекции или отвечать на них. Такое положение может порождать интенсивное стремление справиться с параноидными тревогами, которые были наиболее очевидны у моей третьей пациентки. Или же оно может приводить к ощущению безнадежной и причудливой ситуации, с которой невозможно столкнуться вплотную, как это было в случае первого пациента.

Эти альтернативы порождают интересные и трудные диагностические проблемы, поскольку каждая из них может требовать особого подхода. У меня сложилось впечатление, что в каждом из этих трех случаев, хотя истории и патология пациентов были различны, существовала фантазия об очень нарушенной эдипальной паре: в первом случае, например, о паре, которая на самом деле не может соединиться надлежащим образом, а в третьем — о ситуации, в которой либо невозможно проникнуть через ограду, либо приходится это делать с насилием, которое может оказаться катастрофическим.

Я попытался проиллюстрировать, как эти конфигурации, энергично привнесенные в перенос, ставят аналитика перед некоторыми дилеммами, с которыми постоянно сталкивается пациент. Я также попытался показать связь между тем, как эдипальная ситуация сконструирована внутренне, и способностью пациента мыслить, поскольку всякое настоящее понимание зависит от идентификации с парой, способной к созидательному сношению.

Литература

Bion W. R. (1959). Attacks on linking. Int. J. Psycho-Anal., 40, 308–315. [Reprinted in Second Thoughts (pp. 93–109). London: Heinemann, 1967.]

Klein M. (1928). Early stages of the Oedipus conflict. Int. J. Psycho-Anal., 9, 167–180. [Reprinted in The Writings of Melanie Klein, 1 (pp. 186–198). London: Hogarth Press, 1975.]

Klein M. (1932). The Psychoanalysis of Children. [Reprinted in The Writings of Melanie Klein, 2. London: Hogarth Press, 1975.] Steiner J. (1985). Turning a blind eye: the cover-up for Oedipus. Int. Rev. Psychoanal., 12, рр. 161–172.

Перевод с английского — З. Баблояна, И. Малышко, А. Ниязовой, М. Якушкиной

Эдна О’Шонесси. Невидимый эдипов комплекс

Миссис Эдна О’Шонесси изучала философию в университетах Витвотерзранда и Оксфорда, после чего она обучалась по специальности детского психотерапевта в Тавистокской клинике и много лет работала на факультете детского развития в Педагогическом институте Лондонского университета. В настоящее время она является обучающим аналитиком Британского психоаналитического общества и имеет частную психоаналитическую практику с детьми и взрослыми.

В наше время идут споры о том, является ли эдипов комплекс в самом деле универсальным, занимает ли он центральное положение, следует ли его рассматривать как «комплекс, составляющий ядро развития», ведь известен клинический факт, что бывают долгие периоды в анализе, возможно, как утверждают некоторые, даже целые случаи анализа, в которых эдипального материала, похоже, очень мало или нет вовсе. Пытаясь объяснить этот факт, аналитики шли различными путями. Один путь — это путь Кохута и его последователей (Kohut, 1971): отмести прочь эдипов комплекс, ввести теорию психологии самости и рекомендовать новую клиническую технику, которая сосредоточивается на дефицитах и предлагает восстановление. Кляйнианцы идут противоположным путем. Когда эдипов комплекс оказывается, как я это называю, «невидимым», их позиция такова: считать, что это вызвано не тем, что он недостаточно важен, а тем, что он весьма важен и воспринимается пациентом (по каким бы то ни было причинам) как нечто, с чем невозможно справиться, в результате пациент использует психические средства, чтобы он стал «невидимым» и таким оставался.

В этой главе я сосредоточусь на одном аспекте эдипова комплекса — его первых стадиях, когда к их достижению приходят после нарушенного раннего развития. Когда Кляйн (Klein, 1928, 1932) добавила ранние стадии и затем присоединила депрессивную позицию, от которой, по ее мнению, зависит психическое здоровье, к ядерному комплексу Фрейда, она расширила эмоциональную констелляцию, из которой эдипов комплекс каждого пациента получает свою индивидуальную форму. Те пациенты, о которых я говорю, стремятся полностью устранить свою раннюю эдипальную ситуацию, которая ощущается ими как постоянная угроза. Как вы увидите, на первый план у этих пациентов выходят чувство исключенности, проблемы отдельности, своего одиночества в присутствии эдипальной пары и прежде всего характерный тип сексуального расщепления.

Я начну с подробного рассказа о случае Леона, который в возрасте одиннадцати лет приближается к пубертату, однако его психическая жизнь все еще в значительной мере содержит защиты от его нарушенных отношений со своими первичными объектами и от травматической ранней эдипальной констелляции. Проблема, с которой он пришел, — паника по поводу любого ожидаемого нового события. Когда он начинал свой анализ, ему как раз предстоял переход в среднюю школу и его родители считали, что ему никак с этим не справиться. В остальном, сказали они мне, хотя отец, похоже, был не так в этом убежден, нет «никаких проблем». Он «просто обычный мальчик». Леон был их первым ребенком, и вскоре после него родился второй — еще один мальчик, зачатый, когда Леону было четыре месяца. Младший брат Леона был выше его на голову, буйный и активный, Леон же много времени проводил в своей комнате с книжкой, хотя и выходил играть, если какой-нибудь приятель брал на себя инициативу. Его мать с трудом могла заставить себя говорить о раннем детстве Леона, которое, как она сказала, было «ужасно». Он часами плакал; она не могла выносить ни его плача, ни кормления. «Не то, чего я ожидала», — все время повторяла она. Это ограниченное и, в особенности со стороны матери, лишенное понимания представление о Леоне — невыносимого в младенчестве, а теперь с тревогами, которые никем не были признаны, с родителями, которые не ждут, что он стремится или может справиться с жизнью, — точно отражала часть материала, развернувшегося в анализе.

На первой сессии Леон расположился напротив, недалеко от меня, он уселся каким-то ввинчивающимся движением на маленькой скамеечке между двумя подушками. За исключением двух сессий, в течение первых 18 месяцев анализа он покидал свою скамеечку, только чтобы выйти в туалет. Он наблюдал за мной сквозь две разные пары очков — одни такие, как у его матери, а другие, как у его отца, — проверяя комнату и меня на предмет малейшего движения или изменений. Любое изменение вызывало у него острую тревогу. Он казался моложе своих лет, подавленный, рыхлый и пухлый мальчик, демонстрирующий, что у него почти нет надежды на понимание со стороны других людей. Его внешность могла поразительно меняться. Внезапно он мог выглядеть некоей версией или своего отца, или своей матери. Он также «становился» маленьким больным младенцем, а по временам выглядел странно увеличенным в размерах. Эти изменения внешности были вызваны, я думаю, его проекцией в свои объекты и почти полным отождествлением с ними на раннем чувственном уровне. Фигуры, которые он впускал — или которые, как он чувствовал, вторгались силой — во внутренний мир, он переживал таким же физическим и конкретным образом: они завладевали им, и он персонифицировал их. Леон переживал анализ как нарушение спокойствия, которому он и противился и который он принимал, иногда с благодарностью. Он сказал однажды: «Я вас не хочу, но вы мне нужны».

Вначале, умостившись между своими подушками и быстро проверив комнату на предмет изменений, он проводил все сессии, молча пристально глядя в пол или на дверь напротив себя. Я выяснила, что он видит на полу точки, что они его «туда втягивают» и у него от них «головокружение», но что если отвести глаза, то можно выбраться. На двери, как он сказал, он «видит узоры». Он очертил то, что он называл «узором»: отчетливый пенис с мошонкой. Он описал, как дверь придвигается все ближе и ближе, но если выйти из комнаты и вернуться обратно, то дверь опять отодвинется на свое обычное место.

Он сообщал об этих событиях деловитым тоном в ответ на вопросы на протяжении многих сессий, причем тревога, стоящая за этими почти галлюцинациями, и то, как они приковывают его внимание, подвергались полному отщеплению. Он, похоже, фрагментировал в точки и узоры два пугающих внутренних объекта и перемещал их из своей психики на пол и на дверь. Там он наблюдал за ними, уходя от контакта со мной или с игровой комнатой, стараясь не утратить контроль и оставаться свободным от тревоги и от эмоционального содержания. Ему никогда не удавалось оставаться психически опустошенным и отстраненным надолго. Мгновение — и в нем вспыхивали ужас, или внезапная ненависть ко мне, или острая подавленность, или внезапная нежность. Он быстро избавлялся от этих интенсивных противоречивых чувств, которые «дергали и крутили» его. У него не прекращался конфликт: уйти в себя или допустить контакт, — этот конфликт отражался в положении его ног, которые то пятились назад, под его скамеечку, то выдвигались вперед на меня, то убирались опять. Иногда он затыкал себе уши, но чаще слушал внимательно. После первых нескольких месяцев его колоссальная латентная тревога значительно уменьшилась, что принесло ему большое облегчение, и, к изумлению его родителей, он сумел перейти в среднюю школу без паники.

Это подводит меня к теме эдипова комплекса у Леона. Необходимо было продолжать интерпретировать его страх перед малейшим изменением, его потребность опустошать свой разум, его желание постоянно вызывать у меня любопытство и пристальное внимание, его хроническую тревогу, что я его не пойму, а подойду слишком близко или затолкаю его чувства обратно в него, и т. д. и т. п. Но между кем и чем происходили эти процессы? Каково было их символическое значение, чему соответствовало то, как Леон помещал себя между двумя подушками на скамеечке? Каким значением было наделено то движение или изменение, которого он так боялся? Кем или чем была я в его переносе? В опустошенном мире Леона мне становилось трудно говорить о значениях: мои слова звучали искусственно, а если я настаивала, это, кроме того, вызывало у него тревогу и ненависть.

