Распутин Валентин Григорьевич

Курбатов Валентин Яковлевич

Каждый день сначала : письма

Каждый день сначала. (Диалог длиною в сорок лет)

Валентин Курбатов — Валентину Распутину 1 ноября 1993

Очень похоже, что никакой России может не остаться вовсе, а борьба за нее переносится из парламентов в человеческое сердце, в каждую отдельную душу…

Надо просто сохранить человека, сберечь простое его сердце и живую душу. Никто, кроме культуры, этого не сделает….Иногда такое отчаяние охватывает и такой стыд, что хоть беги. Не за страну, не за правителей наших. Это уже как бы позор естественный. А за литературу.

За то, что она втягивается в те же средства противостояния и оставляет читателей сиротой…

Опять оправдываюсь. Как же! Печатать свою переписку при жизни! Без предисловия не обойдешься. Надо объясниться. Хотя нечаянно открыл со школьной поры не попадавшегося на глаза лермонтовского «Героя нашего времени» и только хмыкнул. Вот и Михаил Юрьевич оправдывался: «Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь; оно или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на критики. Но обыкновенно читателям дела нет до нравственной цели и до журнальных нападок, и потому они не читают предисловий». А душа все равно просит оправдания. Да ведь первоначально книжки-то и рождаются не для «читателей», а чтобы самому в себе и в прошедшем оглядеться. Тем более когда оборачиваешься на свою переписку с ушедшими художниками, как вот я сейчас на переписку с Валентином Григорьевичем Распутиным. А только уж гляжу смелее, чем несколько лет назад при публикации переписки с Виктором Петровичем Астафьевым[1] («Крест бесконечный») и с Александром Михайловичем Борщаговским[2] («Уходящие острова»).

Вот и Валентин Григорьевич Распутин при чтении «Креста бесконечного» сомневался: может, надо было бы подождать, «чтобы дать остыть некоторым горячим высказываниям и некоторым убеждениям дать отстояться до времени», но сам же через несколько строк и видел, что время уже перестало быть временем в старинном понимании, потеряло длительность, в которой можно «остыть» и «отстояться».

«Река времен» Гаврилы Романовича Державина полетела водопадом и уже не «уносит», а обрушивает нашу память. Забвение торопится отнести еще вчера всеобщую для русского сознания «деревенскую» литературу к почтенной истории, уже ничего не определяющей в нынешнем миропонимании. Они и сами, «деревенщики» — то, чувствовали закат («Последний поклон», «Последний срок», «Прощание с Матёрой»), но всей любовью и памятью еще надеялись удержать лучшее в человеке — долгую землю и высокое небо.

Но человечество уже торопилось освободиться от «обузы» нравственных обязательств и пожить «по своей воле». А уж как нынешние молодые люди вышли на улицы, уткнувшись в айфоны и планшеты, как прежде монахи в молитвенники, уж можно слова «память» и «народ» вычеркивать из словаря или ставить осмотрительное «устар.». И сейчас оглянуться на переписку с последним земным наследованным писателем — это уж просто хоть по-человечески проститься с последним нецифровым веком. Вон в Швейцарии сразу учат деток «не пачкать пальцы чернилами», а прямо с детского сада тыкать в клавиши, отнимая у них, о чем они еще не знают и теперь уже никогда не узнают, почерк — как личность, как самую верную фотографию души. И умрет чудо рукописи, которое мы еще застали.

Валентин Григорьевич и тут был последним. Еще в первую нашу живую встречу в 1985 году я увидел на его рабочем столе листок…

Но переписка наша началась еще за десять лет до этой встречи. Как я понимаю теперь, оглядываясь по своему первому письму, оно было следствием очередного писательского семинара «молодых критиков», на которых обычно заводились долговременные и не очень знакомства. Кажется, в Дубултах году в 1974-м (в Латвии, во Всесоюзном Доме творчества. Во как! В Латвии, в которой сегодня и слово «Россия», тем более «Советский Союз» и произнести нельзя! Как там у Пушкина в «Онегине»: «Враги?.. Давно ль они часы досуга, трапезу, мысли и дела делили дружно?.. Не засмеяться ль им…») я познакомился с тогдашним редактором отдела критики новосибирского издательства Владимиром Шапошниковым[3], и он сказал о затевающейся у них серии портретов сибирских писателей. А я тогда жил недавно вышедшей, потрясшей меня книгой Валентина Распутина «Живи и помни», о которой я писал В. П. Астафьеву и о которой и он мне ответил (хоть мы были едва-едва знакомы) толстенным восхищенным письмом, с чего, собственно, и началась наша с ним переписка, растянувшаяся на двадцать восемь лет и обернувшаяся в конце концов книгой «Крест бесконечный». Вот тогда я и напросился у Владимира писать для Новосибирска о В. Г. Распутине и попросил Валентина Григорьевича о возможной встрече. Не помню, ответил ли он, но я, видно, так завел Шапошникова, что он дома прочитал книгу Распутина и загорелся взяться за его портрет сам.

Попечалился, да ладно. Мне и о Викторе Петровиче хотелось писать не меньше. Слава Богу, отношения с Валентином Григорьевичем не оборвались, и мы еще не раз перекликались, пока однажды он от имени иркутского издательства не заказал мне предисловие к двухтомнику своего лучшего товарища, к тому времени уже погибшего в водах Байкала, Александра Вампилова[4]. Скорее всего, писать просили его самого, но для него это было горе живое и родное — никакого сердца не хватит. Вот тут-то я без смущения и полетел в Иркутск. Не про Валентина же писать, так что никакой неловкости не было. И вот теперь, оглядываясь на дневник той поры (вот какие были старомодные: еще и дневники, кроме писем, писали!), я и вижу на его рабочем столе тот листок…

На листке были чуть заметны нитяные карандашные линии, словно листок был расчерчен от руки. Я пригляделся: нити были строчки, но прочитать их было нельзя.

— Что это?

— Где?

— Ну, вот это…

— Работаю я, а что?

— Да как же ты это видишь? Ведь это, я думаю, и в троекратную лупу не разглядишь.

— Не знаю. Я всегда так пишу. Острыми карандашами, шариковые ручки слишком толстые. Сам, впрочем, и наказан. Перепечатывать могу только я — ни одна машинистка не разглядит. Из рукописной страницы иногда выходит больше десяти машинописных. У меня хорошие глаза были. Ребят развлекал. Читал — что на той стороне Ангары написано. И не то что «станция Иркутск» или «магазин», а всякие лавочные мелочи, вроде часов работы. Сначала ребята смеялись, потом ездили трамваем, убедились и перестали.

А ведь согласитесь, в такой зоркости есть не только причуда природы. Ведь это зрение дано в «инструменты» полного видения мира. И вот швейцарским деткам (а за ними, конечно, и уж всей матушке-Европе, которая тоже с колыбели в клавишах) этого чуда почерка и его связи с душой и миром не ведать.

И тут он жалуется, что не всегда отвечает: ему трудно писать письма, потому что надо оставлять привычку писать мелко и усилием увеличивать каждую букву, словно плакат пишешь. Вот нет-нет и отмолчится.

И сейчас я вот гляжу на начало нашей переписки и со смятением вижу, что его «плакатные» письма ко мне есть, а моих к нему нет. Вначале думал от юношеской беспечности: великие, что ли? чего хранить-то? Но вот его-то письма есть. И теперь догадываюсь, что он-то для меня уже был великим, а он еще просто жадно работал «вперед» и отвечать отвечал, но чужих писем не хранил. Это я теперь по тому же дневнику первой встречи увидел. Я спросил его тогда о рассказе «Уроки французского», который еще недавно знали все русские дети по школе, а взрослые если не по книге, то по прекрасному фильму с тем же именем. «Там, конечно, не всё правда. Да, была такая учительница, и звали ее Лидия Михайловна, но на деньги мы с ней не играли. Просто запомнилась добротой и что преподавала французский — у нас, в районной Усть-Уде, французский! Потом она уехала. Удивительно, что мой рассказ попал ей на глаза в парижском магазине. Она там по культурному обмену преподавала уже русский язык французским студентам. С тех пор мы с нею переписываемся».

Я, конечно, загорелся посмотреть. «Нет, нету. Я вообще мало храню письма».

Это и объяснит теперь, почему его писем в первой части нашей переписки больше, чем моих: сам, по серьезности характера, отвечает, а ответов не хранит. Да и догадываюсь, каков был объем его переписки! Никаких полок не хватит.

Вот и мучаюсь прорехами, но надеюсь, что в самой интонации «диалог» все-таки слышен.

Валентин Курбатов

Письма

В. Курбатов — В. Распутину.

5 апреля 1975 г.

Псков.

Простите меня, Валентин Григорьевич, я вышел перед Вами невольным обманщиком. Издательство переменило намерения. Писать о Вас будет Ваш земляк Владимир Шапошников, а мне предложили подумать об Астафьеве. Очевидно, предпринимается целая серия. Заказ был очень дорог для меня, и я провожаю его с грустью. Но чувство благодарности, живущее во мне, от этого ведь не переменится, и я утешаю себя тем, что еще буду писать о Вас и там уж непременно выговорюсь.

И еще мне не хотелось бы расстаться с Вами вот так сразу, едва разглядев друг друга. Дороже-то человеческого общения все равно ничего уже не будет, и странно расходиться по разным сторонам только оттого, что так неловко сложились деловые отношения.

Не могли бы выкроить денька два и навестить Псков — город редкостный, несказанный, а теперь по весне и вовсе замечательный. Мне всегда кажется, что без знания таких городов душа не полна. Я два года как решился оставить журналистскую службу и потому был бы в полном Вашем распоряжении. Навестили бы молодое пушкинское Михайловское, великолепный монастырь в Печорах, да мало ли чего еще можно поспеть в два-то дня. А уж если на больше, то и того лучше. До нас ведь самолетом-то из Быково полтора часа…

С радостью вот переписываю, что написал мне Астафьев после того, как прочел Вашу повесть, и еще до того, как мы все трое оказались соединены такою вот робкой нитью судьбы.

Приезжайте, приезжайте, Валентин Григорьевич. Или хоть весточку отрядите.

Искренне Ваш Валентин Курбатов.

Не помню, отрядил ли он эту весточку, но нахожу его письмо, написанное через полтора года. Потом я пытался выманить его в Псков извещением, что наш театр взялся за постановку его «Денег для Марии». Вот он и отозвался.

В. Распутин — В. Курбатову.

2 февраля 1977 г.

Дорогой Валентин!

Я сразу не ответил Вам, уехал после Нового года в деревню, а тут вчера приносят телеграмму из Пскова, из театра, с приглашением на премьеру. Вместе с Вашими все эти театральные новости очень меня раздосадовали. Дело в том, что я не знаю, какой текст они репетировали — сами ли делали инсценировку или взяли мою старую, которая не годится для постановки, я для того только и показал им ее, чтобы поняли, что не годится. Я до Вашего письма предполагал, что дело обойдется разговорами и пожеланиями, — ан нет. И странно, хоть бы удосужились написать и объяснить, что к чему, посоветоваться в конце концов. Бесцеремонный все-таки народ. Они к тому же поставили меня в очень неловкое положение, потому что пьесу я делаю для Ермоловского театра, я просил их связаться, ежели они что станут затевать, с ермоловцами — они, конечно, и этого не сочли нужным.

А декорации без пьесы спектакль не спасут, что тут говорить!

Мне и хотелось посмотреть и разобраться на месте, но я сейчас не могу ехать. Да и не поспею теперь уже к 4-му. Думаю, что они и известили меня так поздно затем, что рассчитывали на это.

Посмотрите хоть Вы, Валентин, и напишите, пожалуйста, мне. А в конце февраля я собираюсь в Москву и тогда заеду в Псков. Тогда и потеплей будет. Впрочем, Ваши морозы, наверное, послабей здешних. У нас нынче стоит жуткая зима, с половины декабря 30° и больше морозы. Позавчера утром было 49°. Я и приехал к матери в деревню, чтобы помочь ей перенести это время, она живет одна. Собирался поработать здесь, но ничего не получилось, морозы и не дали. Зато, завернувшись в шубу, читал всласть, в городе и это не всегда удается. Какая-то суматошная пошла жизнь, когда сам себе не принадлежишь.

Впрочем, жаловаться не хочется.

Буду ждать Вашего письма.

Всего доброго.

Ваш В. Распутин.

Были, видно, и еще письма, ан вот его следующее только через шесть лет, а мои, как я скоро увижу, так и еще позже. Что было с моими письмами? Буду гордиться, что не хранил вместе с письмами героини «Уроков французского».

Да мы за это время, слава Богу, и виделись в Иркутске в восемьдесят-то пятом году, и як тому времени успел выполнить свое обещание и написать о нем, уже не для новосибирского издательства, а для «Советского писателя». И пусть теперь будут только его письма. Это даже лучше для введения в его интонацию. Там мелькнет неизвестный читателю Евгений Вагин, некогда сидевший в лагере с Л. И. Бородиным по делу о Союзе христианского освобождения народа[5]. Мелькнет и Ю. И. Селиверстов[6] — мыслитель и художник, сделавший много для русской мысли и ушедший в 90-м году в совершенном расцвете. И уже видно, как к 90-м годам темнеет и напрягается мысль. Утрат в переписке жаль, потому что именно в эти годы закладывается горечь и жесткость последующих писем. Но уж чего нет, того нет. Дальше я уже уберу в окончаниях писем все поклоны и дежурные приветы и объятия и буду оставлять и в своих и его письмах только «дело».

В. Распутин — В. Курбатову.

20 марта 1983 г.

Дорогой Валентин!

Можно бы, конечно, и Валентин Яковлевич, но, помнится, раньше я обращался без величаний. А может, в мыслях разговаривал только по имени. Впрочем, и виноват за долгое и беспардонное молчание, а в таких случаях обращение по полной форме только усугубляет вину.

Я очень рад был Вашему письму, где о последних моих рассказах. Несколько раз порывался написать, но останавливала эта наша российская боязнь, поддавшись настроению полученного письма, попасть уже в другое настроение и другое состояние и оказаться непонятым, т. е. «а» — уже не «а», а что-то иное. Я и теперь путаюсь. Но мне показалось, что Вы коротко и точно сказали о моих рассказах то, что в них я пытался сказать длинно и, по слову В. П. Астафьева, «фигуристо». Подошла пора, когда не хочется никого ни в веру свою обращать, ни доказывать что-то (всё одно без толку), а хочется исповедоваться и радоваться даже и сквозь муку и страдания. Люди грамотные поймут, а неграмотные все равно нас не читают и не слушают. Я часто вспоминаю слова Шукшина: «Тише было бы громче».

Книжечка эта уж очень сборная — всего тут и отовсюду понемногу, что, может быть, не следовало и давать. Но не удержался и дал. Винить в том, кроме себя самого, некого. А поскольку давно у меня ничего не появлялось (переиздания не в счет), я и этому рад.

Надеюсь, что удастся где-нибудь на просторах России встретиться и поговорить. Я, правда, и говорун никакой, но хоть поддакивать буду.

В. Распутин — В. Курбатову.

4 ноября 1985 г.

Спасибо за согласие на предисловие к Вампилову. У меня камень с души, и я уверен, что статья будет интересной, она обречена быть таковой, поскольку это Вы.

Письмо Ваше получил уже тому дней пять, а ответ задержал, потому что все это время пытался выяснить пути своей ближайшей жизни. Зависят они, к сожалению, не от меня, а от Инокомиссии СП. Меня сосватали на ноябрь на поездку в Австрию, но сказать наверняка, когда это случится, никто пока не может. Нет какого-то подтверждения или чего-то еще. А хотелось бы, чтобы Вы приехали при мне, поэтому, отправляя сейчас отдельно книгу и это письмо, в ближайшие дни я дам, вероятно, телеграмму, когда меня не будет.

Если говорить о художниках как цели для командировки (я писал тогда для «Лит. России» цикл портретов провинциальных художников. — В. К.), то можно называть такую фамилию — Галина Новикова, художник, мне кажется, интересный. Если будет не получаться с командировкой, приезжайте так, с одним лишь команд, удостоверением для гостиницы, а мы тут что-нибудь придумаем, чтобы оплатить. Фамилия секретаря писательской организации — Ростислав Владимирович Филиппов[7], он будет обо всем знать, но лучше держать связь со мной. В сущности, то, что есть в однотомнике, будет и в двух книжках. Ваша статья в первой с пьесами. Во второй рассказы, очерки и воспоминания. Часть воспоминаний из однотомника уйдет, частью появятся новые. И в той и в другой книжках вклейки с фотографиями. Таково в общих чертах расположение материала.

Неделю у нас тут гостили Виктор Петрович с Марьей Семеновной[8]. Вам должно было часто икаться, вспоминали Вас каждый день. Любящие читатели затаскали В. П., и он уехал измотанным. Зато была возможность поговорить, что случается нечасто. Он в рабочем настроении, закончил небольшой, даже маленький, роман в 6 л. и отдал его в «Октябрь» — может, в этом и нет ничего плохого. Астафьев всюду будет Астафьевым, даже в «Плейбое», но лучше, очевидно, иметь один журнал.

Вот тут-то в конце ноября я впервые и полетел в Иркутск и все узнал и про почерк, и про зрение, и про учительницу французского, и про нехранение писем.

В. Распутин — В. Курбатову.

9 апреля 1986 г.

Не вели казнить, вели миловать. Виноват очень за молчание, но поверь, что нет в нем ничего такого, что имело бы отношение к тебе. Я виноват, только я. В последние месяцы при относительном здоровье и деятельности чувствовал себя все-таки неважно, когда буквально все приходилось (и до сих пор приходится) заставлять себя делать. И засыпать, и подниматься после сна, и книжку и ручку в руки брать, и разговаривать с людьми. Надсада не физическая, а психическая — ничего не хочется, одно желание остаться одному. Я по веснам и вообще-то себя чувствую неважно, но нынче началось раньше и надолго. Теперь вот надеюсь убежать из родимого отечества вместе с Астафьевыми, отдохнуть где-то в болгарских горах, где Астафьевы уже были, но и то это надежда не шибко прочная; одному- то покоя нет, а тут полезут братья-славяне к Виктору Петровичу. И все равно надо убегать.

Пишу я об этом тебе не для того, чтобы оправдаться (правду сказать, не люблю я и не умею писать письма), а чтобы хоть немножко объяснить свое и не праздное и не рабочее состояние.

Статья о Вампилове получена, а вслед ей сегодня получено и отдельное письмо от тебя. Что сказать? Письмо меня удивило. Я и не подозревал, что люди в наше время столь серьезно могут относиться к печатной глупости, сказанной в перепалке между группами, в которых я не очень разбираюсь. Я по крайней мере, при всех моих недостатках и ущемлениях гордости, на это не способен. Или это оттого, что меня мало ругали, или от душевной неразвитости, но, право же, бываю совершенно спокоен и даже чем-то удовлетворен, когда меня несправедливо обвиняют в чем- то. Можно назвать это и гордыней — пусть, но гордыню эту соорудила природа только в этом месте, потому что по другим поводам ее нет, по другим поводам, относя на свою вину, я могу заболеть из-за пустяка.

Статью о Вампилове ты написал хорошую, по-моему, больше чем хорошую. Есть наблюдения (это уже не наблюдения, а предчувствия и проникновения) удивительные, например о том, что мировоззрение Вампилова было «моложе». Я в своих размышлениях ходил совсем рядом, но в суть, в зерно пробраться не мог, хотя теперь кажется, что это было нетрудно. Очень хорошо и о защитительном консерватизме вкуса, с которым ныне что-то сделалось, куда- то он весь изошел. Что же касается Алеши Карамазова — это могло называться по-другому, но по сути ты, конечно, прав, и суть эта Алешина, и едва ли для всех для нас существует какой-то иной выход. Не было его и для Вампилова. Он только подбирался к названности этого выхода и пришел бы к нему непременно, но не успел, а свет и надежды в себе он ощущал с той именно стороны, у него это тоже было природное.

Мы с Линой Иоффе[9] одновременно заметили две вещи. Она о них, очевидно, уже написала. Она написала, вероятно, о большем, но остальное — ее редакторские придирки, соглашаться или не соглашаться с которыми — твое дело. А из общих наших замечаний — случающиеся повторы с воспоминаниями, вернее, ссылки на них, которые не везде обязательны и явно выдают источник пользования. Они ведь будут тут же, в книге, во второй ее части, эти воспоминания.

И второе, для меня более серьезное. Это отношение к Зилову, когда ты соглашаешься с Антипьевым, с его мнением, которое протягивается дальше к самозащите молодого поколения, из отрицания сделавшего утверждение. Ой ли?! Не верю я в такое спасение, которое могло бы стать правилом. «Важно, очень важно, чтобы на призыв его души откликнулась жизнь» — нет ли в этом определенной апологетики иждивенчества, прежде всего духовного, когда мы снимаем с человека всякую ответственность, перекладывая ее на жизнь и условия жизни! Но тот ли человек, который не благодаря, а вопреки условиям остается человеком! Мне показалось, что в этом, согласившись с Антипьевым, ты даже и себе противоречишь, своему воззрению на человека, насколько я его знаю. Может быть, я не так прочитал эту часть, но в таком случае она мудрено и неточно написана.

Посмотри, пожалуйста, Валентин. Это не значит, разумеется, что надо делать по-нашему, но прояснить по-своему, чтобы оно стало мнением.

Во всем остальном, кроме некоторых мелочей и неточностей (например, у завлита Ермоловского театра не та фамилия), я принимаю статью и поздравляю тебя с нею. В ней есть совпадение твоей деликатности с вампиловской и в отношении к героям, и в отношении к жизни, у вас схожие души, вот почему тебе удалось так хорошо разгадать и понять нашего Саню.

Теперь о статье для моей книжки в «Худлите». Конечно, не надо подстраиваться под недорослей, я редактору так и говорил, когда она выпытывала у меня фамилии тех, кто, по-моему, мог бы хорошо написать. Это была не моя просьба, а ее, я сознательно не стал писать тебе об этом предложении, чтобы легче было отказаться, если недосуг или что-то еще. Добавлять в книжку я больше ничего не стану, пусть идет в таком составе.

И последнее. Я сразу вспомнил о тебе, когда прочел «Печальный детектив». Думаю, вот тут уж Валентин точно не утерпит и воздаст. И ты прав, конечно, но прав как апостол, а не как литературный работник, который и на крик, и на мат готов сорваться, лишь бы его услышали. Лишь бы что-то поняли, вздрогнули и отшатнулись. Это разговор не с изысканной публикой, а с уличной, необходимость ткнуть ее носом в грязь, в которой она живет, отвыкая от понимания, что это грязь. Я вспоминаю Алеся Адамовича[10], который не однажды говорил, что прежде Красной книги каждому народу надо оставить Черную книгу своего национального характера с перечислением тех черт, от которых следовало бы излечиваться. Мы ведь привыкли уже, что мы самые лучшие да самые милые. Куда ушла наша мессианская предназначенность? В водку, в демагогию, в самоубийство? или в Афганистан?

Я не могу не согласиться с Астафьевым (кроме некоторых пережимов вроде сцены, где забыли покормить отца и др.), потому что и сам перешел на этот надрывный и горячий голос. Что верно, то верно, и что не к душе обращение, а к сердцу, может быть, даже к коже, не потерявшей чувствительности к боли, но что делать, если сейчас важней хоть испугом, да остановить, а затем подойдут другие, которые постараются завернуть и образумить, доберутся, вероятно, и до души.

Я так давно не писал, что и спасибо и за пластинки, за книги еще не сказано. После «Печального детектива» поставил я твою пластинку, успокоился, и показалось мне, что духовные голоса согласились с астафьевским голосом.

И тут так и тянет вставить словцо со-о-овсем другого писателя, поэта Давида Самойлова[11], который будто прочитал это Валентиново письмо и написал мне годом позже: «Литературе, кажется, сказать нечего. Наверное, она будет какое-то время совершать черную работу «вскрытия язв»… Но на «вскрытии» литература далеко не уедет. Нужна некая высшая цель, сверхзадача, которая конкретно, в образах была бы сформулирована и именно для нашего времени и уровня сознания. А мы повторяем зады. Может, и из этого что-то выварится. Хотя бы необратимая потребность свободы. Но для понимания добра мы не дозрели. И играем, как в жмурки, с растопыренными руками и завязанными глазами». Это меня и жгло (уж очень душа просила «высшей сверхзадачи»), когда я писал Виктору Петровичу укоры за его «Печальный детектив».

В. Распутин — В. Курбатову.

6 июня 1989 г.

Москва.

Надеюсь, что к той поре, когда придет это письмецо, ты уже придешь в себя от всех праздников и демонстраций нашего российского могущества. Много грустного в этой демонстрации, много шоу и нашей общей неискренности. Но другими мы, кажется, и быть уже больше не можем.

Прости, что отбыл прежде главного дня. Устал еще раньше, хотя дело не только в усталости, тяжело стало переносить многолюдность и все, что делается на государственном уровне.

Не то это время, чтобы побыть с Александром Сергеевичем. У могилы постоять и то не удалось, оттеснили, чуть не вытолкали фотографирующиеся. Рев самолетов, надувные шары, парашютисты, а что было 6-го, и вообразить, наверное, нельзя, — это ли надо Пушкину и нам? Пустой, конечно, вопрос, не умеем иначе. Но чувство стыда остается и от того, что говорил, и от того, что великий Мих. Козаков говорил. Перед Пушкиным мы все обнажились в беспомощности и пошлости. Вся Россия с малыми исключениями.

Вот теперь и самое время читать его, в тишине, когда пену унесет отливом внимания.

Дня через три-четыре улечу в Иркутск и пойду ремонтировать глаза. Вижу все хуже, для чтения не годятся никакие очки, без очков различаю буквы лучше, но все с большим трудом.

Лето будет трудным.

<…>

Марья Семеновна прислала мне целых три свои книжки. И «Знаки жизни», и о роде своем, и о папе Виктора Петровича. Последняя — в подтексте бессмертия В. П., но вторая нужна, как нужна история всякого рода, а третья, мне показалось, и не нужна. Чего уж развлекать «папой» после В. П.?! Это и задержало мой ответ Марье Семеновне — как сказать поделикатней. Сейчас вернусь, и надо ответить. Но ты эти книжечки, конечно, знаешь.

Так вот, опять о юбилее. Ты внимательный читатель и многое из того, что писалось и творилось, знаешь лучше, чем другие. Будешь ли ты писать послеюбилейное? Если будешь, пошли экземпляр в Иркутск, на мой адрес в «Сибирь». Другим публикациям это не помешает, хотя гонорар у нас не богатый. Говорю об этом на всякий случай, ничуть не подталкивая: просто кажется, что не вытерпишь, чтобы не написать.

В Сростки[12] я, вероятно, не поеду. Никто, правда, пока и не звал, но, если и позовут, едва ли. Близко будет от операции, да и неохота уже ничего говорить. Увидимся или в сентябре (в начале месяца я на неделю буду в Москве), или уже в октябре-ноябре.

В. Распутин — В. Курбатову.

12 июля 1989 г.

Москва.

Дожил, что и бумаги не стало. Хотя уж кто-кто, а я за свое писательство бумаги намарал не слишком, даже в жанре эпистолярном, могло бы государство что-нибудь для таковых поискать.

Спасибо тебе, Валентин, за песни иеромонаха Романа. Третий день слушаю и не наслушаюсь, поначалу мешало исполнение, казалось, что поет это женщина под Окуджаву[13], интонация немножко раздражала, но потом все забылось, не важно как, а только что.

Вот так бы умер и не послушал, какие песни сочиняются в наше дурное время. Он поэт, но он и мудрец. От песен его как бы защита и утешение исходят.

Что до старообрядца, его, наверное, надо слушать вживе. Вообще духовное пение с записи редко слушается, техника мешает.

Я, как всегда в последнее время, в унынии, в раздражении и растерянности. После моего выступления на этом проклятом съезде столько идет зла, что, ко всему привыкший, я чувствую, что оно все-таки достает и разрушает.

А ведь ничего путного не сказал, и не о том надо было говорить, и знал я, о чем надо, но приходилось считаться с публикой, которая от всего духовного в подавляющей части так же далека, как моя душа от души иеромонаха Романа.

Но дело даже не в выступлении и отзывах, это-то уж как-нибудь, не в первый раз, а в том, что голову в самое гиблое место затолкал. Тут и таилась погибель моя.

Листки эти напомнили мне, что я ведь был на празднике 24 мая в Киеве, но лучше бы не ездил. Нет, это не Новгород. Чопорность и барское равнодушие.

Хоть Киев посмотрел, для этого стоило приехать. Был в пещерах, так что теперь готов и в псковские. Савелий[14] написал, что вы вместе собираетесь в Печоры, — как я вам завидую.

А что это ты собираешься сдавать рукопись в срок? Это плохой знак. Никто ныне рукописи к сроку не сдает, и в издательствах их назначают только для того, чтобы автор вовсе не забыл, что подрядился на работу.

Одна у меня за последний месяц была светлая пора — ездил на неделю к матери в деревню. А потом опять суета, суета и всяческая суета.

Да, «Лето Господне» И. Шмёлева[15] я все-таки сыскал. И таково было сладостно и горько, и то и другое до слез, читать это. «Жизнь Арсеньева» — это блестящая литература, но литература там иногда даже припахивает приторностью от мастерского исполнения, а тут благость пополам с горестью последней старозаветной жизни сочится, и слышишь, как в тебе, вспоминая, вздрагивает, будто сердце, душа.

Вот и все мои последние радости.

О технике, о которой ты просишь, буду помнить, но поездка предстоит мне в октябре, от других отказался.

В Сростки тоже не поеду. Устал от толпы, ни поговорить не дадут, ни постоять в молчании.

В. Распутин — В, Курбатову.

5 ноября 1989 г.

Москва.

Получил и записку, вложенную в деньги, и письмо. А до того получил два, кажется, письма, светлых от встреч с людьми, которых ты любишь. Последнему же удивился. Если и ты впал в уныние — дела вокруг, значит, действительно плохи. И если в монастыре не стало любви и братства — что же рассчитывать на них в миру! Да оттого и там нет, что не стало здесь, и, хотя идут туда лучшие, но идут, вероятно, чтобы найти спасение от мерзости и запустения. Сбывается предсказание: последние становятся первыми, я могу судить по нашему брату и даже по себе, хотя не считаю себя среди первых, но сто лет назад мне нечего было бы рассчитывать и вовсе на любое заметное место, а сейчас вот и хвалят, и ругают, и выдвигают не по заслугам. Нет, Валентин, все не то, и мы не те, и отсчет приходится вести от существующего, поскольку другого нет. Те мерки, которые мы предъявляем добру и злу сегодня, мы берем из книг великих и прошлого, а теперешние меры для уравновешивания должны быть, вероятно, в одном случае короче (для добра) и в другом длиннее (для зла).

После Японии съездили мы с Володей Крупиным[16] и Толей Заболоцким[17] в Оптину. Попали как раз на Дмитровскую субботу, отстояли и вечером и утром службу, ночевали в доме, где была келья старца Варсонофия, днем солнце, ночью яркое звездное небо — словом, благодать, и душа должна бы найти утешение и праздник. Не Москва, конечно, и утешение было все-таки не настоящее, и не оно снизошло на меня, а я искал его и, быть может, не найдя, решил, что нашел, потому что оно там должно быть. Должно, но, должно быть, не для любого и каждого. Да и явился я с грехами, полностью расстроенный, разбитый и раздвоенный — чего ж и искал?! Моя душа способна была воспринимать внешнее, а после нашего приезда туда в прошлом году изменения приятные, их она и воспринимала, ими и утешалась, а до света, до благости не дотянула — ее туда по состоянию ее не пустили.

Мало принять веру, надо, чтобы и вера приняла тебя. То же самое, пожалуй, и с надеждой на грядущее наше: мало поверить в исцеление и даже недостаточно быть в какой-то мере целителем, т. е. человеком этого дела, надо, пожалуй, стать самим снадобьем, не ждущим результата, а являющимся результатом.

Я заумничал и, как всегда, запутался.

В Басурманин, ты знаешь, был, но машинку для записывания и прослушивания не привез. И деньги были поначалу, да соблазнился одной одежкой для себя, ухлопал на нее почти весь карман и остался без оного. Но машинка за мной, и, если буду ездить, где-нибудь найду.

А пока надо собираться опять в Москву, на российский писательский пленум, который, можно не сомневаться, будет скандальным и нервным. Не ехать — уйти, стало быть, в кусты, а мы и без того тявкаем только каждый из своей подворотни, в то время как над нами гремит общая анафема. Как знать, может, я увижу тебя до того, как ты получишь сие послание; это было бы хорошо.

Солженицына, если там то же, что ты видел у меня, оставь себе. Я мечтаю теперь найти Ильина[18], я его почти совсем не знаю, а, судя по цитатам из статьи Жени Вагина о Русском Зарубежье, знать его надо. Мы хотим один из номеров «Лит. Иркутска» посвятить Зарубежью, для этого номера Вагин и написал, но материала пока недостаточно, и потому придется оттянуть.

Дар Вагина нас удивил. Живет он, я знаю, не шибко, деньги эти можно было при необходимости сыскать и здесь, но, когда от души, отказываться нельзя. С Риммой, с женой, я по телефону разговаривал и благодарил, Евгению сейчас тоже напишу. У меня сегодня раз в году День письма. За окном метель, от книг устал, писать что-то серьезное отвык, справа и слева от стола вороха читательских и избирательских писем и жалоб на житье и начальство, на вороха эти смотреть и то жутко — самое время отозваться друзьям.

Если не найду тебя в Москве — позвоню. Не управляюсь и со своими бумагами, я потерял и твой телефон, взял его у Савелия и снова потерял, а обнаружил, только приехамши домой.

В. Распутин — В. Курбатову 30 июня 1990 г.

Иркутск.

В кои-то веки сел я отвечать на твое письмо почти сразу же по получении его. Но это оттого, что хочется поговорить, а все разговоры сейчас сводятся к политике. Подобного массового сумасшествия мир, наверное, не видывал, и бедная душа, у кого она еще есть, вопиет от одиночества.

Во сне я тебя не видел, но письмо ждал. Ты один из всех, с кем я близок, способен на подобное письмо. И о том, как прощались с Юрой[19], ты не мог не рассказать. Я узнал о его смерти еще в Москве, но в последний, кажется, день перед отъездом, от Савелия знал, что и ты приезжаешь, но был в последней степени остервенения от своего московского пребывания и решил не оставаться. Не стал и Кате звонить, не зная, что сказать. Я таких моментов боюсь, ты в них не на виду у людей, что не так уж и важно, а на виду у какого-то общего нашего пастыря, который докладывает о нас Господу и докладывает о благополучии наших душ. А какое уж там благополучие!

При всей нашей близости я не был с Юрой близок, и дело тут, разумеется, не в расхождениях, а в том, что по одной и той же дороге он ушел намного дальше. Он, как и ты, был в храме, а я еще топчусь перед дверьми его, собирая характеристики. Что не пускает меня туда, сам не пойму. Неготовность, необразованность, какая-то неспелость при начинающемся возрастном подгнивании, что-то, словом, несостоявшееся, что я хорошо чувствую и не могу лукавить с собой. Я, быть может, поэтому оттягиваю поездку в Печоры, там надо иметь евангельский чин души, которого у меня нет.

Юра не сразу, но давно уже установил себя правильно, нашел себя, как говорят, у него было чем мыслить, да еще при удивительно добром сердце, при огромной работоспособности, — как он нужен был сейчас и как его будет недоставать! У меня и было-то всего несколько человек, на которых, считал я, стоит Москва, а теперь их руки разъяты в самом нужном месте. После Юры Селезнёва[20] это самая большая потеря.

Моя адресная книжка наполовину уже с вычеркнутыми именами. Вычеркивать его рука не поднимается. А новых я в нее почти не вписываю, всё меньше тех, кому хочется позвонить и прийти. Всё уже круг… Какое-то огромное разрушенное поле, сплошь в свалках, над которыми беснуются требовательные голоса ничего уже и не желающих понимать, кроме требований, — вот что сегодня Россия. Картину эту не хочется продолжать, кроме того что мы слышим друг друга в молитве и неуверенных наших делах едва ли не только в своем кругу.

В такой обстановке поневоле хватаешься судорожно то за одно, то за другое, ничего толком до конца не доведя. Хоть и за русский флот, за которым ты меня во сне застал. Отлучившийся от родного дела, как от судьбы или от жены, — как не соблазниться случайными интересами. Теперь всё одно — что флот, что тонкорунное овцеводство в Древней Руси. Который уже месяц по ночам просыпаюсь в ужасе от своих занятий, однако и бросить их сейчас нельзя, потому что свои же и проклянут за отступничество.

Через несколько дней лечу в Москву, а скоро и Женя Вагин приезжает из Рима. Не знаю его планов, но, быть может, встретимся или в Москве, или у тебя, а дал бы Бог — и в Иркутске на несколько дней. Не в Иркутск, а в какую- нибудь зимовейку под шум воды и леса, чтобы поправить души. Или опять в Оптину.

…В этом месте сделал перерыв, чтобы посмотреть по TV тебя и Юру Селиверстова в «Вертикали…». Сейчас, когда его нет, всему придаешь преувеличенное значение. Когда он заговорил о Храме Христа Спасителя, вдруг голос переменился и стал замедленным, совсем ему не свойственным, — словно бы он что увидел в себе и испугался. И твой испуганный взгляд на него в это время…

«Русской Думой» он достойно завершил свою жизнь. Но Русскую Думу он не завершил — нет И. А. Ильина и Шмелева, а еще отдельно — Духовников ее. Мне в последнее время прислали несколько книг Ильина, в том числе «Поющее сердце», «О тьме и просветлении», «Путь к очевидности». Это не просто широкий и глубокий, а как бы соединяющий в себе русское чувствование и русский ум мыслитель, умеющий говорить только главное. Он из Зарубежья, как с Неба, смотрел на Россию.

Да, были люди…

P. S. С чем осталась Катя? если ли у нее на жизнь? Еще об этом надо будет поговорить.

И еще. «Лит. учеба», одним из водителей которой ты состоишь, решила дать несколько статей из «Лит. Иркутска», чтобы представить его, и спрашивала у меня, кто мог бы сказать о нем несколько слов. Я назвал тебя, но это не значит, разумеется, что ты обречен их говорить; пусть это зависит от твоего времени и расположения.

Уф-ф… Наконец мы снова вместе и диалог перестает быть предполагаемым. Оказывается, я за это время успел войти в церковную ограду, часто живать в Печерском монастыре под взглядом великого иконописца архимандрита Зинона[21], успел написать и предисловие к собранию сочинений Валентина в издательстве «Молодая гвардия», успел начать строить свою избу в «набоковской» Выре у своего товарища Александра Сёмочкина[22] — плотника, инженера, мыслителя, писателя, чтобы уже видеться с ним не от случая к случаю, а решать проблемы мира на соседней завалинке.

В. Курбатов — В. Распутину.

30 апреля 1993 г.

Псков.

Слава Богу, ты хоть на относительной свободе!

Я десять раз за время твоей болезни собирался в Москву, но теперь уже не только на Сибирь, а и на Москву никаких карманов не хватит. Придется домовничать и понемногу возвращаться мыслью в прежние границы, когда и поездка в соседнее село было событием и уходила в домашнее предание. Оно, может, и к лучшему. Мысль меньше суетится, и начинаешь, как матёринская Дарья, «на жизнь до-о-олго смотреть». Отечество наше окончательно посыпалось. Референдум (оставаться ли Союзом или проститься с ним. — В. К.) был его последней возможностью как-то оглядеться. Оно предпочло безумие. Что же теперь остается? Стоять в одиночку. Воспитывать детей людьми. Искать кусок хлеба. Побольше делать для церкви. Да молиться, чтобы Бог дал человеческую кончину без унижающего страдания. Жизнь не получилась. Оказалось, что она больше должного связана с родной идеей и идеей общественной. А в одиночку жить не выучился — все кажется напрасно и бесцельно, как-то уж очень животно. И в церковь мало гожусь, хоть только в ней, в долгих службах с о. Зиноном и нахожу единственное успокоение.

Слишком далеко успел выйти из церковной ограды, чтобы вернуться совсем и не оглядываться. Сейчас бы какую-нибудь долгую, требующую терпения и не вовсе бессмысленную работу, но слово как-то существенно поистратилось, размылось в своих существенных смыслах, оказалось выпущено, будто вместо зерна одна полова осталась, — отчего никакие статьи и никакие книги (и искреннейшие и честнейшие) уже не действуют на человека. Надо бы домом заняться, с избой возиться, в деревне подольше жить, но и домашние обстоятельства не пускают, и мысль заранее бежит, как от самообмана. Работать-то хорошо, когда душа просит, а когда сам себя из-под палки заставляешь, то и дом не в радость.

По инерции что-то еще делаем: к Пушкинскому празднику готовимся, к Дню славянской письменности, но тоже как-то все через силу и без интереса. Никто к нам не едет. Манили Крупина — ему некогда, Белова[23] — тоже. А на большее уже и фантазии нет — надо ведь, чтобы и читатель писателя знал. Как-то вдруг осталась матушка- литература без авторитетов. Я еще сочинил на свою голову Религиозно-философское общество им. Кирилла и Мефодия (у нас было в прошлом веке братство их имени). Так вот тут лень-то мысли и сказалась и вся бесполётная скудость нашего любомудрия и обнаружилась. Скорее стал скрываться за приглашение авторитетов, чтобы сами себя стыдиться не начали, пустого празднословия своего. Но и в приглашениях какая-то усталость холостой мысли. Вроде и свое говорит, но такое чувство, что в сотый раз произносит и сам ни одному своему слову не верит. Правда, это всё питерские: Прохоров, Корольков (спец. по Леонтьеву). Но что-то мнится, что и московские будут не зажигательнее. Мысль вообще, кажется, по Руси холостой пошла. В межеумочный период попала, никак за живое не зацепится.

Прости, что я вместо ободряющих обыкновенностей о здоровом воздухе, о румяной пользе Подмосковья, о калорийности санаторного питания всё в свою занудную сторону ворочу, но уж тут подлинно — у кого что болит…

Выбирайся поскорее, Валентин. На кухне-то все-таки легче разговаривать, чем в письмах.

В. Распутин — В. Курбатову.

17—21 мая 1993 г.

Москва.

Спасибо тебе и за пасхальное поздравление, и за письмо, хоть и невеселое, да твое, с твоей интонацией и твоим умением говорить точно. Спасибо и за статью для «собрания», статью умную, но излишне для меня лестную, поскольку «страдания» мои происходят по большей части из обыкновенной русской лени, а «философ» из меня в статьях оказался никудышным. Но я ведь никогда и не претендовал ни на то, ни на другое и в самые благополучные, «хвалебные» времена страдал втайне от своего несоответствия той фигуре, какую из меня, вероятно из добрых побуждений, делали. В больнице пришлось читать верстку книги, которая выходит у П. Алёшкина[24] в его «Голосе». Я давно в свои вещи не заглядывал — и неожиданно больше всего понравились «Деньги для Марии». А потом, вероятно по примеру великих, стал усложнять мысль, тянуть фразу, и получалось на своем материале «по следам».

Если это и уничижение паче гордости, то искреннее.

Но о том Распутине, о котором ты писал, ты написал очень хорошо, с некоторой, правда, усталостью в конце статьи, там, где и Распутин через силу водил пером.

Захотелось мне после этого перечитать твою книгу обо мне — да ведь ее нет, а теперь, наверное, и не достать.

Пишу сейчас еще из санатория, но опущу письмо по возвращении в Москву. Это и не в чистом виде санаторий, а больничный, и согласился я на него, чтобы не оставаться в больнице. А здесь повезло благодаря праздникам: две недели был один в палате и от последней тоски иногда присаживался к столу и написал в «Сибирь…»[25] еще один очерк по следам своей летней поездки по Лене, которая и прогнала меня по больницам. Если удастся когда-нибудь поплыть дальше (как собирался), придется эту свою работу или выбрасывать, или переписывать, но пока пусть будет. Нынче на «мокрую» поездку едва ли решусь, да и кармана моего не хватит. Ты прав: надо прижимать хвост. Алешкин заплатил мне хорошие деньги, но, во-первых, жизнь в Москве, и, во-вторых, скоро втроем возвращаться домой.

Очень огорчил меня Савелий своим интервью в «Правде», где ради хлесткого словца, меня защищая, со мной же и не посчитался. Деньги на храм я тебе давал не собственные, ты это знаешь; думаю, знал и Савелий, и не демократы довели меня до операционного стола; даже под запал такие вещи говорить не годится. И никто меня из квартиры не гонит решительно, лучше бы об этом вовсе не вспоминать.

От друзей защищаться труднее, чем от врагов. Тут Володя Крупин добавил мне одну операцию, хотя мне хватает и собственных. А тут М. Лобанов[26], зная, что мне не пришлось платить за операции ни копейки, все-таки оставил в «Дне» тот текст, который нуждался в поправке, но без поправки звучал… Хотел было на все эти вещи писать разъяснение-опровержение, и надо было написать, да по слабости пожалел и себя, и своих адвокатов.

Нынче впервые за последние пять лет еду на Праздник славянской письменности. В начале июня собираюсь в Иркутск. Но уже так боюсь новых осложнений, что и думаю об этом втихомолку. Все более вижу, что писать ничего «агитационного» сейчас не следует. Кого можно было образумить — образумился, остальных или нельзя, или пусть доспевают сами, под солнцем родной действительности. Время не только межеумочное, но и глухое для восприятия, дурное. Вот-вот начнем терять друг друга физически: кто на пределе лет, кто на пределе сил.

«Лит. Иркутск», вероятно, будет прекращаться. Нет денег. К тому же Валентина[27] горит только одним рвением — борьбой с еврейством и масонством, в старой России немасонов для нее уже не остается, всех ставит к стенке. Епархия, помогавшая раньше деньгами, теперь не может. А богатый дядя не находится, и искать его надо не в Москве, а в Иркутске.

Как видишь, дела все тоже невеселые, но доживать надо. И хорошо бы — не в камере. Камеры боюсь потому, что сойду там с ума от бессонницы. Потерял сон, а таблетки давать не будут.

В Иркутске перехожу на травы.

В. Курбатов — В. Распутину.

29 июня 1993 г.

Псков

…Очень жаль, что мы с о. Зиноном приехали в Москву, когда тебя нет. Бог весть, удастся ли нам еще вот так выбраться вдвоем. А так-то хорошо, что ты не в Москве. Сюда бы и вообще-то без крайней нужды приезжать не надо. Я выбрался на открытие выставки Юрия Ивановича Селиверстова, которую вытаскивал из Савелия клещами, да и с о. Зиноном хотелось доехать до Владимира и до Покрова-на-Нерли, куда его зовут на предмет обсуждения, как обустраивать алтарь. Еще не знаем, доедем ли. Но собрались.

Очень я был рад, что на Пушкинском празднике сумел уговорить Василия Ивановича[28] остаться и съездить в монастырь. Он и сам потом понял, насколько ему это было нужно, и уехал покойнее и светлее, чем приехал. Уже в поезде с какой-то острой тоской заговорил о Викторе Петровиче[29], как-то минуя всю болезненную нынешнюю внешность, и тут-то я особенно ясно и понял, почему он все время вспоминал мать, и видно было, что действительно не находил себе места. Она для него была связана и с Виктором Петровичем, и вот он не может разорвать сердце.

Но сам, конечно, руки не протянет, чтобы не быть неверно понятым. Да и не он это должен делать. И хоть я верю, что все вы правы, а Виктор Петрович менее всего, но вот, поди ты, никак мне не смириться с тем, что вы порознь и пока еще продолжаете удаляться друг от друга, и никак для себя не определю, верно ли это перед Богом, а не перед короткой человеческой правдой. Все казалось, что следовало бы резче говорить друг с другом, а не друг против друга. Это, может быть, было бы больнее, но зато здоровее.

Но теперь, похоже, уже ничего не воротишь. Единомыслия уже не будет. Его не будет по многим частностям между тобою и Беловым, тобою и Клыковым[30], тобою и Шафаревичем[31], тобою и Крупиным, и по частностям болезненным. Я уже не говорю о себе — со мною-то вообще согласиться нельзя: больно широк, надо бы поуже.

Но, видно, в конце концов придется единомыслие понимать пошире и Россию пожестче, чтобы устоять в главном. А мы оказались жестче, чем следовало, и вот на этом-то и можем быть пойманы расторопными дирижерами, которые мелкие трещины сумеют довести до неперешагиваемых пропастей. Нам бы удержаться всё опережающей любовью, которая простит и срыв, потому что неловкое слово можно поправить и скверный поступок поправить другим поступком, а мы, к сожалению, слова выучились ставить впереди любви и считать их вырубленными в бронзе или начертанными на небесах. За это и будем платить тяжкой мерой всё более плотного одиночества и в конце концов оставлять сиротой свою Родину. Без любви мы подлинно «кимвалы бряцающие».

Сто раз повторю когда-то поразившее — победить нельзя только безоружного человека. Это доказал Христос, но никто не хочет его доказательств, хотя всяк берет его на вооружение. С тоской и отчаянием вижу, что сегодня Христос чуть не дальше от России, чем до крещения. Особенно это видно в церкви, разделенной столь же решительно, как и все наше бедное общество. Об этом на бревнах у бани говорить или в тихих прогулках над Ангарой, вышелушивать из слов ядро смысла, оглядывать себя из края в край и потихоньку выбредать к истине. Но куда уж мечтать об этом. Всяк поневоле наособицу, и это, может быть, страшнее всех иных средств, направленных против человека. Родные душой люди должны видеть друг друга во всякий час, когда темнеет и теряет опору душа, тогда и земля у них стоит здоровой и мир не потеряет рассудок. Спасти Родину можно только любовью к ней и друг к другу. Мы за любовь принимаем что-то другое, и немудрено, что ничего у нас не выходит.

Прости, Валентин, что всё выходят какие-то торжественности, тогда как за ними стоит простая тревога, что мы делаем многое не так, и хоть твердим о новом качестве жизни, но сами упорно этого нового качества понять и принять не хотим, предпочитая привычное оружие, которое по внутренней ложности своей лучше работает в руках демократов, ибо они знают его главный секрет — в его пользовании не надобна совесть. А с совестью оно осекается.

Впрочем, все это только смутная догадка о чем-то, никак не проступающая в прямое слово. Но все отчетливее я вижу для себя, что наша всечеловечность, и наша всемирность, и наше избранничество истолкованы нами не так, как следует, и, кажется, неверно поняты (да простит мне Федор Михайлович). И именно оттого, что взяты ложные задачи, выходят соответственные результаты и мы всё выходим примером наоборот и скоро станем несчастьем мира под стать евреям (в рассеянии-то уж вот-вот догоним, и не указание ли нам, что ни один там «всечеловеком» и указательным примером не является). Тут есть какой-то кончик мысли, за который много можно чего вытянуть, и только боязно это делать, потому что вытянешь, как кажется, что-то неутешительное и мало работающее на величавые идеи, которые мы тут высиживаем о своем «четвероримстве».

Нет покоя, нет устойчивости, нет чистого образа будущего. А хотел-то написать только — больше будь на Ангаре, Валентин, в деревне да в покое сиди. И нашего брата на порог не пускай. Настоящая-то наша работа вся впереди. А сейчас так… разговоры, и на них найдутся другие мастера.

В. Курбатов — В. Распутину.

1 ноября 1993 г.

Псков

…Никак не знал, куда тебе написать, но чувствую, что обстоятельства вот-вот позовут в Москву. Когда бы знать, что ты там, я бы даже и приехал. Слишком переменился мир, тысячелетие успело смениться досрочно, Россия успела сменить генетику и вот-вот родит из своих потемок какую-то неведомую нам державу с чужим языком и мыслью. Сейчас бы самое время на завалинке собраться всем деревенским сходом и рассудить — чего человеку делать. Не прохожему, не уличному человеку, а нам самим, каждому по отдельности и всем вместе.

Очень похоже, что никакой России может не остаться вовсе, а борьба за нее переносится из парламентов в человеческое сердце, в каждую отдельную душу. Какое-то партизанское существование, отсиживанье по лесам, во всяком случае сейчас, на период ближайшего ожидающего нас безумного правительства. Надо просто сохранить человека, сберечь простое его сердце и живую душу. Никто, кроме культуры, этого не сделает. Никакой пример, кроме ее молчаливого спокойного сопротивления и стояния на своем, не поможет. Во всяком случае мне не видится ничего другого.

Методы Невзорова[32] и М. Астафьева[33], за список которых нам придется голосовать, себя исчерпали, и, если они этого не поймут, это принесет новые беды и новые жертвы. Или, по крайней мере, наше сопротивление должно быть иным. Нам действительно придется взяться за перо и спокойно и твердо, несмотря на рев тысяч «глушилок», говорить и говорить о чистом русском человеке, терпеливо лечить его от помрачения.

По мне, это и всегда было единственным делом литературы, но теперь… кажется, что теперь это услышит или должен услышать даже глухой. Культура не умеет и, как кажется, не должна бороться политическими средствами — она неизбежно терпит в этой борьбе поражение. Неужели опыта прежних Дум не хватило, чтобы убедиться в напрасности сидения в них всем Милюковым и Набоковым? А уж наши «думцы» будут и того беднее. Или хоть там, в Думе, не соревноваться в красноречии, а учиться незаметному терпеливому делу.

Не знаю. Иногда такое отчаяние охватывает и такой стыд, что хоть беги. Не за страну, не за правителей наших. Это уже как бы позор естественный. А за литературу. За то, что она втягивается в те же средства противостояния и оставляет читателей сиротой. Никто, как наше поколение, не измельчил так значение русской литературы в глазах читателя, никто не уронил его так низко. Сидели ли Толстые и Достоевские по правительствам, даже Бунины и Горькие? А нам непременно трибуну подавай, министерское кресло. А что выходит? У того же умного критика Сидорова[34], у Клыкова?

Ну ладно. Это у меня старая песня. Это я от одиночества брюзжу, от усталости. И оттого же к тебе напрашиваюсь на денек, чтобы душой подкрепиться.

В. Распутин — В. Курбатову.

3 апреля 1994 г.

Иркутск.

Дорогой Валентин!

Едва ли я до Пасхи еще напишу, а потому позволь с тобой первым по-братски похристосоваться и пожелать благополучного доплытия (просится красиво сказать) по океану бурь до следующей Пасхи, а там как Бог даст.

Письмо получил. Несколько дней назад, побывав в Иркутске, звонил Светлане[35], она сказала, что ты в Москве. Стало быть, как дань, собираешь с журналов деньги. Только вот журналы у нас с тобой не очень: сами бескормные, в недоимках, только и ждут, чтобы последнюю копейку отписал в «фонд поддержки». И их жалко, и себя жалко.

Я уже вторую неделю в Иркутске. Живу в основном на даче. Пока лежали снега, было хорошо — тихо, безлюдно и непроездно. Теперь стаяли и зашумело. Сегодня всю ночь ходила с криками под окнами пьяная молодежь, собирающаяся компаниями «отдохнуть» на природе, — и не дала спать. С больной головы решил, дописав тебе письмо, поехать «отдохнуть» в город, запастись заодно едой, а уж потом возвращаться. Но чувствую: вот-вот сигнал тревоги подаст Светлана. Прописка у нас до мая, а я у них наверняка на учете.

Почта тоже иссякает, осталась по большей части зарубежная, откуда вопрошают: почему ничего не делаете и даете погибнуть России? А я уже не знаю, нужно ли что- нибудь делать. Если что-то зреет и созреет, то само собой, по своим законам созревания. Видно только, что люди не хотят слушать авторитеты, теперь уже никакие.

А талдычить без толку одно по одному уже и талдык отказывает. И так бывает хорошо: за вечер один-два звонка, никому не нужен, а просыпаешься по утрам с мыслью, что и сам себе в этом образе не нужен и ничего не сделал, только «образ» годами лепил, а ему пришло время трескаться.

Только близким и нужен для поддержания жизни, но это, вероятно, возрастное, а возрастное пройдет.

Москву не терплю, но в Москве есть несколько человек, к кому можно прийти и посидеть, с кем для поддержания духа можно и по телефону поговорить. В Иркутске не стало. Провинция наша, которую мы возвышали, что это понятие лишь «географическое», в несколько лет превратилась в душевную окраину. Это не потому, что я Москвы нанюхался или возомнил, нет. Есть от чего скиснуть, но ведь и молодежь не шумит, как в наше время.

Дай Бог, чтобы временно или ошибался.

В Москву, если не будет тревоги, приеду в начале мая. Тогда, может быть, с Марией[36] и в Печоры. О писательском съезде, о будущем, уже как-то и забылось, пользы от него не будет. Надо, наверное, но как вспомнишь, что будет, какие честолюбия и самолюбия переговорят все остальное, — и в сторону опять. Ничем нам союз теперь не поможет.

В. Распутин — В. Курбатову

6 апреля 1994 г.

Иркутск.

Получил сегодня твое «взыскательное» письмо, набрался гнева, чтобы, в свою очередь, взыскать и с «Лит. России», а потом решил посмотреть это письмо. Посмотрел и подписи своей не нашел, слава Богу. Где ты ее увидел? Может быть, в «Независимую» она каким-то образом попала? Но никто из моих знакомых с «Независимой» дела не имеет, проверить не могу.

Стал тебе в Псков звонить — бесполезно. А потому отпустил на дальнейшее покаяние мою и без того грешную душу.

Прозу писать мне поздно. Влачусь.

В. Распутин — В. Курбатову.

16 февраля 1995 г.

Москва.

Пишу тебе перед самым отъездом; если ничего здесь, в Москве, не произойдет, постараюсь просидеть в Иркутске до мая.

Издательство, о котором я говорил тебе по телефону, называется «Панорама». Это бывший не то «Плакат», не [то] что-то в этом же роде. Зарабатывает он сейчас на календарях, на именных президентских конвертах, на открытках и пр., а кроме того — издают книги. В том числе детективные, но, как уверяли меня, не срамные. Идет у них и библиотека классики, очень хорошо оформленная, богатая (по виду), которую они решили дополнить современной литературой. Один томик предложили мне. Платят очень мало — 5 % с проданного экземпляра (тираж будет 20 или 30 тысяч). Я согласился потому, что уж больно хороша эта библиотека. В книгу войдут «Деньги», «Матёра» и рассказы, всего листов 25. Рассказы еще надо написать. Сдавать рукопись нужно в октябре, твою статью, если ты не передумаешь и если тебе не надоело возиться со мною, тоже тогда же. Они уже сейчас готовы были заключить договор, но без тебя я не стал торопиться. В мае-июне, если удастся встретиться, пойдем вместе.

Теперь о гонораре за трехтомник. Богатых людей оказалось расчаливать очень трудно. Пришлось делать это в два приема. Поэтому деньги ждут тебя в двух местах, но от этого в два раза больше их не стало. То, что удалось мне вырвать (250 р.), лежит у Эли Шугаевой в сейфе. После этого я натравил на них, на этих акул империализма и капитализма, еще Люду Бородину, тем паче что они и ей, оказывается, не уплатили за редакторство.

Валентин, не хотелось бы, чтобы ты статью для «Панорамы» делал через силу. Если у тебя такое же ощущение, что сказал все, что мог, и вымучивать будет трудно, решительно отказывайся. Меня это обидеть не может, «Панораму», думаю, тоже. Срок для раздумий — до мая. К этому времени, я надеюсь, выйдет рассказ в «Нашем современнике», примерно в два печатных листа, и рассказ в «Москве» (небольшой).

Тебя, живоцерковца, обнимаю.

В. Распутин — В. Курбатову.

30 марта 1995 г.

Иркутск.

Добро с окончательным согласием на статью я от тебя получил, а дня три назад выслал бандероль с книжками от Гали-книгоноши. Пока всего четыре книжечки, потом вышлю еще.

Съездил к матери в Братск (не знаю, как дальше буду ездить. Дали тут вместо гонорара премию за публицистику — 600 тыс., и почти всю ее тотчас же отдал за дорогу). Затем клюнул на бесплатную путевку в санаторий на Байкал за октябрьские труды — и тоже попал. Выяснилось, что на дармовщинку легко трижды на дню ходить в столовую, а работать на дармовщинку нельзя. Две недели пытался и ничего из себя не выжал. Вернее, что выжал — выбросил. Очень хотелось сжечь, чтобы приблизиться к Ник. Вас., но не оказалось печки. Так что нового для книжки, я думаю, наберется не много. К тому же летом, вероятно, придется подновлять «Сибирь». Наш «Интурист» снова зашевелился с ее изданием на чужестранных языках, а для этого им надо, чтобы книга имела конец не десятилетней давности, а заглядывала в теперешние дни. В бодрые часы кажется, что все успею, но чувствую — едва ли.

Валентина тебя как живоцерковца предает анафеме. В. Крупин, не называя имени, тоже где-то печатно отозвался. Я не внутри церкви, а возле, и мой суд несерьезен, но я с протопопом Аввакумом, который сказал: как дедами поставлено — так пусть и стоит оно во веки веков. И с пословицей: пусть горит село, но живет обычай. И не хочется еще одного раскола, а он, мне кажется, при настойчивости будет неизбежен. Я наслышался в Болгарии о настоящих боях при переходе на новый стиль, а болгары к своей церкви равнодушней. Говорю это не для того, чтобы тебя «обрабатывать»: где бы ты ни был, для тебя это вымученное место, и Бог с тобой! А на меня и подобных мне, судящих по примкнутости, Он глядит снисходительно.

Но как хорошо находиться вдали от сражений! И некому сказать, кто на кого где написал. И сам лишний раз убережешься выпустить свою подпись. Пригвождаемый и сам многажды, пригвождать уже не хочу. На себя смотрю: все, что ни происходит, к лучшему. И даже то, что остываю. Видимо, пора. Ясно стал чувствовать свое старение. «Сижу и плачу», — сказала мне на Лене одна старуха на мой вопрос, как она живет. «Но ведь вы не плачете!» — «Я нутром плачу».

А вот одному в избушке сейчас покойно. Боюсь только, что вот-вот выдернут в Москву из-за квартиры.

Вот тогда и позвоню.

В. Распутин — В. Курбатову.

7 августа 1995 г.

Иркутск

Твои письма пришли с перерывом дней в пять-шесть, но с тех пор минуло недели две, а может быть, и больше, как я получил последнее. Но тут уже вмешалась не одна моя лень, которой я предаюсь во всю Ивановскую, а кое- что поинтереснее. Это кое-что — случившийся со мной удар, выбивший меня из памяти примерно на час. Нечто подобное со мной уже бывало, но слабей и короче, и, возвращаясь в память, я себя сразу находил, а тут еще потребовалось время, чтобы вспомнить, кто я и где я. Это произошло на даче, и хорошо, что сразу отыскались врачи. Поначалу решили, что это инсульт, из породы щадящих, но теперь пришли к выводу, что это, скорей всего, тромб мозгового сосуда. Позволено даже не ложиться в больницу. Но напугали жену, что необходимо находиться в состоянии покоя; я и сам люблю находиться в этом состоянии, однако с женой мы расходимся в понимании покоя, а потому покоя нет, начинаю бунтовать и рваться за ягодой. Но беда в том, что мы слишком долго прожили вместе, и все мои хитрости, даже приготовления к ним она знает назубок.

Летом не работал. Я это и предвидел и не особенно огорчаюсь. Поэтому ничего нового к книжке больше, вероятно, не добавлю. Издательство молчит, а я в Иркутск не взял ни фамилии редактора, ни его телефона. Что молчит — может быть в порядке вещей, поскольку договаривались мы возобновить отношения в октябре. Но сейчас все ненадежно. Мне не хотелось бы, чтобы ты делал напрасную работу. Я, кажется, давал тебе телефон редактора — может быть, при удобном случае позвонишь? Я даже не помню в точности (тоже говорил тебе), что они собираются брать. «Живи и помни» — да, рассказы — да… и, кажется, «Пожар». Память свою я давно пустил по ветру, а тут и последнюю, видимо, вытряхнуло. Пусть тебя не гнетет это предисловие, говори, что считаешь нужным, по поводу последних рассказов, а остальное у тебя есть. Если я даже скажу тебе, что будет и будет ли, в начале сентября, когда я собираюсь съездить в Москву, ты успеешь, можно ведь потянуть и до ноября.

А рассказы… в дополнение к прошлогодней подборке в «Москве» («В одном сибирском городе», «Сеня едет» и «Россия молодая») два рассказа в 7-м номере «Москвы» и тот, который ты читал в 8-м «Н. совр.». Один рассказ из последних в Москве тебе наверняка «не придется». Так и аттестуй его. Я доверился в нем тому, куда меня повело, а написав, не стал прятать. Я почти никогда ничего не писал по «воле», все по «безволью», а оно тоже сдает.

Никак не могу согласиться с тобой в полном оправдании В. П., что бы он ни говорил и ни делал, широтой его могучего таланта и полнотой жизни. Мне кажется, что ты невольно поддался «задаче» — и выполнил ее, находя необходимые доказательства. Доказать можно все что угодно, когда задаешься такой целью. Ни зла, ни обиды у меня на Астафьева нет, и я искренне надеюсь, что если поживем еще, то и сойдемся и сдружимся. Но делать это придется заново, потому что того В. П., которого я знал, у которого немало взял и который как человек и как талант был целен, здоров, — того Астафьева уже нет. «Не сотвори себе кумира» — вот о какой заповеди он запамятовал. После Толстого, на которого ты ссылаешься как на авторитет, не оглядывавшийся на так называемое общественное мнение, это не кажется тебе столь большим грехом… А вред? Если он прав в своей «органической правде», то ведь правы и черниченки, и нуйкины, и Окуджавы, ибо он сознательно рядом с ними встал, рассылая проклятия и требуя расправы. До того и Толстой не доходил. Толстой в сваре не участвовал, он поставил себя земным богом и устанавливал законы самовластно. В. П. полагает, что талантом все оправдается и талант из любого кривого положения его выведет и выпрямит, что он не может быть неправ, ибо достиг положения, когда и неправда превращается в правду, если смотреть на нее из вечности. Если [из] последней вечности-то смотреть, то и государство действительно только зло и Россия избилась и никому больше не нужна. Но до вечности-то еще дотянуть надо. Как бы ты отнесся к священнику, который проповедует в храме, что Бога нет? В. П. сейчас со своей кафедры делает то же самое: обязанный от зла спасать, он не оставляет своему читателю никакой надежды. Ты смотришь на его роман с высоты вечности, а те, кто подхватили его и представили к долларовой оплате, ценят совсем по-иному — как орудие, стреляющее по своим. И не ты ли, бросаясь защищать истязаемое пропагандистской сворой тело, говорил, что отказываться от своей истории, какой бы она ни была, смерти подобно… В. П., живший и участвующий в ней, отвергает ее с матом.

Всю жизнь, ты пишешь, осматривался, не договаривал — теперь требуется выговориться. Да уж так ли оглядывался и осторожничал? Кажется мне, что мы и тут поддаемся внушению. Да в тех условиях творилось больше и значительней — потому что чуяли, искали и внимали, фигура умолчания перед читателем таяла, как снежная баба. Не сказал ли тот же В. П. о войне в «Пастухе и пастушке» безжалостней и четче, чем в романе? Но — не истязая героя и читателя. Не говорили ли многие из нас в те «сумерки просвещения» полезней и одухотворенней, чем теперь, когда свет бьет со всех сторон, все известно и все понятно?! Да от этого ярко бьющего света ничего не видно и еще меньше понятно, хочется в укрытие, в тень, в Запрет. Не я говорю — великие говорили, а действительность подтверждает, что на свободном-то полностью выпасе искусство и отравляется. А сострадание превращается в один из пунктов распорядка дня.

В. П. решил, что ему все можно, и ты потворствуешь: ему с его талантом, поднимающимся в необжитые высоты, действительно все можно. Но если можно великим, если им это прощается и превращается в знаки величия, если это к тому же щедро оплачивается, то почему нельзя невеликим? Одним можно по величию таланта, другим по малости. А ответственность — штука, которой распоряжается одна лишь вечность, ну и гуляй трын-трава по некогда великой русской литературе, величие которой нынче приобретает другой нравственный знак.

Это-то как раз и есть идти по течению, а не против, как ты говоришь. Потому что то направление, к которому примкнул вольно или невольно Астафьев, победит. И не столь большие для этого теперь потребуются сроки. Монархист Пушкин, кликуша Гоголь, реакционер Достоевский — уж если они были смяты и прокляты, что говорить о нынешних тормозилках! Недолог их испуганный ропот!