Когда я интерпретировала, что он не ожидает моего понимания, он иногда признавал такую интерпретацию с облегчением и, как я стала замечать, со значительной долей торжества. Однако если я заходила на шаг дальше и говорила о себе как о неадекватной матери, то он делался тревожным: «Нет! Вы не похожи на мою маму». Одной из проблем, как выяснилось, было то, что он воспринимал мои слова как осуждение его матери и отца и как нарциссические намеки на мое превосходство над ними. Это будило в нем верность своим родителям и, кроме того, страх войти в гнусный сговор со мной против них. Помимо этого, однако, было еще нечто более важное. Если я говорила о себе в переносе как о родителе, Леон приходил в ярость и тревогу; и наоборот, если я интерпретировала, что он проецирует в меня ничего не понимающего наблюдающего ребенка, а сам тем временем ощущает себя жестоким, равнодушным отцом или матерью (я считала, что в его сессиях часто встречается такая динамика), то Леону особенно нравилась та часть интерпретации, в которой я называла ребенком себя. Он принимал ее с удовлетворением, словно говоря: «А, призналась. Это ты ребенок». Таким образом, хотя внешне он подчинялся той точке зрения, что у него есть родители, которые предположительно организовали для него нечто под названием психоанализ, какая-то часть его втайне придерживалась другой точки зрения на происходящее: он — большой, а его родители и я — маленькие, и у него есть привлекательные, говорящие о превосходстве виды активности — головокружительное притяжение пола и приближение двери, — и с высот он наблюдал наши мелкие делишки, иногда даже защищая нас. В одном из редких для него спонтанных высказываний он сказал мне надменно: «Я знаю все ваши маленькие привычки. Я знаю, как у вас часы вокруг руки скользят. Я знаю, как у вас туфелька соскальзывает». Эти два выбранных им наблюдения были верны. Я подумала, что их смысл в том, что он знает, как мои часы (watch — «часы» и «наблюдать») — то есть глаза его матери — имеют привычку скользить мимо, вокруг него и на самом деле его не видят. И он знал также привычку своего отца не оставаться в самом себе, а соскальзывать, то есть проецировать себя в Леона, и заниматься им слишком пристально и близко. Но Леон не хотел, чтобы эти «маленькие привычки» были явлениями переноса с такими оттенками значений, которые связывают мои часы с глазами. Он рвал связи между своим внутренним миром и своим анализом, опустошая его от значений, и хотел, чтобы я приняла и взяла на вооружение его отсутствие связей и чтобы я поддерживала его всемогущую фантазию реверсии, что он большой, а я маленькая, и присоединялась к нему в этом, как и в прочих вещах. Я обратила внимание Леона на то, что он обычно говорит очень тихо, чтобы заставить меня наклоняться ближе к нему, чтобы слышать, и еще что мне приходится обращаться к нему с вопросами, потому что он редко говорит по своей воле. Я интерпретировала, что он чувствует, как подтягивает меня к себе так близко, что я становлюсь словно подушки рядом с ним. Я указала, что он хочет, чтобы я оставалась очень близко, никогда не беспокоила его, никогда не устанавливала никаких связей и не ожидала, чтобы он изменился, а он бы сидел и смотрел свысока, не шевелясь. Леон согласился, что он хочет именно этого. Он также расширил картину дальнейшими, свободно предоставленными описаниями себя, когда я связала то, что он позволял мне видеть в игровой комнате, с его снами наяву в школе и с тем, что ему нравится сидеть у себя в комнате дома. Но когда я попыталась исследовать значение (почти всегда, похоже, оставалась какая-то часть его Эго, для которой значение все же было возможно, несмотря на то что он постоянно опустошался от него) его высоко помещенной обсерватории, постепенно интерпретируя, что те движения, которые он делает, когда садится, — следствие его воображения, что он внедряет себя обратно в тело матери, чтобы быть младенцем внутри нее, или что он чувствует, что он удерживает мать и отца по обе стороны от себя и не дает им двигаться и сойтись вместе, или что иногда он чувствует себя изменившимся и большим, а меня видит издалека маленькой, Леон приходил в ярость и беспокойство. Часто он выбегал из комнаты в туалет, затыкал себе уши по возращении и говорил: «Я ненавижу, когда вы говорите».

В такие моменты я переставала быть его подушками, он однажды объяснил, что он не возражает против других небольших изменений в комнате, лишь бы подушки не двигались — и он видел, как я осуществляю свою аналитическую функцию. Я тогда становилась родителями, которые двигаются и уничтожают его фантазию, что он внутри. Когда он бросался вон из комнаты, это выражало то, что его на какое-то мгновение выбросило из сидения на скамеечке — изменение, за которое он начинал меня ненавидеть.

Интересно вернуться на минуту в начало его анализа, в то время, когда в первый раз возникло изменение. Проверяя комнату и зная установленный порядок своих сессий, Леон поддерживал общий фантазийный мир, свободный от изменений, от отдельности и от сепараций — перерыв между сессиями или на выходные для него не существовал. Этот порядок в первый раз был изменен, когда я отказалась работать в банковский выходной понедельник. На последнюю сессию предшествующей недели он не явился; во время его часа позвонил в панике его отец и сказал, что они договорились встретиться с женой и сыном у метро и затем привести Леона ко мне, но их там нет.

Во вторник Леон пришел, причем без очков. Сначала он очень боялся, что его накажут, выбросят из его дома на скамеечке или даже анализа вообще за то, что он пропустил сессию, и он с облегчением принял мою интерпретацию его острой тревоги. Затем он попытался восстановить меня в качестве близкой к нему подушки, храня молчание, почти не двигаясь, чтобы заставить меня напрягать внимание и быть рядом. После этого он сказал мне, что во время выходных уронил очки, и они разбились вдребезги. Затем он близоруко посмотрел на дверь, на которой, как он сказал, видны «волны», и на пол, на котором, как он сказал, есть «кусочки не такие приятные».

Я думаю, что Леон нашел изменение порядка невыносимым, не смог прийти, разбил вдребезги свое зрение и разбил вдребезги также те объекты, остатком которых были «волны» и «не такие приятные кусочки», но остатком столь малым, что невозможно было узнать, что же это он фрагментировал и изгнал.

Примерно через восемь месяцев анализа Леон стал способен лучше переносить контакт с содержанием своей психической жизни, и тогда природа того изменения, которого он боялся, прояснилась, по мере того как в удаленных по времени друг от друга сессиях вернулись фрагменты его ранней эдипальной ситуации. Сначала осуществилось его перемещение со скамеечки, и он впервые сел за стол. Он достал колоду карт, и мы сыграли один раз. Он втайне был страшно доволен, что передвинулся. На следующий день он снова сел за стол. Он достал другую колоду карт. Во время игры он сказал: «Эти карты кого-то другого. Они приятнее моих», — будто он утверждал некий факт, принятый и им, и мною. Он никогда больше не приносил карт, а потом еще десять месяцев ни разу не сдвигался со своей скамеечки. Этот болезненный эпизод дал мне возможность мельком заметить, какой травмой было и все еще является для него рождение брата и как он уверен, что семья считает его брата приятнее, чем он. Леон показал мне, что он сдался и не соревнуется; долгое время он ничего больше не пытался делать в игровой комнате, так же как дома или в школе.

После этих двух сессий с картами он стал прибегать к различным маневрам, чтобы узнать даты последующих праздников, как-нибудь так, чтобы на самом деле не спрашивать. Когда я назвала ему числа, он выдал одну из своих редких улыбок и сказал: «Хорошо», — счастливо кивая головой. Затем, с приближением перерыва, в сознание ворвались несколько ранних эдипальных чувств.

В последний день недели Леон принес упаковку леденцов. Он спросил меня, нравятся ли они мне и хочу ли я один, немножко подчеркнув «нравятся» и «один». Я интерпретировала, что он хочет знать, нравится ли мне то, что он предлагает, а на самом деле нравится ли мне он сам. Затем я сказала, что он выражает свое желание, чтобы я была матерью, у которой только он один, а не матерью, у которой еще и его брат. Леон был в ярости. Он стал очень быстро крутить и дергать кнопки своих электронных наручных часов, гневно говоря: «Я ставлю время правильно». Я сказала, что у него ощущение, что я упомянула его брата в неправильное время, как раз когда ему хотелось, чтобы я принадлежала только ему, и теперь его «дергают и крутят» ярость и разочарование. Я связала эти чувства с его младенчеством и с тем, как младенец, который все еще оставался в нем, чувствует, что его мать, забеременев, когда ему было четыре месяца, наполнила себя его братом в неправильное время, потому что ему все еще нужно было, чтобы она принадлежала только ему. Леон продолжал яростно крутить и дергать свои часы и в этот момент отнюдь не был милым ребенком. Он бросился в туалет, вернулся с видом опустошенности и стал очень сонным. Однако, прощаясь, он кивнул, как будто говоря: «Хорошо».

В понедельник он словно нес на себе какой-то груз, и вместо того, чтобы бегло глянуть, все ли в комнате так, как было, он с любопытством все время озирался. Он мечтательно заговорил о «кресле с подушкой» в дальнем конце комнаты. Это «кресло с подушкой» было более просторным, и ему было бы в нем удобнее, и поскольку оно стоит не напротив меня, то он не был бы все время под моим пристальным наблюдением или не был бы наблюдающим за мной. Он сказал с большой болью, что оно «далеко». Я не уверена, что это «кресло с подушкой» означало для него, но это был первый раз, когда Леон увидел какое-то место, куда он хочет попасть, и понял, что не может, что в данный момент оно слишком для него далеко. Такой инсайт расширял его горизонты.

Он не смотрел на «далекое кресло» в следующие несколько сессий. Он ограничил пространство, которое озирал глазами, маленьким пятнышком пола под собой. Каждый раз, когда он собирался заговорить, он закрывал рот рукой и останавливал себя. Он ушел в себя, а затем затосковал. Когда я заговорила с ним о мощной силе внутри него, которая не дает ему говорить и шевелиться, и о его чувстве безнадежности, что он никогда не сможет достичь того, чего жаждет, он был очень растроган.

Последняя сессия недели была другой. Леон вошел, не глядя на меня, даже когда я открывала ему двери, — и в игровой комнате он совершенно исключил меня из своего поля зрения. Я интерпретировала, что он не хочет меня видеть, потому что в конце недели я — его уходящий аналитик. Как будто волны шока проходили через его тело, Леон весь затрясся. Затем он с силой брыкнул в моем направлении и сделал неприличный жест пальцами. Он отщепил свои чувства и стал отстраненным. Он холодно сказал: «Я жду не дождусь каникул». Я согласилась, что он хочет освободиться от меня, поскольку теперь я для него ненавистная помеха. «Да», — ответил он с жестокой улыбкой. Я что-то сказала о его жестоком удовлетворении, и он сразу встревожился и бросился в туалет; когда вернулся, он стал вслушиваться в мой голос, чтобы оценить, в каком я настроении. Когда я снова взглянула на него, я испытала шок. Совершенно бессознательно он выставил вперед свой пиджак, словно чрево беременной женщины, и его лицо изменилось и стало лицом его матери. Он сидел и выглядел все больше и больше страдающим и нелюбимым. Я думаю, что он инкорпорировался и полностью идентифицировался с аналитиком/матерью, которую он жестоко назвал «ненавистной помехой». Когда я сказала, что он, похоже, чувствует у себя внутри страдания своей нелюбимой беременной матери, лицо Леона исказилось от огорчения. Какое-то мгновение оно выражало настоящее горе. Затем вид у него стал сердитый и тревожный. Где-то в доме раздался шум. У него против его желания вырвалось слово «мужчина»: «М-A-N», — сказал он. Это было признание присутствия отца, когда мать была беременна его братом.

Когда сессия заканчивалась, он одновременно отчаянно пытался притянуть меня к себе своими обычными методами и, кроме того, все время угрожающе трижды постукивал, вновь и вновь отмечая присутствие этих ненавистных угрожающих троих. Уходя, он ткнул в стену как будто для того, чтобы почувствовать ее твердость и ощутить преграждающее свойство младенца или, возможно, отца, который загораживает от него мать.