Заканчиваю, Валентин. Надеюсь, не обидел ни тебя, ни Астафьева. В. П. я продолжаю любить, но с болью. А с тобой, чует мое сердце, нам еще предстоит поспорить о размерах правды.

В. Распутин — В. Курбатову.

5 сентября 1995 г.

Иркутск

Только сегодня наконец вызвонил издательство «Панорама». Гл. редактор — Колосов Владимир Николаевич. Он говорит, что договоренность остается в силе, твоя статья нужна, тебе хотели звонить. Теперь, думаю, позвонили. На всякий случай его телефон: 205-37-12 (раб.). «Панорама» в том же здании, что и «Русская книга», по Б. Тишинскому пер., 38.

Состав книги: «Живи и помни» и рассказы. Всего листов 25. Из старых рассказов возьму: «Василий и Василиса», «Уроки французского», «Что передать вороне», «Век живи — век люби», «Тетка Улита», «Наташа», «Не могу-у».

Из новых: «Сеня едет», «Женский разговор», «В больнице», «В ту же землю». И, вероятно, добавлю без указания на жанр «Вниз по Лене-реке».

Как я понял из разговора с Колосовым, конец октября для предоставления рукописи и статьи их вполне устроит.

Письмо твое получил, спасибо. Как ты понимаешь, я думаю, споря с тобою, я спорю с собою. Как и ты, когда хочешь быть слишком широким, тоскуешь об узости. Перечитал все твои статьи за прошлый год в «Москве», их вместе и надо перечитывать, там ты в «берегах» и правду свою никаким авторитетам не отдаешь. Даже автору «Двух подружек…». Но пишу об этом не для того, чтобы продолжить спор, а увидел еще раз, что зря ты прекратил этот постоянный разговор о новом и старом. Их в книжку надо, и не в одну, как ежегодники.

В. Курбатов — В. Распутину.

14 февраля 1996 г.

Псков

…Про главное-то я и не спросил — работалось ли в Переделкино? Подвинулись ли те два рассказа, что начались в Сибири? Лицо твое было невесело, и я побоялся и спрашивать. Сам-то вот рассыпался, ну, думаю, и у всех так. Хотя Володя Личутин[37] сказал, что работал как следует. Но он всегда работает как следует, и у него материал спасительный: нырнул в XVII век, и поминай как звали!

Я по приезде отправился в Михайловское — на Пушкинский театральный фестиваль. И что это было за чудо после Москвы с ее песком и солью вместо снега! Все сверкало, скрипело, искрилось, слепило, звенело. Актриса из БДТ Светлана Крючкова бормотала про себя: «Тоже мне гений — «Мороз и солнце! День чудесный!» Тут любой дурак в окно выглянет, у него и вылетит: «Мороз и солнце! День чудесный!» Ты попробуй в петербургский дворовый колодец выгляни, я на тебя посмотрю, что ты запоешь!»

А дни были действительно снежны, сини, почти мучительны — бывает такая красота, что уж и тяжело, лучше бы немного победнее. А на панихиду тонкие интеллигенты не пошли. Приехал наш владыка, монахи избегались, высматривая на дороге его «Волгу», чтобы ударить в колокола. Наконец, опоздав на полтора часа, явился, привез хор, басы которого уже «разогрелись» в дороге и так хватили «исполла эти деспота», что владыка метнулся было обратно, да уж подступающие сзади удержали. Сказал баушкам о величии Пушкина и с Богом перешел к панихиде, а там и на «со святыми упокой!», и к могиле пошли и быстро засинели носами, и, слава Богу, управились скоро.

Я всласть походил потом и по Михайловскому, и по окрестным лесам, и тем более что возвращаться в гостиницу не хотелось. Там, как и всегда в Пушкинских Горах в это время, было холоднее, чем на улице. Начальство «грелось» в банкетном зале с великими актерами. Мы «грелись» в общем с величинами поменьше, и всяк злословил на свой лад, потому что каждый про себя считал, что в банкетном зале место было как раз более по нему, чем по тем бездушным людям, которые там сейчас ели и пили на серебре. В общем, днем был Пушкин, а вечером все известное-преизвестное и недвижное от века.

Дома ждала новость от Миши Петрова[38]. Новгородская и Псковская писательские организации отказались от учредительства журнала «Русская провинция», и выбирайся как знаешь. А механизм пущен, а первый номер уже готов, и второй в наборе. Отказались Б. Романов и С. Золотцев. Теперь надо искать выход — скорее всего, надо пытаться склонить к учредительству сами администрации. У нас такая надежда есть. Хотя все это очень тяжело и хорошо говорит о господах писателях. Вообще обстановка у нас такая — порога не хочется переступать. Да у нас ли одних?

В. Курбатов — В. Распутину

19 марта 1996 г.

Псков

Ну, каково дома, Валентин? Помогают ли стены закончить новые рассказы? Работается ли? Я чего-то вылетел из ритма и никак не соберусь. И потом, меня все несет втягиваться то в один конфликт, то в другой. Теперь особенно в дела Пушкинского Заповедника, где все вверх дном, где все разорвано в клочья, потому что слишком много держалось на Гейченко[39], а тут и он помер, и матушка-система, которая еще могла по инерции поддержать порядок, пока оглядится новый директор. А теперь времени ни у кого нет, и никто не хочет терпеть друг друга ни одной минуты, требуя, чтобы другой немедленно думал так же, как он, иначе на него разом слагается бумага в министерство, администрацию, президенту, Патриарху.

И временами видно, как каждая сторона тоскует по своей «чрезвычайке»: расстрелять бы подлеца-противника — и никаких забот, а тут воюй, доказывай, терпи. Я получаю по шее отовсюду и всякий раз даю себе слово отступиться и заниматься «своим делом», но уж глядишь, опять пишу письма. Звоню, еду, чтобы опять получить по морде там и тут. Всё то же. Лета жду — уеду в деревню, спрячусь и примусь думать о высоком и вечном. Слава Богу, скоро картошку можно готовить для посадки, земельку копать, а там, глядишь, и сенокос поспеет, и уж вот там-то меня никто в городе не найдет.

Разве вот в Красноярске свидимся. Виктор Петрович придумывает какой-то библиотечно-писательский семинар в Овсянке, клянчит деньги и собирается позвать тебя, и Белова, и меня, грешного. И за его бодростью и размышлениями о книжном деле России я слышу тоску навоевавшегося сердца, которое ищет опоры в некогда родных сердцах. Хорошо, если бы это так и было понято и принято и тобой, и Василием Ивановичем. Потом разойтись будет не поздно, но упустить возможность собраться, как встарь, никак нельзя.

Он когда-то сам первый протестовал, когда я говорил о вашей неразлучности, а вот повоевал-повоевал и понял, что все вы друг другу написаны на роду и никуда деться друг от друга не можете, потому что в народном сердце теперь навсегда втроем прописаны.

Впрочем, найдет ли еще деньги-то? Президентские выборы съедят все, что возможно и невозможно. Больно уж много кандидатов — на всех не напасешься.

Увидишь Валю Сидоренко, кланяйся. И Мише Трофимову[40] — тоже. Я очень люблю того и другого, несмотря на глубину своего вероучительного падения. Авось когда- нибудь они меня и простят, догадавшись, что за Христа можно не только оторвать голову ближнему, но и любить этого ближнего, даже не соглашаясь с ним в политических взглядах.

Обнимаю тебя и теперь уж в Москве жду. Таково непостоянство характера: из Москвы гоню тебя в Сибирь, а уедешь — жду не дождусь возвращения.

В. Распутин — В. Курбатову

15 апреля 1996 г.

Иркутск

Собрался вчера, в Велик день, написать тебе, но такая грусть-тоска нашла да полезла в письмо, что пришлось его оставить. И поехал на коллективную Пасху, которую каждый год собирает наш Владыка, но и там было невесело. А между тем получил от тебя второе письмо, и если не ответить теперь, то уже и не отвечу, как не однажды случалось.

Все меньше я удивляюсь «великосидению» или даже «великолежанию» Савелия — до того не хочется ни выходить, ни делать. Так бы лежал и лежал. Читать есть что, а размышлять не хочется. Притом лучше лежать в Иркутске, а не в Москве — там неуютно. Да вот беда: надо охлопатываться пропитанием, а потому суетливой жизни пока не избежать.

Из Москвы я улетел на день раньше, и воспользоваться бесплатным военным самолетом, как собирался, не пришлось. Скончалась мать, было не до бесплатного. Десять дней провел в Братске, затем вернулся в Иркутск и в изнеможении лег в больницу. И только накануне Пасхи выписали, так что «родные стены» оказались в этот раз неласковыми. До того накололи меня, что жду не дождусь, когда мне станет лучше, а потом хорошо.

В больнице в вечерние часы можно было даже что- нибудь и черкать карандашиком, но не черкалось. Смерть матери, хотя мы ее ждали, произвела впечатление. Двадцать с лишним лет назад, когда похоронили отца, смерть его воспринималась острее, но то, что острее, и сходит быстрее. Здесь же словно в меня, в старшего, передана была очередность околевания, и я явственно почувствовал, что она во мне; потребуется, вероятно, время, чтобы приспособиться к этой тяжести. Боли нет, а именно вошедшая властно и по-хозяйски тяжесть. Двигаться тяжело, говорить — тоже. Надеюсь на дачу, там должен потихоньку размяться.

Книги Юры Селиверстова я не взял. Торопился, успел лишь позвонить Кате и извиниться.

Теперь о возможной акции примирения, которая могла бы произойти в Овсянке и которая, конечно, не могла обойтись без твоего влияния на В. П. и неоднократного, вероятно, напоминания. Ох, боюсь я, Валентин, как бы из этого не вышло противоположное. Белов, я думаю, и не поедет: провода-то ведь оголены с той и другой сторон, и соприкосновение накануне ли выборов или сразу после выборов опасно. В. П. не удержится, чтобы не отвесить свой обычный «поклон» комунякам, которые виноваты во всем, но особенно виноваты в том, что произошло после 91-го года, а Белов не удержится возражать. Я более покладистый человек, но не удержусь и я. Хотя встреча и Овеянная, но по цели она будет похожа на Римскую[41]. А та никого не примирила, кроме В. П. с Баклановым[42], несмотря на совместную декларацию. А в окружении вызвала обозление, вспомни статью Т. Годуновой, и не только ее. По сути ты прав, но то, что должно произойти, пусть происходит естественно (и уже происходит), всякая публичность здесь может быть только вредна.

Все в конце концов можно и отбросить, и забыть, и есть сказанное тобою, во имя чего что должно сделать, — но «…не утерпит» один, затем другой…

Вале Сидоренко я твои слова передал. А от себя попенял за дерзость молчания. Она ответила благоволящим тоном: «Я ему напишу». Вот уж в ком гордыни-то! Устраивает, предположим, какое-нибудь «событие» (епархиальное), колотится изо всех сил, а сама на него не идет. Чтобы замечено было не присутствие, а отсутствие, чтобы спрашивали друг друга: «А что с Валей, где Валя?» — а потом названивали ей, но дело она возле нашего Владыки делает хорошее и хорошо. Написала хорошую повесть; если не разругаемся до моего отъезда, то привезу для «Москвы» или «НС»[43].

У меня лежит восемь (одну оставлю) твоих книжек. Или отправлю почтой, или привезу. В Москве буду к середине мая. Собираюсь там дожить до выборов, проголосовать за комуняку и, если не произойдет ничего чрезвычайного, тогда уж и вернуться. Подгадал бы к тому времени военный самолет!

В. Курбатов — В. Распутину

25 апреля 1996 г.

Псков

…Я и сам понимаю всю сложность возможной овсянской встречи, но и знаю, что не делать такой попытки — значит потакать злу. Кажется, они переносят встречу на август, чтобы мерзость выборов могла отодвинуться. А что выборы — мерзость (при всех исходах), видно уже сейчас по взаимному количеству грязи. В победе Зюганова я почти не сомневаюсь именно потому, что ненависть к нему выходит за все пределы. Бесплатные цветные газетки, рисующие его чудовищем, сделают свое дело. Во всяком случае сделают его в провинции, как ни пугают старух, что он закроет церкви, и как сами попы уже ни подсюсюкивают властям в этой лжи.

Ну это — Бог с ним. А вот что ты зиму пролежал — это горе и горе. Хорошо, хоть бы с пользой. Поправился бы хоть как следует и на год-другой позабыл про больницы. Жалко, что лето опять будешь в Москве. В деревне оно как-то здоровее. Правда, в твоей деревне от политики не спрячешься — народ вокруг дошлый. Да, впрочем, теперь, кажется, и ни в какой деревне не спрячешься. Если уж даже в монастыре не укроешься. Я был на страстной неделе и в Пасху в Печорах — только поворачивайся, всё про выборы норовят спросить. Хорошо, хоть служб не отменяют и там успеваешь прийти в себя.

Очень понимаю и то, что ты пишешь о маме. Сам я каждое утро радуюсь, что она рядом, дивлюсь ее юмору и свету — при ее-то жизни, радуюсь таланту, который в каждом движении, в том, что она вяжет, в том, как смотрит кино, как вспоминает, как говорит о своих подружках («а у тово дому чуть не все девки мово, 13-го году, все из одной деревни. Все толстые и зовут Тонями»), как складывает стихи про комара, которого убила ночью… И боюсь заглядывать в будущее, торопясь наглядеться и нарадоваться. И в тысячный раз думаю, что жить надо одним домом и на своей земле, а то дед у меня лежит в одном углу России, отец — в другом, брат — на Украине, так что и на могилу не съездишь. Я уж не говорю о дядьях, тетках, двоюродных братьях. Ни роду, ни племени. От этого больше всего Россия и болеет, а не от дурных политиков и идей. Вернее, идеи и политики до этого довели, а теперь и не знают, как собрать. А уж чего собирать? Прав ты: давно не народ, а одно население.

В. Курбатов — В. Распутину

2 октября 1996 г.

Псков

…Судя по Псковскому TV, ты в Москве. Вчера показали, как Зюганов решает судьбу псковского губернатора, и я увидел тебя рядом. Во всяком другом контексте это не вызвало бы моей досады, но тут было невыносимо. Невыносимо, что можно играть, «насолить демократам» судьбой людей целой области только из соображений политической пользы.

А ведь нам тут жить. Конечно, Владимир Вольфович тотчас прилетел и не дал своему протеже и рта раскрыть — «озолочу». «Вся партия будет работать на нас, нас 51 голос. Из любого правительства, из любого бюджета вырвем, а ваш Туманов[44] один, где ему с нами тягаться. А подтасуете что — мои ребята тут — мало не будет!» Но и тут даже вчерашние противники Туманова (а и противники-то как везде: «Пенсию вовремя не дают». А где ее дают? «Заводы не работают». А где они работают?) присмирели и поняли, куда могут заехать с Владимиром Вольфовичем.

А тут Зюганов, народно-патриотический фронт. Знал бы ты, какую страшную рану нанесло это зюгановское заявление и народному, и патриотическому чувству и сколько людей разом отшатнулись от движения. И слепые видели, что отдавать власть Жириновскому — это предательство остатков здравого народного смысла, и, если до этого часа еще думали о коммунистах с уважением, тут как волной смыло. Ведь это игра людьми, Валентин, судьбой целой земли. Неужели нельзя было увидеть? Я понимаю, что ты приходил в этот президиум не эти вопросы решать и так уж повернулась судьба, но она теперь всегда так будет поворачиваться. Этим ребятам на народ плевать. Да и на Россию тоже.

Помнишь, ты после встречи у этого самого нашего Туманова говорил, что если он так только говорит, то и это уже благо. А он и делал для славы России, для памяти, для церкви необычайно много, может, иногда чего-то у того же народа отрывая, потому что хотел гордость Родиной в них воскресить, а им уж не до Родины — им свое отдай. Пока это везде плохо согласуется. Он рисковал и знал это.

Конечно, у него пока чутья не хватает. Я потому ни слова за кампанию нигде о нем не сказал, несмотря на просьбы, чтобы он сам видел и сам делал. И сейчас ему урок преподнесен живой и долгий, вразумляющий.

Но средства, средства отвратительны. И с его стороны не лучшие. Лужкова зазвал, Черномырдин дал деньжонок на пенсии. Но суть, но основа, но стратегия! Опомниться не могу. Тяжело. Мы можем решать свою судьбу, можем хлопотать о своей земле, которую знаем, о своем начальстве, но решать там за нас, подписывать решение народнопатриотическим блоком — это совать людей в петлю.

Сам-то Михайлов[45], может, и парень неплохой. Вольфович не дал нам узнать его, потому что говорил один, но руководить-то будет Вольфович, и уж он затеет из области такой сольный концерт, что свет покажется в копеечку. Предвижу даже и начало победной речи: «Отсюда, с западных рубежей России, мы начали победное шествие по еще не прозревшим районам страны…»

Нельзя, нельзя нам сидеть в президиумах ни с Ельциным, ни с Зюгановым — ни тому ни другому до Родины нет дела. Наше дело — держать народную душу со страдающими, труждающимися и обремененными, с потерянными и преданными, а не за парадными столами. Мы эту работу делаем сегодня как никогда плохо.

Прости, Валентин, недоговоренность была бы несправедлива по отношению к дружбе.

В. Распутин — В. Курбатову

22 декабря 1996 г.

Москва

Прости, что отзываюсь на твое письмо с огромным опозданием. Но трудно было отвечать. Сразу не стал писать сознательно, потому что мог сорваться и на резкость, а затем потянулось уже от нежелания бередить и тебя, и себя. Но объясниться все же необходимо, и лучше сначала письменно, хотя и жаль, что мы с тобой разминулись в Москве всего на день. Однако, объяснившись, легче будет и встречаться.

Ты не в первый раз пытаешься поставить меня на место, не мною занимаемое, а определенное для меня тобою. Сначала — года два назад, когда моя подпись оказалась под письмом против церковных обновленцев. Я ее не ставил и не обманывал тебя, говоря, я не нашел ее под письмом, но мог поставить. В старые времена, когда я наверняка был бы более воцерковленным человеком, я наверняка был бы и на стороне старообрядцев. По консервативному своему складу характера и ума, по согласию с аввакумовским доказательством: до нас положено — лежи оно так во веки веков. Я даже в юности узких брюк не носил — и не потому, что комсомол не велел, а потому, что мне это казалось нарочитым, вздорным. Понимая прекрасно, что это невозможно и вредно — находиться России за «железным занавесом» от Запада, я втайне тоскую по нему: сколько доброго было бы не загажено! Так же втайне я сочувствую зарубежной церкви, более охранительной и аскетической к букве православия, чем патриаршья, но всегда до сих пор был против ее приходов в России. По тому закону, который говорит, кто мыслию, взглядом возжелал, уже согрешил, — я грешник, но по теперешним временам это не самый тяжкий грех.

С Зюгановым же я вожжаюсь не потому, что скорблю или скучаю по коммунизму (хотя скорблю — может быть, да, как должно скорбеть по поводу всего, чему народ в течение десятилетий отдавал силы). Но он мне кажется порядочным человеком, порядочней всех, кто имеет всё. Коммунизм ему не вернуть, он и сам это, я думаю, понимает, но составить силу, способную хотя бы тормозить властный разбой, худо-бедно ему удалось. И удалось бы больше, если бы «чистые» патриоты не боялись бы замазаться, белыми платочками вытирая руки в то время, когда надо было выхватывать страну из грязи, грязней которой не бывает. Делиться на красных и белых нынешним летом было безрассудно, безрассудно и сейчас. Но казакам достаточно того, что им дозволено носить лампасы, монархистам — что можно ставить памятники последнему государю, а что вытворяют со страной и народом, за лампасами и памятниками не видать.

Я думаю, ты не обличил Астафьева, когда он лобызался с дурачащим всю страну… язык не поворачивается, чтобы назвать его президентом. Тебе это показалось неприятным, но допустимым в борьбе с Зюгановым (какой там, к дьяволу, коммунизм, как будто ты веришь в его возвращение!). А когда я сел рядом с Зюгановым на пресс-конференции, посвященной, кстати, финансированию науки, образования и культуры, это сочлось не менее как предательством. Вот уж: с кем вы, мастера культуры? — с палачами вроде Зюганова или со спасителями Отечества, как Ельцин?

Я запачкаться, Валентин, не боюсь, и ни в каких глубинах души согласия у меня, чтобы хоть маленькой запятой оговориться, с Ельциным быть не может. Ваш Туманов, верю тебе, был более подходящей для Пскова фигурой, чем новый, которого поддержал Зюганов, но взыскивать с меня за Зюганова — это в тысячу раз менее оправданно, чем спрашивать с Астафьева за творимое Ельциным.

Тысячу раз я давал зарок встать посередине, но то ли характер, то ли слабая воля не позволили. А больше того: как вспомнишь, что делается… да и вспоминать не надо, всегда перед глазами. О своей Аталанке я тебе уже писал. А в середине октября ездил в Кяхту, чтобы обновить впечатления. В городке за 20 тысяч не работает ничего, все стоит. Не работают ни школы, ни больница, полное оцепенение. А по улицам старушки гоняются за покупателями, предлагая сигареты не в пачках, а по одной, поштучно, чтобы насобирать на полбулки хлеба.

Я тебя тоже понимаю все меньше. С редактором «Огонька» ты не побрезговал обсуждать литературнобиблиотечное дело, а затем вырабатывать совместное обращение, но, увидав в аэропорту Лыкошина[46] с Володиным[47], решительно пошел сдавать билет. Не те попутчики. Но в таком случае выходит, что согласие-то, к которому вы призываете, готовится внутри одной стороны, а вторая, грубая и лапотная, так и останется ненавидимой. Видел ли ты опубликованный примерно месяц назад список президентского совета по культуре из 40 человек? Ни одного из «вражеского стана». Это и есть «примирение»: вы молчите, а мы, нахапавшие выше головы, останемся при своих интересах.

Мне уж в приличное общество не попасть, не попасть совершенно искренне — не хочется, с отверженными умирать легче.

Всё. По этим делам точка.

Книжка с твоим предисловием скоро выходит. Еще раз перечитал: предисловие очень хорошее. Но дадут ли нам еще какие-нибудь денежки, не уверен. Ибо и издатели не уверены, и правильно, что книжка пойдет.

В Иркутск ездил, чтобы добрать справки для оформления пенсии. Тяжело болен брат, тяжело больна тетка, надо было навестить и помочь. Глаза видят все хуже — прошел очередное обследование (бесплатное, чего в Москве уже не получить), чтобы сменить лекарства и очки. Предстоит еще операция, по-видимому, двухразовая, по пока можно потянуть. Словом, не развеселился и в Иркутске. Кругом споры среди бывших своих, глупая злоба. Очень по-нашенски. Но светит каждый день солнышко, лежат богатые снега, стоят морозы.

С наступающим Рождеством Христовым и Новым годом тебя, Валентин! тебя и твоих домочадцев! Дай-то Бог обойтись вам в 1997-м без всяких уронов. О счастье уж не вспоминаю. Не до жиру, быть бы живу!

Очень надеюсь, что ты не обидишься на мои слова.

В. Курбатов — В. Распутину

3 января 1997 г.

Псков

…Спасибо за спокойное и твердое письмо. Видно, мы по-настоящему друг с другом и не говорили. Не о чем нам с тобой спорить: мы до звука согласны в целях и разве методы видим разные. Да и люди вокруг разные и каждый из них по-своему красит «нашу» идею, и тут надо просто на полчаса дольше поговорить, чтобы эти оттенки перестали мешать. Мы вон с Сёмочкиным иногда в письмах начинаем Бог знает в чем друг друга подозревать, а съедемся, начнем пушить друг друга и вдруг на полуслове с удивлением увидим, что пора обниматься. Что это помрачение общей подозрительности и расхлябанность слов, потерявших ось, привели к несогласию-то.

А повернешь слово как следует, вернешь ему настоящий смысл, и тут и видно, что сердце бьется одно. И я ведь, когда кричу о том, что не наше дело по президиумам сидеть, не к «середине» зову. Это уж надо или машиной быть, или совершенно равнодушным человеком, чтобы в таком месте устроиться. Я только хочу, чтобы истину не «обуживали» до партийных границ. Она непременно окажется шире, и, сделав ее слишком «нашей», ты начинаешь увечить ее, а заодно и себя и не заметишь, как сделаешься невольником этой узости, когда тебе уже «товарищи по партии» в сторону и шагу не дадут ступить, сочтя всякий такой шаг предательством. А дело-то не в нас. Сужая истину, мы страшно вредим и без того уже потерявшей голову Родине. Они ведь нас как раз в эту узость и загоняют, провоцируют, постепенно расширяя свое поле и вытаптывая на нем все живое и родное, что мы могли бы спасти, когда бы не страшились быть шире, потому что чего же страшиться, когда это наша земля и наше все, что в ней и что надумано о ней. Когда это чувство «нашего» крепко, то можно и ошибаться, и делать неловкие шаги, но сбить человека все равно будет нельзя и передернуть его карту тоже, ибо он везде искренен. Вот только об одном этом я и твержу год за годом и одного этого и хочу — быть дома во всей своей Родине, а не в одном углу, куда меня медленно затолкают опытные софисты другой страны.

И у Астафьева не один редактор «Огонька» был, которому я как раз слова-то не дал на «круглом столе», а много добрых людей из Костромы, Перми, Челябинска, Красноярска, Иркутска (Г. Машкин). И звал-то Виктор Петрович и тебя, и Василия Ивановича, и Носова[48], и Лихачева, и Солженицына. Конечно, было, наверное, там не без расчета и не без честолюбия, но все опять же зависело бы от интонации разговора, от того, как и о чем заговорили бы собравшиеся. Хотя, конечно, теперь уже ясно, что ничего такие разговоры не дают, что непременно или на «разборку» съедут, или на «круглые места», но и это говорит не о времени только, но и о нашей усталости, от неверия в побуждения друг друга, а в конце концов и о потере ответственности перед той же Родиной (прости, что я будто на риторику съезжаю, — не риторика это), потому что, когда ответственность эта есть, куда угодно поедешь и с кем хочешь станешь говорить и дела не унизишь. А ведь то, что мы умудрились окончательно развести «лагеря», это нам нигде не простится. Надо и о неприятии говорить не в «параллельных» изданиях, а принародно и лицо к лицу, веря, что искреннее слово будет и услышано искренне, и понято верно. Хотя и сам уж так устал, что начинаю тоже думать, что это романтизм. А не хотелось бы так думать, потому что это равносильно смерти.

Ну, на бумаге всего не скажешь — только измучаешься. Как у тебя расписание-то? Теперь в Москве будешь? Авось я к началу февраля соберусь. Пока письмо доберется, уж и святки, поди, отойдут. С Крещением тебя! Пошли Бог крещенской чистоты и святого Духа бедным русским водам.

В. Курбатов — В. Распутину

2 апреля 1997 г.

Псков

…Завернул к Толе Пантелееву[49] и поглядел «репортаж» о твоем 60-летии. Так что как будто и побыл в этот день с тобой. Не знаю, успел ли тебе передать Неверов мою картину для твоей коллекции писателей-художников. Надо было бы и одеть ее как следует, но некогда было — оказия торопилась. Да уж, поди, и повесить некуда — вона какие большие картины дарили профессионалы.

Повидался я в Петербурге и с А. А. Мыльниковым[50]. Просидели вечер за неторопливой беседой. Все время он выпытывает меня про церковь, про своего архиерея, про то, как бы ему поближе к вере подойти. И так уж сколько лет. Видно, все так беседами и кончится, хотя именно его студенты выиграли конкурс на роспись Храма Христа Спасителя, и народ, как он говорит, все серьезный и в церкви крепкий.

Получил ли ты приглашение Российской национальной библиотеки на Круглый стол 21–23 мая в Петербурге? Народ это хороший, необычайно серьезный и сделавший для выработки критериев чтения очень много, но иногда, видно, и им невмочь и хочется еще подкрепиться у кого- нибудь, что они не одиноки в неприятии всех видов постмодернизма. А у меня своя корысть. Я все никак не могу решить, ехать ли к Коле Бурляеву[51] на его фестиваль или к Пете Краснову[52]. А увязался бы за тобой, и все проблемы сами собой решились. В Оренбург бы хотелось больше, но у Коли меня вяжут интересы ребят, которые снимали фильм «Монастырь, будни и праздники» и надеются, что я привезу грамоту и тогда им заплатят за эту даром сделанную работу.

А уж коли совсем честно, то никуда бы не хотелось. Душа теперь скоро устает, и ее никак не хватает больше как на два дня — хочется домой, в свою квартиру, за стол. Писать-то тоже не очень выходит, но все-таки когда за своим столом — чего-то можно из себя потихоньку выжать. А уж как в деревне сидеть, так оно бы и еще лучше. Только, похоже, мне уж в деревне не сидеть. Свой домик я не дотяну — больно уж далеко, и ни материалов, ни денег. Между тем, как только оказываюсь перед деревенским окном, и мысли кое-какие заводятся, и душа глядит веселей. А ты, поди, уж там, в домике своем на берегу Ангары, где мы, бывало, сиживали вдвоем, и уж тех светлых дней покоя и устойчивости не вернуть. Хоть и там что-то болело, но как- то еще по-старому болело — с надеждой.

Дай Бог, чтобы тебе и сейчас поработалось. Никакая другая работа, никакие комитеты и выступления нам нашего прямого дела не восполнят и утешения не принесут. А уж там и Пасха скоро.

В. Курбатов — В. Распутину

5 января 1998 г.

Псков

…Вчера позвонил В. И. Толстой[53] и со смущением сказал, что ты, наверное, не сможешь приехать в Ясную. И я смею думать, что причина, очевидно, в возможном приезде туда Виктора Петровича.

А мне почему-то представляется, что именно поэтому и надо было приехать. Вовсе не для братания, а для того, чтобы видеть и слышать друг друга без посредничества газет и неизбежных в газетах сложных контекстов. И уж тогда, выслушав друг друга (пусть не в прямых беседах, а только в публичных выступлениях), ясно видеть движение «противника» и там уж заключить о его «безнадежности» или еще возможном диалоге. Потому что дело уже не в ваших личных отношениях, а в том, что нельзя повторять ситуацию 17-го года и делиться пополам, разрывая народное сердце, которое сегодня еще более неуверенно и смятенно, чем тогда.

Во всяком случае этого нельзя делать, пока не увидишь ситуацию сам. Прости за эти вполне ребяческие резоны, но ты тут более сильная и к тому же христианская сторона, и на тебе ответственности больше. В Овсянку, конечно, ехать не надо было, и сейчас (они, конечно, позовут) не надо — там обстановка не та, а здесь-то, в Ясной-то Поляне — ведь вы оба к Толстому едете, к его правде, его сердцу. Где, как не тут, вернее всё увидится, и где, как не тут, сказать самое существенное на нынешний час. И здесь это будет слышнее и сто раз важнее, чем сказать в своем и без того так думающем (или ничего не думающем) углу.

Еще раз прости. Мне часто страшно одиноко без тебя, без твоего выпрямляющего слова.

В. Распутин — В. Курбатову

1 апреля 1998 г.

Байкал

Дорогой Валентин!

Прости, что перед отъездом не позвонил. Из дому не хотел, потому что некому потом будет заплатить, специально с этой целью забежал в журнал «Москва». А-ля-ля, а-ля-ля! — и из головы вон, зачем приходил. Поговорил с Алешкиным, чтобы он сам тебе позвонил, и это было бы правильно, да они, деловые люди, видать, не шибко разбегаются до нашего брата.

О книжке он сказал: пусть делает как может и как считает нужным. Если будешь в Москве, хорошо бы все-таки договор заключить и аванс получить. Его телефон в издательстве — 953-58-67, отвечает обычно его жена Татьяна Васильевна. В Иркутске я уже сказал, что книжку будешь делать ты, и успокоил наш отдел культуры, но мне кажется, в наших общих интересах, чтобы тираж был небольшим. Судьбу подобных книг ты знаешь. В Иркутске они пойдут по библиотекам, а в Москве бедный Алешкин не может продать книгу, выпущенную в 93-м. Я говорю о своей книге. Но и обо мне не больно разбегутся.

Доходит вторая неделя, как то ли лечусь, то ли мучаюсь в санатории на Байкале. Отправила городская администрация, отказываться было грешно, но из моих планов что-нибудь почеркать ничего не получается.

Отыскали, как водится, кучу болячек и гоняют по врачам и процедурным. Холодно. Ночью постоянно до минус 20°, а тепло не дают, кончились лимиты на солярку. Ставлю электрический обогреватель возле стола и сажусь на него задницей. Сидишь — прижигает, слезешь — подмерзает. А у меня апартаменты в три комнаты — попробуй нагрей их. Терплю, потому что лечение в самом деле требуется. Осталось немного.

Мы говорили с тобой о повести В. Сидоренко — она идет в следующем номере «Сибири». Узнал об этом уже здесь, и говорили о «Сибири»: можно ведь давать одновременно или чуть погодя в два места. Правда, «Русскую провинцию» у нас знают, а «Российская провинция», «Смена» или «Ясная Поляна» нам не конкуренты, мы выходим друг от друга дальше, чем в разных государствах.

Должно быть, с середины мая я буду в Москве. Не поедешь ли ты в июле (дата пока не определена) в Петербург? Сходили бы к А. А. Мыльникову. Я в этот раз, в марте, видел там щит с рекламой кока-колы, который пытался поджечь Толя Пантелеев и который устоял перед бензином и факелом. Толя, заживив раны, полученные им в этой схватке, когда убегал от милиции и падал, замышляет что-то новое.

В. Курбатов — В. Распутину

6 октября 1998 г.

Псков

Жесткость твоего молчания говорит, что трещина между нами не затягивается и все мои доводы кажутся тебе слабовольно вредны, если не опасны для русской традиции. Но уж тут, видно, ничего не поделаешь — мы и в церкви, и в мире на многое глядим по-разному. Для меня это естественно и отрадно, потому что говорит о господних путях в понимании родного и о живости этого родного, которое полно и непредсказуемо, как человек. Горько будет, если мы начнем оттенки и расхождения делать поводом к противостояниям между своими, — тогда «эти ребята» перехлопают нас порознь, потому что возьмут числом и монолитностью. Загонять же болезнь внутрь — это для церкви растить в себе тайный протестантизм, а для культуры бесконечное деление на микроскопические фракции. К этому нас, по существу, и подталкивают, заставляя, если перевести в политику, Зюганова идти против Анпилова[54], Анпилова — против союза офицеров и т. д. Тут мертвый может схватить живого и утащить в могилу. А надо жить, и жить дома, и ширить этот дом.