Завершение этой серии событий наступило в понедельник. Леон выглядел иначе, впервые как мальчик, приближающийся к пубертату, в нарядных брюках, таких, какие выбрал бы двенадцатилетний подросток. Сначала он был разговорчивей и активней, чем обычно, но по ходу сессии он все больше ощущал конфликт: его ноги выбегали вперед и прятались обратно под скамейку — он не мог решить, продолжать ли ему двигаться вперед или отойти назад.

В последнюю неделю он стал наблюдателем со своей высокой позиции между подушками. Сессии сделались обездвиженными, и не было никаких значимых элементов, диадных или эдипальных. Наступающие каникулы он идеализировал. Он сказал, что рад убраться прочь, потому что здесь «пусто» и «скучно».

Его эдипов комплекс на первом месте не содержал сексуального желания в адрес матери и сексуального соперничества с отцом. Исходно у Леона была не родительская пара, а угрожающая троица: мать, беременная новым младенцем, и отец. Не было никакого соперничества; вместо этого, как он показал на сессиях, когда играл в карты, была капитуляция. Леон не соревновался ни со своим сиблингом, ни со своим отцом — он отступил. Наступление эдипальной ситуации было настолько невыносимо для него, что он изгнал сексуальность, свою собственную и своих родителей. Когда он начал анализ, его внутренние сексуальные объекты были отброшены на пол и на дверь, и он выглядел бесполым. На полу была не то вагина, не то рот, фрагментированный в виде мелких точек, который всасывал его в себя или вызывал головокружение, который он определял как «не такой приятный». На двери был более целостный отцовский пенис, поразительно инвазивный, превращенный в узор, в паттерн, чем он и был для Леона, — его основная идентификация была с отцом.

На самых ранних стадиях эдипова комплекса у младенца появляются фантазии, что мать содержит в себе пенис отца или отца целиком и что отец объединяется с грудями и вагиной матери, и все это происходит в состоянии постоянного удовлетворения желаний. Для Леона чувство исключенности и фрустрации должно было колоссально усилиться из-за того, что новый младенец, реально находящийся внутри матери, наслаждался всем тем, что, согласно его фантазиям, дарует материнское нутро.

На первом месте для Леона была проблема отдельности. Беременность матери, когда ему было 4 месяца, совпала с неправильным, с точки зрения его развития, временем, когда ему все еще нужны были исключительные отношения для принятия проекций после катастрофического начала его жизни. Он все еще был на параноидно-шизоидной позиции, на грани депрессивной позиции, старые отношения с частичными объектами накладывались на только что появившиеся отношения с целостными объектами. Ощущение «уходящего» аналитика прошло по нему волнами шока. Он почувствовал себя выброшенным и немедленно совершил нападение (неприличный жест пальцами) на беременную мать. Вся его нежность в отношениях 1:1, которых он так желал со своей матерью, исчезла и сменилась жестокой ненавистью. Беременную, Леон ее не любил, и когда он ощущал ее страдания, то чувствовал, что горе, большее, чем он способен вынести, делает его сердитым и тревожным. Его Эго не справлялось: его дергала и крутила череда неуправляемых эмоций. Когда недалеко от начала его анализа была отменена одна сессия, ему даже пришлось разбить свои очки и не явиться. Теперь, когда его Эго стало несколько крепче, он смог позволить отдельным элементам своего эдипова комплекса вернуться, увидеть мать, нового младенца и отца — все то, что влияло на его собственную идентичность. Вместо бесполости, вместо того чтобы смотреть на мир через очки матери или отца из-за того, что он находился в состоянии проективной идентификации то с одним, то с другим из них, в нем впервые появилось настоящее мальчишество, хоть он и не смог поддерживать его долго. Он скоро снова оказался в конфликте: идти вперед или отступать. С приближением перерыва он разметал все свои эдипальные переживания, и они были невидимыми, когда он вставлял себя в порядке всемогущей фантазии в объекты или между объектов, с которыми он оставался и которые были его подушками безопасности.

Подушки Леона — это десексуализованные родители, которых он удерживает врозь друг от друга, но близко к себе, — комфортные остатки, из которых пугающие компоненты были изгнаны на пол и на дверь. Поскольку эти изгнанные объекты были так мелко фрагментированы или сведены просто в узоры, то природу происшедшего сексуального расщепления трудно увидеть. У других пациентов, похожих на Леона, для которых точку фиксации представляют самые ранние стадии эдипова комплекса, это более возможно. Мелани Кляйн пишет: «Это [комбинированная родительская фигура] — одно из фантазийных образований, характерных для самых ранних стадий эдипова комплекса, и если оно сохраняет свою силу, оно отрицательно влияет как на объектные отношения, так и на сексуальное развитие» (Klein, 1952, p. 55).

С моей точки зрения, крайне важной чертой этой констелляции является то, что проективная идентификация, которая нацелена на то, чтобы разделить и атаковать сексуальных родителей, раскалывает на части некую комбинацию. Поскольку эмоциональный уровень ранний, объекты, которые раскалываются, в любом случае уже искажены невозвращенными проекциями. Но в результате того, что они расколоты, и в результате дальнейших проекций уничтожаются их гетеросексуальные прокреативные свойства, и пациент взамен получает патологические сексуальные объекты — искаженные, неполные и поврежденные. Часто отец рассматривается не как отец или муж, а как садистическая фаллическая мужская фигура, а мать становится слабой открытой мазахистической женской фигурой, причем оба ощущаются как открытые для гомосексуальных альянсов, направленных против противоположного пола. Эти фантазии настолько всемогущи, что пациент верит, что он достиг разделения полов, у него, например, появляются сновидения и упоминания о женщинах, но всегда в окружении других женщин или девочек, а мужчины, в свою очередь, всегда в окружении мужчин или мальчиков.

Например, один из пациентов воспринимал меня, своего аналитика, который приглашал его в кабинет из приемной, как женственную, чересчур чувствительную и слишком старающуюся быть эмпатичной и милой с ним. Как только он оказывался на кушетке, он чувствовал, что я изменилась. Я становилась мужчиной, возвышенным, отстраненным и снисходительным, и он немедленно проецировал себя в эту фигуру, становясь в точности как она.

Один пациент, которого я анализировала много лет назад, принес мне свои расколотые образы в сновидении.

Он был в чужой стране. Отдельно один от другого стояли два дома, и при каждом был теннисный корт. Он знал, что внутри одного дома находится женщина в корсете и чулках, которой хочется секса, хотя не видел ее; поверхность теннисного корта этого дома была тронута трещинами. Поверхность теннисного корта другого дома была цела. Там двое мужчин лицом к лицу играли в теннис без сетки.

Этот пациент расщепил раннюю эдипальную пару и поддерживал раздельные отношения с каждым из ее участников. Его сновидение является иллюстрацией того, какое глубокое влияние это оказало и на его сексуальную жизнь, и на объектные отношения. Для него мать была явно слегка тронутой и соблазняющей женщиной, которая хочет от него секса, и это составляло одну половину его доминирующего восприятия меня в переносе в течение долгого времени. В начале анализа он сам был сильно эротизирован, чувствуя, что он почти полностью идентифицируется с безумной, сексуально неразборчивой женской фигурой — неразборчивый секс с неразборчивыми женщинами был одной из его проблем. В подростковом возрасте этот пациент чувствовал, что он находится в женском теле с грудями — транссексуальное ощущение, настолько близкое к бреду, что он не мог раздеться в школьной раздевалке или плавать без жилета, скрывавшего его грудную клетку. Соблазняющая женщина в его сновидении была и им самим внутри своей матери. Тем временем мужские фигуры в его сне играют лицом к лицу, соревнуясь и наблюдая друг за другом, не имея никакой возможности узнать, каков же счет (что происходит) на самом деле. Это была другая половина его переноса, которая соответствовала той области его жизни, его карьере, которая на поверхности представлялась целостной, хотя он чувствовал колоссальную зависть и соперничество со мной (как и с теми, с кем он вел дела) и считал, что и я такая же с ним и что оба мы плутуем, чтобы выиграть. Часто в подобных случаях аналитику достается роль наблюдателя, в то время как пациент раз за разом сексуально отыгрывает с неподходящими партнерами в мучительных треугольниках, в комбинации, где обладание одним исключает и делает враждебным другого.

Леон раскалывал комбинированного родителя довольно похоже на то, как этот пациент расщеплял меня между приемной и кабинетом. Как мы смогли увидеть позднее в анализе, в качестве матери меня нужно было «оттянуть» от отца, «притянуть» теснее к нему и сделать так, чтобы я, задавая вопросы, упрашивала его сказать что-нибудь, не только когда он тревожился и нуждался во мне, но и когда он был враждебен и предпочитал не вступать со мной ни в какие в отношения. В такие моменты он ощущал, что я больше не мать, а маленькая девочка, слишком мягкая, которая не противостоит его враждебности, а смягчает ее, как подушка, унижениями и упрашиваниями, которые превращаются в ужасающее мазохистическое всасывание его в себя. Подушка по другую его сторону была карикатурой на его отца, тупо идеализирующего все практичное и обыкновенное, жестоко отстраненного от смысла и от своего брака и желающего вместо этого сблизиться и составить пару с Леоном.

Что касается раннего эдипова комплекса, наступающего после ущербного раннего развития, есть два аспекта, которые вынуждают пациента раскалывать и убирать из виду комбинированных эдипальных родителей. Первый из них — это стимуляция от такой примитивной первичной сцены. Леон, например, чувствовал, что его крутит и дергает напор чувств, который ограниченные возможности его Эго выдержать не могли. Второй аспект исходит из того фундаментального факта, что из первичной сцены пациент исключен. На этой ранней стадии, особенно при чрезмерном использовании проективной идентификации, чтобы компенсировать нарушенные объектные отношения, исключенность переживается как выброшенность из объекта. Пациент не только чувствует невозможную стимуляцию, но также находится вовне и один, — это два аспекта, которые я надеюсь проиллюстрировать кратким экскурсом в материал мистера А.

Мистер А., умный и чувствительный человек, был мужем и отцом. Ранее в его жизни несколько раз возникали гомосексуальные отношения, и в состоянии стресса он по-прежнему был весьма склонен к гомосексуальности. Одной из причин, по которой он пришел ко мне на анализ, была мучительная ревность к собственной жене. Он думал, что она изменяет ему сексуально, но он не был уверен, действительно ли это так или он только мучит себя фантазиями. Если он видел, как она говорит по телефону или готовится к выходу из дома, то он представлял, как она планирует секс с кем-то еще и как это почти уже происходит.

В анализе мистера А. было много нитей, которые мне придется игнорировать, чтобы сосредоточиться на том, что существенно для данной темы. В некоторых отношениях мистер А. был похож на Леона. Он был человек теплых чувств, с сильным инстинктом смерти, убежденный в глубине души в фундаментальном неприятии его со стороны нарциссичной и занятой другими делами матери. Мистеру А. недоставало надежно интернализованного хорошего объекта, и он использовал проективную идентификацию и всемогущий контроль как основные методы оперирования своими объектами. В отличие от Леона, никакая ранняя беременность матери не сыграла роли в формировании его эдипова комплекса, поскольку мистер А. был младшим ребенком в семье. Отрицательным внешним обстоятельством в его семье был уровень открытых сексуальных нарушений. У отца и матери, по-видимому, была некоторая склонность к гомосексуальности, кроме того, начиная с 13 лет с моим пациентом имел сексуальные отношения старший брат. Поскольку низменные сексуальные фигуры возникали у мистера А. и в результате проекций, и в результате раздробления эдипальной пары, и к тому же им на самом деле в некоторой степени соответствовали его родители (и позднее другие реальные объекты), мистер А. часто испытывал спутанность и страдал от утраты чувства реальности; он пугался, что нет никаких объектов, с кем возможно тестирование реальности.

В отличие от Леона, мистер А. был физически очень подвижен, и во время анализа он был сильно эротизирован. Он стремился к тому, чтобы немедленное проникновение и обладание отвлекло его от его смятения и тревоги. Необходимость чувствовать себя внутри своего объекта, а не снаружи и одиноким, быть немедленно признаваемым и образовывать возбужденную пару была для мистера А. превыше всего и была (помимо имеющихся идентификаций) движущей силой его гомосексуальности. Вначале он лишал отношения между пациентом и аналитиком значения переноса — существовали лишь он и я в личном отношении. Я была идеализированным «новым» объектом, который даст ему то, чего он не смог найти ранее, даст ему это таким образом, который он сможет терпеть — без исключенности, без ожидания, не стимулируя тревогу или вину, или зависть, или ревность и не нанося ран его нарциссизму. В основном его возбуждала гомосексуальная фантазия, в которой он находился внутри высокого фаллоса, глядя на меня сверху вниз и контролируя меня в виде мальчика, который будет восхищаться им и служить ему. Но если я каким-то образом его тревожила, он становился холодным и жестоким. Иногда он бывал в состоянии проективной идентификации с женственной, более мягкой, более развращенной фигурой. Два пола всегда были в расщеплении. Этот эротизированный гомосексуальный перенос и убежденность в том, что извращенные эротизированные отношения существуют повсеместно, в течение долгого времени являлись замкнутой зоной вне связи с его эдипальной ситуацией. Нигде не было видно никаких эдипальных фигур, ни в анализе, ни вне его, и в мистере А. не был виден ребенок.

По мере того как его возбуждение уменьшалось, он стал пристально наблюдать. Он начал видеть «знаки» в комнате, в моей одежде и речи, знаки интимных отношений, вечеринок, секса и т. д., которые не то приглашали его, не то исключали его — он не мог сказать точно. Спутанные эдипальные бредовые идеи и сомнения по поводу моей сексуальности прятались в его материале. Испытала ли я, а может, все еще испытываю на самом деле возбуждение и чрезмерный интерес к нему, как он ко мне? Это был настолько мучительный период в его анализе, что я бы сказала, что мистер А. жестоко страдал по мере того, как выявлялись его глубокие эдипальные подозрения, бредовые идеи и спутанность. Его параноидные чувства постепенно ослабевали, и он позволил мне наладить больший контакт со своим стыдом, разочарованием, тревогой и депрессией по поводу своих объектов и себя самого.

По мере того как его сексуальные бредовые идеи ослабевали в переносе, он начал иногда чувствовать себя мучительно обнаженным перед эдипальной парой, которая занята не осуществлением его фантазий, а исключением его. В его жизни в это время были значительные трудности, и на этой стадии мистер А. легче впадал в беспокойство от «знаков», чем обычно. Важной деталью является то, что в день сессии, о которой я расскажу, я была одета более строго, чем всегда.

В тот момент, когда он увидел меня, когда я приглашала его из приемной, у него стал тревожный вид, и он потемнел лицом. На кушетке он долгое время молчал. Затем он сказал, что ему приснился сон, и, говоря быстро и голосом одновременно отчаянным и возбужденным, он сказал, что был во Франции, пошел в ресторан и заказал «tete de veau» (телячью голову), и когда официант принес ее, она лежала на тарелке без глаз, с черными глазницами, бессмысленно раскрытый рот, что-то черное, грибы, шея торчит… Он все говорил и говорил. Он приостановился, ожидая, как я подумала, чтобы я интерпретировала что-то, связанное с отрубленной головой или невидящими глазами. Однако результатом его быстрого рассказа того, что он назвал сновидением и что, я думаю, было на самом деле кратковременной психотической фантазией, явилось проецирование хаоса и беспокойства в меня. Мистер А. продолжал: «Потом была какая-то бечевка — как это, „ficelle“? Ее я и заказал. Или то было „cervelle“ (мозги)?..» Он снова сделал паузу.

Через какое-то время он заговорил об оборках на ночном горшке, о торте, который сочится по краям, и т. д. Когда он остановился, я интерпретировала, что он погрузился в мир своего сновидения и хотел бы, чтобы я присоединилась к нему там, чтобы уйти прочь от того хаоса и беспокойства, которые вызвал у него вид моего костюма. Он ответил: «У меня глаз был закрыт. Я думал об анализе, anal Isis (анальной Изиде). Костюм? Какой костюм? А, вы имеете в виду ваш костюм…» Мистер А. продолжал насмехаться надо мной и фальшиво притворяться, будто он не знает, о чем я говорю. Я предположила, что когда он увидел меня и сейчас, когда я говорю с ним, у него возникло ощущение, что его контролируют, приказывают заметить мой костюм и говорить о нем, и это помимо того, что костюм заставил его чувствовать такое беспокойство и такой хаос и что ему это так неприятно, что вынуждает его к насмешкам и притворству.

На более медленной скорости мистер А. продолжал про свой французский «сон», или тему с дальнейшими вариациями, но его возбуждение спадало. Он закончил, сказав горьким тоном: «У Пруста Шарлюс заказывал садомазо погрубее, а тот всего-то и видел как-то, как его родители „делают это“». Я сказала, что я думаю, что он описывает свой опыт на этой сессии. Садомазо погрубее, которого он хотел, — это чтобы я присоединилась к нему в его мире гомосексуальной фантазии, но вместо этого он обнаружил только меня, занятую моей работой, то есть как родители «делают это», что заставило его почувствовать горечь и начать насмехаться. После долгого молчания мистер А. сказал: «Но почему?» Он сделал паузу и сказал: «Мы не вместе там. Я один». Он начал плакать, говоря: «Это смехотворно: так себя чувствовать».

Мелани Кляйн пишет: «Иногда кажется, что аналитик представляет одновременно обоих родителей — в этом случае часто во враждебном союзе против пациента, из-за чего негативный перенос приобретает большую интенсивность» (Klein, 1952, р. 54–55). Мой костюм является «знаком» враждебной первичной пары, которые настолько мощно беспокоят мистера А., что это толкает его к извращенным защитным и деструктивным фантазиям. Прежде мистер А. погрузился бы в гомосексуальные фантазии на много сессий; он становился бы все более отстраненным, преследуемым и закончил бы мазохистической депрессией. В этой сессии он и я смогли прорваться через его прочные, массивные защиты от эдипального беспокойства и стимуляции, и он восстановил свой контакт со мной и с самим собой. Тогда он осознал, что его родители «делали это», осознал свою враждебность к их половым сношениям и свое горькое чувство, что его предали. На кушетке внезапно оказался мальчик внутри мужчины, и он чувствовал себя одиноким и выброшенным вон, и он заплакал.

Еще пара слов о технике. Мистер А. оказывал давление на аналитика, чтобы она присоединилась к нему в грубом гомосексуальном садомазохистском действии, так же как Леон оказывал давление на аналитика, чтобы она была смягчающей подушкой и чтобы не было никаких изменений и никаких значений. Частью давления, заставляющего «отыгрывать в сессии» вместе с пациентом, является давление, заставляющее формулировать такие интерпретации, в которых принимается, что грубое гомосексуальное садомазо или отсутствие изменений и смысла — это все, что есть. Пациент приглашает аналитика игнорировать психическую работу, которую он проделал и которую он все еще делает в сессии, чтобы сохранять невидимой раннюю эдипальную ситуацию, которую он порывается контролировать и ликвидировать.

Приведу один небольшой пример из материала Леона: когда он принес леденцы и спросил меня, нравятся ли они мне и хочу ли я один, если бы я просто интерпретировала, как ему хочется быть одним-единственным в этой сессии, я бы не учла ситуацию полностью, а именно того, что он пытается сделать невидимым и заставить меня тоже аннигилировать факт перерыва на выходные, который означал, что я как мать закрываю перед ним дверь, потому что у меня есть еще другой ребенок. Более полная интерпретация того, что ему хочется такую мать, которая не была бы также матерью его брата, позволила ему выразить, а не оставлять отщепленной его ярость на мать, которая навязала ему брата в неправильное время. У мистера А. в описанной сессии была противоположная проблема. Его давление было не как у Леона, чтобы мне двигаться слишком медленно или не двигаться вовсе, а чтобы мне двигаться слишком быстро, ринуться интерпретировать содержание его сновидения. Если бы я это сделала, я думаю, что он почувствовал бы, что он расколол комбинированных родителей и аннексировал меня для себя в грубом гомосексуальном садомазо. На самом же деле он чувствовал, что родители остались тверды и «делают это», то есть что я продолжала придерживаться своей работы — понимать эмоциональный хаос и беспокойство, которые вызывала в нем эдипальная комбинация.

Естественно, аналитик вынужден попытаться почувствовать заново в каждой сессии, какой материал является достаточно срочным и близким, чтобы он получил динамику. В других сессиях эмоциональная динамика могла бы заключаться в исследовании первичной потребности Леона в отношениях 1:1 или в значении тех или иных деталей быстрых фантазий мистера А.

Заключение

Леон и мистер А. принадлежат к группе пациентов, чей эдипов комплекс не является частью нормального хода развития, при котором на переднем плане находятся сексуальное желание и ревнивое соперничество. Из-за постоянно действующих защит от сохраняющегося у них раннего нарушения им навязано осознание существования эдипальной пары. Оно почти невыносимо, и они используют дальнейшие защиты, чтобы сделать его невидимым и чтобы оно невидимым оставалось. Таким образом, я не согласна с утверждением школы Кохута, что это случаи дефицита, в которых эдипова комплекса нет.