Впрочем, что я все одно и то же, о чем у нас с тобой переговорено все на десять ладов. Нечего говорить. Мне больно до физической боли сердца, что ты отдаляешься, и это уже не заживет. И еще эта книга, невольно ставшая между нами. С какой бы радостью я ее писал, будь время, будь деньги для поездок в Иркутск, в Аталанку, в Братск, чтобы всех видеть, со всеми говорить, теребить политиков, читать переписку, заглядывать в архивы.

А без этого, что ж, на старом очерке творчества не выедешь.

Из «Детской литературы» не звонят, и я так и не знаю, вышла ли там твоя книжка и вышел ли Шукшин, которого я составлял следом, и сам не могу телефонов найти. Я уж и не знаю, где теперь ты, но думаю, что готовящийся в Москве Русский Собор вызовет тебя. Вот и тут тоже — Ганичев[55] все обещает позвать меня, Поздняев[56] твердит о необходимости диалога, а как доходит до дела, предпочитают не ослаблять рядов, хотя никакая это не монолитность, а именно утаивание трещины, оттого она только шире и шире, а движение мертвее, хотя бы внешне и обманывало единством. Собирать одних «своих» — это не значит что- то решать. Это значит прятаться от существа проблемы и от половины своего (своего!) народа, потому что мерзавцы видны и так и о них заботы нет.

В. Распутин — В. Курбатову

7 ноября 1998 г.

Москва

Дорогой Валентин, наконец-то собрался написать тебе, воспользовавшись пролетарским праздником и тем, что телефон молчит. Этот телефон и следовавшие за ним действия за десять дней опустошили меня полностью. И если бы легче было в Иркутске! Там нельзя отказать, потому что все вокруг — друзья-приятели, здесь — потому что даю обещания, полагая, что через полгода уже ничего не может быть. Ан нет — жизнь все же кипит и пустоделья меньше не становится.

По последнему твоему письму, кроме того, что сказал по телефону, добавить почти нечего. Мы с тобой можем не соглашаться друг с другом, можем даже поругаться, хотя до сих пор этого, кажется, не было, но до разрыва дело, думаю, никогда не дойдет. К чему? Я знаю, что ты всегда искренен, слава Богу, была возможность в этом убедиться, и ничего плохого замыслить не можешь. Ругай ты меня — ну и ладно, это будет не со зла, остерегай — это не может быть оскорбительным. Почти вся моя позиция — жизнь по большей части инстинктами, чувствами, я знаю, этого недостаточно, и даже когда не соглашусь с тобой, то, что требуется, возьму. К тому же ты как критик, как человек художественного и одновременно аналитического ума в лучшем положении, чем я: ваше перо уверенней, не изнашивается долго, поскольку питается сразу с двух сторон, и если ты скажешь в свое время, что сердечный хлад у меня достал и до пера, — я и тут не обижусь. Выслушивать такие вещи будет неприятно, но они неизбежны. А если и не скажешь — почувствую в молчании.

Поэтому я не мог обидеться на тебя и за то, что ты отказался от книжки. Я бы сам от нее с радостью отказался и надеюсь, ты веришь, что я не лукавлю, но Иркутск заплатил за нее деньги, уже два года теребит меня за нее, и я оказался невольным заложником этой книги, которая ни мне не нужна, ни тем более кому-то еще. Н. С. Тендитник[57] сейчас дописывает ее, я просил Н. С. об этой работе скрепя сердце, ибо администрация, мне кажется, уже начинала подозревать меня, не присвоил ли я ее деньги вместе с издателем. Не приведи Господь доживать до юбилеев — унижение за унижением.

О предыдущем письме. Я, Валентин, до того письма не знал, что Астафьев будет в Ясной Поляне, и от поездки туда я отказался не из-за Астафьева. Очень не хотелось никуда ехать, особенно в многолюдное собрание нашего брата-писателя, очень не хотелось ничего говорить. Да и сказать было нечего, как, чувствую заранее, нечего будет сказать о Пушкине. Тот и другой для меня — это громадное целое, могучее и духовное, и отколупывать от них крошки, тщиться эти крошки объяснить, обнаруживать и насиловать свою бедность! — тяжело это. Очень хорошо хоронили Г. В. Свиридова[58] — в полном молчании, ни одной речи. А в колготне, в толпе ни Толстого, ни Пушкина не почувствовать. Сто лет назад после юбилея Пушкина Меньшиков[59] написал блестящую «неюбилейную» статью, которая называлась «Клевета обожания». В будущие годы будет то же.

Что касается поездки в Овсянку — тяжело мне там было бы. Там как раз было бы что сказать, но не нужно было бы говорить. Нам с В. П. лучше оставаться врозь. Прочел я его 15-й том и убедился в этом. Все между нами было бы неискренним и ненужным. В. П. дышит не извне, а изнутри себя.

Не писал я тебе долго по одной причине, по главной — по своему разгильдяйству. Ездил, кроме того, в деревню, ездил в Братск, сочинил рассказ и переписывал его раза четыре. Но уж коли сразу не вышло, не вышло и на четвертый. Дальше мучить не стал и поставил точку. Уже здесь, в Москве, кое-что поправил и хочу отдать Володе Толстому, чтобы хоть отчасти оправдаться перед ним.

Ганичев говорит, что для толстовской премии Володя деньги достал (или достает). Я ему, Володе, еще не звонил. И не знаю, продолжает ли выходить «Ясная Поляна». Жду, что, быть может, позвонит сам. Был на днях Белов Василий Иванович, сказал, что тоже что-то передает для «Ясной Поляны». Заодно сообщил, что с Мишей Петровым поссорился, поскольку тот в своем журнале не признает (или плохо признает) православие. В. И. после операции, довольно тяжелой, которую я перенес раньше, и на многих сердит. В том числе и на себя, считает, что это большой грех. Мы с Володей Крупиным его успокаивали, но он не успокаивается.

В. Курбатов — В. Распутину

11 ноября 1998 г.

Псков

Нет, видно, мне казенной возможности для приезда в Москву не дождаться. Володя Толстой позвонил, что у него опять осложнились дела и прокуратура вновь взялась за него с ревнивой решительностью, с какой она обычно берется за дела, не требующие риска и не касающиеся действительных преступлений. Я сидел в «ноябрьские» дни в Михайловском, и мне здесь подтвердили, что дело его действительно нехорошо, так что я уж про премию-то и напоминать не буду. Довольно доброго порыва и тех хороших дней, которые я провел тогда в Ясной. Надо сказать, что и «Завтра» напечатала тогда злую заметку о «пире во время чумы», хотя никого от «Завтра» в Ясной не было и заметка была написана до самого события. Это расстроило бывшего в этот час в отпуске В. Бондаренко[60], но что уж теперь. Не надо нам никому никаких ножек подставлять — сами себя в яму столкнем. Подлинно нынче уж всяк за себя — один Бог за всех, вполне как у наших добрых оппонентов.

Из домашних впечатлений самое тяжелое было, когда я столкнулся с тем, что ни за что не с кого спросить. Мой сын с женой преподает в деревенской школе, и я езжу навестить их. Школа в молодом совхозе, который построили в 1989 году: новые коровники, новый детский сад, новый Дом культуры. И дня во всем этом не прожив, бросили и пустили на расхищение. И добро бы растащили, нет, просто разбили что могли, вырвали, искалечили и тут же бросили. Я к губернатору (хоть остатки спасти — ведь новое всё). А он мне: «Я не имею права вмешиваться в жизнь районных властей. Это их компетенция». А те свалили на волость, над которой они точно не власть, а волость — на то общество закрытого типа, которое сменило совхоз, а общество только плюнуло: у нас свои заботы, нам чужого не надо. Хочешь — плачь, хочешь — бери пулемет и выходи на охрану. И так по всей области. И спросить, оказывается, не с кого. «Нет виноватых».

Плюнул на начальство, пишу просто «в воздух», хоть самих-то людей устыдить, чтобы вспомнили, что начальники-то поразбегутся по коттеджам и заграницам, а нам-то тут жить. Но только никто, кажется, жить дома не собирается — видать, все себе лучшие края присмотрели. Человек пополз по швам. Ни церковью не собрать, ни литературой. Общество могло падать как угодно, пока жива была семья, ничего не было потеряно. Теперь расползлась семья, и вот взрослые «показывают пример», а добивают всё уже их не знающие, куда подклонить главу, дети. В Михайловском вот навострились ногами проламывать спинки садовых скамеек: забава, спорт… Хоть выходи в поле и вой, как твой Андрей Гуськов в «Живи и помни».

Когда бы не церковь, так, поди, и сделал бы. Только там и прячусь. Священник поручает чтение и комментирование — вот и стараюсь собрать себя и тех, кто рядом. Хоть уж тот, кто в церкви, у него заботы другие, но все равно надо и о земном говорить, и «улицу» не забывать. Приходит пора какого-то нового собирания человека — «новыми словами», по новым чертежам. По-старому он не собирается. Всё ощупью, всё на глазок. Вот для чего надо сходиться- то — ободрять друг друга для долгой дороги и искать новых слов. А сил-то уж нет, усталость всё съела.

В. Курбатов — В. Распутину

22 февраля 1999 г.

Псков

Спасибо за весточку из Малеевки. Я уж, признаться, и не представляю, что это такое — Дом творчества, хотя лет двадцать назад любил их и раза три, а то и четыре бывал, радуясь, правда, больше не возможности поработать, а поговорить с настоящими писателями, пополнить отсутствующее образование. Последний раз был именно в Малеевке году в 83-м.

На толстовскую премию купил детям в деревне дров, а то они начали учительствовать с двумя печками, но без единого полена. Володя Толстой, дай Бог ему здоровья, на свой страх и риск выписал мне тогда 5 тысяч в счет моей редакторской работы над сборником яснополянских встреч и двух статей для его музейного журнала. Вот и вся премия. Я уже отработал их и сейчас пока живу ими, потому что если что и начнет выходить в журналах, то с марта-апреля. Очень хочется «нечаянно» зайти к тебе на день рождения, но тут позвонили из Красноярска: проводят семинар молодых и зовут по старой памяти. Я там два раза «учил» лет десять назад. Я говорю: поучите сами, а командировочные мои раздайте самим молодым. Нет, говорят, тут разные статьи, и нечего и думать. Ну вот и не знаю пока. А будет это в конце марта — тогда уж, думаю, заверну по дороге.

Рядом и день рождения моего крестника Володи Личутина, но он на мои письма помалкивает, и я уж отступился — бьюсь за него лбом в церкви, и ладно. Сегодня начало поста, каждый вечер до четверга покаянный Канон — самые дорогие часы тишины и собирания разбежавшейся души. А она разбежалась как-то особенно далеко. То хоть какие- то огоньки проступали то тут, то там, а теперь — туман и туман. Мы одним-то днем никогда не жили, и уж в нашем возрасте этому искусству не выучиться.

Без меня к детлитовским дамам не ходи. Мне тоже хочется посидеть с ними. Сегодня вот закончил для них «Кавказского пленника» и «Хаджи-Мурата», сдам и почувствую себя поспокойнее. Правда, если еще примут, потому что по-детски-то у меня никак не выходит, а «Кавказский пленник» читается в 5-м классе. И уж так Ольга Борисовна просила «попроще», да куда «умище» — то денешь? Так и прёт. И нынешняя Чечня подогревает, не дает отделаться покоем классики.

В. Курбатов — В. Распутину

19 декабря 1999 г.

Псков

Это, вероятно, последнее мое письмо к тебе в этом тысячелетии. И повидаться бы хотелось, чтобы проститься с этим тысячелетием не торопясь. Да где нынче найдешь времени?

Я съездил с одним добрым человеком в Турцию, на мне лежала обязанность обосновать необходимость поездки русских паломников к истокам христианства. Почему именно на мне, видно одному этому доброму человеку. Хотя я ему предлагал и Аверинцева, и иные авторитеты по Малой Азии. Но сам, конечно, очень рад. Впечатления огромны. Я был в Мирах Ликийских, где служил святитель Николай, в Патаре на его родине, был во всех городах Апокалипсиса («и ангелу Ефесской церкви напиши, и ангелу Сардийской, Фиатирской, Пергамской…»), и в местах первых проповедей Апостола Павла, и, конечно, в Константинополе. Впечатление грозно и поучительно.

Руины греческой, римской византийской цивилизаций с устрашающим их размахом куда как поучительно говорят, чем кончаются имперские притязания. В особенности тяжело видеть Софию — пустынную, вокзальную, мертвую. Выходишь, а перед тобой в зеркале (в зеркале — как в насмешку), пока не обернешься, мозаика, где император Константин держит город, а император Юстиниан — Софию и они представляют эти чудеса Богородице, прибегая под ее покров в согласии церкви и государства (как это похоже — Покров Богородицы, «Симфония церкви и государства» — наши, наши притязания!), а храм мертв, темен, опустошен в диком торжестве сур Корана, а город — дик, страшен, растлен торговлей. Пустыня… И Бог знает почему (но не без повода же?) я, выходя, думал о Храме Христа Спасителя и с горькой тоской предчувствовал через столетие (да меньше, меньше!) ту же пустоту, если мы все будем продолжать кружиться на горизонтальных исторических путях и не выберем «вертикали» небесного послушания.

Ведь для этого, для этого нам посылается конец тысячелетия, для оразумления страшным порогом перемены эры, а мы бежим себе в суете дня и знать не хотим, для чего цифры скатываются в нулевую пустоту, чтобы мы могли по шажку, как больные, начинать счет снова.

Кажется, это было самое поучительное из того, что я видел в жизни. Особенно великие греческие города: Иераполис, Эфес, Олимпос, Пергам. Сколько гордости, сколько желания уцепиться за землю, какой циклопический размах! Но только то и выносишь из опыта руин, что Бог гордым противится.

Сняли 20 часов телематериала. Буду пытаться сделать из него получасовой фильм, хотя пока боюсь и думать об этом, потому что оператор был совершенно слеп к христианскому уроку и все норовил снять туризм, бой верблюдов, яхты богатых и прочую чепуху. Ну да поглядим. Изо всех сил желаю тебе покоя и здоровья, ровной работы и душевного света посреди настойчиво темнеющего мира. С нас спрос один — слово и слово. Хочешь не хочешь, можешь не можешь. И наверное, это очень хорошо, потому что не даст потерять себя в обманных замещениях.

В. Курбатов — В. Распутину

22 сентября 2000 г.

Псков

Как твои глаза? Отмучился ли наконец с операциями?

Мы у Марии Семеновны и Виктора Петровича часто вспоминали тебя, и ты, верно, икал. Все было достойно и по-человечески. Два дня мы пожили с В. П. в Овсянке, и он дал мне прочитать три последних рассказа. Они все оказались светлы, как встарь, и это более всего обрадовало меня. Немножко, правда, присочиненные, но на это В. П.: «А где я тебе возьму реальное-то добро? Вот и сочиняю, чтобы самому ухватиться, потому что уж очень надоела чернуха чужая, а более всего своя» (дословно!). Я просил Л. И. Бородина связаться и, может, выпросить рассказы-то.

Потом съездил в Ясную Поляну, где на этот раз все было немного бестолково. Обычно-то солнце, первая осень, улица, лошади, беседы в саду многое спасают, а сейчас дождь загнал в тесноту крошечного зала (других на усадьбе нет), и всё напряглось, стало учено и скрытно, досадно, потому что попробуй о Толстом внятно-то поговори, если тут и церковь, и «не убий»… Да и состав был случаен, как он случаен сегодня везде, потому что размываются границы прежних устойчивых понятий, вытачиваются исподволь. Одно мне было утешение — соседство Миши Петрова, который мне совершенно брат по сердцу, и так мы друг другом и загораживались. Да и Толстой все же всегда держит интонацию семьи и тем собирает нас в живое тело. В Красноярск второй раз не поеду. Сил нет. Да и веры в дело. А без этого ехать грех.

В. Курбатов — В. Распутину

5 апреля 2001 г.

Псков

Сегодня по радио говорят про иркутские метели и чрезвычайное положение. Надеюсь, что ты дома и не обманулся первым теплом и не уехал в деревню?

Я воротился с похорон Виктора Конецкого[61], с которым мы лет 20 дружили. Он, верно, посмеялся бы над торжественностью похорон, но внутренне был бы доволен, потому что хоронили с воинскими почестями — в мундире капитан-лейтенанта, с кортиком на крышке фоба и под андреевским флагом с фуражкой (выше званием), с салютом и церемониальным маршем мимо могилы под «Варяга». А положили хорошо — на Смоленском старом кладбище рядом с бабушкой. И замечательно до отпевания в «Николе морском», где он лежал под иконой, вложенной когда-то в собор его матушкой. На гражданском митинге оркестр грянул: «Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, как море мертво без меня».

Я стал староват и часто давился слезами. Особенно когда добрый человек подарил мне фотографию, где мы сидим с Конецким месяц назад, я держу его руки поверх одеяла и он глядит на меня уже оттуда.

А дома уж приглашение в Москву, на вечер памяти Татьяны Глушковой[62] и к Валентине Матвиенко (я — член Комиссии по празднованию 1100-летия Пскова). А усталость такова, что не хочется ни туда ни сюда. Закрыться дома на два поворота ключа и читать потихоньку какие-нибудь письма Алексея Михайловича своему сокольничему о кречетах и ловлях… Как же, дадут тебе почитать…

Тебе-то работается ли? Или тоже, пока Путин в Иркутске сидел, надо было по разным комиссиям и заседаниям ходить?

Говорят, Мария Семеновна Астафьева, выйдя из больницы, взялась энергично править дела Виктора Петровича, гоняя овсянских, противных ей библиотечных девиц по деревне и освобождая их от всех забот по В. П. Нечего тут! Хватит, посидели на шее у В. П. Избу — под музей, в саду — скульптуру, где они вдвоем на скамеечке.

Я, грешный, немного побаиваюсь этой энергии и, стыдно сказать, радуюсь, что живу далеко. По этой же причине отказываюсь и от книги про В. П. для ЖЗЛ. Ведь Марья Семеновна каждое слово будет на просвет смотреть. Да и душа должна отойти на расстояние спокойного, остранённого взгляда.

В. Курбатов — В. Распутину

19 июля 2001 г.

Псков

Звоню в Москву — молчание. Звоню в Иркутск — молчание. А там, в Иркутске-то, беда за бедой. И как раз ведь в твоей избе на Ангаре, где дача-то, поди, в воде плавала. И выплыла ли? И где ты сам был в эту пору? И как сейчас — поправили, обжили? В городе-то летом ведь много не наживешь. Делами задавят.

А я тоже в деревне спрятался. Один молодой писатель псковский подарил дачку. Какие-то у них там несчастья творились, и они бросили ее семь лет назад. Вот и отдал. А там шесть соток и вполне крепкий домик. И вот я кулак и землевладелец. Сижу у открытого окна в сад, где старые голые яблони, как секвойи, упираются в небо и листва только на самой вершине. Весенние морозы сбили цвет, и яблок не будет, но вершины и без них прекрасны.

Батистовые бабочки летают меж ситцевых лепестков картофельных цветов, слепни прошивают воздух, как пули. Им кто-то сказал, что насекомые, по мировой науке, в своей массе превышают массу всего остального животного мира, включая и рыб. Так что они чувствуют этот мир своим и садятся на тебя прямо и зло, мгновенно втыкая жало, уверенные, что ты не пикнешь. Дураки, про количество узнали, а про качество нет: хлоп его по лбу — и нет его. Масса их, видите ли.

В Москве-то когда будешь, Валентин? И встретимся ли все-таки этой осенью в Ясной Поляне? И главное — здоров ли ты? При нынешних-то разливах, а сейчас еще и при чудовищной жаре — за 30! Я вон от колодца не отхожу: до речки сто метров, да их пройти надо, а тут хвать ведро и на себя, и, пока второе достаешь, это уже высохло.

«Лишь только напоить да освежить себя — иной в нас мысли нет» (А. Пушкин).

Чего-то пытаюсь читать и даже писать, но все через силу — и мозги плавятся, и всякое слово, равно и свое и чужое, пусто и вяло. Ниоткуда ни весточки, словно все сморились вместе с природой. Все яснее видно, что с литературой в старом смысле все кончено. Осталось производство, рынок, где все одинаковы интеллектуалы и массовики. Всяк печет свой товар на рынок, не слыша общего, не чувствуя материнского голоса всей литературы. Каждый на особицу.

А союз наш бедный только по одному имени союз. Это я особенно по Пушкинскому празднику видел, и каждый глядит на себя, и не то что на общей поляне, а в малом собрании где-нибудь в библиотеке видно, какие все чужие друг другу. И читатели это видят первыми. Хотя все кажется, что при общем сознании беды еще можно было напрячься и поправить дела. Но кажется это все реже и реже.

В. Распутин — В. Курбатову

6 августа 2001 г.

Иркутск

Прости ты меня, многогрешного, за молчание. Стал я поддаваться хандре, а она вяжет по рукам и ногам, и лучше теперь понимаю Савелия, который не хочет никого ни видеть, ни слышать. Но и твое первое письмо было нерадостное, а второе пробудило меня тем, что есть, оказывается, люди, да еще и из литераторов, которые дарят поместья. Ну и ну! Теперь, выходит, и у тебя хоть маленькая, да Ясная Поляна, ты и без нее много работал, что же теперь ты наворочаешь! Литературы не стало, я с тобой в этом согласен, но поддергивать-то ее, вытаскивать-то ее из небытия кому-то надо, а ты и в этом деле не сложил руки.

Мне же отчитаться за лето не в чем, сплошная тягомотина, а в ней даже и суета была тяжелая. Через две недели лечу в Москву, а на следующий день в Калининград-Кёнигсберг, где богатым изданием за счет железной дороги выпустили мой двухтомник. Это, разумеется, наложило обязательства как перед дорогой, так и перед издательством. Затем книжная ярмарка, а после нее хочу все-таки дня на два съездить в Ясную Поляну. Но никуда не хочется и ничего не хочется, хоть заваливайся в спячку. Все чаще вспоминаю свою мать, свою Нину Ивановну, которая весь последний перед кончиной год была в дремотном состоянии. Сидит с открытыми глазами, а ничего ей уже не надо было, и даже ела столь помалу, что непонятно, чем и держалась. Естественная смерть — это все-таки не прерывание жизни, а медленное засыпание, постепенное отрешение от всего, что составляет жизнь. Вот так же и бабушка моя уходила. И как хорошо, что не надо ей было не в Кёнигсберг, ни в Москву и что некорыстные ее обязанности были серьезней моих.

Дачу мою, слава Богу, не заливало, поскольку она выше плотины, которая является еще и регулятором стока. Но сейчас опять льют беспрерывные дожди, и все мои грядки лежат в воде. Впервые за неделю вот только сейчас, на последней строке, выглянуло из кромешной тьмы солнце. Твое имя, видимо, там в почете. Надо было мне давно сесть за это письмо.

В. Курбатов — В. Распутину

2 марта 2002 г.

Псков

Савелий сказал, что ты в Москве, и мне захотелось перекинуться словцом. Собираюсь «в натури» приехать, да когда еще соберусь. Звали на какой-то пленум кинематографистов, чтобы поговорить об общем состоянии культуры, и дорогу обещали оплатить, но оказалось, что они собираются в начале первой недели Великого Поста, а я уж много лет эту первую неделю провожу в родной церкви и обыкновения этого менять не хочу. Вот разве пораньше выпадет оказия. Или уж к середине поста.

Перепечатал письма Виктора Петровича ко мне. Их набралось на 130 компьютерных листов. Ох и попадает там мне, тебе, Василию Ивановичу, а заодно и Можаеву[63] с Абрамовым[64]. Не представить, чтобы в еврейской литературе сочинители так пушили друг друга. Впрочем, оттого у них литературы-то и нет, а есть, как говаривал Георгий Васильевич Свиридов, — «нажеванная». Это он про Бродского однажды так сказал, «нажеванное», а я на здешнем Пушкинском театральном фестивале процитировал. Эх и навалились на меня Рецептер с Рассадиным, Свободин с Кушнером. На Георгия-то Васильевича не решались, а всё поворачивали так, что это я сам сочинил. Но поняли сразу, о чем речь.

Оттого и обиделись, что поняли. И не за Бродского, а за свое «нажеванное». Хотя это уже не у одних евреев, а и наша матушка, русским-русская литература тоже по этому книжному пути пошла. Впрочем, и герой-то нынешний тоже в реальности больше на цитату похож. Словно не сам живет, а кого-то изображает, так что чего с литературы спрашивать. Читаю вот прохановский[65] «Гексоген»: гимн, плач, все на свете. А тоже ведь литература перевешивает, театральные эффекты загораживают живое страдание. Все художник норовит вперед выйти, и человек сам и рта раскрыть не смеет — все за него надумано и рассчитано. Не жди, чтобы, как у Пушкина, героиня могла выкинуть штуку, которой от нее автор не ждал.

А Савелий меня радует. Чувствуется, что теперь он выбрался основательно, потому что без больницы, естественным порядком. И то, что тяжелейшая весна, в которой и здоровому человеку жизнь не мила, бессильный прорыв его прежней молодой энергии — верный знак, что он теперь Отечеству послужит и обабившаяся без него жизнь опять почувствует его крепкую руку. Говорят, и Никита Михалков обрадовался и зовет его обратно в фонд. Дай-то Бог, глядишь, он и Никиту чем-то устыдит.

Догадываюсь, что весна и тебя не радует. А ты в окно не гляди. Включил лампу на столе, сочинил удобное время дня или ночи и работай себе. Бог с ней, с улицей, — на нее если выглядывать, слова не напишешь. А ей только того и надо, чтобы окончательно стыд потерять.

Каждому по потребностям. Эх-ма…

В. Курбатов — В. Распутину

16 мая 2002 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Сижу на своих шести сотках и радуюсь. Соловьи соревнуются над Псковом, петушки дачные горло дерут, кукушка насчитывает мне и моим 63 еще 91 (кого бы заставить проверить ее бухгалтерию!).

И ничего не хочется писать и ни о чем думать, потому как начнешь думать — и непременно в тупик себя загонишь.

Тут вот лежит у меня «Факультет ненужных вещей» Домбровского[66], и я в него время от времени заглядываю. Страшная книга! Удалая, отчаянная, сильная! Никак после нее сталинское время не похвалишь. Язык не повернется — именно потому, что не пугает, а сопротивляется с веселым бесстрашием человека, обреченного смерти, но не уступающего ей и мизинца.

Тиранию (здравицу в честь которой я время от времени поднимаю) хорошо славить из тепла и покоя, с той стороны тюремного замка…

А тут прочитал прохановский «Гексоген». Тоже отчаянная книжка. Как у Достоевского нет виноватых, так у него правых нет. Толпа сволочей у кормушки власти, и всем-то Россию. И бежать некуда…

А «Ад Маргинем»[67] возьми и издай 2-ю книжку с пышной презентацией, и Проханов в переднем углу. А на обложке-то сгнивший череп Ленина…

И вся книжка сузилась до публицистического пустяка. Можно выкидывать, не читая. Предал свою книжку Александр Андреевич за «ад маргинем». И что же, думаешь, не заметил? Слепым надо было быть. Да и обложку уж, верно, автору заранее показали. Нет, захотелось победить их издательство, пробить нашу книгу в их ряды. Только это ведь уж заботы не литературные, и чистого в них мало.

И мы тут с ними сразу оказываемся на одной лужайке, что им и требовалось доказать. Очень я расстроился, увидев это издание.

А из Красноярска прислали альбом «Прощание» — про похороны Виктора Петровича, где собрали все телеграммы, распоряжения, письма (твое эффектно напечатано на фоне рукописного подлинника, а мое вообще факсимильное). Писал Марье Семеновне, а вышло, что заложил доброго человека, чусовского директора, который от горя запил в те дни. Он запил-то один раз, а сейчас будет запивать с каждым новым читателем. И кто бы нас спросил. Тебя-то спрашивали?

И вообще, издание суетливо со всеми этими лжестихами, фотографиями. Похоже, Виктор Петрович еще лежал под иконами, а кто-то уже видел «сюжет», уже набрасывал макет и искал вариант переплета. И хуже всего, что на титул вынесли эпитафию «Мне нечего сказать Вам на прощанье». Всё — игра. Даже смерть. Ладно, прости. Хорошо ли тебе на земле? Утешают ли соловьи? Радует ли солнце?

В. Распутин — В. Курбатову

21 июня 2002 г.

Иркутск

Сладким согласием отозвалось мое сердчишко на твое последнее письмо, на то, что отдался ты грядкам и находишь в этом занятии утешение. Я уже два месяца ничем иным и не занимаюсь. Убедился окончательно, что никакой я не писатель, не литератор, если не тянет меня к письменному столу, и, чтобы не подходить к нему, готов я окончательно выйти в поле. У первого в околотке появились у меня огурцы, зацвели кабачки, всякая там зелень растет пышным цветом на выставочных грядках. Светлана приехала в изобилие. Ты еще считаешь своим долгом озирать литературный процесс и обозревать, где там сорняк и где полезный злак, а мне уже все равно стало. Не нашими потугами засевается то поле и не нашими выпалывается.

Я даже на письма не отвечал. Обидел Савву, он мне четыре или пять газетных вырезок, а я только-только на шестую соизволил оглянуться. Он-то входит во вкус общественной жизни, а мне она обрыдла. С большим опозданием узнал о кончине Евгения Ивановича Носова. Вот от этого известия очень больно стало и до сих пор уже несколько дней щемит сердце. Ненадолго же разошлись в уходе два друга — Астафьев и он. Но и смерть их постаралась развести. Ни по радио, ни по TV о Носове ни гу-гу, а о том, как хоронили Астафьева, ты знаешь.

Вот тебе тема для серьезной статьи, с которой ты справишься лучше других, потому что и основательней, и умнее, и совестливее других. О том, как живые распоряжаются мертвыми. Можно не брать ни Окуджаву, ни Высоцкого[68], почтённых множественными памятниками, это все дело суетное и неприличное, а вот о своих поговорить полезней. И с Шукшиным, и с Рубцовым[69], и с Вампиловым что хотят, то и делают. Ни прозаика, ни поэта, ни драматурга у них не отнять, но личности перевираются с радостью и гадостно. Из убийцы Рубцова сделали страдалицу и объявили ее по таланту не ниже, чем Рубцов; Шукшин, как полагается, пьяница и бабник (чего стоит одна книжка о нем, полная домыслов, Тамары Пономаревой). Вампилов таков же. Но с Вампиловым поступили, мне кажется, гнусней всего. Фонд его имени паразитирует на нем, выдумывая, что бы еще сочинить и организовать для звучания. Вампиловский театральный фестиваль, а он проходит у нас, кажется, уже четырежды, собирает, похоже, самые срамные постановки и по Вампилову и по пост-вампилову. Области это обходится в огромные деньги, и расходуются они для развращения вкусов и нравов. Святые имена служат наклейкой для низкосортного товара.

Чем кончаются такие внимание и любовь — известно. После всего натужного и чрезмерного наступает полное небрежение. Сейчас проталкивается полное, академическое, с вариантами и поправками, собрание Вампилова. Зачем? Читайте, ставьте, любите и цените вы окончательный текст, на то он и окончательный, для того автор и правил его несколько раз, все остальное в конце концов можно оговорить в примечаниях.

Ты сказал об издании, посвященном прощанию с Астафьевым. Это, видимо, из того же порядка торопливости и, возможно, бестактности. Недолго ждать, когда объелеют в том же роде Виктора Петровича погуще.

Яснополянское издание о ваших встречах возле Льва Николаевича (Володя прислал мне два альбома, но они будут иметь продолжение), конечно, совсем в другом роде. Но и они не понравились мне: много одних и тех же лиц, как в семейном альбоме, много случайного и даже ненужного. Володе надо что-то менять в этих встречах, не делать их во что бы то ни стало, как кажется мне и в иркутских встречах.

Собирался я уже нынче прекратить их, но убедили меня продолжать еще в этом году и в будущем до круглого счета: в будущем году будет десятая. Попробую собрать тех, кто был на первой, и на этом попрощаться. Хорошее дело не стоит превращать в мозоль. Надеюсь, и ты выкроишь в 2003-м неделю на Иркутск. А возможно, тебя пригласили и нынче на 65-летие Вампилова. А был ли с Бурляевым в Рязани? В Иркутске он теперь бывает каждый год, открывает здесь «Эхо «Золотого витязя», отдают ему для этого кинотеатр.

В. Распутин — В. Курбатову

29 июля 2002 г.

Иркутск

Накапал на тебя Савва в письме, которое отправляю одновременно с этим: везде-то он, т. е. ты, поспевает — и в Турцию, и на фестиваль документального кино, и на презентацию книги, и на Алтай, и на Волгу. Не может такой неугомонный человек быть русским, наверняка есть в нем или немецкая, тевтонская, кровь, или бурбонская. Не чета нам, тунгусам, засыпающим и на олене, и на пешем ходу.

А между тем, сонный, сонный, а сам же я тебе и подсунул на днях новую работу. Звонят из какого-то издательства, где замышляется какой-то биографический словарь: «Кто мог бы о вас написать?» «Мне все равно», — говорю. «А кто писал?» Называю тебя. «А он согласится?» — «Не знаю». — «Ну так мы узнаем». Спросили телефон, я сказал. А потом стыдно стало. Если не звонили еще и если недосуг заниматься такой мелочевкой (а конечно, недосуг) — отказывайся со спокойной душой. Если даже и согласился, да не до того — тоже откажись. Мы, и особенно я, заездили уже тебя, поневоле в Турцию сбежишь, или на кинофестиваль, или на открытие памятника.

Толя Пантелеев передал кассету об открытии памятника в Петербурге, но я никак не удосужусь ее посмотреть.

Со всякой видеотехникой я не в ладу, только недавно обнаружил, что у сына[70] в нашей квартире, и даже в моей комнате, водится видеоприставка, но оказалось, что нет к ней привода. Но это еще не все, Валентин. Стыд сказать и грех утаить: стал я владельцем компьютера. На мой взгляд, несерьезного, этакого плоского, как небольшой «дипломат», но, говорят, ценного и нашим братом, передовым писателем, чрезвычайно ценимого. Я такой у Толи Кима[71] видел, он приезжал с ним в Переделкино и шлепал по алфавиту, как маэстро на фортепиано. Я же, поглядев, отнесся к этой штуке чрезвычайно снисходительно. А мне возьми и подари ее Братский лесопромышленный холдинг-молдинг, тот самый, который пять лет назад давал деньги на издание двухтомника в издательстве «Современник». Так что я теперь тебе не родня: я писатель-компьютерщик, а ты шарикоручник. Ни по одной клавише я, правда, еще не стукнул, да едва ли и стукну, но дело не в этом, все равно я себя теперь чувствую писателем XXI века. Так-то!