Прежде всего, поскольку проективная идентификация с объектом стала для них способом справляться с нарушенными отношениями с их исходным объектом, осознание присутствия комбинированной фигуры выбрасывает их из их проективного домика внутри объекта. Кроме того, комбинированные родители, которые в таких случаях безжалостны, требуют, чтобы за их сексом наблюдали, угрожают вторжением или всасыванием в свои бесконечные интимные сношения, вызывают зависть и мощно усиливают тревогу и депрессию. Поскольку у пациента нет интернализованной фигуры, способной контейнировать и модифицировать это почти ошеломляющее состояние психики, он чувствует, что он один на один с почти невыносимым психическим бременем и угрожающим хаосом. Чтобы избавить свою психику от бремени и вновь войти в свой объект, пациент в фантазии вклинивается между комбинированной фигурой, растаскивает пару в стороны и проецирует себя в одного или в другого из них. Эти эксклюзивные отношения, однако, значительно отличаются от более ранних, преэдипальных отношений. Его объекты, уже искаженные невозвращенными проекциями, теперь носят следы защитного и атакующего раскалывания их сексуальной комбинации, так что пациент чувствует, что он находится не в мире эдипальных фигур, а в мире низменных и поврежденных сексуальных объектов. Эта форма расщепления объектов на ранних стадиях эдипова комплекса является настолько своеобразной по своему воздействию, что ее следует, я думаю, называть особым наименованием «раскалывание объекта» (fracturing an object). Бесполая неподвижность Леона и гомосексуальность мистера А., причем у того и другого временами появляется близкая к бреду спутанность, — это две из множества форм, которые может принимать данная констелляция; характерны также и патологические сексуальные отношения в рамках треугольника.

Наконец, из-за отсутствия у них внутреннего хорошего объекта эти пациенты чувствуют себя малоспособными переносить одиночество. Им нужно быть в состоянии проективной идентификации с другим объектом. В анализе Леона динамика единичности пока еще даже и не возникала, а мистер А., далеко продвинувшийся в своем анализе, все еще испытывает страдание, когда видит родительскую пару и чувствует себя одиноким. Для них эдипальная история начинается с того, что они выброшены вон. В конце концов, именно с этого начинался и исходный миф: Лай выбросил Эдипа вон.

Литература

Klein M. (1928). Early stages of the Oedipus conflict. Int. J. Psycho-Anal., 9, 167–180. [Reprinted in The Writings of Melanie Klein, 1 (pp. 186–198). London: Hogarth Press, 1975.]

Klein M. (1932). The Psychoanalysis of Children. [Reprinted in The Writings of Melanie Klein, 2. London: Hogarth Press, 1975.] Klein M. (1952). The origins of transference. Int. J. Psycho-Anal., 33, 433–438. [Reprinted in The Writings of Melanie Klein, 3 (pp. 4856). London: Hogarth Press, 1975.]

Kohut H. (1971). The Analysis of the Self. New York: International Universities Press.

Перевод с английского — З. Баблояна, И. Малышко, А. Ниязовой, М. Якушкиной

Примечания

1

Отцу, который принадлежит к клану с тотемом кенгуру, предоставляется, однако, возможность, по крайней мере согласно этому запрету, инцеста со своими дочерьми эму. При унаследовании тотема со стороны отца — кенгуру и детей также кенгуру отцу был бы тогда запрещен инцест с дочерьми, а для сына был бы возможен инцест с матерью. Эти следствия запрета тотема содержат указания на то, что унаследование по материнской линии более старое, древнее, чем по отцовской лилии, потому что есть основания полагать, что запреты тотема прежде всего направлены против инцестуозных вожделений сына.

2

Лоример Фисон (1832–1907) — австралийский антрополог, методистский священник и журналист.

3

Число тотемов произвольно.

4

Это применение табу, как непервоначальное, может быть оставлено без внимания в этом изложении.

5

Оба — и наслаждение, и запрещение — относились к собственным гениталиям.

6

В отношениях к любимым лицам, от которых исходило запрещение.

7

Согласно удачному выражению Блейера.

8

Непреодолимое желание дотронуться до чего-либо.

9

Та же больная, «невозможности» которой я сравнивал выше с табу, созналась, что приходит всякий раз в отчаяние, когда встречает кого-нибудь на улице, одетого в траур. Таким людям следовало бы запретить выходить на улицу.

10

Как на пример такого признания, у Фрэзера указаны слова туарега Сахары.

11

Может быть, по этому поводу нужно прибавить условие: пока существует еще кое-что из его телесных останков (Фрэзер).

12

На Никобарских островах (Фрэзер).

13

Вундт. Религия и миф.

14

Вестермарк, т. 2, с. 424. В примечании в тексте приводится большое количество подтверждающих этот вывод, часто очень характерных показаний, например: маори думали, «что самые близкие и любимые родственники изменяют свое существо после смерти и настроены враждебно даже против своих прежних любимцев». Австралийские негры думают, что всякий покойник долгое время опасен; чем ближе родство, тем больше страх. Центральные эскимосы находятся во власти представлений, что покойники только долго спустя находят покой, а вначале их нужно бояться, как злокозненных духов, часто окружающих деревню, чтобы распространять болезни, смерть и другие бедствия (Боас).

15

Клейнпауль. Живые и мертвые в верованиях народа, в религии и сказаниях, 1888.

16

Творения проекции примитивных народов родственны олицетворениям, при помощи которых поэт рисует борющиеся в нем противоположные влечения как отдельных индивидов.

17

В психоанализе невротических лиц, страдавших в детстве страхом привидений, часто нетрудно бывает разоблачить, что за этими привидениями скрываются родители. По этому поводу ср. также сообщение П. Хеберлина, в котором речь идет о другом окрашенном в эротическое чувство лице, причем отец, однако, уже умер.

18

Ср. мой реферат о работе Абеля.

19

Немецкое Gewissen (совесть) происходит от слова wissen (знать), а русское «совесть» — от «ведать».

20

Интересна параллель, что сознание вины табу ничем не уменьшается, если нарушение его совершено по неведению (см. примеры выше), и что еще в греческом мифе с Эдипа не снимается вина из-за того, что преступление совершено им против воли и по неведению.

21

Вынужденная сжатость материала заставляет отказаться также и от подробного указателя литературы. Вместо этого ограничусь указанием на известные произведения, из которых взяты все положения анимизма и магии. Самостоятельность автора может проявиться только в сделанном им выборе тем и взглядов.

22

Ср., кроме Вундта, Г. Спенсера, ориентирующую статью в Encyclopedia Britannica. 1911 (Анимизм, мифология и т. п.).

23

Если криком и шумом прогоняют какого-нибудь духа, то это воздействие посредством чистого колдовства; если его подчиняют, завладев его именем, то против него пущена в ход магия.

24

Библейское запрещение делать себе изображение какого-нибудь живого существа, вероятно, возникло не вследствие принципиального отрицания изобразительного искусства, а имело целью лишить орудия магию, осуждаемую еврейской религией (Фрэзер).

25

Отзвуки этого имеются в «Царе Эдипе» Софокла.

26

Король в «Гамлете» (III-4): «Мои слова взлетают, мысли же остаются внизу; слова без мыслей никогда не дойдут до неба».

27

Представляется вероятным, что мы признаем «жуткими» такие впечатления, которые вообще подтверждают всемогущество мыслей и анимистический образ мыслей, в то время как в нашем сознательном суждении мы от этого отошли.

28

Причина этого сдвига на самое незначительное действие выяснится в последующем изложении.

29

В этом смысле для писателей, высказывавшихся об этом предмете, является аксиомой, что известного рода солипсизм, или берклейанизм (как его называет Салли, открывший его у ребенка), действующий у дикаря, не позволяет ему признать реальность смерти.

30

Отметим только, что первоначальный нарцизм ребенка имеет решающее значение для понимания развития его характера и исключает допущение у него примитивного чувства малоценности.

31

С. Рейнах полагает, что примитивные художники, оставившие нам начерченные или нарисованные изображения животных в пещерах Франции, хотели не «нравиться», а «заклинать». Этим он объясняет то обстоятельство, что эти рисунки находятся в самых темных и недоступных местах пещер и что на них нет изображений страшных хищных зверей. «Современные люди часто говорят, преувеличивая, о магии кисти или резца великого художника и, вообще, о магии искусства. В прямом смысле слова, означающем мистическое воздействие, оказываемое волей одного человека на волю других людей или на предметы, это выражение недопустимо; но мы видели, что когда-то оно было дословно верным, по крайней мере по мнению самих художников» (с. 136).

32

Познанной благодаря т. н. эндопсихическому восприятию.

33

Мы допускаем, что в этой ранней нарцистической стадии еще безраздельно соединены проявления психической энергии в отношении объектов из либидинозных и других источников возбуждения.

34

В 1-м томе «Принципов социологии».

35

1910.

36

Может быть, мы поступим правильно, если укажем читателю на трудности, с которыми приходится бороться при установлении фактов в этой области.

Прежде всего не одни и те же лица собирают наблюдения и обрабатывают и обсуждают их; собирателями являются путешественники и миссионеры, а обрабатывают этот материал ученые, которые, может быть, никогда и не видали объектов своего исследования. Понять дикарей нелегко. Не все наблюдатели понимают их язык, а нередко должны были прибегать к помощи переводчиков или объясняться с расспрашиваемыми на вспомогательном языке — английском piggin. Дикари мало сообщительны в интимных вопросах своей культуры и откровенны только с такими чужестранцами, которые прожили среди них много лет. По различным мотивам они часто дают ложные или непонятные сообщения. Нельзя забывать, что примитивные народы — не молодые народы, а в сущности такие же древние, как и цивилизованные, и что нет никакого основания полагать, что у них сохранились для нашего сведения первоначальные идеи и институты без всякого развития и искажения. Скорее несомненно, что у примитивных народов произошли глубокие перемены во всех направлениях, так что никогда нельзя решить без колебания, что в их современных состояниях и мнениях сохранилось, подобно окаменелостям, как первоначальное прошлое и что соответствует искажению и изменению его. Отсюда такое множество разногласий между авторами по вопросу о том, что приходится в особенностях примитивной культуры рассматривать как первичное, а что как более позднее, вторичное формирование. Выяснение первичного состояния остается, таким образом, всегда делом конструкции. Нелегко, наконец, вникнуть в образ мыслей примитивных народов. Мы так же не понимаем их, как и детей, и всегда склонны истолковать их поступки и переживания соответственно нашим собственным психическим констелляциям.

37

Ср. статью «О табу».

38

Как и теперь, еще волки в клетке на лестнице в Капитолии в Риме и медведи в клетке в Берне.

39

Как белая женщина в некоторых аристократических родах.

40

См. ниже соображения по поводу жертвоприношения.

41

См. первую статью.

42

В соответствии с этим текстом находится вывод о тотемизме, который Фрэзер делает в своей второй работе на эту тему. Таким образом, тотемизм обычно трактуется как примитивная система в двух областях — в религии и в социальной жизни. Как система религиозная тотемизм обнимает мистический союз дикаря с его тотемом; как система общественная он осмысливает отношения, в которых стоят мужчина и женщина, принадлежащие к одному и тому же тотему, и отношения к представителям других тотемистических групп. Соответственно этим двум сторонам системы имеется два суровых и согласных между собой положения, или канон тотемизма: первое правило, что человек не смеет убивать или поедать свой тотем — животное или растение, и второе правило, что он не смеет жениться или жить с женщиной, принадлежащей к тому же самому тотему. Фрэзер прибавляет далее то, что вводит нас в сущность спорных вопросов о тотемизме: связаны ли или совершенно независимы друг от друга эти две стороны тотемизма — религии и общества, — это вопрос, на который отвечают различно.

43

Относительно такой перемены взглядов он написал следующую прекрасную фразу: «Я не так наивен, дабы претендовать на то, чтобы дать окончательные заключения по этому трудно разрешимому вопросу. Много раз я принужден был менять мои взгляды, и я готов изменить их снова в согласии с тем, что дает нам действительность, беспристрастный исследователь должен стараться менять свою окраску, подобно хамелеону, соответственно изменяющейся окраске той почвы, по которой он ступает».

44

«По своей сущности вопрос о происхождении тотемизма лежит далеко за пределами нашего исторического исследования или наблюдения, и нам приходится довольствоваться при изучении этого вопроса одними предположениями». Э. Ланг: «Мы нигде не можем увидать абсолютно примитивного человека и того, как создается тотемистическая система», с. 29.

45

В юриспруденции non liquet (широко известная как «лакуна в законе») — это любая ситуация, в которой нет применимого права. Non liquet переводится на английский язык с латыни как «непонятно». Согласно Цицерону, этот термин применялся во времена Римской республики к вердикту «не доказано», когда вина или невиновность обвиняемого была «не ясна». Строго говоря, вывод non liquet может привести к решению о том, что дело всегда будет оставаться не подлежащим судебномуразбирательству, тогда как лакуна в этом понятии обозначает отсутствие, следовательно, того, что дело должно в будущем регулироваться законом.

46

Первоначально, вероятно, только животных.

47

По Э. Лангу. Secret of the Totem, с. 34.

48

По Э. Лангу. Secret of the Totem, с. 34.

49

Пиклер и Сомло. Происхождение тотемизма, 1901. Свое объяснение авторы с основанием называют «Материалы к материалистической теории истории».

50

Ср. ст. «О табу».

51

Здесь ничего нет из того неясного и мистического, метафизически туманного, что некоторые авторы хотят приписать скромному началу человеческих размышлений, но что совершенно чуждо простому, чувственному и конкретному способу мышления дикарей.

52

«Кажется неправдоподобным, чтобы община дикарей могла мудро разделить царство природы на области, назначая в каждую область особенную группу магов, и приказать всем этим группам творить магическое и создавать чародейственную силу общего божества».

53

Это верование — философия первобытных примитивных людей (Э. Лэнг).

54

Например, Фрэзер. Тотемический клан — совершенно иная социальная организация, нежели эксогамический класс, и у нас есть солидные основания думать, что первый гораздо древнее последнего.

55

Нечистый, потому что он не практиковался.

56

Происхождение и развитие морали, II. Брак, 1909. Там же защита автора против ставших ему известными возражений.

57

Чарльз Дарвин говорит о дикарях: «Они не склонны задумываться над угрожающими в будущем несчастиями их племени».

58

Ср. первую статью.

59

«Таково окончательное происхождение эксогамии и с нею закона об инцесте; с того времени, как была придумана эксогамия как помеха инцесту, наша проблема остается в отношении ее такой же неясной, какой и была до этого».

60

Происхождение человека.

61

«Если, в согласии с теорией Дарвина, доказано, что эксогамия встречается до того, как верование в тотем доставляет этому правилу священную санкцию, то наша задача делается относительно нетрудной. Первое практическое правило исходит от завистливого властелина. Повеление „Да не коснутся самцы самок в моем владении“ сопровождается изгнанием молодых сыновей. В дальнейшем это правило стало привычным и приняло формулировку „Не бери в жены никого из местной группы“. Еще позже местные группы получают прозвища-имена, например Эму, Ворона, Опоссума, Бекаса, и тогда правило формулируется так: „Не бери никого в жены из местной группы с именами определенных животных, примерно: Бекаса, если ты сам Бекас“. Однако если первичная группа не была эксогамичной, то она стала таковой после того, как тотемистические мифы и табу распространились на животных, растения и другие названия маленьких местных групп».

62

Фантазия о жирафах, с. 24.

63

О замене кастрации ослеплением в Эдиповском мифе.

64

В котором, по Фрэзеру, заключается сущность тотемизма: «Тотемизм — это индентификация человека с его тотемом».

65

Я обязан Отто Ранку сообщением случая фобии собаки у интеллигентного молодого человека, объяснение которого о происхождении его болезни удивительно напоминает упомянутую выше теорию тотема арунта. Он утверждал, что узнал от отца, что мать его во время беременности была однажды напугана собакой.

66

«Вывод таков, что приручение животных, к которому неизменно приводил тотемизм (если встречались животные, способные к приручению), оказывалось фатальным для тотемизма».

67

Возражения, приведенные различными авторами против этой теории жертвоприношения, не остались мне неизвестными, но по существу не повредили впечатлению от теории Робертсона Смита.

68

К этому описанию, которое могут неправильно понять, прошу прибавить, как корректив, заключительные строки следующего примечания.

69

Кажущееся невероятным предположение — убийство тиранического отца, благодаря объединению изгнанных сыновей, казалось и Аткинсону прямым следствием, вытекающим из условий дарвиновской орды. «Орда молодых братьев жила в вынужденном целибате или, лучше сказать, в полиандрических отношениях с какой-нибудь одной попавшей в плен женщиной. Так эта орда жила до достижения половой зрелости; однако, по мере того как она становилась сильнее, она неизбежно все снова и снова вступала в борьбу, желая отнять и жену, и жизнь у отца-тирана». Аткинсон, проведший свою жизнь в Новой Каледонии и находившийся в необыкновенно благоприятных условиях для изучения туземцев, ссылается также и на то, что предполагаемые Дарвином обстоятельства жизни первобытной орды легко можно наблюдать в табунах диких лошадей и быков и что эти условия всегда ведут к убийству животного-отца. Он далее предполагает, что после устранения отца наступает распад орды, вследствие ожесточенной борьбы сыновей-победителей между собой. Таким путем никогда не возникла бы новая организация общества: все снова повторяющееся насильственное восшествие сына единоличного отца-тирана дает возможность отцеубийце в очень скором времени утверждаться в братоубийственных распрях. Аткинсон, который не мог пользоваться указаниями психоанализа и которому не были известны исследования Робертсона Смита, находит менее насильственный переход от первобытной орды к ближайшим социальным ступеням, на которых многочисленные мужчины уживаются в мирном сожительстве. Он допускает, что материнская любовь добивается того, что в орде остаются сначала только самые младшие сыновья, а позже и другие, за что эти терпимые должны признать сексуальные преимущественные права отца в форме отказа их от матери и сестер.

70

Этой новой направленности чувств способствовало то, что поступок этот не мог принести удовлетворения никому из совершивших его. В известном смысле его совершили напрасно. Никто из сыновей не мог осуществить свое первоначальное желание — занять место отца. А неудача, как нам известно, гораздо больше способствует нравственной реакции, чем удовлетворение.

71

Убийство и инцест или другое какое-нибудь преступление против священных законов крови были единственными злодеяниями в примитивном обществе, которые община признавала подсудными.

72

«Нам, современным людям, у которых расстояние, отделяющее людей от божества, увеличилось до непроходимой бездны, такая пантомима может показаться одиозной, но у древних народов это было совсем по-другому. Воображаемые боги и человек казались единокровными, некоторые семьи вели свое происхождение от божества, и обожествление человека, вероятно, казалось им не более экстраординарным, чем канонизация святого у наших католиков».

73

Победа одного культа богов над другим в мифологии означает, как известно, исторический процесс замены одной религиозной системы новой, вследствие ли завоевания чужим народом или в силу психологического развития. В последнем случае миф приближается к «функциональным феноменам» в смысле Г. Зильберера. Предположение, что убивающий животное бог является символом либидо, как утверждает К. Г. Юнг, исходит из другого понимания либидо, чем принятое до сих пор, и мне кажется вообще спорным.

74

Оплакивание — не свободное выражение симпатии по отношению к божеству трагедии, оно обязательно и требуется под страхом сверхъестественного гнева божества. Оплакивающие прежде всего отрицают свою ответственность за смерть бога, этот пункт дошел и до нас в связи с богочеловеческими жертвами, как, например, у «закалывателей быков в Афинах».

75

Страх кастрации играет невероятно большую роль в порче отношений с отцом у наших молодых невротиков. Из прекрасного наблюдения Ференци мы видим, как мальчик узнает свой тотем в животном, которое хочет укусить его за половой орган. Когда наши дети узнают о ритуальном обрезании, они отождествляют его с кастрацией. Параллель из области психологии народов этому поведению детей, насколько я знаю, еще не указали. Столь частое в доисторические времена и у примитивных народов обрезание относится к периоду посвящения во взрослые мужчины, где оно приобретает свое значение, и только впоследствии переносится в более раннюю эпоху жизни. Чрезвычайно интересно, что у примитивных народов обрезание комбинируется со срезыванием волос или с вырыванием зубов либо заменяется ими и что наши дети, которые ничего не могут знать об этом положении вещей, при своих реакциях страха относятся к этим обеим операциям, как к эквивалентам кастрации.

76

Импульсы к самоубийству наших невротиков всегда оказываются наказанием самого себя за желание смерти другим.

77

Съедание бога. Кто знаком с литературой предмета, тот не подумает, что сведение христианского причастия к тотемистической трапезе является мыслью только автора этой статьи.

78

Ариэль в «Буре»:

На тридцать пять футов В воде твой отец. Что было костями — В коралл обратилось; Что было глазами — То перлами стало. Ничто в разрушение В нем не пришло, Но только все в нем Обратилось в морское.

79

Или родительского комплекса.

80

Так как я привык к неправильному пониманию, то считаю нелишним специально подчеркнуть, что данные здесь объяснения не означают, что мною забыта сложная природа разбираемых феноменов, но что я хочу только прибавить новый момент к известным уже или еще не открытым источникам религии, нравственности и общества, момент, вытекающий из требований, подсказанных психоаналитическими взглядами. Синтез полного объяснения я представляю другим. Но из природы этих новых данных вытекает, что в таком синтезе они должны будут играть только центральную роль, хотя потребуется продолжение больших эффективных сопротивлений, прежде чем за ними будет признано это значение.

81

См. статью «Об анимизме, магии и всемогуществе мысли».

82

Опять типичное поведение. Другой брат, старше всего на 2 года, при аналогичных обстоятельствах выкрикивал со слезами: «Слишком мала, слишком мала».

83

Другой мальчик, постарше, при появлении на свет братца говорит: «Пусть его аист назад заберет». Сравним это с тем, что я говорил в «Толковании сновидений» о являющейся в сновидениях смерти дорогих родных.