Живу на даче, но едва ли не через день мотаюсь в город: то одно, то другое. Наконец-то приехала Мария и до конца августа будет с нами. Вместе с нею, наверное, и полечу дней на десять. Пообещал быть в Тобольске. Давно обещал, но, по своему обыкновению, все оттягивал, дальше оттягивать неприлично.

А вот в огороде мои труды не пропали даром. Полное изобилие. Про вкус мяса уже не вспоминаем, всё с грядок. Не справляясь, принимаемся уже и раздавать, благо у Светланы родни — как пчел в улье. А вот после этого надо будет возвращаться в Москву и покупать одну морковку за три рубля. А мне к тому же опять прикидываться писателем.

Но, погоди, вот освою компьютер и буду тебе отправлять письма, во-первых, в четкой печатной прописи, а во- вторых, в художественном оформлении.

В. Курбатов — В. Распутину

11 августа 2002 г.

Псков

Я-то уж давно «писатель XXI века» и уж, кажется, только тебе да Савве Ямщикову ручкой-то и пишу, а остальным уж давно на компьютере. Слава Богу, не научился еще сочинения сразу на компьютере писать, как большинство нынешних молодцов. Чего, говорят, время-то тратить на двойную работу. Сразу р-раз на экран, а оттуда в журнал. Сегодня написал, а завтра напечатали. Оттого все время чувствуешь в написанных сегодня какую-то гонку, белую горячку, словно никто друг друга не дослушивает и все кричат наперебой.

Но для деловой почты это действительно удобно, как и для просмотра журналов: выписать-то возможности нет, а так открыл «Журнальный зал» и смотри, чего там насочиняли в толстых журналах. Надо чего из прошлых лет, тоже пожалуйста, не надо на полку лезть (если еще есть на полке-то). Я выучился двум-трем самым простым операциям и больше не учусь, мне и того хватает с избытком.

Получил ли ты уже приглашение от Владимира Ильича? Пожалуйста, приезжай, Валентин. И о словаре поговорим. И так повидаемся. Да заодно и весь белый «литературный свет» увидишь — и свой, и басурманский.

В. И. зовет В. И. Белова, Битова[72], Бондарева[73], Амирэджиби[74], Чиладзе[75], Матевосяна[76], Личутина, Аннинского[77], Бондаренко, Мишу Петрова, Петю Краснова, Володю Карпова[78]. В общем, всех-всех, так что там как на ладони вся карта и сразу видно, кто и чего. И враги, и друзья, и общие тенденции, и куда всё правится. После этого будет понятно, чем живет в особенности молодая часть аудитории. А работать надо на нас. Нам уже себя не переделать, и мы свое отворчим да на покой, а им держать страну, язык, культуру, душу. Так что тут надо видеть и «свое», и «ихнее».

Я поеду в Ясную дня на три пораньше, чтобы помочь Володе.

И очень буду ждать тебя там.

В. Курбатов — В. Распутину

28 сентября 2002 г.

Псков

Наши сидения в Ясной были не очень толковы, но все- таки на этот раз более собранны, чем прежде. Может быть, потому, что приехало поменьше народу и все слышали друг друга. Хотя и не без того, чтобы слушать тебя. Были хорошо приготовлены сообщения И. Золотусского[79], М. Кураева[80], Павла Флоренского[81], А. Кима, старика Нурпеисова[82]. Личутин больше мастерился. Петя Краснов отделывался общими местами.

Были неплохие молодые: В. Голованов, О. Павлов, И. Кузнецов — открытые, не страшащиеся исповедной ноты. Иностранцы приехали за нашей «всемирной отзывчивостью» со своими печалями разобщенности и усталости от постмодерна. Все ждали великого Паоло Коэльо[83], как в прошлом году М. Павича[84], но ярмарки не отпустили их. Зато я этого великого Коэльо прочитал, самую его популярную книгу, о которой написано, что она вторая из читающихся в мире. Первая, очевидно, библия. Этот хваленый «Алхимик» романтичен и, наверно, хорош для юношей, как когда-то был Ричард Бах[85] со своей «Чайкой по имени Джонатан». Та же аллегория. И тот же сегодня всеобщеевропейский способ походить в духовных людях, минуя церковь (отчего так популярны Толкиен и Гарри Поттер). Труда не надо, а несколько хороших фраз, ввернутых к месту, очень украшают говорящего.

Немного латиноамериканской мистики, немного цитат и благородный сюжет. У нас это блюдо для богатых. Говорят, очередь была к этому Коэльо на пол-Москвы. Реклама даже! А там и чтения для бедных. Павич рядом несравним. Вот уж кто подлинное чудо! Никак я им не объемся. Все дивлюсь неисчерпаемости его дикой фантазии и иногда ослепительности образов. Это не хлеб насущный, но без этого жизнь была бы пресноватой. Последнее, что читал, — рассказы «Русская борзая». Попадется — взгляни один этот первый рассказ. Иногда хорошо сполоснуть зрение, чтобы видеть свое острее.

Из ЭКСМО-то тебе напишут. Там редактор в отпуске и будет на работе только с 1 октября. Я и сам смутился. Уже неделю с лишним послал электронной почтой предисловие, а ни звука. Сегодня позвонил — сказали про отпуск. Зато я снова перечитал свою книжку про тебя и даже удивился: там много по-настоящему глубокого. Даже и жалко стало, что она попала в такую временную прореху. Впрочем, если тогда не читали, то кто будет читать критические книги сейчас?

Осень навалилась теплыми дождями и такой тоской, что хоть штор не открывай и сиди при свете, обманывая себя покоем искусственного вечера.

Собирается в Псков Савва — встречаться с губернатором, строить свою программу 1100-летия Пскова. Дай ему Бог. Только бы не уставал. Он и в Ясной, конечно, выступил, надавав всем, смутив бедного Толстого.

А вообще, дни были хорошие. Солнца вволю, лошади пасутся в садах, лужи яблок под каждой яблоней и по ними ужи, а над ними облака дрозофил, сносимые ветром, как игрушечные тучи. Не наглядеться. И всегда так: когда у Толстых яблони ломятся — у Пушкина пусто. А уродит у Пушкина — у Толстых голо. Приглядывает матушка- природа за равновесием.

В. Распутин — В. Курбатову

9 ноября 2002 г.

Москва

Сентябрь и октябрь были у меня пустыми. В сентябре ездил в Тобольск, потом отдельным ходом в Уфу на Аксаковские дни, в октябре свои, иркутские, «дни», дважды ездил в свою Усть-Уду, и только сейчас вернулись мы со Светланой в Москву. Пока праздничное затишье, пока «не спустили собак» на свежего человека, отписываюсь, кому задолжал, а там и опять в «колесо».

Из Курска прислали газету с твоей статьей (плач и восторг одновременно) о Евгении Ивановиче[86]. Очень хорошо написал ты о нем, Валентин. Песнь и боль, плач и гордость за то, что захватили мы эту счастливую пору русской художественной жизни, что терпеливым, щедрым и долгим был этот закат. И мучительно сладким. Да, отлетели в последние высоты журавли с остывающей земли, у оставшихся перышки и крылышки уже не те, им не придется высоко подниматься, оттого и могут они задержаться. И такая тоска — до слез! От старости и сиротства одновременно.

Мне показалось поначалу, что ты не досказал о них — Астафьеве и Носове. Потом понял, что и не надо досказывать. По окончательным местам их расставит само Время, притом не словесно, а духовно, со своим сиянием для того и другого вокруг их имен. Но уже сейчас ясно, что Носов был интуитивно и природно мудрее всех нас и потому был терпеливее, спокойнее, естественней и глубже. До самого последнего дня как великому ему не требовалась никакая снисходительность. В 75 или в 76 написать «Памятную медаль» — и как написать! Только в самом начале едва заметное дрожание руки, а затем как все хорошо и точно!

Получил от Саввы из Парижа открытку. Он там зачитывается Татьяной Глушковой. Весь мир он теперь готов объять. Звонил мне в Иркутск, что отправляется в Грецию, а оказался во Франции. Ехал, должно быть, на Сотби, а увлекся Глушковой. И про все остальное забыл. А вернется в Москву — вспомнит о французах.

Сообщаю тебе, что у меня появилась четверть водки под названием «Аксаковская», якобы по рецепту самого Сергея Тимофеевича[87], куда входит и доля кумыса. Приезжай и заходи, надо проверить.

В. Курбатов — В. Распутину

2 декабря 2002 г.

Псков

Совсем я в щепки разлетелся в Красноярске. Начал в Москве, а совсем рассыпался в Красноярске. И чем больше и картиннее говорил пишущий народ, тем делалось холоднее и тоскливее. Все понемногу соскальзывает в голый обряд, в «жанр» встречи, дружеских бесед, даже поминок.

Все отлично владеют формой и ничего не нарушат. И на минуту даже обманешься подлинностью, но потом только печальнее. И уж не только наш брат. Надо было видеть соседку Виктора Петровича по Овсянке матершинницу тетку Валю, как она бойко говорила «про Петровича» перед передающими ее из рук в руки корреспондентами. Уже втягивается в роль. И скоро, как потянутся экскурсии, будет караулить их с «воспоминаниями». Мы-то внешне поумнее, но в том же жанре. И ей простительно, а нам нет.

Радуюсь, что дома, что могу запереться и никуда не показывать носа. Слава Богу, перенеслась на более позднее (весеннее) время поездка в Турцию и можно спрятаться надежно. Благо надо писать тысячу предисловий — к «Последнему поклону» и к Ю. П. Казакову[88]. Обе работы несуетливые, и можно хорошо собрать сердце.

Правда, тут уж Новый год неподалеку, а я его не люблю за какое-то общее ложное веселье. Или это мне из старости кажется, что все веселятся натужно, через силу и ждут не дождутся второго января, когда можно будет забыть напрасную суету и «просто жить». Как давно мы все не живем «просто». Подлинно всё — жанр и театр.

Спохватываюсь, что пишу плохо, неотчетливо и мучаю твои глаза, — прости. Глядел вон на Марью Семеновну и печалился. Она тоже видит плохо и жалеет, что «не начиталась» как следует. И собирает записи, пленки, пластинки, звуковые книги и слушает. Хотя звуковые книги — это ведь уж «жеваный» текст, это уж толкование, сужение текста. Но когда глаза отказывают, и за это будешь благодарить. Даже и письма ей уже пишут звуковые, на пленке, с оказией. И она им радуется больше писаных, потому что там еще и голос, дыхание, интонация. Иногда пересматривает телезаписи Виктора Петровича. Не знаю, где берет силы. Я когда-то записал, как мы говорили и пели с моей мамой. И вот уже пять лет ее нет, а я не могу решиться послушать эту запись. Все сжимается от тоски и страха.

В. Курбатов — В. Распутину

23 декабря 2002 г.

Псков

Гляди-ка — опять Новый год! Откуда только они, такие новые, берутся!

Бог знает почему, у меня всегда к концу года, уже с начала декабря, опускаются руки. Все кажется напрасным, словно тебя медленно подталкивают к выходу, бесстыдно выпроваживают вместе со всем твоим трудом: «Пошел! Пошел! Нечего тут. Без тебя обойдутся!»

Думал за Савву ухватиться, подзарядиться от его аккумулятора. Куда там. Только устал. Вихрем пролетел, осыпал рассказами, выговорами, рекомендациями — и был таков! Что значит уверенность и сила: губернатор наш жался, скрипел, вертелся, но уступал всем предложениям, очевидно в надежде, что Савва уедет и все позабудет. Бедняга, он еще не знает, что ему отныне покоя уже не будет и придется отнять деньги у сирот и детей, учителей и иных вечных несчастливцев, чтобы осуществить грандиозные проекты альбомов и выставок с участием «Лужка» и иных авторитетов, которые Савва нагнет для торжества дела. Ну, так нашим начальникам и надо, а то они привыкли к нашему помалкиванию и копеечным просьбам.

Савва приехал сердитый на Собор, но так и не сказал, на что сердится. Кроме президиума с Бурляевым и

Глазуновым[89]. Я даже и повестку не выведал. Сказалось ли что-нибудь твердое и дельное, простое и сильное, что подтверждало бы здоровую силу нашего православия.

А у нас тут один батюшка написал книгу об институте епископства, о его мертвом единовластии, о попрании всех актов и норм собора 1917–1918 годов, о забвении всего, что искал Тихон. Книга умная, безупречно обоснованная. Одна главка — о местном епископе и его самодурстве. И батюшка-то святой — тюрьмы на себе держит, детские дома, дома сумасшедших, хосписы. И его надо было в угол загнать, чтобы он сам, отведавший лагерей, потерявший там ногу, «восстал». Так добрый архиерей собрал послушных попов и натравил их на «умника». И попы радостно накинулись: «Ишь, разумничался. На владыку голос возвышает. Уж здоров ли психически?» Так подпели, что, поди, коли совесть есть, сами не знали, куда вечером деваться, и, поди, лупили своих попадей и попят, не объясняя причины. Еще бы: они кормятся из руки владыки, а этот вылез. Заступись за него, так и тебя попрут из прихода, и хорошо, если в хорошую деревню, а то и копейки домой не принесешь.

Я очень надеялся, что Собор заденет подобные вопросы, потому что наш поп первый экземпляр книги послал Патриарху, второй — Управляющему делами патриархии и только третий — епископу. Вопрос болезненно всеобщий, задевающий самую сердцевину недугующей церкви. Но похоже, и Собор перемолчит, загоняя болезнь все глубже.

Поневоле после этого опустятся руки и в «светской» работе, потому что на самом-то деле ничего «светского» в России нет, а она, дура, все понять этого не хочет и бьется в чужих силках, обманывая себя, что это ее собственная свобода. Впрочем, об этом лучше не начинать. Никуда не хочется казать носа. Да и читать все труднее. Разве вот Клычковым[90] утешаюсь, его «Чертухинским балакирем». Неужели это были мы? И еще так недавно. Словно ветер унес. Да он и унес, когда корни оторвались. Теперь читаешь, как Гомера…

В. Распутин — В. Курбатову

12 января 2003 г.

Москва

Прости ты меня, многогрешного, за беспамятство и неблагодарность. Прочел твое предисловие к книжке в «Эксмо», восхитился им, долго размышлял над тем, как тебе удается, написав в последние годы полдюжины статьей обо мне, ни разу не повториться, и оставил эту благодарность при себе. Но мне, кажется, не привыкать. И тебе не привыкать не получать от меня подолгу ни звука.

Уж коли начал о предисловии… Оно, хоть и чрезмерное по отношению ко мне, но само по себе широкое и многоумное (не прими за иронию), навело меня на мысль, что надо тебе приниматься за большую работу, за книгу одной темы, к примеру о русской литературе 80-х годов накануне краха и в предчувствии краха. У тебя много уже и есть об этом. Ты сейчас в прекрасной форме, а сам знаешь, что форма для начала работы очень важна, а дальше само ись-пить (!) запросит и потянется. Вчера сказал об этом Савве, он горячо поддержал («зачем ему кино?», «зачем ему турки?», «зачем Ясная Поляна каждый год, когда он сам Белинский?»), а вечером звонит: «Уже приступил к большой работе, сидит (кажется, в Михайловском) за большой бутылкой. И хоть бы водку дули, а то виски». Но сказал также, что в 20-х числах ты собираешься быть в Москве. А я ровно 20-го, должно быть, куда-нибудь убегу от слишком уж живой московской жизни — ни дна бы ей, ни покрышки. Савва загорелся: «Давай в Пушкинские Горы!» Но нет, там я окончательно онемею, у Пушкина.

Перед Новым годом, плюнув на все, сел за рассказ. После Нового и Рождества, пока народ патриотический отсыпался, дотянул. Перепечатал, посмотрел и убедился: неважно, публицистика прет, как из гноища. Но совсем ничего не делать — еще хуже. Глаза мои лучше не становятся, читаю совсем с трудом — как бы через год-два поневоле не пришлось крылышки складывать.

Молчание мое отчасти объясняется тем, что не хотелось ничего говорить о вашей с В. П. переписке. Впечатление такое, что поторопился ты с этой книгой, ибо, что Сапронов[91] торопил, понятно, для того это лакомый кусок, и получить его хотелось ему непременно к печальной годовщине. Через три-четыре года, даже через два года она принималась бы естественней и вычитывалось бы в ней все то лучшее, что есть в книге о литературе и России. Сейчас (знаю это по нескольким отзывам) отыскивается, прежде всего, трещина расхождений Астафьева с нашей, там, где я, частью русских писателей. Торопливо изданная книга невольно посыпает соль на эту рану. Убежден, что отзывы В. П. обо мне и частью о других ты смягчил, но и то, что осталось, отзывы о Бондареве, Можаеве, Абрамове, Белове и др., — такая это радость для живых Эйдельманов!

Приходится со смирением относиться ко многому теперь. Проханов берет в друзья Березовского и открыто похваляется тем, что тот дает ему на газету деньги. Володя Бондаренко признал за художников русской литературы Сорокина[92] и Ерофеева[93]. Пусть их! Многое в последние два-три года переместилось в пространстве: свои стали чужими, чужие своими. Вот и у вас с В. П. Можаев и Абрамов — никакие не писатели, а чуть ли не самозванцы. Но почему же? Почему тесно стало на 1/6 части суши и на 1/2 части мировой литературы Астафьеву с Абрамовым? Они разные, и таланты их разные, но тот и другой при этом крупные фигуры и крупные художники. Почему же так: я есть, а его нет. Это не по-христиански и просто не по- человечески.

Эх, Русь-матушка: брат мой — враг мой! Читаю неторопливо «Переписку двух Иванов», Шмелева и Ильина. Двух великих русских, оставшихся без России, тоскующих по русскому так, что нам и не представить; поругивают в письмах евреев, мы без этого не можем, забавляются, как лакомством, русским языком, жалуются на болезни, на трудную жизнь. Ума у того и другого — палата. У Шмелева ревность к Бунину, но терпимая, вместе выдвигаются на Нобелевскую. И вот известие: премию дают Бунину! Господи! И что же полезло вдруг из великого русского художника Ивана Сергеевича, какая злоба, вражда, неприятие, какие «художества»! Он невольно подбил на издевательский по отношению к Бунину тон и Ильина, но в конце письма Ильин, понимая, что письмо это чести его имени не сделает, наказывает: «Письмо прошу искоренить немедля и без остатка…» Так бы и надо, но почему оно оказалось неискорененным и прозвучало на весь белый свет? Это тоже хорошо о Шмелеве не говорит.

Кажется, есть в законе об авторском праве статья (доподлинно не знаю, но почему-то осталось это в моей памяти): письма публиковать только спустя пятнадцать лет после кончины. Это справедливо.

Вспоминаю, вернее, это есть в воспоминаниях Е. Л. Якушкиной[94], что Саша Вампилов порывался разорвать свою «Воронью рощу», но она бросилась к нему и отняла, говоря, что пусть останется этот вариант ей на память. Он сказал: «Но чтоб никто его больше не видел!» Но «Воронья роща» появилась потом в печати и на сцене, по ней пишутся дипломные и, вероятно, кандидатско-докторские работы. Почему, зачем? Вампилов вмешаться не может, а суетящиеся его «друзья» из Фонда Вампилова, паразитируя на его имени, выполняют роль недругов.

В вашей переписке есть много доброго и умного. Конечно, и твои мнения, и мнения В. П. о содержании жизни и жизни в литературе хоронить было нельзя. Но они достойны были звучать на первом плане, а теперь остаются на втором. Впереди оказалось «поддувало», вздувающее начинающие гаснуть угли.

Прости, ежели что не так.

А о большой и единоутробной книге подумай. Ту, что вышла (или вот-вот выходит), тоже хотелось бы иметь у себя.

Очень меня подбодрили в последнем твоем письме твои слова о том, что никого не хочется поздравлять с новолетиями, которые принялись мелькать, как листки календаря.

У меня то же самое: пустословно это. Чего же поздравлять с дорогой на кладбище! И прямо тяжесть с души. Вот что значит «незакаруселенное» привычками мнение умного человека.

В. Курбатов — В. Распутину

27 января 2003 г.

Псков

С «Перепиской» нашей с Астафьевым ты прав. В малое оправдание себя скажу только, что я долго упирался. Разговор о ней завела Марья Семеновна, когда еще выходило 15-томное собр. соч. В. П. Она тогда на чтениях в Овсянке сказала, что есть отдельный том нашей переписки. Я уперся. Когда В. П. заболел, за дело взялся Сапронов, я тоже отказался. Ну а уж после смерти В. П. Марья Семеновна стала корить меня, что я «не хочу помочь делу В. П.». И тут я смалодушничал.

Оценок в отношении тебя я не смягчал, как вообще ничего не менял, убрав только две-три прямые грубости, которые были движением минуты в отношении Василия Ивановича[95] и одну бестактность в отношении Можаева. Что до отношения к Абрамову, то тут, верно, виноват я. Мне всегда казалась его проза мертвоватой, рассчитанной, умозрительной. Это была как будто не любовь и не страдание, а позиция. Благородная, высокая, но прежде всего позиция, прием, метод. Отчего он легко дался еврейскому режиссеру Л. Додину, катавшему по Европе этих мужиков и баб с большим эффектом. Это было легко играть, потому что прием. Я и теперь так считаю. И оттого когда-то отказался от предложения Л. Крутиковой[96] написать предисловие к «Дневникам» Федора Александровича.

А может быть, это во мне только бессознательная ревность «литературоведа к литературоведу», хотя думаю, что нет. Я просто знаю, что из критического «цеха» сбежать нельзя и никакая проза В. Гусева, И. Штокмана, Е. Шкловского прозой не станет, ибо они уже слишком знают, как и что надо писать.

А про свою «книгу» (что пора-де и самому что-то написать) и говорить не буду. Боюсь, мне уж из домашней гонки не выбраться. Сын получает в школе копейки, невестка ничего не получает. Внучке вот-вот только год, а на них добрый рынок наживается больше, чем на взрослых. Вот и бегаю за копеечными заработками, чтобы помочь им, не дать впасть в отчаяние, к чему они бывают близки. Смешно сказать, что и моя Турция тоже отчасти связана с этим. Я там ничего не зарабатываю, но там работодатель кормит меня, и я тем самым сберегаю семейный бюджет. Я бы не стал говорить об этом, когда бы ты не повернул разговор к книге.

Да и Бог с ней. Кому сейчас нужна хоть какая-то критика. Тем более о 60—80-х годах. Хотя, конечно, это была последняя литература «большого стиля», в которой мы не уступали никакой большой литературе Запада. Для книги об этом надобен ум поосновательнее моего. Тут нужно исследование настоящей академической руки вроде С. С. Аверинцева[97] и П. В. Палиевского[98]. А я уж, видно, так и пробегаю остаток жизни по малым человеческим поручениям.

Спасибо за твое интервью «Правде» (Светлана Ивановна передала его мне на выставке Ю. И. Селиверстова). Твой разговор о «Норд-Осте» жесток и верен. Но там есть еще один человечески болезненный оттенок. Ребята, работающие в нем, радовались своей работе, потому что там действительно шла речь о Родине, и они радовались чистоте дела. И не зря боевики взяли не «Нотр-Дам», не «Чикаго», а именно Родину в ее лучшем отражении. Но уже и те перевели родное на уж очень бойкий язык, и эти взялись за дело тоже в жанре мюзикла. Трагедия вышла слишком театральной с обеих сторон и скоро сама послужит сюжетом для новых бойких работ.

В. Распутин — В. Курбатову

23 февраля 2003 г.

Москва

Прости ты меня, многогрешного, за гнусные советы: как жить и о чем писать! Советы в таких случаях никогда и никому, в том числе и мне, не помогали. Кроме обстоятельств жизни, если бы даже их не существовало в той роли, которую они играют, есть еще внутренние обстоятельства, которым не прикажешь. Я так ими только, этими последними, и «руководствуюсь», по крайней мере, на них все сваливаю.

Одно только возражение на твой ответ на мое предложение — что такую книгу (о литературе 60—80-х) надо было бы писать С. Аверинцеву или П. Палиевскому. Нет, им-то и нельзя: замудрят. И больше не буду. И еще раз прости за то, что заставил тебя надрывать сердце.

В Малеевке я посидел вроде неплохо. Было довольно тихо и спокойно, даже студенческие каникулы бушевали там в меру. А в последние дни остался совсем один и, чтобы не заставлять повара готовить, брал сухим пайком. Вроде закончил вчерне повесть, которую мучаю уже несколько лет, но буду ли ее печатать, пока не знаю. Дыр там внутри еще полно, но дело не в этом, дыры-то можно залатать. А когда «ткань» выделана слабо, это уже неисправимо. Оставлю и еще на месяц-полтора, взгляну еще раз свежим глазом — тогда и решу. Что делать! — старость, по всем швам старость и дряблость, а против этого недуга ни лекарства не помогут, ни воля. Осталось у меня в Москве еще полтора месяца, потом поеду огород разворачивать. Спрятаться, конечно, и за огород не удастся, но само по себе здоровое и полезное дело сколько-нибудь утешит.

Чем занимаюсь? Чем только не занимаюсь! Живу теперь с «памятками»: что перво-наперво сделать до конца месяца. И вот по возвращении из Малеевки на две февральских недели только предисловий разных к чужим, разумеется, книгам — четыре. Слава Богу, ни одного к художественной прозе: то к книжке о деревянном сибирском зодчестве, то к альманаху о Тобольске и пр. Хожу, как никогда много, в театры: нынче опять Вампиловский фестиваль, а от театров, предлагаемых Министерством культуры, решили отказаться: одна пошлость и гадость. Нет ли у вас в Пскове хорошего (хорошо бы очень хорошего) спектакля? Но только без голых. Или в Твери? Проваливать это дело нельзя, тогда опять другие приберут к рукам, а силенок уже ни на что не хватает.

Ладно, чего жал обиться! Глядя на Савву — и себе добудем славу. Савва неутомим. Звонит, заставляет искать газеты и читать (у меня ко всяким газетам отвращение), а потом обсуждать.

В. Курбатов — В. Распутину

24 февраля 2003 г.

Псков

Савва ничего не говорит о том, как тебе работалось в Малеевке. И на что теперь похожи Дома творчества. Я не был в них лет двадцать. А раньше любил: эти вечерние беседы, прогулки с Б. Можаевым, который «нес по кочкам» всех без разбору, с Елизаром Мальцевым[99], которого сегодня как-то разом и дружно забыли, с Давидом Кугультиновым[100], который умно и сильно рассказывал о лагере, с Арсением Тарковским[101], который уже мерк памятью и читал чужие стихи. Там как-то хорошо чувствовалась литература — как здоровая целая жизнь, а не пустая нынешняя забава.

А сейчас вот посидел на очередном Пушкинском театральном фестивале на столетии С. С. Гейченко — и все игра, игра. И сам уже заражаешься и с отвращением вертишься ночью, вспоминая день, и торопишься забыть его. Вообще, жизнь как-то странно «полегчала», опустошилась, разошлась на «заменители». Вместо плоти и духа остались значки и наименования в готовых обертках. Равно у нас и у «них». Только у них обертки поимпортнее и потому кажутся эффектнее, а у нас полубочнее, а завернут-то там и там воздух.

Вообще додумался тут до страшной мысли — что с предательством Союза мы предали не только Россию, святой свой идеализм, а и христианство. И с закатом коммунистической идеи в ее монашеском кампанелловско-моровском виде мы уже и со своим католичеством, протестантизмом и православием тоже только наименование.

Порознь еще, может, «спаслись», а сообща уже нет. Мы предали это «сообща», и наше православие только по внешности разнится от католичества, а по роли в государстве — не отличишь.

Впрочем, может, это я от усталости, оттого, что давно не сидел на земле в одиночестве… чтобы только шесть соток, весна, сороки и небеса. А посидел бы — и прошло.

В. Курбатов — В. Распутину

3 апреля 2003 г.

Псков

Каким было бы счастьем, если бы ты принял предложение В. И. Толстого и приехал в этом году в Ясную Поляну со «Словом» о Льве Николаевиче. Последнее такое «Слово» говорил Л. М. Леонов[102], вероятно, году в 78-м, на 150-летие. Я видел и слышал его по телевидению и был потрясен страшной глубиной и серьезностью. Снова становилось ясно, что такое русская литература, к чему она призвана и что исповедует.

Сейчас самое время напомнить об этом. А сделать это, кроме тебя, некому. И не лесть это никакая, что ты и сам прекрасно понимаешь, потому что все остальные нынешние художники либо слишком «художники», либо слишком политики и уже не слышат небесной полноты писательского избранничества. Я понимаю, насколько это трудно и ответственно, но понимаю также, что однажды русский художник должен делать такой шаг и взвалить на себя ответственность сказать свой символ веры с твердостью и прямотой, к сожалению, все необратимее оставляемыми нашей литературой. Нас все отчетливее приучают к сознанию, что литература только иронический или развлекательный продукт и должна оставлять свои пышные притязания. Это внешне даже как будто благородно и скромно, но внутренне лукаво и разорительно. Ты это знаешь лучше меня, и я уж только от отчаяния пишу это и прошу тебя вместе с Владимиром Ильичом о согласии на Слово.

Теперь другое. Сапронов, очевидно, осознав узость издания только нашей переписки с Астафьевым, решил издавать всю эту переписку, все письма В. П. к разным людям во все годы его работы. Зная, сколько и как писал Виктор Петрович, можно предположить, как велико будет это издание. Но и как интересно! Потому, что не было более искренней и более разнообразной переписки, отражающей всю многосоставность русского литератора, приходящего из крестьянства со всей силой, но и со всеми комплексами такой дороги.

Так вот, Геннадий просит о копиях писем В. П. к тебе. Я не знаю, почему вы разошлись. Он, мне кажется, человек живой и с неповрежденной основой. Впрочем, я не знаю его иркутской жизни и сужу только по тем изданиям, что вышли, и по тому, как он тратит деньги, добытые своим предпринимательством, издавая сейчас «Царь-рыбу» и «Знаки жизни» М. С. с новыми главами о последних днях В. П. Я знаю, что это неприбыльно, как неприбыльна и наша никому не нужная «Переписка». Но, повторяю, не знаю, что могло стоять за вашим расхождением. Я понимаю и сложность самого замышляемого издания переписки В. П. и предупреждаю берущуюся за редактуру А. Ф. Гремицкую[103]. Но она обещает бережность и чистоту отбора. Да в конце концов, и всякий адресат должен чувствовать ту же ответственность, предоставляя письма для печати, чтобы не выйти из пределов литературы.

Я по своему извечному простодушию думаю, что вам в Иркутске должно бы встретиться не только по поводу этого издания, а просто потому, что, пока в человеке есть живая и благая черта, его надо удерживать не отпуская.

Да, кажется, и время разбрасывать камни (в лицо своим «противникам») сменяется временем собирать эти камни, если мы еще собираемся жить в России, а не на той тающей льдине, которую ты рисовал в речи у Солженицына. Это пусть те переходят на льдину, а мы дома. И мы еще и их, дураков, спасем.

В. Распутин — В. Курбатову

26 июня 2003 г.

Иркутск

Письмо получил, хотя и до получения знал, о чем оно, потому что было предыдущее письмо, оставшееся без ответа. У меня опять был «мертвый сезон», месяца два к столу и не походил и ни на оклики, ни на окрики не отзывался. Жил настоящей жизнью возле земли, съездил к сестре в Братск, где и материнская могила. Читаю мало (дотягиваю вторую солженицынскую книгу «Двести лет вместе», окончательно убедившись по обилию доказательств, что «вместе» никогда и не были, а всё только рядом и во взаимном отталкивании); на городских улицах я уже человек опасный: вижу совсем плохо и лезу куда не надо. Врачи мои говорят, что чистить надо, правый, который был смотрящим, а это опять операция, в них я уже не верю. Да и они говорят без уверенности.

Все, что и должно быть на исходе неаккуратного пира.

О главном. В Ясную я в сентябре, как и говорил тебе, приеду. Но не со «словом», а со словечком, как обычно, на 10–15 минут. На «слово» я не гожусь, говорю это, зная себя и возможности своей «тяги», которую даже и в агитационных сравнениях нельзя приближать к леоновской. Не те «меха», не та «печь». Да и нет, Валентин, сейчас никого, кто бы сказал подобно Леонову или Горькому, кто бы сказал даже подобно Залыгину[104]. А ведь был еще Твардовский[105] со словом о Бунине. Мельчает жизнь, мельчает и слово. И тщиться ухватить уходящее-ушедшее за хвост бессмысленно.

175 — большая дата. Но столько юбилеев, классических, круглых, кроме пушкинского, мы в последние годы упустили. Толстовский год тоже уже не получится, полгода прошло, а даже наш брат, письменник, когда напоминаешь, что 175, с недоверием крутит головой. Быть может, оттого же, что мы измельчали, ему не хочется приближаться к великим, они его раздражают своей величиной. Отсюда и неприятие Толстого то по православным, то по «женским», то еще по каким поводам, отсюда и публичное соблюдение своей малости в чистоте. Провести в Иркутске октябрьские встречи под знаком Толстого тоже не получится достойно. Посмотри, кто приедет: Куняев[106], Ганичев, Крупин, К. Мяло[107], Панарин[108], А. Гребнев[109] — все трибуны, но все, кроме коротких упоминаний, будут мимо Толстого. Дай Бог Володе в Ясной Поляне провести так, чтобы не стыдно было перед могилой и миром. Он, как я понимаю, проведет. А Россия отмолчится. Москва и Питер в научных институтах отделаются дежурными заседаниями.

Эх, Валентин, нет уж с нами той жизни, того чувства, той памяти, на которые мы продолжаем уповать. Отбыли — и что уж тут обманывать себя! — навсегда.

Ну а нам предстоит волочься по своим памятным местам и датам, по своим великим «ухабам» до конца. И правильно ты делаешь, спасибо тебе, что хлопочешь и об Астафьевском музее в Чусовом, и о достойном праздновании 175-летия, и много о чем… Дай Бог тебе здоровья и сил. И дай Бог тебе помощников.