84

К подобному же умозаключению в тех же выражениях пришли другие два мальчика, когда с любопытством в первый раз разглядывали живот своей маленькой сестрички. Можно было бы прийти в ужас по поводу этой ранней испорченности детского интеллекта. Почему эти юные исследователи не констатируют того, что видят, а именно: никакого Вивимахера нет? Для нашего маленького Ганса это понятно. Мы знаем, как при помощи тщательной индукции он установил для себя общее положение, что живое отличается от неживого наличностью Вивимахера; мать поддержала его в этом убеждении, давая ему утвердительные ответы относительно лиц, уклонившихся от его наблюдения. И теперь он совершенно неспособен отказаться от своего приобретения после наблюдения над маленькой сестрой. Он приходит к заключению, что Вивимахер имеется и здесь и он слишком мал, но он будет расти, пока не станет столь же большим, как у лошади.

85

На немецком (нелитературном) языке хвост и пенис носят одно название. — Прим. перев.

86

Про подобную же попытку совращения рассказывала мне одна страдающая неврозом мать, которая не хотела верить в возможность детской мастурбации. Ей пришлось сшить ее маленькой девочке 3,5 года панталоны; когда она примеряла их, то, чтобы узнать, не будут ли они ее беспокоить при ходьбе, она провела рукой по внутренней поверхности бедер. Тут девочка вдруг сразу прижала ногами руку попросила: «Мама, оставь там руку — это так хорошо».

87

Птичка — пенис. Нежность по отношению к половым органам детей, выражающаяся в словах и поступках со стороны нежных родственников, а иногда и самих родителей, представляет собой самое обычнее явление, отмечаемое психоанализами.

88

Что означает его страх, но еще ничего — о Вивимахере женщин.

89

Предместье Вены, где живут его дедушка и бабушка.

90

У отца нет основания сомневаться, что Ганс рассказывает здесь действительное происшествие. Впрочем, при ощущениях зуда в головке члена, которые заставляют прикасаться к нему, дети говорят обыкновенно: «Меня кусает».

91

Грета — одна из девочек в Гмундене, о которой Ганс теперь как раз фантазирует; он разговаривает и играет с ней.

92

Это неверно. Ср. его восклицание перед клеткой льва; здесь, вероятно, начинающееся забывание вследствие вытеснения.

93

Я не могу настолько прерывать изложение, чтобы указать, как много типичного в этом бессознательном ходе мыслей, который я приписываю маленькому Гансу. Кастрационный комплекс — это самый глубокий бессознательный корень антисемитизма, потому что еще в детской мальчик часто слышит, что у евреев отрезают что-то, — он думает, кусочек пениса, и это дает ему право относиться с презрением к евреям. И сознание превосходства над женщиной имеет тот же бессознательный корень. Вайнингер, этот талантливый и сексуально больной молодой философ, который после своей удивительной книги «Пол и характер» покончил жизнь самоубийством, в одной обратившей на себя внимание многих главе осыпал евреев и женщин с одинаковой злобой одинаковыми ругательствами. Вайнингер, как невротик, находился всецело под влиянием инфантильных комплексов; отношение к кастрационному комплексу — это общее для женщины и еврея.

94

Ганс на своем языке определенно заявляет, что это была фантазия.

95

Отец, чувствуя свою беспомощность, пробует применить классический прием психоанализа. Это немного ему помогает, но полученные данные могут все-таки иметь глубокий смысл в свете дальнейших открытий.

96

Ганс подтверждает теперь толкование в той части, что оба жирафа соответствуют отцу и матери, но он не соглашается с сексуальной символикой, по которой жираф должен соответствовать пенису. Возможно, что эта символика верна, но от Ганса, по-видимому, пока большего нельзя и требовать.

97

Эту реакцию мальчик повторил позже более отчетливым и полным образом. Он сначала ударил отца по руке, а затем начал эту же руку нежно целовать.

98

Ганс прав, как бы невероятно ни звучала эта комбинация. Как окажется впоследствии, связь заключалась в том, что лошадь (отец) укусит его за его желание, чтобы она (отец) опрокинулась.

99

У моей жены имеются уже несколько недель панталоны «реформ» для велосипедной езды.

100

Он играл также в лошадки с колокольчиками.

101

См. дальше — отец вполне справедливо полагает, что Фриц тогда упал.

102

По моему мнению, Ганс не хочет утверждать, что он тогда заполучил глупость, а только в связи с теми событиями. Обыкновенно так и бывает, как в теории, что тот же предмет, который раньше вызывал высокое наслаждение, сегодня делается объектом фобии. И я могу дополнить за ребенка, который этого не умеет сказать, что словечко «из-за» (wegen) открыло путь распространению фобии с лошади на воз. He нужно забывать, насколько конкретнее, чем взрослые, относятся к словам дети и сколь значительны должны быть для них ассоциации по сходству слов.

103

Здесь, собственно, ничего другого нельзя было извлечь, кроме словесной ассоциации, ускользнувшей от отца. Хороший образчик условий, при которых психоаналитические попытки оканчиваются неудачей.

104

Он хочет быть уверенным, что его собственный Вивимахер будет расти.

105

Наш Ганс не может справиться с темой, которую он не знает как изложить. И нам трудно понять его. Быть может, он думает, что панталоны вызывают в нем отвращение только после их покупки; на теле матери они больше не вызывают у него ассоциации с Люмпфом или с «виви»; тогда уже они интересуют его в другом направлении.

106

Ганса купает мать.

107

Чтобы взять ее в починку.

108

Сецессион — название ряда объединений немецких и австрийских художников конца XIX — начала XX в. — Прим. ред. перевода.

109

Для нас ясно, почему тема «Анна» идет непосредственно за темой «Люмпф»: Анна — сама Люмпф, все новорожденные дети — Люмпфы.

110

Тут он начинает фантазировать. Мы узнаем, что для него ящик и ванна обозначают одно и то же — это пространство, в котором находятся дети. Обратим внимание на его повторные уверения.

111

Ящик — конечно, живот матери. Отец хочет указать Гансу, что он это понял.

112

Конечно, ирония, как и последующая просьба не выдать этой тайны матери.

113

Славный маленький Ганс! Я даже у взрослых не желал бы для себя лучшего понимания психоанализа.

114

Непоследовательность Ганса не должна нас останавливать. В предыдущем разговоре из его сферы бессознательного выявилось его недоверие к басне об аисте, связанное с чувством горечи по отношению к делающему из этого тайну отцу. Теперь он спокойнее и отвечает официальными соображениями, при помощи которых он которых он кое-как мог себе разъяснить столь трудную гипотезу об аисте.

115

Ящик для гмунденовского багажа, который стоит в передней.

116

Часто, когда кучера били и понукали лошадей, на него находил большой страх.

117

Опять отрывок из детской сексуальной теории с неожиданным смыслом.

118

Ганс, имеющий основание относиться недоверчиво к показаниям взрослых, теперь соображает, не заслуживает ли хозяин большего доверия, чем отец.

119

Связь здесь следующая: по поводу черного у рта лошади отец долго не хотел ему верить, пока, наконец, истина не выяснилась.

120

Се que femme veut, dieu le veut. Умный Ганс и здесь додумался до очень серьезной проблемы.

121

Нет необходимости видеть здесь в этой страсти к обладанию детьми женскую черту. Так как он самые счастливые переживания испытывал рядом с матерью как ребенок, он теперь воспроизводит их в активной роли, причем он сам изображает мать.

122

Это столь удивительное противоречие — то же, что и между фантазией и действительностью, «желать» и «иметь». Он знает, что в действительности он ребенок и другие дети мешали бы ему, а в своей фантазии он — мать и хочет иметь детей, чтобы иметь возможность повторить на них пережитые им ласки.

123

Возможно, что Ганс случайно встреченную девочку возвел в идеал, который, впрочем, по цвету глаз и волос уподобил матери.

124

Иначе, как с точки зрения аутоэротизма, Ганс и не может ответить.

125

Это — дети фантазии, онанизма.

126

Saffaladi — сервелатная колбаса. Моя жена иногда рассказывает, что ее тетка говорила всегда Soffilodi. Ганс, быть может, слышал это.

127

Не означает ли это «niederkommen» [разрешиться от бремени, букв. «опадать»], когда женщина родит?

128

Может быть, следует прибавить, что слово «бурав» имеет отношение к слову «родить» (Bohrer — geboren, Geburt). Ребенок не отличает gebohrt от geboren. Я принимаю это предположение, высказанное опытным коллегой, но сомневаюсь, имеем ли мы здесь дело с глубокой общей связью или только с использованием случайного созвучия в немецком языке. И Прометей (Праманта) — создатель людей — этимологически соответствует бураву. Ср.: Abraham. Traum und Mythus.

129

Раннего слабоумия. Одно из названий шизофрении. — Прим. ред. перевода.

130

Обе случайные мысли Ганса: малиновый сок и ружье для убивания — наверное, детерминированы не с одной только стороны. Вероятно, они столько же связаны с ненавистью к отцу, сколько с комплексом запора. Отец, который сам угадал последнюю связь, думает еще при «малиновом соке» и о «крови».

131

Желание бить и дразнить лошадей.

132

Не книга — человек я во плоти. И мне в себе согласья не найти (Мейер К. Ф. Последние дни Гуттена / перев. С. Петрова).

133

Ср. его намерения по отношению к тому периоду, когда маленькая девочка сможет говорить (см. выше).

134

С этим находится в соответствии высказанное позже удивление Ганса по поводу шеи его отца.

135

Страх перед отцом, даже в тех анализах, которые врач предпринимает с посторонними, играет весьма значительную роль как сопротивление против репродукции бессознательного патогенного материала. Эти сопротивления отчасти принадлежат к «мотивам», с другой стороны, как в настоящем случае, они составляют частицу бессознательного материала, по содержанию способного служить задержкой для репродукции другой части анализа.

136

Кажущаяся сначала странной мысль гениального рисовальщика Т. Т. Хейне, изображающего на страницах «Симплициссимуса», как ребенок мясника попадает в колбасную машину, как родители оплакивают его в виде сосиски, как его отпевают и как он возносится на небо, благодаря эпизоду о Лоди находит свое объяснение в инфантильных фантазиях.

137

Отец наблюдал даже, что одновременно с этим вытеснением у ребенка наступает в известной мере сублимация. Вместе с наступлением боязливости он проявляет повышенный интерес к музыке и развивает унаследованное дарование.

138

Текст дан по изданию: Фромм Э. Душа человека. М., 1994. С. 69–77.

139

Фрейд недвусмысленно выступает против теории Мелани Клейн, согласно которой эдипов комплекс появляется только к началу второго года жизни ребенка.

140

В этой связи интересно отметить, что сицилийская мафия — тесно связанное тайное мужское сообщество, из которого исключены женщины (к слову, им никогда не причиняют страданий), — называется своими членами «мама».

141

В некоторых важных аспектах моя точка зрения сходна с положениями К. Г. Юнга, который первым освободил инцестуальный комплекс от его узкосексуальных ограничений. Вместе с тем во многих существенных моментах я расхожусь с Юнгом. Если бы я захотел подробнее остановиться на этих разногласиях, это вышло бы за рамки данной книги.

142

Ср., например, двойную роль индийской богини Кали в мифологии и символизирование матери в образах тигра, льва, ведьмы или колдуньи, пожирающей детей, в снах. Я хотел бы лишь кратко указать на различия в структуре культур и религий, в центре которых находится либо мать, либо отец. Католические страны на юге Европы и в Латинской Америке и протестантские страны на севере Европы и в Северной Америке служат этому хорошим подтверждением. Психологическими различиями занимался Макс Вебер в своей «Протестантской этике»: сам я останавливался на этом в книге «Бегство от свободы».

143

Текст дан по изданию: Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1994. С. 309–315.

144

Пример с маленьким Гансом (см.; Анализ фобии пятилетнего мальчика, 1909).

145

Здесь в первоначальном тексте был еще один абзац: «На самом деле материнские узы для ребенка — это не только условие развития. Разумеется, ребенок сильно зависит от матери (по биологическим причинам — это симбиозные узы). Но даже взрослый, с физической точки зрения совершенно самостоятельный человек нередко ощущает свою полную беспомощность, причины которой носят экзистенциальный характер. Огромную силу любви к матери можно угадать до конца, только если понять, что она уходит корнями не в ощущение зависимости детского возраста, а в специфику „человеческой ситуации“ в целом».

146

На самом деле привязанность к матери имеет отношение не только к развитию индивида, она является основой для самых главных потребностей любого человека — это потребность в целостности и гармонии, а также потребность безграничной и беззаветной любви, которую не надо «заслуживать» хорошим поведением и которую невозможно утратить. Потребность дарить такую любовь является источником мессианства (в религиозном варианте его выразителями стали пророки, а в секуляризованном варианте мы находим его у Маркса в его видении социализма). У свободного, независимого человека образ любящей матери нередко оказывается замененным образом «человеческого братства, солидарности». У Фрейда такое понимание отсутствует ввиду его узкосексуальной интерпретации инцестуозных желаний.

147

Ритуал инициации как раз и выполняет необходимую здесь функцию: он должен обозначить границу взрослости и разорвать младенческие узы, связывающие ребенка с матерью.

148

Фрейд из уважения к буржуазным традициям постоянно оправдывал родителей своих маленьких пациентов, считая, что они не могут приносить вред своим детям. И потому все влечения ребенка, включая инцестуозные, он считал результатом свободной фантазии ребенка. В основу этой публикации положена дискуссия, состоявшаяся в Мексиканском институте психоанализа, в которой наряду с автором приняли участие д-р Нарвайе Манцано, Виктор Сааведра Манцера, Сантарелли Кармело, Сильва Гарсиа и Заюр Дип.

149

Ср. факты в следующих публикациях: Блейлер (32, 1951); Салливен (261, 1953); Малер и Гослинер (166,1955); Бендер (25,1927); Грин и Шехтер (107, 1957).

150

Штеккель резче всех выразил это мнение.

151

Первая публикация — 1945: The Oedipus complex in the light of early anxieties // International Journal of Psychoanalysis. 1945. V. 26. P. 11–33. Полезные пояснительные замечания к этой статье были написаны Э. О’Шонесси (O’Shaughnessy, 1975).

152

Freud S. Neue Folge der Vorlesungen zur Einfuhrung in die Psychoanalyse (1933a [1932]) // G. W. Bd. XV. (S. E. Vol. 22. P. 121).

153

Фрейд в своей работе «Инфантильная генитальная организация» [Freud S. Die infantile Genitalorganisation (Eine Einschaltung in die Sexualtheorie) (1923e) // G. W. Bd. XIII. S. 293–298] описал инфантильную генитальную организацию как «фаллическую фазу». Одной из основных причин введения этого термина было то, что, на его взгляд, во время инфантильной генитальной фазы женские гениталии еще не обнаружены или не признаны и что весь интерес сконцентрирован на пенисе. Мой опыт не подтверждает эту точку зрения, и я не думаю, что термин «фаллический» охватил бы обсуждаемый в этой работе материал. Поэтому я придерживаюсь первоначального термина Фрейда «генитальная фаза» (или «генитальная организация»). Ниже я подробнее объясню причины выбора данного термина в общем теоретическом резюме.

154

В английском языке слова «солнце» (sun) и «сын» (son) звучат одинаково.

155

Важно, что в то же самое время проявилось и либидинозное желание пениса отца, до этого сильно вытесненное, причем в самой первичной форме. Когда он вновь взглянул на рисунок монстра, с которым борется маленький человечек, Ричард сказал: «На монстра страшно смотреть, но его мясо может быть вкусным».

156

Здесь уместно вспомнить, что в возрасте трех лет он подвергся обрезанию и с тех пор испытывал сильный сознательный страх врачей и операций.

157

Уретральные импульсы и тревоги играли не менее важную роль в его фантазиях, но в данный материал не были включены.

158

Этот рисунок также репрезентировал «внутреннюю часть» матери, где происходит та же самая борьба. Ричард и его брат выступили в роли защищающих внутренних объектов, отец же — в качестве опасного внутреннего объекта.

159

Есть лишь небольшое сомнение в том, что подобные тревоги способны, в свою очередь, вызвать простуды и другие физические болезни или хотя бы ослабить сопротивляемость им. Это означает, что здесь мы сталкиваемся с порочным кругом, поскольку эти болезни, в свою очередь, усиливали все его страхи.

160

Включенный камин также имел бессознательное значение доказательства себе самому, что ни он, ни его отец не были кастрированы.

161

Freud S. Uber die allgemeinste Erniedrigung des Liebeslebens (1912d) // G. W. Bd. VIII. S. 78–91.

162

Ниже в общем теоретическом резюме я рассматриваю развитие Супер-Эго девочки и ту существенную роль, которую играет в нем хороший интернализированный отец. У Риты этот аспект формирования Супер-Эго в анализе не выявился. Развитие в этом направлении, тем не менее, было обозначено улучшенным отношением к отцу ближе к окончанию анализа. Как я вижу это сейчас, тревога и вина, связанные с матерью, настолько сильно господствовали в ее эмоциональной жизни, что отношение к внешнему отцу и интернализированной отцовской фигуре испытывало помехи.

163

Данная ситуация тревоги в некоторой степени проявлялась и в анализе Риты, но в то время я не до конца осознавала значение таких тревог и их тесную связь с депрессией. Для меня это стало очевидным лишь в свете дальнейшего опыта.

164

Основная цель данного резюме — четко изложить мои взгляды на некоторые аспекты эдипова комплекса. Я также намерена сравнить свои заключения с определенными заявлениями Фрейда на этот счет. Поэтому я считаю невозможным цитировать в то же время других авторов или обращаться к обширной литературе по данному вопросу. Тем не менее что касается эдипова комплекса девочки, я бы хотела обратить внимание читателей на главу XI моей книги «Психоанализ детей» (1932b), в которой я рассматриваю взгляды различных авторов по этому вопросу.

165

Подробно рассматривая фундаментальное отношение младенца к груди матери и пенису отца, а также вытекающие из него ситуации тревоги и защиты, я имею в виду больше, нежели отношение к частичным объектам. Фактически эти частичные объекты с самого начала в психике младенца ассоциируются с его матерью и отцом. Повседневный опыт с родителями и бессознательное отношение, развивающееся к ним как к внутренним объектам, начинают постепенно сосредоточиваться вокруг этих первичных частичных объектов и добавляться к их видному положению в бессознательном ребенка.

166

Необходимо принять во внимание большую трудность выражения переживаний и фантазий ребенка языком взрослых. Все описания ранних бессознательных фантазий — и бессознательных фантазий в целом — можно поэтому рассматривать скорее как указатели содержания, а не формы таких фантазий.

167

Анализ маленьких детей не оставляет сомнений в том, что вагина репрезентирована в бессознательном ребенка. Фактическая вагинальная мастурбация в раннем детстве встречается гораздо чаще, чем было принято считать, что подтверждено рядом авторов.

168

Данное резюме сделано на основе главным образом следующих работ Фрейда: «Я и Оно», «Инфантильная генитальная организация».

169

Freud S. Neue Folge der Vorlesungen zur Einfuhrung in die Psychoanalyse (1933a [1932]) // G. W. Bd. XV. (S. E. V. 22. P. 128).

170

Это знание существует бок о бок с бессознательным и в какой-то мере сознательным знанием младенца о существовании ануса, гораздо чаще играющего видимую роль в инфантильных сексуальных теориях.

171

Freud S. Analyse der Phobie eines Funfjahrigen Knaben (1909b) // G. W. Bd. VII. S. 241–337.

Content

Эрих Фромм, Зигмунд Фрейд, Карл Густав Юнг, Рональд Бриттон, Майкл Фельдман, Эдна О’Шонесси, Мелани Кляйн
Эдипов комплекс. Мама, я люблю тебя

Зигмунд Фрейд. Тотем и табу. Психология первобытной культуры и религии

Введение

Боязнь инцеста

Табу и амбивалентность чувств

Анимизм, магия и всемогущество мысли

Инфантильное возвращение тотема

Происхождение эксогамии и ее отношение к тотемизму

Зигмунд Фрейд. Анализ фобии пятилетнего мальчика

Введение

История болезни и анализ

Эпикриз

Эрих Фромм. Эдипов комплекс: заметки по поводу случая Маленького Ганса

Эрих Фромм. Инцестуальные связи

Эрих Фромм. Гипотеза об инцесте и эдиповом комплексе

Карл Густав Юнг. Эдипов комплекс

Проблема инцеста

Мелани Кляйн. Эдипов комплекс в свете ранних тревог

Введение

Отрывки из истории случая, иллюстрирующие эдипово развитие мальчика

Ранние тревоги, препятствующие эдипову развитию

Некоторые ранние защиты

Уменьшение вытеснения эдиповых желаний

Тревоги, касающиеся интернализированных родителей

Резюме истории случая мальчика

Отрывки из истории случая, иллюстрирующие эдипово развитие девочки

Раннее отношение к родителям

Некоторые примеры из аналитического материала

Развитие супер-эго

Персекуторные и депрессивные тревоги, нарушающие эдипово развитие

Общее теоретическое резюме

Заключительные замечания

Литература

Рональд Бриттон. Утраченная связь: родительская сексуальность в эдиповом комплексе

Пример осложнений при первом столкновении с эдипальной ситуацией

Эдипальные иллюзии

Заключение

Литература

Майкл Фельдман. Эдипов комплекс: проявления во внутреннем мире и в терапевтической ситуации

Обсуждение

Литература

Эдна О’Шонесси. Невидимый эдипов комплекс

Заключение

Литература

Примечания