На Вампиловский фестиваль в пожарном порядке тебя зазываем вот почему. Впервые отказываемся от репертуарного и «духовного» вмешательства Министерства культуры. И от всех этих лукавых «мастер-классов». Спектакли пытались отбирать сами. Я ездил в Калугу, в Белгород, в Москве побывал в театрах, о существовании которых до того даже не слушал. Но Господи! Во что сейчас превратился театр! Не тебе об этом говорить, и я знал, что это клоака, но не подозревал, что клоака повсеместная. За малыми исключениями, очень малыми. И в театрах, даже русских, считают, что так и должно быть, надо только соблюдать необходимую меру. Но совсем без пошлостей, гадостей, цинизма нельзя: таков наш век, таков человек. И получилось, что даже с нашим цензурированным участием фестиваль будет ненамного лучше, чем прежние. Но говорить-то о состоянии театра надо — ведь никто уже и не говорит. Это была не моя инициатива — пригласить тебя, но мне пришлось согласиться. А если ты захочешь остаться в Иркутске до октября, до литературных встреч (никакие они уже не литературные) — очень хорошо! Из Москвы можем полететь вместе, я буду там с начала сентября.

От Володи Толстого я ничего не получал, но писать ему и не обязательно. Скажи ему, что быть я буду, но в общем ряду.

В. Курбатов — В. Распутину

30 июля 2003 г.

Псков

Ты уже определился, когда поедешь из Москвы в Иркутск? Это я к тому, как мне быть с билетами? Мы будем покупать вместе или мне надо озаботиться уже сейчас? Сентябрь — еще время трудное. Бог знает, достану ли? Да еще надо деньги искать где-то. У меня товарищей таких нет. Надо стучаться к чужим.

Черкни мне записочку о точных числах и о том, как рассчитываешь лететь ты. Я уж, грешный, и забыл, какого именно сентября начинается Вампиловский фестиваль. И Толстой пропал. Не могу его найти ни простой почтой, ни электронной, ни телефоном. И его девушки-помощницы растеряны и не знают, что делать. Похоже, Льву Николаевичу 175 лет не исполнится, а исполнится каких-нибудь 174 или 176. А я тут дергаюсь, будто старик — мой родственник.

Читал в который раз его дневники и дневники Софьи Андреевны, его «Исповедь» и «В чем моя вера?». Господи, какой ад была жизнь в этом доме и сколько страдания себе и другим можно принести желанием добра и победы Христова учения вне накатанных удобных церковных форм! Псков свой юбилей отгулял, открыл Церетели и Клыкова[110], наслушался Саввиных вразумлений и теперь будет долго бегать от него. Город наговорился, настрелялся, напелся и притих.

В. Распутин — В. Курбатову

26 октября 2003 г.

Иркутск

Все последние события знаю, кроме одного — был ли ты в Ярославле на юбилее нашего друга. Он прислал мне кипу газет с юбилейными публикациями, но об этом уронить словечко забыл. И я маюсь в неведении: что оказалось сильнее — твоя усталость или его «все на защиту отечества!»?

Я успел отоспаться после «сияний»[111], всласть помаялся радикулитом и теперь с обычной тоской выглядываю из себя: и туда пойдешь — покоя не найдешь, и туда пойдешь — себя потеряешь. Но скоро уже и ехать. Был на днях, перед отъездом в Красноярск, Гена Сапронов, он все-таки намерен издавать мою книжку. Я не сопротивляюсь: ни одной книжки в иркутской торговле нет. Но, как я понял, собирается Гена по-дружески обратиться к тебе все за тем же — за «словом». Я пытался его вразумить: пожалейте вы Валентина, он не менее пятнадцати «слов» обо мне сказал, пожалейте. «Пусть сам решит, — отвечал Гена, — прочитав повесть, пусть решит… Может быть, сам захочет написать». Что такое «сам», когда делается предложение, я знаю. Поэтому и пишу тебе. Ни в коем случае, если даже один слабый писк раздастся в тебе, ищущий покоя и меры, не соглашайся по дружеским и «мобилизационным» мотивам. И мне будет легче, если ты не станешь себя неволить. Книжку вполне можно давать без всякого «слова». Все слова, которые найдешь нужным сказать, скажешь потом при встрече. Я испытываю облегчение оттого, что дотянул все-таки до победного конца эту работу, а от исполнения ее ни удовлетворения, ни облегчения нет. В 70 лет детей рожать лестно, но вот беда — худосочные получаются дети.

Пора подводить итоги. Собираюсь я дописать недостающую для «Сибири» главу о Транссибе, задолжал очерк о Прохоровском поле и хочу переписать старый «очерк одной поездки» под названием «Вниз и вверх по течению». И все это придется делать через силу: ибо обещано или не доделано в свое время. А сам бы и совсем ничего не делал. Без всяких угрызений совести.

В. Курбатов — В. Распутину

4 ноября 2003 г.

Псков

Сто раз хотел написать, но все не знал, как долго ты будешь в Иркутске. Хоть бы узнать, как прошло «Сияние», что определилось — продолжать ли? Достаточно ли прежних сил и форм сопротивления? Или надо искать новые?

Я прочитал твою повесть[112] (Геннадий просит о послесловии). Сердце мое еще болит, и мне пока больше хочется обнять тебя (как ты вынес эту боль, пока писал, растравляя сердце?). Большего не скажу, а малое само, как репей, хватается.

Опять я про публицистику. Она, верно, сильно необходима, но не всегда точно расписана по персонажам. Никак мне в устах младшего Ивана не кажутся убедительными его иронические замечания о школьной реформе. Какой бы он ни был сын Тамары Ивановны, а все равно мимо ушей пропустит или, во всяком случае, не в этих словах скажет. Именно из-за его молодости весь разговор и высота проблематики съезжают вниз, недоверие мешает пережить проблему всерьез. Да и можно ли об этом в двух абзацах? И вроде — тоже из пустяков — я не стал бы прокурора определять «бальзаковским возрастом». Это она о себе еще сказать могла, а ни Тамара Ивановна, ни автор — нет, не их это термин. И не дал бы шепелявить злые мысли о конце русской истории бомжу с бульвара Постышева. Понятно, что в шепелявом рту они особенно отвратительны, но именно из-за того, что приходится пробираться сквозь шепелявость, не опасны. А они слишком нешуточны. Это пустяки, но пустяки важные. Обо всем остальном — в послесловии: там боль, кровь, крик, злость. Там счастье, что ты, как прежде, силен в женских характерах и всё остаешься в них единственным по глубине и непостижимой правде.

И вспоминаю теперь твой свет и покой на Байкале и в Тальцах и со смятением думаю, что это уже было в тебе, ты уже пережил это и был в каком-то уж другом, дальнем мире, а мы не видели. И я кобенился, совершал «подвиг Геракла» и не видел этой твоей раны. Прости. И речью твоей в театре был немного смущен. Чего, думаю, набросился? У людей праздник. Они за светом и укреплением пришли, а он… А это в тебе еще то, еще боль и необходимость сопротивления, необманываемость никакими праздниками говорила.

Еще раз прости.

Мне бы хотелось сказать тебе все нежные, братские, любящие слова, обнять и оградить тебя от безумия мира, где нам, бесчувственным, легче, но ведь ты не дашь ни обнять, ни сказать.

В. Курбатов — В. Распутину

8 ноября 2003 г.

Псков

Все думаю о повести. И все, конечно, хочется совершенства, которое у каждого свое, и на всякий чих не наздравствуешься. И все-таки мне кажется, что надо бы пройтись по публицистике начала. Если уж она не героям принадлежит (чего с них спросишь! Хотя, повторяю, с Ивана и школьной программы я бы спросил — м. б., двумя словами напомнил, что «Иван читал» уже о давней школьной реформе, раз уж интересуется языком и согласен с тем, над чем тогда смеялись: карова через «а», заиц и т. д.).

А вот собственно авторскую публицистику надо (во как — надо! Что значит критик советской школы!) сделать более личной. Когда отвлеченно, как бы с точки зрения всех говорят о боли, то выходит демонстрация коммунистов (я посмотрел вчера: горько, больно, бессильно), а уж сказать — так от себя лично, что сил нет, что стыдно, что сердце болит и жить невмочь.

А у Саввы в Ярославле я, конечно, был. Какая усталость? С чего усталость? Когда Савва зовет. А мог и не ездить — он там за суетой не видел. И представление его книги в Москве вел — попробуй не поведи. Теперь он в Италии, и я, стыдно сказать, отдыхаю.

Володя Толстой после всех Канад, Лондонов, Вашингтонов зовет нас с тобой к нему погостить в декабре. Вот приедет Сапронов представлять «Царь-рыбу» в Москве, может, вместе и доедем дня на два. Они договорятся о каком-нибудь совместном «проекте», а мы походим себе взад-вперед по Ясной, по дому без всяких обязательств, без оглядки на то, что надо куда-то ехать, перед кем-то выступать, что-то говорить.

Ну а не поедем, так хоть в Москве повидаемся. Я набаловался в Иркутске возможностью видеть почаще и теперь скучаю.

В. Распутин — В. Курбатову

17 января 2004 г.

Обнинск

Возьму-ка я пример с тебя: буду писать на маленьких листочках, но зато умно, иначе, как только блистая умом, не имеющим срока давности, нет смысла обращаться к нашей служивой почте. На твоей страничке стоит дата отправления — 23.12.03. В Москву письмо поступило 15.01.04. Больше трех недель от Пскова до Москвы. Конечно, всякая «тленка» дала бы дух, твои слова поступили как свеженькие. Сегодня, 17.01.04, Светлана доставила их мне в больницу в г. Обнинск, и мне стало интересно: а сколько же займет обратный путь? С учетом того, что сегодня и завтра выходные, письмо мое, как тетиву, натянут только в понедельник, а в окошко к тебе когда оно стукнет? Нет, Валентин, если даже выпрыгнет из России часть населения, пользующаяся электронной почтой, — большая ли это будет часть? Остальные придавят ее, Россию нашу, к земной тверди и никуда не пустят, и будем мы блаженно почесываться и когда глаза со сна раздираем, и когда на творчество их направляем. Вот отчего глыбы и появляются. А ты захотел, от гриппа не отчихавшись, сразу и помазание Аполлоном Григорьевым производить! Конечно же, турок и католик! А на мою зевоту глядя, передо мною повинился при встрече диакон Шумский. Поверишь ли, так и было. Мне дал отпущение, а критика Вл. Бондаренко перстом поразил, назвав нечестивцем. Было это в тот день, когда ты писал мне письмо, т. е. 23.12. На Комсомольском критики должны были обсуждать мою повесть, но батюшки перехватили, и критикам досталось, а про повесть забыли, и поделом.

В больницу я напросился на обследование: тут болит, там болит. Буду зато теперь знать, где и что, но знать буду недолго; забуду опять, придется помнить только, что сердце тоже сдало, а я считал его крепким, и кровотоки не только в голове забило, а повсюду, даже в ногах. Пробуют оживить их с помощью лазера, каждый день лежу под капельницей… Это даже и не больница, а медицинский центр, радиологический институт, аппаратура, по- видимому, прекрасная, специалисты тоже, а от меня соответствия нет.

А Савва между тем командует: на Афон! Еще один, Савве подобный, Георгий Георгиевич Поляченко[113], которому я легкомысленно еще два года назад пообещал войти в его бригаду, не менее требовательно: на Сургут! На Афоне хоть помолиться слабенькой своей душой можно, а в Сургуте, в составе «культурной бригады», — только грешить.

А сам я мечтаю о грядках.

Великие наши современники — Савва Вас. и Георгий Георг. — всем хороши и велики, но нет у них наклонности к грядкам — и потому прямо стоят и высоко: деятели. А меня здесь при поступлении в приемном покое спрашивают: рост? 179, говорю. Ведут измерять; оказывается 176. «Но как же так? — пробую я спорить. — Всегда было 179». — «Было, да сплыло». И некуда нашему брату больше заглядываться, кроме как на грядки. Ты еще отмолишься, а мне, травопольному, одна дорога…

В. Курбатов — В. Распутину

6 марта 2004 г.

Псков

…Какое, наверно, прекрасное и полное молчание привез ты с собой с Афона! Бывало, я привозил такое из родного Печерского монастыря. А каково же оно на Афоне. Сам же, увы, отправляюсь в разговорчивую Византию. Где все только устанавливается, где Литургии еще только пишутся и где догматы еще отстаивают затрещинами, где епископы еще красят волосы хной, а зверей кормят мясом образованных рабов. Ты был в Устье, а я отправляюсь к Истокам. Наверно, потому, что Устья боюсь. Там надо сразу подниматься на высоту, которая не по моим слабым силам. Я пока с заблуждающимися. С теми, кто не испытал откровения и вынужден добывать веру усилием знания и труда и кто ищет в помощь исторические дороги. Так можно проскитаться до конца дней и так и не узнать детской простоты и не спрашивающей любви, но обмануть себя нельзя, — значит, надо идти, пока есть силы. Сил, правда, уже совсем немного.

Сердце болит и боится самолета, но уж и уклониться нельзя. Впрочем, надо дойти. Все кажется, что больше уже ехать не понадобится. На этот раз думаю, что и правда потом только допишу, что увижу, и все. Там уж после Второго Рима останется только родной Третий. Читаю все подряд — послания, жития, акафисты и апологии. Все спуталось до совершенного хаоса — авось на месте при живых камнях, водах и небесах понемногу распутается и встанет на место.

А ты, поди-ка, только сейчас сядешь за афонское чтение, за старца Силуана и Софрония Сахарова, за Зайцева и толстые тома имяславия. Хотя лучше, конечно, читать это не в Москве, а на тихом берегу Ангары под свист синиц и чириканье воробьев, когда душа не отвлекается телефоном и необходимостью решать партийные вопросы. Очень хорошо, что вы взяли с собой Толю Пантелеева. Ему такие поездки нужнее всего, потому что как ни хорошо жить дружеством, а в самые вопросительные ночные часы душа все-таки ищет Бога. И хорошо, что она будет искать его с вами и в таком поднебесном месте. В Питере душе ухватываться за Бога труднее всего.

В. Курбатов — В. Распутину

28 апреля 2004 г.

Псков

Лечу в Красноярск. Внутри все как-то заранее болит и от «клеветы обожания», и от того, что придется увидеть много противного сердцу. Но надо поклониться Виктору Петровичу (всегда кажется, что в последний раз, потому что на свои и в один конец не доберешься, и потому все настойчивее и без шуток болит сердце). Боюсь, что и Марью- то Семеновну увижу только на бегу, потому что, оказывается, уже расписан по библиотекам и институтам до минуты. А я, грешный, очень не люблю и всегда бегаю публичных встреч. Другое дело — поговорить вдвоем, втроем с близкими людьми, а с чужими, неизвестными — каторга и каторга. И при этом меня никто не спрашивает. Да и то: тебя привезли, израсходовали деньги — отрабатывай.

Впрочем, ты это по себе не хуже меня знаешь, только и разницы, что твое слово действенно и необходимо, — не грех и время потратить. А я всегда стесняюсь выходить на люди, словно меня принимают за другого, и тараторю со скоростью света, чтобы как можно скорее отбарабанить и спрятаться. Сейчас же и вовсе не знаю, чего говорить. Был какой-никакой народ, и ты его слышал, чувствовал себя его частью. А теперь он рассыпался и ты с ним. Всяк на особицу и будто всяк во что-то играет: одни в патриотизм, другие в либерализм, но те и другие внутренне уже не верят в подлинность своих убеждений, как актеры в спектаклях. Вернулся, отклеил усы и бороду — и в халат, к себе, в свою малую малость, к своей нищете или своим швейцарским счетам, без разницы.

Пока в церкви стоишь, еще ничего — детки причащаются, батюшка говорит, иконы в сердце глядят. А вышел — всё с новой строки.

Подкралось какое-то опасное неверие ни во что, порог последней усталости, когда вдруг видишь, что всю жизнь писал на воде и все уносилось, когда еще и точка не была поставлена. А уж замолчать не можешь, потому что точка — это просто смерть, и вот встаешь, подхватываешь свой камень и опять вперед, пока он обратно не откатится. Я долго обманывал себя экзистенциальным лжегероизмом — что и всякий человек так, только он не видит, а ты видишь — и потому молодец.

Прости меня, Валентин. Тебе вооружаться надо, тебе силы нужны, а тут я со своим нытьем. Пройдет. Минута такая. Вот поеду на землю — и поправлюсь. Ухвачусь за траву.

В. Курбатов — В. Распутину

18 июня 2004 г.

Псков

Хочется сказать, как турецкие чистильщики, «коллега» (ведь ты уже, верно, как и я, на шести сотках сидишь?). Я-то уж давно сижу, сердце врачую. И радуюсь бесконечным дождям, которые освобождают меня от «полевых» работ для стола. Пишу свои обычные пустяки. Сначала предисловие к Берестову[114] писал, потом к Краснову. Своего уже много лет не пишу и не знаю, есть ли оно, свое-то? Просьбы выполняю. И, сохрани Бог, просьбы кончатся, тут и онемею, ведь надо будет самому думать. А чем думать- то? Отвык уже.

Савва все звонит, зовет семо и овамо[115] а я только успеваю отговариваться. Изоврался весь. Душа давно просит покоя и на людях чувствует себя скверно. Хоть до августа хочу посидеть. А лучше бы до сентября, до толстовских сидений, от которых уж и не увернуться, — впрягся в помощники. Толстой уже надеется. Савва же зовет 2-го в Ярославль на фестиваль Е. Колобова[116], которого он не знал, но вот сочинил фестиваль, попечительный совет собрал, куда и меня засунул, хотя я Колобова видел меньше его.

А тех, кто действительно знал его, с кем тот работал, кто до звука его понимал, не зовет, потому что боится их знания. Беда, да и только! Вот сижу и придумываю вескую причину, как отговориться. Сердце взялось за меня с такой нешуточной энергией, что я уж и не знаю, как отбиваться. Ни уколы, ни капельницы не в помощь, только шесть соток, где можно глядеть себе в окно на старую яблоню до небес, на облака и дожди и думать что-нибудь неторопливобессмысленное («выражать на лице, что сидишь на крыльце»). Слава Богу, ни телефона тебе, ни телевизора. Один проигрыватель привез с Моцартами и Шубертами, с Гаврилиным[117] и Свиридовым и ими и утешаюсь.

А вы, говорят, с Сапроновым к Марии Семеновне собираетесь? Дай Бог! Она храбриться-то храбрится, а сил там осталось чуток. И что-то мне кажется, что ей больше всего хочется увидеть именно тебя. Словно с твоим приездом она и за Виктора Петровича окончательно успокоится, словно прощения ему испросит, потому что никому ведь не скажешь, что она болела за его срывы больше всех нас, вместе взятых, потому что сама часто душой на стороне противников была. Худому татарину не пожелаешь такой беды, такого страдания, такой русской доли (не суфражистка ведь какая-нибудь поперек мужа идти, хотя сердце умирало от тоски и боли).

А к свиданию с Пащенко[118] не неволь. Олег действительно извертелся весь. Последние-то интервью с Виктором Петровичем, которые он печатал, — они ведь каждым словом поперек его газете и мысли. Хитрость, значит. И уж комментарии бы надо — почему эти поперечные мысли выходят именно теперь, когда В. П. ни возразить, ни согласиться не может. Временами мне кажется, что Олег загнал себя следом за Прохановым. Но тот-то умнее, тот за прозу свою держится и в ней тоже может сказать все поперек газете, но он там и там, в газете и прозе, — спортсмен, игрок, профессионал, политик. Там сердце за скобки вынесено или используется тоже с умным дозированием, как «компонент». А Олег-то поуже. Там в примечаниях сам себя и износит, и потеряет, что Бог дал. Если уже не потерял.

Пошли тебе Бог спокойного лета и хорошей работы. Наше дело, пока голова слушается, — работать, держать остатки традиции, чтобы их подольше не унес ветер. Мир-то валит в какое-то окончательное ничто, так надо, пока есть силы, повисеть у него на подоле. Не из- за себя, а деток с внуками подержать, не пустить их на «улицу».

В. Распутин — В. Курбатову

23 августа 2004 г.

Иркутск

Я, по обыкновению, летом полностью забываю и о литературе, и обо всем литературном. И на всякого, кто истово продолжает заниматься этим делом, смотрю как на мух, копошащихся в сметане. А поскольку ты не в вязкой литературе, а над литературой, то для тебя я делаю исключение. Гена Сапронов показал твой «Подорожник» с предложением написать предисловие — написал я плохо, поскольку совсем потерял слово, но ума хватило понять, что книжка твоя хорошая, из тех, которые держат на особой полке, чтобы заглядывать по выбору в сокровенные минуты.

Особенно хороша глава о Свиридове. О Гаврилине тоже. И о Юре Селиверстове. Вообще, все, что в сторонке от литературы, лучше: и С. Гейченко, и Я. Голованов[119], и А. И. Цветаева[120]. А из литераторов — В. Конецкий и последние главки. Гораздо менее интересны Шугаев[121] и Окуджава — не от моего к ним отношения, а потому, что сказать им рядом с другими нечего. Как, впрочем, и мне.

Сейчас собирается «Молодой гвардией» книжка воспоминаний о Свиридове. И твой текст о нем был бы там очень кстати. Составлял ее Алексей Вульфов[122], молодой еще человек и хороший прозаик, написавший о Г. В. очень хорошо. Часть его воспоминаний была опубликована, несмотря на подозрительную фамилию, «Нашим современником». Адреса его у меня не оказалось, а телефон: 288-55-72 (дом., московский). Редактирует книгу Людмила Алровна Барыкина: раб. — 972-23-80; дом. 282-15-91. Будешь в Москве — позвони, Валентин, можно еще Андрею Петрову[123], твой Свиридов там очень нужен.

А следующие в «Подорожнике», вероятно, будут Володя Толстой, Бурляев… А где быть нашему неугомонному Савве?

Я хорошо сделал, что съездил к Марье Семеновне и в Овсянку. М. С. оказалась настолько бодра, что не отпускала нас от стола до 3–4 ночи, притом нам оставалось только слушать. Сильный она человек своей внутренней силой, практичный, память в сто раз лучше, чем у меня. Все предусмотрено, все устроено по своим местам. При мне Полинка принималась в артистки, и М. С., прекрасно понимая, что артистка она «еще та», не сопротивлялась продвижению, даже съездила на экзамен: Астафьевы, пока они живы, не должны терпеть поражений. Витьку я не видел, но и там, как я понял, устроено: у Витьки крепкая жена.

В Овсянке, в новой Овсянке, чувствовал я себя как-то неловко. Принимаю дом В. П., принимаю даже зеленовскую «скамью» — тем более что она сейчас в зелени, но никак не могу принять «бабушкину избу» с восковыми фигурами.

Это чрезмерность по образцу «самое-самое», нехай у нас будет так, как у других не будет. Вообще с музеями чрезмерность, не надо бы их сразу вываливать возом. Дело не в том, что к Виктору Петровичу в дальнейшем станут относиться спокойней, а в том, что этот «перебор» (начальный) его же имени и его же значительности может помешать, потому что дорога к нему от его книг будет перебиваться музейными экспозициями.

Библиотека в Овсянке хороша, но и там чувствуется настроение пушкинской старухи: всё есть — что бы еще запросить?

А на могиле я чуть не расплакался: вот тут все так, как и должно быть, здесь Господь не позволил самодеятельности.

Слетал после этого в Сростки. Памятник Клыкова[124], мне показалось, точен, и стоит он (сидит, как в последней сцене «Печек-лавочек»), обозревая родные дали и собирающийся народ, на месте, на Пикете. Нынче, в этот юбилейный год, поменьше было и шоу, потому что побольше серьезных людей на сцене и среди не менее десяти тысяч поклонников — поклонников все-таки Шукшина, а не Панкратова-Черного и ему подобных, хотя и Панкратов- Черный был. Если и дальше так — вернут Пикет Василию Макаровичу и, может быть, отставят шоу. Иной раз и губернаторского места не жалко, чтобы смехачи ушли со сцены.

Трижды ездил за ягодой. Год у нас нынче обильный на ягоду. За 150 км по широкой дороге пробирались за жимолостью — два дня полоскал дождь и не подпустил к ней. Потом поехал за 300 км в Качуг за голубицей, опять дождь, но в перерывах с ведро хорошее взял. Через два дня за 500 с лишним километров еду в Саяны за черникой. Этими плодами больше утешается даже душа моя, а не токмо живот.

У Шукшина были еще Ганичев, Личутин, Сегень[125]. Очень хороший провел день в Смоленском у Анат. Соболева[126]. И музей небольшой есть, и надгробный памятник, и встречи были в клубе, с полным залом, и почтение, какое-то очень теплое, чувствовалось к своему земляку. И всё искренне, непоказно, не допустив даже малейшей фальши.

Трудно великим остаться в чистоте, всяк норовит свинью подложить, и вот такого размера и души писатели, как Анат. Соболев, достойные в жизни и смерти, так легко и чисто отзываются в сердце. Тут тайна глубже. Тут превосходство таланта души над талантом ума.

В. Распутин — В. Курбатову

25—29 сентября 2004 г.

Обнимаю тебя и поздравляю; несмотря на все неудобства и испытания, которые приносит юбилей, есть в нем, когда схлынут застолья, и утешение, и благодать. Дело-то сделано: прожито! И прожито как надо! А ты тем более можешь вздохнуть свободно, что поработал накануне на славу, лучше и не бывает. Я бы на твоем месте полгода ни в записную, ни в прописную книжку не заглядывал, а знай любовался собой.

Гена Сапронов уверен, что привезет тебя на пре-зен-таци-ю. Приезжай.

В. Распутин — В. Курбатову

15 декабря 2004 г.

Москва

С Рождеством Христовым и Новым годом! Здоровья тебе и благодати! За труды твои можно не беспокоиться — ты всегда в трудах! Дороги твои тоже нет смысла умерять — ты попусту не ездишь.

А я опять попросился в больницу дней на десять, чтобы подтянули, почистили… Все расшаталось и забилось всякой гадостью. А после Рождества лететь в Пекин, по глупости согласился еще в сентябре, потом, спохватившись, стал отказываться. Что-то там перенесли с декабря на январь, соблазнили мою Светлану Ивановну, что и она тоже может поехать, — и не стало выхода. С ужасом думаю, что я там буду делать десять дней… О литературе говорить? И это уже не умею.

Уже месяц в Москве, но Савву не видел. Изредка звонит, жалуется на болезни. Видимо, донимает всерьез, потому что и голос не командирский, и никого не ругает.

Говорят, ты был в Москве, бегал по ней, замерзший, и негде было погреться. Вот так, брат. Это начало; что последует дальше, никто не представляет.

Звонил как-то наш незабвенный Михаил Ефимович (якутский), требовательно приглашал выступить перед съехавшимися в Москву школьниками. Мне не пришлось выкручиваться: накануне упал на родном Арбате и считал, что сломал ребро, но оказалось, только трещина. Но и трещина была хороша — ни встать, ни лечь. Теперь лучше, но тоже ничего хорошего.

Лето прошло впустую, впустую направилась и зима. Но теперь ничего другого и ждать не приходится.

Будь здоров, Валентин! Вернусь из Китая, напишу тебе повеселее.

В. Курбатов — В. Распутину

22 декабря 2004 г.

Псков

Кажется, к нам с тобой идет двадцать первое столетие, — так длинна кажется жизнь, столько в нее поместилось событий и столько накопилось усталости. И временами кажется, что «телега жизни» катится уже без нашего участия — как-то сама собой. Но, видно, в этом есть милосердие Божие — «привычка» жить. А как маленько в сторону отойдешь да поглядишь, то тут сердце-то и закричит. На вот таких новогодних порогах это особенно чувствуешь. Но уж все равно надо жить, «раз родился», как говорил Платонов. Но ведь, с другой стороны, сколько мы знали света и радости, даже в одном этом уходящем году. И как не благословить эти дни покоя, которые выше счастья! И еще поживем, и еще увидим небо в алмазах…

В. Курбатов — В. Распутину

3 февраля 2005 г.

Псков

Хоть в поезд садись, чтобы прочитать в «Гудке» твой Афон. Вся надежда, что Савва в пачке своих сочинений отыщет место и для твоего. Я все надеюсь, что однажды тоже окажусь на Святой Горе, и потихоньку собираю всякие свидетельства.

А пока не оставляю надежды в своей турецкой программе оказаться на Кипре, надеясь разглядеть там доиконоборческие образцы иконы, раз остров счастливо миновал этой общей византийской беды. Кто бы из нас с тобой думал в своих аталанках и овсянках, что мы будем писать о христианских твердынях. И вообще — писать, а более всего — об этом непредставимом предмете. И какое это при всей трудности и неведомости предмета счастье — забредать в эти дали, где до тебя думали о тебе и о самом главном в тебе — о твоей бессмертной душе, о которой ты еще и не подозревал. Я уж вот подумываю: не оставить ли вовсе матушку-литературу и не увязнуть ли в своем византийстве, если только мой соавтор пожелает продолжить эту работу. Сил-то уж, правда, почти никаких, а тут ведь — океан, тут мысль и традиция такой дали, что никакой жизни не хватит. Скорее всего, струшу и обратно в свои пустяки. Но отчего бы иногда и не подумать о «кунице на воротник». Валентин, в мае в Перми предполагаются «Астафьевские чтения». Сегодня меня спрашивали оттуда, кого из писателей звать. Я в первую голову назвал тебя и Крупина, потому что основной темой встречи будет «судьба русского крестьянства в современной литературе». Куда бы и без Василия Ивановича, да он, верно, не захочет теперь рядом с В. П. стоять. Да и со мной — еретиком. Хотя, коли бы дело во мне, я бы и не поехал — только бы Василий Иванович участвовал. И если Володю Крупина мое участие смутит, я тоже не поеду. От меня там пользы никакой. Я свое все выболтал. Ты, пожалуйста, деликатно узнай как-нибудь и про Василия Ивановича и Крупина. Им уж надо программы составлять. Пожалуйста, и сам не отказывайся — сейчас везде нужно спокойное твердое слово. При наших тиражах оно дороже письменного — его лучше слышно.

В. Распутин — В. Курбатову

12 февраля 2005 г.

Москва

Спасибо за письмо, я ведь не написал бы, пока меня не поставить перед ответственностью и необходимостью отвечать. Сегодня получил от тебя и сразу же тороплюсь ответить, потому что стоит только отодвинуть — и надолго.

Сначала о главном. Едва ли я в мае смогу поехать в Пермь. Кроме того, что тяжел стал на подъем, есть более основательная причина. Я слишком сдал за последний год, и особенно за последние полгода, чтобы появляться перед серьезной аудиторией. Это не отговорка, для отговорки я придумал бы что-нибудь иное. Трижды подряд публично осрамился по приезде в Москву, и памяти никакой не стало, и собрать мыслишки во внятную речь не могу. Остановлюсь и молчу, панически ищу слова, а их нет. Пробовал лечиться перед поездкой в Китай, которая сорвалась после покалеченной печени (так удачно упал!), но вылечить это, по-видимому, невозможно, только зря деньги на дорогие лекарства извожу. Собирался в январе поехать к Носову — не поехал, а теперь к Абрамову не придется поехать. В конце марта переберусь в Иркутск и займусь грядками.

Едва ли, я думаю, сможет поехать и Василий Иванович. Он тоже плох. Недавно была в Москве Ольга, жена, говорит, что боится отпустить его одного на улицу. Выйдет и не может найти обратную дорогу, проводят под руку. Вот такие мы теперь «воспитатели душ». Хоть снова за водочку берись для возбуждения остатних силенок.

До Володи Крупина не мог дозвониться, он, видимо, как действующий писатель, в Переделкине, а там у него телефона нет. Володя крепок, говорит хорошо, но поедет ли — не знаю. Если даст себя уговорить — позвоню тебе.

И не настолько он закоснел, чтобы не поехать вместе с тобой. Какой ты еретик? Если обругивать тебя, то ты скорей теоретик, хотя и это сомнительно.

Мой Афон — это косный лепет в сравнении с твоей Византией. Текст в книге очень хорош и глубок («Восхождение к истокам»), но книга больно уж богатая, в ней, как в аристократической гостинице, чувствуешь себя неловко. Хорошо, что твоя фамилия, вернее, передовая ее буква в алфавите, помогли тебе встать на первое место перед Царевым. Впрочем, это все пустяки, главное — что книга есть и ты в ней ничем не ущемлен.

Савву в этот свой московский период не видел, он пока к себе не подпустил, но мне, гулявшему по больницам, и не до того было.

В. Курбатов — В. Распутину

25 июля 2005 г.

Псков

Совсем ты, брат, в частные собственники, а может, даже в кулаки ушел. Куда будешь урожай девать? Дал бы земле отдохнуть, письмишко бы написал — чё делаешь? Михал Ефимыч Николаев[127] все передает мне через Савву укоры, что мы не проводим «Байкальскую осень». Он почему-то решил, что мы договорились об этом. Очевидно, он и меня принимает за заместителя председателя Совета Федерации. Тогда как я только говорил, что хорошо бы соединить вместе Вампиловские дни, «Сияние» и пленум Союза писателей, — вот это и была бы настоящая «Байкальская осень».

Я только думаю, что он ведь, верно, и денег даст. Так что я с Саввой еще перемигнусь — он у нас тут на курорте отдыхает, и, может быть, вы втроем свяжетесь и определите, как бы и вправду провести что-нибудь в этом роде. Обычно уговаривать приходится, а тут сами предлагают — грех не воспользоваться.

Сам же прячусь на шести сотках. Яблок вырастил столько, что могу в Марокко поставлять, как они — апельсины. Да фундамент бетонировал, да крыльцо менял — все один, чужих рук не люблю. На писания оставались вечер да ночь. Благо для моего писания вдохновения не требуется: сиди да строчи.

Зовут семо и овамо, но я уж решил так лето на дачке и просидеть. А уж в сентябре — к Толстому. Лихоносов[128] обещает приехать. А оттуда — Бог даст, на Урал. Чусовой известил, что сделал меня почетным гражданином, и зовет показаться. И стыдно — сил нет. Ну, Виктор Петрович — понятно! Имя! Да и солдат! И поработал на город — хоть не шибко в больших чинах. А я-то чего? Я и не писал про бедный этот город почти ничего, не славил его. И отказываться как-то странно. Сижу вот маюсь.

Читаю море разной литературы, поскольку по слабоволии не умел отказаться от жюри астафьевской, горьковской и толстовской премий. И Господи, как это всё бедно. Всё умом да иронией. И всё про себя, про литераторов, про труды свои и товарищей. Видно, жизнь совсем перестала «поставлять материал» для господ сочинителей. И вместо жизни висит одно зеркало. И на горьковскую вот даже двух «русских Прустов» представили — М. Попова и М. Литова. Так независимо друг от друга два рекомендателя и пишут: русские-де Прусты. А русских Джойсов что-то не шлют. Очевидно, те представлены к другой премии. Скучно жить на белом свете, господа. Слова, слова, слова…

В. Распутин — В. Курбатову

8 августа 2005 г.

Иркутск

Я бы и дальше молчал, потому что по лености своей давно обрек себя на молчание, да дали мне прочитать твою переписку с Борщаговским. И она заставила меня нарушить обет молчания (но не косноязычия). Знал я тебя, казалось, хорошо, но оказалось, что глубин твоих не знал и в десятой доли, и удивительно, что обнаружились они мною опять в жанре вроде бы второстепенном. Но не для тебя, ибо ты и здесь отнесся к этому жанру очень серьезно и точил свой ум с удовольствием, воспользовавшись тем, что собеседник тебе попался серьезный.

Много раз я убеждался, что ничего случайного в жизни и встречах людей друг с другом не бывает и что ведомы мы зрячей судьбой. Нарочно ища такого собеседника с другого, в сущности, берега, меж которыми переправа то есть, то нет, — ни за что не найдешь. А тут он был сознательно показан и подведен, вас заставили расположиться друг к другу, сдружиться с единственной целью — чтобы сказать то, что было сказано. И мне показалось, что Ал-р Михайлович даже откровеннее и напористей, чем ты, потому что он чувствует себя хозяином и ни одну пядь занятой территории сдавать не собирается. Он и в глубокой старости не потерял уверенности в себе и своих сородичах и наступает даже там, где нет никакого сопротивления и где опасность выдумывается его либеральной стороной, чтобы воспользоваться ситуацией и снова и снова продвинуться вперед.

Он умен, очень умен, как-то плотно и монолитно умен, не теряя с годами прочности ума. Широк и в советское время справедлив (старается быть справедливым) и к своим, и к нашим. Не признает этого разделения на «своих» и «не своих», но только до определенного времени, до определенного начала событий, а потом пишет «Обвиняется кровь», хотя эти обвинения были или дурными (в «перестройку»), или справедливыми (в послереволюционные годы) у Солженицына, которого не обвинишь в антисемитизме, что показано хорошо. Я у Борщаговского, кажется, ничего не читал, но после вашей переписки захотелось прочитать и «Обвиняется кровь», и книгу о Бабушкине: неужели он и его оправдывает? Вообще признание нас — Абрамова, Астафьева, меня — вызвано у Борщаговского, во-первых, художественностью наших книг (и этого у него не отнимешь), а во-вторых, их способностью влиять на общество так, что вольно или невольно помогало расшатывать механизм власти. Я говорю о наших книгах 70-х, до середины 80-х годов. Хотя ты и не признаешь художественности у Абрамова, но тут я согласен с Борщаговским. Он, может быть, и сам не осознавал разрушительного действия наших книг, да нет, осознавал, конечно, но было это у него по справедливости на втором месте. Но затем, когда пошли «Дети Арбата», книги Эйдельмана и др. своих по крови, книги, которые он поднимает на последнюю высоту литературы, вкус почему-то решительно изменяет ему и справедливости как не бывало.

Он, воистину столп либерализма и общечеловеческих ценностей, не в шутку называет себя космополитом. Знает прекрасно, до поры не говорит, что общечеловеческие-то ценности — это ценности его народа, а для нас они смертельны. Читая, я всякий раз почти безошибочно после твоего письма мог угадать, где он тебя станет поправлять.

Ни в чем, что зацепило его позицию, он не согласится, все расставит по своим местам. Делает это умно, без нажима, но не пропустит.

Книга эта будет очень нужна, Валентин, не сомневайся. Конечно, читателей она много не соберет, но какая книга теперь, кроме бесстыжих и развлекательных, собирает читателя? Но сказано в ней много, и диалог напряженный, точно вы заранее сговорились, что письма ваши, как главы, пойдут потом в книгу, и мастерски следили, чтобы нигде не провисло. Я проглотил всю рукопись за четыре или пять приемов, а для меня с моими глазами это действительно «проглотил», не в силах оторваться до трех-четырех ночи. Лично меня нигде не задело, думаю, что редактура твоя была, а если бы и задело, возмущаться бы не стал, ты режешь правду-матку в отношении тех, кого любишь, но свое тоже не отдаешь, заставляя, к примеру, забыть своего оппонента (правда, ему тогда уже было, кажется, за 80), что он говорил накануне, и соглашаться с тобой (отзывы Борщаговского о романе «Прокляты и убиты» — пример тому). Только к концу, когда пошли 80-е годы, я, правда, несколько утомился, но ведь и какие события пришлись на эти годы — стыд вспомнить!

Что не принял? Да почти все принял, кроме мелочей. Думаю, что не нужен натурализм о Гейченко в его последние годы (стр. 178), это уже как снимающая все, что было, кинокамера. Задело, что загодя ты заталкиваешь Астафьева в Букеровскую премию и ищешь там справедливости (стр. 183). Но это уж на твой вкус и твой ум, советовать ничего не буду.

Но если бы пришлось что-то советовать Борщаговскому, выразил бы недоумение, зачем так много и восторженно о своем любимом зяте. Герман, режиссер, по-видимому, действительно талантливый, но при родстве-то мера нужна прежде всего.

Ну, все, больше ничего не говорю, ибо и сказать-то точно не умею, кроме благодарности вам обоим за это могучее летописание.

Хандра моя нынче, как никогда, была тяжелой и затянулась, не выбрался из нее окончательно и теперь. А может быть, уже и не выберусь. Съездил в Аталанку, в прошлом году наконец-то добился, чтобы строили там школу. Теперь строят — армяне и корейцы, а земляки мои воруют безбожно все, что доставляется для школы, и куражатся, что школа им не нужна. Ой, тяжело на это смотреть! Но смотреть надо, скоро поеду опять. Подожду встречи с Агнессой Федоровной и Михаилом Петровичем и поеду. А в Ясную Поляну, вероятно, не соберусь, и не потому, что нет времени, а боюсь уже являть себя. Позвонил недавно Василию Ивановичу в Вологду, а Ольга Серг. говорит, что ему надо минут десять, чтобы подняться и подойти к телефону, что совсем слаб. Нет, деревенское наше происхождение для нынешнего времени прочности не дает, а, скорей, напротив, раньше обессиливает. Не та атмосфера.

До Нового года, надеюсь, увидимся. В Москве не обходи, ты там собирался быть в начале ноября.

P. S. Да, захотелось после вашей переписки прочитать не только «Обвиняется кровь», но и твоего Пришвина. Книжечку уже отыскал и положил поближе. В свое время я ее, конечно, читал, но теперь мало что осталось в памяти. «Но это память, память виновата» — почти песенка.

В. Распутин — В. Курбатову

16 октября 2005 г.

Иркутск

Ну вот, выдержал я в очередной раз и Вампиловский фестиваль, и свое «Сияние» и теперь, как среди пожарища, сижу и озираюсь. Что же это такое было? И не могу понять, было что-нибудь полезное или нет. Вот заставил тебя написать «концепцию» для театрального действа, напечатали ее на программе без единой помарки, слова о том, что не согласных с нею просим не беспокоиться, остались в неприкосновенности, но они-то, не согласные, побеспокоились в первую очередь и отказа не получили. И встречены были чуть ли не торжественно (Московский театр наций, Камчатский театр и др.), и на «круглых столах» получили поддержку. Т. е. нами, тобой и мной, воспользовались, чтобы провозгласить приличествующие театру принципы, а никаких перемен не захотели. Я публично отказался в дальнейшем участвовать в этом «спектакле с переодеванием», что было встречено, разумеется, очень благосклонно.

«Сияние» прошло ровнее и спокойней. Для Л. Бородина устроили читательскую конференцию по его «Без выбора», и прошла бы она совсем достойно, если бы посреди разговора не пришлось вскакивать и бежать на следующую встречу. За все 12 лет никак не научились выделять главное от неглавного, всё в спешке, всё всмятку. А. Г. Елфимов[129] из Тобольска (ты его знаешь, печатаешься в его альманахе) привез для иркутских библиотек свои издания, говорит он прекрасно, и на него смотрели с изумлением: есть же такие люди! Но сказать толково об этом не смогли. Привыкли жаловаться, но в присутствии этого «самородка» жаловаться было некстати, а другого тона найти не смогли. А ведь это не подготовишь заранее, это надо почувствовать и подхватить. Не получилось.

Зато всю неделю простояла дивная, как до всех этих революций, «перестроек» и природных катаклизмов, погода: тепло, солнечно, ласково. На Байкале еще теплей и благодатней. Купались почти все, кроме самых последних инвалидов — меня и Бородина. Даже испанцы купались (была одна супружеская писательская пара из Испании), даже женщины, даже Костя Житов[130]. И ни разу нигде и никто не напился. Всё как-то весело-грустно, прощально. Но кажется, теперь уже окончательно прощально, по крайней мере для меня. Хватит.

Как ты в должности почетного гражданина? Не жмет в плечах? Бесплатные похороны — это хорошо, но ведь для этого надо успеть приехать к месту почетного гражданства. А у нас даже и денежки давали, в последние месяцы даже с прибавлением. Чуть ли не по пять тыщ. Я успел дважды получить, пока заподозрил неладное. Все объяснилось проще некуда: выборы! Накануне выборов мэр собрал всех почетных и велел им быть его доверенными лицами. Пришлось мне писать заявление, чтобы с довольствия сняли. Больше никто не посмел. Мэр прошел, и Иркутску еще на пять лет уготована участь одного из самых захолустных и запущенных городов. Но как теперь будет с моими похоронами, не знаю. Придется, наверное, терпеть.

Лета почти и не помню, кроме поездки в Аталанку. А уже и Покров миновал. Третий день после Покрова льет и сыпет, то дождь, то снег.

Видел вернувшегося из Красноярска Гену Сапронова, издатель наш в неизменно добром и деятельном настроении. Говорит, что уже в декабре будет в Москве презентация твоей переписки с Борщаговским. Это хорошо. Гена работает как часы. Тебя напрасно беспокоит, что скажут и куда тебя определят после этой публикации. Давно уже определили и сказали, кто на что горазд. Но посмотри на патриота Проханова: друзья-враги у него постоянно тасуются в зависимости от того, кто дает деньги на газету. Посмотри на Володю Бондаренко: Сорокина он не называет иначе, как по-дружески Володя, т. е. человек, укладывающийся в его эстетическую и нравственную душу. А ты что или кого предал? Ты стоял на своем, и от твоих бесед с умным, пусть и несколько чужеродным человеком только истины прибавилось в воздухе, и истина эта, как и полагается, имеет корни и крону. Два умных человека, два сторожа и одновременно садовника, надзирающие за садом с разнообразными посадками, ведут горячую беседу о плодородии и болезнях этого сада с таким знанием и с такой заинтересованностью, что едва ли кого это оставит равнодушным, несмотря на прошедшие времена. Если бы нашлось еще двадцать таких собеседников, а еще лучше — сто, делающих все, чтобы понять друг друга, — глядишь, и дурости с обеих сторон было бы в сто раз меньше.

После очередной операции прошлой осенью год я прожил почти видящим, хоть и не ясно, а теперь поправленный мой глаз опять начинает тускнеть. И кажется, по моей вине: прочерком мелким, слишком мелким портил бумагу. Ничего не написал, а глаз надсадил.

Вот и ищи врагов!

В. Курбатов — В. Распутину

28 октября 2005 г.

Псков

Боюсь, уж не застану в Иркутске-то. Ну да, значит, напишу в Москву. Я догадывался, что театральный фестиваль не переменится (когда всё вокруг болеет, как построить «театральный социализм в одной, отдельно взятой стране?»), но Гена меня успокаивал, что «всё вроде ничего», что получше, чем в тот раз, когда я приезжал. Ну а что напечатали «меморандум» без изменения, так, может, и к лучшему. Они ведь таким образом как-то назвали, чего бы хотели. И глядишь, кто-то вслушается (пусть не сразу. Хотя опять же это наш бедный стариковский романтизм, а ветер-то и не собирается дуть в нашу сторону, хотя все уже и от всего устали и хотели бы чего-нибудь покрепче и поопределеннее).

А я тут в Ясную Поляну снова съездил — открывал выставку Юрия Ивановича. Она вышла так хороша, светла, так мы ее удачно развесили в прекрасном тульском зале, что Катя осталась очень довольна. И Владимир Ильич — тоже. Осень была прекрасна какой-то «третьей» красотой — не той, что у нас на Урале, и не нашей пушкинской- михайловской, а именно толстовской — спокойной, сильной, далекой, даже хочется сказать — умной.

А там поглядел у Владимира Ильича подаренные ему книги господ Вик. Ерофеева и Вл. Сорокина: «Русскую красавицу» одного и «Норму» другого. У одного смог прочесть две страницы, написанных без всяких точек, как мать насилует сына, где все «предметы» названы своими именами, у второго — побольше. Всё доискивался объяснения, что же так пленяет в нем японцев или несчастную Сорбонну. И не доискался, потому что не мог преодолеть тошноты. Бедный мир! Бедная литература. Все-то она, терпеливица, сносит. При этом Толстой говорил, что Сорокин приезжал со своими милыми дочерьми и произвел впечатление хорошего семьянина. Это значит, у них только «работа» такая неприятная, а сами они прекрасные люди.

Как-то не хочется после этого ни читать, ни писать — все слова кажутся изгаженными. Бросил всё — и в поля! К спасительнице осени: на Калинов луг, в Чепыж — любимые толстовские места. И на могилу заглянул. И понял, что не надо так суетиться господам писателям, чтобы церковь поставила крест (ишь какие все православные!), будто с себя хотят какую-то вину снять. Нет уж, пусть Лев Николаевич как хотел — так и будет. Это он с нас все время спрашивает: искренни ли мы? Да и с матери-церкви тоже: как могло случиться, что ее самый искренний сын вдруг отошел от нее? Что с ней такое успело сделаться, что он сделал это без страдания? Нет ли в этом «бескорыстии» и ее вины?

В марте собирается в Ясной отдельная конференция «Толстой и православие». Авось разговор пойдет спокойный и деловой, без фарисейства.

Ну, храни тебя Бог, дорогой Валентин. Береги глаза из последних сил — читай поменьше. Они тебе для письма нужны. Кто-то должен при всеобщей сдаче стоять с твердостью, чтобы им не праздновать победы.

В. Курбатов — В. Распутину

28 декабря 2005 г.

Псков

С Новым годом! С Рождеством, отменяющим «новизну» годов своей спокойной вечностью. Я, грешный человек, не люблю это предрождественское время. Вся усталость года наваливается разом, и страшно подумать, что надо искать какие-то подарки, а потом дарить их с ложным весельем и вообще принудительно улыбаться, слушать чужие пошлости и говорить свои. И уж хочется, чтобы эти дни скорее прошли, хотя при этом помнишь молитву Г. Маркеса[131] о том, чтобы длить каждый день и помнить, что в каждой минуте 60 секунд света. Умом-то ищешь веселья, а сердце уже не обмануть.

Ездил на день в Москву. Дали премию в конкурсе «Время Русь собирать». Взяли мою статью о Платонове и сочли, что это и есть «собирание». Сошлись в Доме архитектора.

Ждали председателя Совета Федерации (как же — Русь собирать!). Не дождались даже 8-го заместителя. Ножкин спел песню с этими словами, дали по диплому с конвертиком, и вниз, в ресторан. Гулять! И тут-то я и понял, что, оказывается, это предновогодний вечер двух банков, а литераторы нужны только для «идеологической» окраски. Гарнир такой — литературный. И, несмотря на то что на столах сверкал твой любимый с монгольской поры «Кауфман», рубиново-кремлевски горела икра, я рванул вон, купил себе чекушку, да и выпил ее на улице у особняка Рябушинского на пару с тенями Горького и «Алешки» Толстого. И — домой! Теперь посижу числа до 18-го, когда в Питере Гена будет представлять наши «Острова» в публичной библиотеке и Пушкинском Доме, а 19-го в Москве в библиотеке. А там — скорее опять домой, дверь на крючок и — в молчание. Как-то устал от слов, от принудительного веселья. Не мальчики мы уже, чтобы веселиться по заказу.

В. Распутин — В. Курбатову

30 декабря 2005 г.

Москва

С Рождеством Христовым и с Новым годом! Здоровья тебе! А его, здоровье, как батарейку для автоматических часов, не вставишь, а стало быть, надо в расшатывающихся организмах и во всяких там нервных системах гайки подтягивать. А для этого два раза в году, зимой и осенью, проваливаться в небытие: никого вокруг, ни писателей, ни критиков, ни политиков, ни разбойников, — полное одиночество и самая неприхотливая еда да чай без нормы. А это, несмотря ни на что, устраивать себе можно. И нужно. У меня нечто похожее было, когда раз в два года, ранней весной, когда отдыхающих совсем мало, давали мне путевку в санаторий на Байкале. А теперь не стало: отказавшись на выборах поддерживать мэра, лишил я себя этого удовольствия. И в Дом творчества под Москвой не стало желания ездить. В Аталанке общее несчастье гнетет да покоя не будет. Но что-нибудь отыщется, если этим заняться. А тебе можно и к Володе Толстому, и через границу темной ночью в Эстляндию или, в конце концов, в пустыню Гоби, которая так нравилась Виктору Петровичу и где Гена Сапронов свой человек.

В. Курбатов — В. Распутину

15 мая 2006 г.

Псков

Ты уже, верно, огляделся и дома, и в деревне, и во всяких планах, которые, к сожалению, часто не сами мы определяем, а нам приносят готовыми (даже мне, а каково тебе приходится — и представить не могу). И наверное, можешь сказать — могу ли я приехать числа 21 июня на неделю, чтобы просто побыть рядом (без докуки и вопросов). А себе расширить старую книжку про тебя по просьбе Гены Сапронова. Срок такой оговариваю потому, что 17–19 июня мне надо быть в Чусовом, и я надеялся, не возвращаясь в Псков, рвануть из Перми в Иркутск, потому что в июле собрались другие дела. Прости, что я по себе меряю. Коли у тебя другие планы, поглядим, как сойтись, чтобы не во вред и в досаду обоим.

За это время умер (4 мая) А. М. Борщаговский. Я звонил вдове. Она говорит, что остались прекрасные письма Александра Яшина[132] и Константина Паустовского[133]. И иных прочих — не менее важных и дорогих сердцу. Я обещал заехать поглядеть. И уж писал Гене, что иногда издателю надо сойти с ума и печатать, например, одни письма. И потом окажется, что он делал самое важное в литературе дело. Особенно письма 50—60-х годов. Да и 70-х тоже.

Я не знаю, видел ли ты старую переписку О. М. Фрейденберг[134] и Б. Л. Пастернака[135], но эта переписка стоит всех ученых трудов самой О. М. Фрейденберг и всех сочинений Пастернака. Нагибин[136] когда-то писал мне, что он был потрясен, как может быть умна баба и как несправедлива судьба, отдав славу одному ему. Почему-то мне кажется, что письма тех лет (именно письма — личное, а не публичное существование) вообще только-только открывают здоровую интеллектуальную жизнь тех лет. Ну да об этом лучше умничать на берегу Ангары. Вот и стучусь с вопросом — будешь ли ты об эту пору (20–30 июня) дома, хотя еще и Гена не ответил, будет ли он сам.

В. Распутин — В. Курбатову

4 августа 2006 г.

Иркутск

Спасибо за письмо. Утешение письма не приносят, но дают ощущение братства, которое всегда готово помочь, когда придешь в сознание. Я слабый человек и пока весь в боли: не помню, что пообещал вам с Геной, но сейчас ничего не могу. Молюсь — не помогает и плачу — не помогает. Да и какой из меня молитвенник: кроме «Отче наш» и «Символа веры» ни одной молитвы не прочитаю. Сейчас памяти никакой, но ведь и то малое, что знаю, не удержать. «Блудный сын», да и только. Хотел ехать в Аталанку, Мария там была только в детстве, но как оставишь Светлану? Да и сам едва ли я там найду утешение. Но вот уж чего боюсь больше всего — возвращения в Москву. Да и зачем нам теперь московская квартира, зачем Москва? Сразу не стало нигде своего, все чужое и былое. Близость у меня была только с Марией.

Согласился, кажется еще при тебе, поехать в октябре с иркутским ТЮЗом в Монголию. Возьму и Светлану. Убегу таким образом от «Сияния», кроме первых двух дней, да и народ там хороший, не пристает. Собирается туда и Гена, но, кажется, собирается, чтобы облегчить там мое существование, а это не нужно. «Сибирь, Сибирь…» у него уже на подходе, этот человек работает точнее часов. Приезжал на день, вывалил на меня ворох планов, а я и сообразить толком не мог, к кому и к чему это относится. Слушаю его и думаю: нет, я человек 16-го века, а Россия так и вовсе потеряла свое время, «и жить торопится, и чувствовать спешит» на каких-то неведомых меридианах, но вот есть же люди, которых не заставишь растеряться и захиреть.

В. Курбатов — В. Распутину

6 августа 2006 г.

Псков

Напишешь и остановишься. Но посмотришь на деревья, травы, облака — и опять потихоньку вперед. Толкаешь слово по слову, потому что Бог не дал нам другого инструмента и нам больше не за что ухватиться. Хотя получается не очень хорошо — силой в нашем ремесле не возьмешь, но коли отступишься, то и вовсе ничего не сделаешь. А так, глядишь, разойдешься, втянешься. Сколько уж раз с нами это бывало.

Я воротился с кинофестиваля «Послание к человеку». Веселого мало. И в кино наша маята еще темнее, чем в слове. Но что-то для себя и увидел. Человек необратимо сдался новому и ищет себе применения. Крутится. Выбирается как умеет. И в отличие от столичного, который уже плавает в этой мутной воде и боится, как бы она не очистилась, живой русский человек по деревням, мелким городам России (а фильмы были уральские, дальневосточные, осетинские, сибирские) еще и душу хочет сохранить, бережется от срама. Ничего пока у него не выходит, душа застревает в дверях и не дает ему разбежаться; но все равно ее не бросает, мается, а держит. Слезы наворачиваются.

И опять думаешь: какой же чудный народ попался нашим дуракам-правителям и как он, этот народ, и в полном разоре все норовит устоять, не распылиться в население. Не знаешь от отчаяния и злости, что делать: куда-то бежать, на кого-то орать, бить в рельсу… Но уж знаешь, что бежать некуда и рельсы все с трещиной — не слыхать, и только шепчешь про себя: держитесь, ребята. А они, бедные, еще и подсвистнут власти-то от простоты ума, не увидят, что империя их защищала, как мать, про свободу будут что-то бормотать. А умная душа тихо-тихо подвинет ум-то и опять вперед выйдет — страдать и надеяться. И как-то стыдно перед ними в отчаяние впадать. Опять надо свой камень на гору катить, зная, что он опять полетит вниз. Ну вот они и катят. Знают как-то поверх знания, что Бог остановки не простит.

Странное было чувство — последней усталости, но и сопротивления, словно ты умнее, они твои дети и их как-то надо загораживать, хотя ты уж сам одна дыра, живого места нет. А вот надо, чтобы быть достойными их страдания.

Прости, что это я так риторично. Есть чувства, которые потише-то и не выразишь. Нас и отучают от высоких слов, чтобы мы скорее душу забыли, а душе для сопротивления и поддержки иногда надо и повыше сказать.

В. Курбатов — В. Распутину

16 августа 2006 г.

Псков

Привет твоей Ангаре от моей Псковы, обмелевшей за лето до ручья, но еще выгораживающей пятачки для купания. Наконец за все лето у меня появилась возможность хоть по три дня в неделю (остальные — жена и дети) сидеть на своих шести сотках, глядя, как уже неостановимо старая яблоня при первом порыве сбрасывает желтые листья, которых до падения в кроне почему-то не видно. Слава Богу, народилась морковь, луку хоть торгуй, помидор столько, что валенок не хватает рассовывать до созревания. Огурцы уж собрали и засолили. И картошку копаем изо всех сил. Прямо кибуца какая-то, а не огород.

Дни встали тихонькие, без солнца, задумчивые, хоть садись и работай, если бы еще оставалась работа. То есть долговой-то полно, только поворачивайся, но в такую погоду хочется писать что-то такое же тихое, родное, спокойное. А его и нет, потому что в сердце нет тишины. Даже вон стишок, как барышня, написал.

Ни листок не шевельнется,

Не кивнет цветок.

Только ласточка смеется —

Черный лоскуток.

Встав на цыпочки, береза Смотрит на закат.

Свет вершины нежно-розов —

Облака горят.

Всё по сердцу, всё по нраву Господу в саду.

Что же я-то, Боже правый,

Места не найду!

Снова нас Творец прощает,

Вновь благоволит.

Слышу. Вижу. Понимаю.

А душа болит.

Сел было по просьбе Гены за развитие «Подорожника», который он хочет переиздать, посмотрел записи «второго тома», начатого тобой. А там больше и нет ничего, хотя уж чуть не четыре десятка (а то и побольше) записей. Как-то пообмелел народ, мысль ослабла и пошла в декоративность. Пришлось добирать автографы из прежней книги («первого тома») — там все посерьезней. Уговорил Гену не гоняться за «утолщением», если при этом слабеет интонация и теряется качество. Уже готовлюсь к поездке в Ясную, которая в этом году грозит сделаться «католической», потому что вопросы к участникам — о проблемах глобализации, революции и правительстве, о ценности человеческой жизни. Ну вот и посмотрим, думаем ли мы об этом серьезно или всё в «литературу» перевели, где все правы, но где ни у кого не болит сердце.

Иногда включаю слепого итальянца Бочелли с его ликующим пением, и мы опять едем и едем с тобой Бурятией среди жарков и ирисов, и Байкал сверкает под зноем, и степь, и горы, и высокое небо.

В. Курбатов — В. Распутину

19 августа 2006 г.

Псков

То, на что мы уговаривали тебя с Геной по дороге в Аталанку, можно забыть. Идея была собрать пяток писателей разного круга и провести несколько вечеров подряд (каждому писателю по вечеру) на малой сцене театра, где писатель бы и сам поговорил, и актеры из него чего-то сыграли. И посвятить юбилею Вампилова и назвать «Этим летом в Иркутске…» с «эпиграфом» для всех встреч из слов Валентины из «Прошлым летом в Чулимске» («— Зачем чинишь забор, если все равно изломают? — Чтобы был целый»), чтобы и все вечера были с памятью об этом — «чтобы был целым».

Да только уже ясно, что нам этой «целости» не видать. Это ты по «Сиянию» видишь, я — по яснополянским встречам. И если уж иногда и мерещится какая-то цельность, то на фоне общего разбегания и малейшему случайному промельку обрадуешься. И если все-таки затеваешь что-то, то только из духа сопротивления, чтобы не даться живым, не дать извести тебя без сопротивления. «Они» только и ждут нашего отчаяния и когда мы опустим руки. А внутри уж давно угли…

А в Москву, я почему-то думаю, вам бы со Светой в этом году (в эту зиму) и не ехать, зарубцеваться немного, окрепнуть, а то там опять всё закричит. Хотя никто со стороны ничего не может и не знает, что лучше. Что молитвы «не помогают» и что ничего, кроме «Отче наш» и Символа веры, не знаешь, так разве в готовых текстах дело? «Помощь» рождается в диалоге с иконой, службой, самим дыханием церкви. Иконы-то ведь не красками берут, не тем, как писаны, а сколько слёз в себя приняли, сколько горя знают, и тем и лечат — общностью горя и выросшей из беды любовью.

Конечно, тебе в храме-то не очень спокойно — глаза кругом. Тут бы хорошо незаметный уголок, чтобы никто не толкал и не пялился. Во всяком храме такой уголок найдется. Батюшка может всегда и в алтарь позвать, где никаких глаз и где таинство службы стократ сильнее. Хорошо бы, храм малый деревенский, как в Листвянке, где зимами- то и нет никого (хотя теперь кто знает? Может, уж и там мерседесы подъезжают и «жертвователи» кладут отнятую у старух копеечку). Нынче особенно-то в церкви не выплачешься. Раньше община была, семья (отчего и батюшка), все свои, а теперь больше любопытствующих. А все-таки молитва сильна и укрепляюща только в церкви, на миру. Дома ею не загородишься. И непременно надо в Монголию. И вообще поездить, по сторонам поглядеть. И лучше в чужих местах, где никто не знает. В дороге Бог ближе — быт его не загораживает…

В. Курбатов — В. Распутину

27 сентября 2006 г.

Псков

Опять я сбежал из Пскова в Михайловское, в тишину, в утренние туманы, долгие росы, ночные звезды. Ставлю кровать в гостевом доме под окно, вырезанное в крыше, и сто раз за ночь просыпаюсь под движение неба, словно оно старается, пока сплю, сменить экспозицию. Как же! Музей вокруг! Чего же небу-то отставать? Это моя внутренняя и внешняя Монголия. Хожу не нахожусь по пустынной усадьбе и все хочу напроситься в штат обходчиком, глядеть: роняет ли лес багряный свой убор? сребрит ли мороз увянувшее поле? Чтобы все совершалось в должный час. Подошел к кассе, расписался — и опять глядеть: хорошо ли метели лесные тропы замели? и нет ли где трещины, щели? и нет ли где голой земли? Всегда мне мучительно больно расставаться с Михайловским, и уезжаешь всегда с головой, повернутой назад, — доглядеть, додышать. Как, впрочем, и на своих шести сотках: уходишь, оглянешься — и хоть обратно беги. Как в Овсянке, как в Листвянке, на внутреннем море… Будто жизнь уносит это навсегда и завтра ты уже не найдешь всего этого или не будет самого завтра.

И не хочется ехать в Москву, на вручение премии «Ясная Поляна», где опять надо будет врать, потому что опять в списке случайные кандидатуры. Не сумел я отстоять Ивана Евсеенко, не отстоял Александра Кузнецова из Тулы («ну уж хватит, вы его в третий раз предлагаете», а я бы предложил и в четвертый на фоне тех, кого выбрали). Вот и бежишь в свою внутреннюю «Монголию». А душа-то с тобой, с Геной — в степях, в успокаивающих пространствах, где хорошо говорится о небесах и травах, а еще лучше молчится о них. Хорошо, что ты окажешься там после «Сияния России». Не очень у нас получаются эти праздники — ни в Михайловском, ни в Ясной, ни в Иркутске. Потому что мы сами перестали носить в себе этот праздник, а приезжаем на готовое, как-то постепенно позабыли, что праздник-то — это мы сами, что люди приходят на нас, которые и есть сияние России, утешение и надежда. А мы такой тьмы нанесем, что потом никакими концертами ее не разгонишь.

Понятно, что, когда темнеет мир, от литератора напрасно ждать света. Потому что он и сам из этой тьмы. А все-таки он и во тьме должен видеть лучше других и расставлять хоть малые свечи, чтобы человек не чувствовал себя брошенным. Нас никто от церковного смирения не освобождал, раз уж прописались по Слову, которое было вначале.

Прости эту неуместную в письме патетику. Что поделаешь, если мы уж по самой профессии своей наполовину на улице живем. И дома, и посреди чуда Михайловского, а душа все равно и в тебе, и где-то еще. Не получится у русского человека спрятаться в своем саду, на милых шести сотках. А как станет получаться, то это уже будем не мы и нас можно будет брать голыми руками. Мы и в Монголии, и в Михайловском все равно себя собираем, если не для Слова, то для молчания, которое будет только другой формой Слова, но Слова, пока Бог с нами и в нас.

В. Курбатов — В. Распутину

30 октября 2006 г.

Псков

Какой прекрасный акафист служили мы вчера в нашем храме. Батюшка привез из Москвы. Старый уж акафист — по меркам нашего времени и молоденький — по истории церкви с 1928 года. Сложил старенький уж и потому доживший на свободе (умер в 1934-м) владыка Трифон (Туркестанов). Когда уж вот-вот Бога-то не только с большой, а и с маленькой буквы готовы были вычеркнуть из словаря, он и восславил его дивными словами. Уже первый икос прекрасен: «Слабым, беспомощным ребенком родился я в мир, но Твой Ангел простер свои светлые крылья, охраняя мою колыбель. С тех пор любовь Твоя сияет на всех путях моих, чудно руководя меня к свету вечности, словно щедрые дары Твоего промысла, явленные мне с первого дня и доныне. Благодарю и взываю со всеми, познавшими Тебя. Слава Тебе, призвавшему меня к жизни. Слава Твоей вечности посреди мира временного» и т. д.

Но более всего поразила меня восьмая песнь. Верно, оттого, что я всю ее думал о тебе и хотел, чтобы ты стоял рядом.

Кондак 8

Как близок Ты во дни болезней. Ты Сам посещаешь больных, Ты склоняешься у страдальческого ложа, и сердце беседует с Тобою. Ты миром осеняешь душу во время тяжких скорбей и страданий. Ты посылаешь нежданную помощь. Ты — Утешитель, Ты — Любовь испытующая и спасающая. Тебе поем песнь: Аллилуйя!

Икос 8

Когда я в детстве первый раз сознательно призвал Тебя, Ты исполнил мою молитву и душу осенил благоговейным покоем. Тогда я понял, что Ты благ и блаженны прибегающие к Тебе.

Я стал призывать Тебя снова и снова и ныне зову:

Слава Тебе, исполняющему во благо желания мои;

Слава Тебе, бодрствующему надо мной день и ночь.

Слава Тебе, прежде прощения посылающему обилие благ;

Слава Тебе, врачующему скорби и утраты целительным течением времени.

Слава Тебе, с Тобою нет безнадежных потерь, Ты даруешь всем вечную жизнь.

Слава Тебе, ты одарил бессмертием все доброе и высокое;

Слава Тебе, Ты обещал желанную встречу с умершими;

Слава Тебе, Боже, во веки.

Вспомнить только, когда писано — посреди каких страданий церкви и человека. А вот — поперек всему — излилась песнь, которая одна могла отменить все усилия истребителей. Да в другие года она не могла излиться. Благодарность чиста и подлинна только перед страданием.

У нас просыпался первый снежок. А у вас уж, поди, от Крестовоздвиженской церкви катаются на фанерках ребята, и я завидую им, как они незаметно наживают на будущее очарование воспоминания.

В. Курбатов — В. Распутину

25 октября 2006 г.

Псков

Гена пишет, что вы съездили хорошо. Савва звонит, что говорил с тобой, — так что я как будто и не разлучаюсь. Да еще дописываю книгу про тебя. Именно дописываю — прежнее, дивясь, как мало мы подвинулись к лучшему и как много к худшему. Совсем уж другой народ. Только старики еще и дотягивают прежние заветы. И то уж старики, которым к 80 и дальше. А 70-летние легко обгоняют себя и уж чуть не первые в новом времени, вроде белящихся и румянящихся старух, над которыми смеялся XVIII век. Незаметно выхожу из жизни, из общих забот. На звонки отвечаю бодро, но при этом никуда не выхожу. И звонки эти становятся всё реже. Да почаще бегаю в Михайловское, где запираюсь в «своей» баньке (малом домике, где меня никто не трогает) и оттуда совершаю набеги по окрестным лесам и усадьбам. Кажется, уже знаю каждое колено местного ветра и каждый лист, приветствуя его на земле, как вчера приветствовал его на дереве. Ничего нет слаще молчания в осеннем лесу. Да еще если под мелким дождиком.

Газет не читаю — и время теряет свою власть. И так хорошо на службах, особенно на всенощных при чтении канонов — каждый день разных, неисчерпаемых в благодарении. Там времени, слава Богу, нет, а есть один долгий Господний день, где нет ни первого Рима, ни второго, ни третьего — а есть только один Иерусалим. Да и тот небесный, чье подлинное имя знает один Бог. Как было на «Сиянии» — то? Боюсь, как и в Ясной, и в Михайловском, все делается дежурным. Розанов как-то зло сказал что- то вроде, что нельзя быть патриотом каждый вторник. В нас самих угасает порыв сопротивления и святое чувство родного. В нас уже не вырвется от полноты сердца: «О, Русь моя! Жена моя!» Не вырвется в горячем порыве: «Мы — русские! С нами Бог!» А уж сделается из этого только политическое оружие по руке, только лжеордена и лампасы. Мы сами уже не любим друг друга, не радуемся свиданиям с пушкинской открытостью и прямой нежностью братства. А будь это, нам бы и выступать не надо было. Все бы и так видели наше единство и силу, которая дается любовью.

В Михайловском, кажется, все гаснет невозвратно, потому что все настойчивее слышно: «У поэтов есть такой обычай — в круг сойдясь, оплевывать друг друга». Я посмотрел запись, сделанную на 49-м празднике поэзии, где я был ведущим. Увидел то, что не видел из-за волнения: кто бы ни выступал — я ли, или кто из поэтов, остальные за спиной переговаривались, кивали друг другу, что-то передавали. Никто не слушал своего товарища, а значит, не подхватывал интонации, не держал единства. А я-то думал: почему мне так тяжело собрать их в «текст», в единое «предложение»? То же и в Ясной. Эгоизм все-таки проник в наше сердце и медленно отравил его…

Ангара уже, поди, холодна? И любимая моя березовая роща на излуке гола? И видно-то далеко, да от ненастья не радостно? Но зато как спасительна печь! Или ты уже оставил Ангару для Иркутска.

В. Распутин — В. Курбатову

12 ноября 2006 г.

Иркутск

Наконец-то, на четвертое или пятое письмо, отзываюсь я писулькой. Ты шлешь письма, чтобы поддержать меня, я же прихожу от них в еще более уныние. Есть же люди, с которыми ничего не делается, и сила их, какой она была в 25–30 лет, такой и остается, хоть до 90 колоти его жизнь. Слово твое и мысль твоя в письмах свежи и высоки. Я наконец-то догадываюсь, почему ты любишь письма: они твой художественный жанр, но не отъятый от земли, как у многих прозаиков, а засеянный в нее и постоянно прореживаемый, чтобы, как у морковки, свобода роста оставалась и вглубь, и вширь.

Получишь твое письмо, повздыхаешь от зависти и замолчишь еще безотрадней.

Книгу-рукопись прочел. Тоже силушка как в первой, старой части, так и во второй. Но слишком ты меня возвышаешь, а даже когда я «проваливаюсь» в своем ремесле или совсем отхожу от него — и пожуришь, вроде и опустишь на полагающееся мне место, и опять пожалеешь, и опять находишь оправдания слабости. Ставишь рядом с классиками, а мне там не по себе.

В одном, и наверное в главном, ты прав: ради чего я писал и почему умолкал. Хотя это не вся правда об умолкании. Во мне мало честолюбия, наверное, вместо него приласкивалась лень; кроме того, по слабости характера я читал так много недостойных, чтобы на них тратить месяцы и месяцы, рукописей и книг, что многажды спохватывался: нельзя, не надо — и все равно читал. И теперь, когда и вижу плохо, и ноги ходят плохо, на мне продолжают ездить.

Замечания по тексту (я уже опять говорю о твоем тексте) я пометил и сейчас их перечислять не буду. Да их и немного, и имеют они не литературный, а фактический характер — как было в действительности. И относятся в основном к эпилогу. Конечно, это эпилог, и в начале книги ставить его не следует. Думаю, мы их еще посмотрим вместе в Москве, куда я собираюсь вернуться в начале декабря. Вроде и ты тогда же будешь непременно — по расписанию Г. Сапронова, который сейчас в Китае.

Обнимаю тебя, Валентин, и множественное тебе спасибо. Впрочем, тебе это ничего и не стоило: сел и написал. С такой-то силушкой немереной!

В. Курбатов — В. Распутину

20 декабря 2006 г.

Псков

Вот, Валентин, это святое поленовское место, куда тебя сватают добрые люди. Спроси у Володи Крупина. А отвезет вас туда с радостью Володя Толстой. А уж там ждут. Мне почему-то кажется, что зимой этот пейзаж еще выше и торжественнее, в особенности если обернуться от церкви на Оку. Да и храм чудно хорош и покоен для службы кажется без электрического света, только с лампадами и свечами, и оттого роднее, теплее, покойнее. Время остается за порогом, а тут только тишина, любовь и ощущение дома. Мне было тогда жаль уезжать. И видно было, что жаль и Лихоносову, и мы изо всех сил тянули, держали автобус, пока не стемнело. Только я пожаловался тебе — и припожаловал настоящий снег, а с ним и без солнца свет и прибавление сил. Даже и простуда моя тотчас рванула за порог, и только ее и видели.

Скоро Рождество, привет вечности в бегучем времени, восстановление изломанных временем дней, возвращение к единственно подлинному ритму жизни. И опять это счастливое единение земли и неба, сходящего Христа и восходящего сердца.

Дай Бог тебе окрепнуть как следует к неизбежному испытанию юбилея, который нужен не тебе, а нам, чтобы держаться вместе и тем держать и мир, как мы его понимаем и каким хотим уберечь.

В. Распутин — В. Курбатову

28 декабря 2006 г.

[Москва]

Если бы идти пешком во Псков, еще можно поспеть и с новогодними, и уж, конечно, с рождественскими поздравлениями. А современные средства доставки не поспеют. На днях прочитал, что почта из Москвы во Владивосток доходит быстрее, чем в Москве на соседнюю улицу. Серьезные-то люди общаются посредством компьютера, а что делать нам, безлошадным? Надо бы, конечно, пораньше побеспокоиться, но запрягли меня в мелкую работу, как то: впечатления о Китае (а я уж и запамятовал, что побывал там), воспоминания о Сереже Лыкошине, предисловие к книге Н. И. Рыжкова…[137] И всё срочно, с постоянными поторапливающими звонками. Если завтра не позвонят и не скажут, что надо поправить или добавить. Но это уж теперь мой постоянный жанр — мелочевка.

Гена Сапронов давно не звонит. Но я не о книге беспокоюсь. Если берется за что-то Гена, можно не беспокоиться. А о нем. Загонит себя и сделает нас сиротами. Хотя… то, что мне представляется опасностью, для него не опасность.

В свет почти совсем не выхожу. Но вчера были со Светланой в филиале Малого на Б. Ордынке. Смотрели «Бедность не порок», поставленный молодым Коршуновым[138]. Чудный спектакль: веселый, искрометный, песенный и плясовой, очень русский и серьезный, и хоть я отдалился от Вампиловского фестиваля, а захотелось привезти это чудо-спектакль в Иркутск.

А. Коршунов соглашается, но начинать надо с ближнего — согласятся ли в Иркутске? У Стрельцова[139] полно свояков, а Комитет по культуре станет морщиться: дорого. Я уж сегодня звонил туда, но никого не застал.

С ненавистью к себе думаю о предстоящем юбилее. Отмечать мне его очень не хочется, я для такого действа не гожусь. И сбежал бы, если бы не Генина затея привезти книги, пригнать тебя и устроить что-то вроде презентации. Огорчать его не хочется, кончится тем, что придется огорчать себя.

Звонил сегодня в Иркутск и в Братск сестре. В Иркутске -30°, в Братске -40°. А в Москве ни солнца, ни снега, ни минуса, одно голодранство. И никаких никуда позывов. Лежал бы и читал, слава Богу, вернулась охота к чтению. Может быть, и еще что-то вернется.

Обнимаю тебя. Завтра первое свидание с Саввой. Волнуюсь. Доходят слухи, что очень прибавил в энергии.

В. Курбатов — В. Распутину

10 января 2007 г.

Псков

А ты думал, пустяки-то (предисловия, послесловия) легко писать? Мелочевку-то? Она, брат, помучительнее долгого труда. Да еще если, как у меня, сегодня — Распутин, а завтра Борхес. А чё сделать, если одни одно читают, другие — другое, а ты такой умный, что и то и другое. В результате-то, конечно, оказывается, что ты и там и там верхогляд и пустозвон, а уж втянулся, уж ничего другого и не умеешь. Но на первый взгляд так наморщишь лоб и такой напустишь серьезности, что на минуту и обманешь. На том и едешь. Благо и век таков же: всё у него наверху и бегом. За Гену я тоже тревожусь. Он бежать-то бежит, но глаза у него все время повернуты к материнской кровати: как она там. И каждый звонок — испуг, каждое воспоминание среди дня — боль. Как на привязи у неизбежности ходит с холодным дыханием за спиной. Это мучает сильнее утраты, но и держит на земле лучше — и при больной матери ты все не одинок. (Смотри об этом у Валентина Распутина в «Последнем сроке».)

Мы перекинулись словцом в новогоднюю ночь. Он был бодр и даже не страшился конкурентов в бизнесе (видно, нашел к ним ключ и ободрился). А я только улыбаюсь богатству и легкости мира: наш с тобой редактор, соседка по даче, читает нас в Австралии. Видно, там глаза острее и слух на родное вернее. Как стал тесен мир и как мы быстро привыкли к этой тесноте. Меня вон тоже михайловский директор в Хельсинки зовет — «погулять», а мой турецкий работодатель и вовсе — в Париж, по следам отступления Наполеона. Дети! Легко все у них и «семь верст — не околица». А я вот тоже с тревогой думаю о твоем юбилее, о Генином приезде, о книгах. А он ведь еще и в Иркутск сразу собирался — там показать, а это уж будет к концу раннего сегодня Великого Поста, и мне бы надо домой к страстной поспеть, чтобы потом сразу собираться в Чусовой, где я почетный гражданин, чтобы выбрать там в Почетные гражданы Марью Семеновну, хотя я был уверен, что она там давно, потому что заслуживает это в Чусовом больше, чем мы с Виктором Петровичем, вместе взятые.

Ну, в общем, опять привязывай на спину крылья и лети! А гузно-то уж неподъемное. Да и попил на своем веку (часто из неумения отказывать) столько, что сердце криком кричит, и я уж боюсь даже недальнего поезда, чтобы не причинить хлопот Министерству путей сообщения.

Приехал Савва, манил с собой в Михайловское, но тут уж я прянул в лес и бежал. Но завтра приедет «накручивать хвоста начальству» и забежит. Поднимаю гантели, подтягиваюсь и отжимаюсь — готовлюсь, чтобы быть в соответственной форме.

В. Распутин — В. Курбатову

17 февраля 2007 г.

[Москва]

Прошел слух, что ты не то из Трои, не то из Малой Азии проехал в свои российские пенаты. И поди, проснувшись на следующее утро, сел за работу. Я же бездельничаю безвылазно и на этой никуда не ведущей тропе и доползу до конца.

Позавчера с Саввой и Толей Пантелеевым были у Юркина[140] в «Мол. гвардии». Толя приезжал с альбомом. Издательство теперь уже и вовсе не хочет вкладывать в него деньги, даже и ту долю, на которую соглашалось два года назад. Но к Савве явилась вдруг уверенность, что деньги мы найдем. Толя вчера уехал, а в издательстве обсчитывают, во что может обойтись альбом. Чем кончится вторая попытка — приходится только гадать да надеяться, ведь это никак не менее, а скорее всего более трех миллионов. Савва по телефону грохочет, что это чепуха.

Прости меня, грешного, но я тут вмешался в твой дневниковый текст, который ты дал «НС». Может быть, ты бы и не заметил, но лучше признаться. Поправил неточности и убрал то, что может обидеть живых. К примеру, учительницу французского. Откуда мне было знать в невинности своей, что говорить с тобой надо осторожней. Вот и откровенничал, к примеру, о владыке Серапионе, будто он «стучит» в обком. А «стучал» ли? Не слухи ли были?

Вообще, конечно, я дал маху, что не разведал заранее, что может выкинуть «НС». А когда донесли, когда спохватился — было поздно. Зачем мне эти славословия, которые A. Казинцев[141] вытягивал у порядочных людей — у Лихоносова и Шафаревича?! Им некуда деваться, они соглашались, а для юбиляра эта подборка, в сущности, оскорбление всякими, там, «великий» и «непревзойденный». «Непревзойденного», кажется, нет, но похожее есть. У текста B. Крупина название: «Мы спасены, с нами Распутин!»

Убей, лучше не скажешь. Звоню Крупину: ты что делаешь, Володя? Он: не было у меня этого. Звоню Казинцеву: откуда взялось? убирайте! Поздно, говорит, листы ушли в типографию. Я в горячке подумывал сбежать в Иркутск, да плохо подумывал: журнал-то ведь и туда придет. А кроме того, и там своя возня начнется, так что приковали на цепь, сиди и квакай: я великий! я великий!

Ладно, как-нибудь!

Одно есть утешительное известие: Чернушенко[142] приглашает 21 марта на концерт в капелле [с музыкой] Свиридова и Гаврилина. Наверное, съездим со Светланой. Савва тоже собирается. Вдруг да вы с Инной соблазнитесь. Соглашался и Ганичев, но вчера сказал, что совпадает с поездкой на Афон.

А в Иркутск мы собираемся после Пасхи. Вернее, после очередного вручения Солженицынской премии, а оно бывает вскоре после Пасхи. Получив свою, я ни разу больше не был на этой церемонии, и Наталья Дмитриевна[143] весьма обижается. А кому нынче премия — не знаю.

В. Курбатов — В. Распутину

28 февраля 2007 г.

Псков

Очень понимаю твою досаду, Валентин, на нас, которые пустились величать тебя «несравненным» и «единственным». Но тут уж тебе придется смириться, потому что правда — несравненный и единственный. И даже великий. Никто и не виноват. Ты сам был так высок и серьезен в своем служении, что оно и не было писательством в нашем житейском смысле, а действительно служением. Так что все мы только посильно воздаем тебе должное, а не хвалим тебя. Это мы таким образом себя ругаем, что сами были поспешны и суетны, сами не служили, а прислуживались. И вот, чтобы хоть как-то оправдаться перед собой, возвышаем тебя, что-де настоящую меру знаем и видеть тех, кто ее блюдет, видим, и тем как бы и сами немножко великие. Тут море всяких оттенков, так что ты прими это как опыт наблюдения за человеческой природой, словно это не про тебя говорится. И увидишь много хорошего и неожиданного. Нас по-другому увидишь. А отнекиваться — это только провоцировать удвоенные похвалы. Дай нам порадоваться, что не все измельчали, что кто-то из нас делал свое дело достойно великой литературы, не ронял писательское дело.

«Наш современник», конечно, немного перебарщивает. Это он не только с тобой, а вообще с русским делом. В литературу его превращает, расходует на красноречие. А пора уж про русское-то дело не говорить, а делать его. А красноречие оставить депутатам. И соискателям власти. Они в этом понаторели. Все теперь за Россию — свободную, справедливую, трудовую. Кто за какую. Никого против нет, а России оттого-то нет и становится все меньше. Вот мы и похвалы тебе за русское дело выдаем и тем как бы продолжаем святое дело сопротивления, хотя давно никто ничему не сопротивляется.

Отчего во мне и моя книжка про тебя болит. Все слова ушли в песок в первой и уйдут во второй. Пишешь уж больше по привычке, потому что ничего другого не умеешь, а веры, что до кого-то достучишься, нет.

Я даже и представлять ее во Пскове, несмотря на Генину просьбу, не хочу. Народ разохотился на сытное питание, на удобства там и там и всякое слово поперек уже воспринимает с раздражением. Не хочет он ни христианства в его прямом значении, ни бедности как условия добра и единства, а только игры в христианство и бедность. И писать уже про это не хочется. Я уж и рад, что опять бежал в Византию. Там как-то об этом естественнее говорить и тебя охотнее прощают, потому что ты про «них» говоришь, про ушедшее, которое льстит нам, словно мы его преемники, хотя и дня не прожили бы в той правде.

Ладно, нечего об этом — ни в письме, ни в разговоре. Ты это лучше меня знаешь.

Письмишко это пишу в Михайловском в гостевом домике с мансардным окном в небо. Идет снег, и каждая снежинка, падая на стекло, на мгновение успевает просверкнуть всей красотой, как эхо Вифлеемской звезды, и тотчас растает, как человеческая жизнь…

Завтра письмо увезут в Пушкинские Горы, а там своего почтового отделения нет, и его повезут на юг через два района, в Бежаницы, к которым приписана пушкиногорская почта, а оттуда на север, в Псков, поездом или автобусом. А уж из Пскова в Москву, так что, скорее всего, письмецо добредет до тебя, когда мы уж не только в Москве повидаемся, айв Петербург съездим.

Но зато будет видно, как велика Россия, хотя до тебя сейчас 600 верст и почтовые всадники Тамерлана донесли бы это письмо до тебя назавтра. У них были перебиты коленные чашечки, и они могли сидеть только на конях, но за это получали страшные права над всем, что идет пешком, и меняли власть на коленные чашечки. Так слаб и жесток человек. Но уж зато почта при Тамерлане была проворнее сегодняшнего авиасообщения.

В. Курбатов — В. Распутину

23 марта 2007 г.

Псков

Спасибо тебе за счастливые дни общей радости и ободрения. Сердце очень утешилось тем, как все было искренно и подлинно в любви к тебе, а значит, к твоему слову и делу, которое немного и мое слово и дело. Будто и моя мысль прощена и отпущена и можно опять садиться за стол и опять поворачивать к свету. А уж казалось… Ну и, значит, всё правильно и воскресение всё воскресение, а неправда — неправда, и мир в основе стоит как стоял, и шатания его не к смерти. И опять можно выходить ко Христу, не боясь поражения.

В. Курбатов — В. Распутину

30 мая 2007 г.

Псков

Привет от моих ласточек твоим. Смеются, гоняются друг за другом с девичьим визгом. А к вечеру проступают соловьи, как с переводной картинки: всё ярче, ярче… Солнце садится так бережно, так спокойно, так ласково, что Бог весть отчего сжимается сердце. Чего бы еще? Сиди, смотри на старые яблони, радуйся ласточкам, гляди, как они, упираясь пятками, тащат из земли упирающегося червяка, ан нет. Завтра приедет Савва — проверить, как у нас тут и что, собрать зал побольше и «разобраться с нами». А послезавтра надо ехать в Михайловское на Пушкинский праздник представлять молодых поэтов и умничать на форуме русского языка. И как всегда, нервничать, уставать от празднословия и клясться себе, что больше ни ногой, как будто мы вольны в себе.

Пришли билеты в Иркутск. Тут я совсем теряю голову, не представляю, как все пойдет. Говорил ли я, что Савва обиделся, узнав, что все пройдет без него. Я говорю: там собираются писатели. Он: а я кто? Отошел только, когда я сказал, что в зале будет десяток престарелых учительниц и что ему удобнее выступить осенью, когда тысячная аудитория и настоящая сила. «Ладно, тогда треплитесь без меня. Мне действительно на пустяки уже расходоваться не хочется». Радуется, как дитя, что в Новгороде собралось человек триста, а в Петербурге и все четыреста. И устроили аплодисменты и натащили цветов («Моя Валька насилу донесла — ей за балет столько не давали»),

В. Курбатов — В. Распутину

5 июня 2007 г.

Псков

Савва настойчиво спрашивает, ждет ли меня Валентин осенью, имея в виду «Сияние». Я ободряю, что непременно. Не превышаю ли полномочий? Ведь ты звал его? Или мне только померещилось, когда мы обсуждали планы июньских «Встреч», и это я сам придумал, что Савве будет радостнее быть на «Сиянии», чем на таком камерном мероприятии, которого я и сам не представлял. Сейчас, оглядываясь, думаю, что Савва был бы очень уместен и взорвал бы нашу благочестивую интонацию, создал бы недостающее напряжение. Но что прошло — то прошло.

Он за это время разворошил здешний муравейник и воюет — только щепки летят. И уж начальство жадно считает дни до его отъезда. Я пытаюсь написать заметку для «Лит. газеты» о «Встречах» и неожиданно теряю уверенность, что все было так хорошо, как мне показалось сразу после «Встреч». Хотелось, чтобы мир повернулся сразу, а он и не заметил. И то, что казалось так ново и сильно, вдруг оказалось обыкновенно и вполне по-старому. Ни на шажок вперед. Или это у меня терпения нет?

Мне и после каждого «Сияния» казалось, что назавтра все должно пойти по-другому, ведь мы были так едины. Так казалось после некоторых яснополянских встреч и после первых овсянских. Ну и ладно. Хоть краткое время были вместе и что-то напомнили театральным стенам. Жалко, конечно, что господа актеры и режиссеры брезговали «Встречами». Может, и они что-нибудь подхватили бы в Вампиловском фестивале.

Хорошо, что с нами была церковь. Даже и то хорошо, что мы вставали перед обедом и не очень привычно крестились. Будем набираться терпения. Глядишь, кто-то и подхватит.

Перебираю фотографии — Гена успел сделать их компьютерный вариант. Нет, все-таки были хорошие дни, хоть и непоседливые. Всегда мы говорим, что хорошо бы оставлять побольше времени для общения участников между собой. И никогда не оставляем. Между тем это правда очень важно. Болыне-то всего крепит единство как раз это, а не публичность, где мы все-таки больше наружу глядим.

В. Курбатов — В. Распутину

31 июля 2007 г.

Псков

Вот и я наконец в своей хижине, на дачке. Только отсюда и могу писать тебе. А в городе всё бегом. Иди туда — не знаю куда, скажи то — не знаю что. И у Саввы каждый день новые «проекты» — только поворачивайся.

Теперь надо готовиться к Ясной, читать тыщи страниц, представленных на премию. Тыщи-то полторы уже прочитал. И остановиться пока не на чем. И поневоле думаешь, что уж напрасно и ищешь великое-то, толстовское. Ведь для этого нужно, чтобы и время было под стать, и человек. А коли человек и время с булавочную головку, где взять большую литературу? Опять вертится моя старая мысль, что дар-то может быть сочинителю дан Господом и очень большой, да мир в его распоряжении маленький и писатель поневоле уйдет второразрядным, истратив дар на стиль, строй, щегольство формы. Все это сегодня не напрасно очень расцвело. Силы некуда деть, не на что их растратить.

Другие пускаются в историю и пишут большое прошедшее, надеясь утолить душу минувшим величием. Но тут себя не обманешь. Мелкое время и минувшее сделает мельче, изведет на «литературу» или на ложную мускулатуру. Почему, например, Александр Проханов все возгревает себя великими словами об империи, о воле и силе. А империя все остается словами, потому что рождается не литературой, хотя бы и очень возвышенной, а молчаливой силой ширящейся, тесной себе души. И не одного человека, а целого народа. Вообще все настойчивее чувство, что и во всем-то мире величие закатилось. История дописалась до точки. Остались примечания, сноски, комментарии. И злая тоска, которая прорывается бандитизмом всех уровней. Или с жиру сбесимся, или перережем друг друга — вот, кажется, и весь выбор мировой истории, если она не поднимет глаза к небу. А она не торопится.

Позвонил Марье Семеновне поздравить ее с почетным гражданином города Чусового, а она чуть слышно ответила, что лежит с тяжелейшим инфарктом. И лежит дома, потому что перевозить нельзя. Но даст Бог, это звание, которое для нее очень дорого, потому что она действительно любит Чусовой и горда его ответной любовью, немного подкрепит ее. Бедная, она во всю жизнь почти не знала счастья. И не узнала его даже в старости, измучившись с внуками, их страшной неблагодарностью и неутолимостью, побуждающей все силы отдавать на заработки вплоть до продажи библиотеки Виктора Петровича. Оттого и любит Чусовой так горячо, что счастье ее было только там, в детстве и начальной юности, а уж потом только страдание и одиночество. При веселом и знавшем много счастья Викторе Петровиче. Господи, прости всех нас, мало достойных прощения.

В. Курбатов — В. Распутину

24 августа 2007 г.

Псков

Погостил у меня Толя Пантелеев. Проговорился, что очень бы хотел побыть на «Сиянии». Ему это, как мы все знаем, нужнее других, и он полезнее многих, тем более если еще возьмет гармонь, то все вспыхнет вокруг него и исполнится настоящей радости и света. А я опять смотрел его фотографии и опять погибал от стыда, что мы не можем помочь ему с альбомом. И думаю: а не попросить ли Гену? Я уж ему написал, а если бы еще и ты ненароком сказал, то может бы, что и вышло.

Мне показалось резонным и совсем не смешным объявить «кружечный сбор» писательских копеек. Одни бы герои его альбома дали по тыще, и то уж сто-то тыщ набралось бы, а если бы каждый еще и за одного ушедшего дал тыщу, то вот уж и двести, а там, глядишь, что-то и добавили бы и Рыжков, и Ганичев (ведь обещали?), и Зюганов. Это им одним не по силам, а коли все-то вместе. Обратились бы прямо на «Сиянии», дали адрес Гениной конторы (если бы он согласился), и дело бы пошло.

Это ведь уж и не Толино дело, а вопрос русской литературной истории конца XX века. Не стыдно и государственным назвать. Надо только построже построить альбом, не набивать его под завязку, а выбрать лучшие страницы. Пусть их будет поменьше, но значительнее. Мы говорили об этом с Толей. И он попробует посмотреть этот вариант «Избранного» с параллельной выставкой этого лучшего, которую он готов будет привезти на «Сияние». Только как он будет поспевать везде? Ведь он хочет еще и в Псков приехать 27 сентября, когда будет открываться Курган Славы, рожденный мыслью Проханова и, слава Богу, поддержанный нашей властью. Даже и не славы только, а скорее единства — белых и красных, молитвенников и безбожников, только бы любили матушку-Россию, а суд не наш, а Господень. А нам удержать только еще живое тело, остановить осыпь. Обещает быть президент, и все уже на ногах. А найдет слова он, найдет Никита Михалков, который тоже будет, найдет Савва, найдет Проханов — глядишь, что-то стронется.

В. Распутин — В. Курбатову

21 октября 2007 г.

Иркутск

Почта стала ходить бодрее, письмо твое из Пскова до Иркутска двигалось 6 дней, а от моей почты до моего дома три дня. Это-то все ничего, но как-то одновременно старые работники почты (а она у нас в двух помещениях) ушли и появились девочки, бестолковые и наглые. Месяца два назад я разругался с двумя, потому что никак не хотели запечатывать и отправлять мою «Сибирь» в Якутск, старому моему товарищу там, русскоустьинцу Алексею Гавриловичу Чикачёву[144]. С книгой я затянул: ее в конверт не затолкаешь, в бандероль тоже (4 кг), и поэтому стал настаивать, чтобы как-нибудь да отправили. В конце концов настоял под крик девиц и собственный, вышел — трясло всего, пока не дошел до дома, а через два дня телеграмма из Якутска: Алексей Гаврилович скончался. До последней минуты был в памяти, давал распоряжения, просил и меня уведомить, и это, быть может, как раз в те минуты, когда я наступал на девиц на почте.

«Сияние» прошло, сказывают, неплохо, но я на всех встречах не бывал. Ездил с Саввой и Винником на Байкал, это раз, а во второй просто никуда не пошел. Презентацию своей книги почти провалил, вякал что-то несуразное, а Савва помочь не мог, отговорился раньше. В Усолье поехал, чтобы посмотреть, что там у Юры в музее, а оказалось, что ничего и музей закрыт, потому что не подготовлен.

Вася Козлов[145], заменивший меня, ведет эти встречи неплохо и вообще толковый человек, но организация наша почти вся в гениях, и уж тут ему сказать нечего. Только вздыхает. Стало обычным и даже похвальным делом — выпрашивать себе премии. Байбородин выпросил себе с помощью Личутина Большую российскую[146], ту самую, которую дает «Якутск-алмаз». Не жалко, но противно: раньше это могло делаться скрытно, а теперь вполне откровенно. И меня приплел, хотя я отказался поддерживать выпрашиванье. Нет, отыскал какую-то рецензию более чем двадцатилетней давности и без смущения выдал за документ.

Я писал тебе в прошлый раз, что «Сияние» надо заканчивать. Провести в двадцатый раз и подумать о чем-нибудь другом. Все стареет, даже самое лучшее, устарело и наше «Сияние». Одни и те же люди, а других нет. «Этим летом в Иркутске» продержится, мне кажется, лет пять и тоже столкнется с тем же. Володю Толстого можно с радостью встречать каждый год, но у него свой воз. И едущий, как мне показалось, не совсем благополучно. Особенно в премиальных делах второго эшелона.

Как видишь, концы отдаю я, а кажется, что вместе со мною это должны делать и другие.

Но иногда я выгляжу почти здоровым, внятного слова у меня никогда не бывает (устного), но иногда плох настолько, что неделю не могу прийти в себя. И стыдно, конечно, за последний вечер в Иркутском театре, когда, не желая никого обидеть, а только сказать на свой лад, обидел и тебя, и вместе с тем и других.

Мне хочется, чтобы ты знал, Валентин, никогда и ни за что я на тебя обижаться не могу. За талант твой, за широкое твое присутствие в литературе? Так талант у меня и свой есть или был, и к широкому присутствию я никогда не стремился, мне это не дано. Любить друг друга в наши лета — это и не обязательно, но уважать тебя за твой всемогущий ум, за службу твою литературе и России, за поддержку и дружество — тут у меня никогда ничего не изменится.

Я собираюсь потихоньку (да не потихоньку надо, а решительно) уходить со сцены, но обижаться мне, кроме как на маленьких людей, всю жизнь мне завидовавших, не на кого. Да и на них обижаться нельзя.

Кажется, в последнем (или в предпоследнем) письме я задел тему, которая тебя, быть может, поставила в неловкое положение. Я говорю о письмах. Они сохранились у меня не все, но и сохранившихся достаточно много. Переписки не получится, мои письма рядом с твоими ставить нельзя, они для этого не годятся. Говорю искренне, как считаю. Но и держать у себя то, что может сослужить службу, тоже не годится. Я до вечности не доберусь. Можно передать их тебе, мне кажется, так и надо поступить, и можно передать их в Ленинку. Лучше первое. А те письма, которые буду получать (надеюсь, что буду), пусть останутся у меня. А я позабочусь, чтобы они не пропали.

Не удивляйся, что я собираю манатки. Вот будет тебе 70 — посмотрим, чем ты займешься.

В Москву мы собираемся вернуться во второй половине ноября. Под руководством Гены Сапронова придем на абордаж ярмарки.

В. Курбатов — В. Распутину

24 декабря 2007 г.

Псков

Вот и миновал еще один труднейший год. Мы в разную меру чего-то успели сделать в нем и узнать и печали, и утешения. В нем было все, как во всякой нашей русской жизни, где границы между светом и тьмой часто так тонки, что не различить перехода. И все чаще душа с тревогой поворачивается к церкви и все чаще страшится вопросов, которые приходят туда вместе с нами. Но без них она бы и не была церковью.

Все острее слышится просительная ектенья, не общие ее прошения, а свои, малые, тревожно готовящие нас к старости. Но слава Богу, раз в год мы рождаемся снова, и не в свой день рождения, а в этот небесный, общий, который, если его правильно услышать и принять сердцем, дает так много сил и утешения, что порой это уже кажется незаслуженным. Но Христос все не устает рождаться после наших распятий и все прощает, прощает нас.

Я нежно поздравляю тебя с чудом этого тихого в русском сердце праздника. Пойдем за пастухами и волхвами и будем помнить в себе нераздельность простоты пастухов и мудрости волхвов. И еще постоим под небом.

В. Курбатов — В. Распутину

16 февраля 2008 г.

Псков

Как недвижна домашняя жизнь, пока не завернешь в какую-то из столиц! Словно мы живем в разных государствах. Или это оттого, что я не смотрю телевизор? А книги и церковь минуют день, как случайность. А там, говорят, какие-то выборы и связанные с ними угрозы. Даже, говорят, какой-то Масон (который прямо так себя и называет) баллотируется в президенты. Поневоле закроешь окно на улицу. Слава Богу, дня через три приезжает Савва Васильич и привезет эту улицу в полном объеме, так что вокруг на день-другой вскипят кремли и министерства, комитеты и президенты, проекты и воплощения.

А я собираюсь в Вологду, куда меня зовут по вашим с Саввой следам, и, грешный человек, не знаю, о чем там говорить. Ведь и там, верно, ждут «комитетов и президентов», пламенного гнева на Т. Толстую и Дуню[147], а я ни одной их передачи никогда не видел, как не видел и передач Вити Ерофеева. Никаких точек соприкосновения с аудиторией. Раньше еще можно было о книгах поговорить, а теперь какие книги, если все читают разное, а вон и уважаемых толстых журналов несколько лет не вижу. Ни «наших», ни «ихних». Работа как-то так складывается, что не требует этого чтения. А читатели старой литературы уже кто по домам сидит, а кто и по домовинам. И получается, что еду эгоистически — на Вологду поглядеть, на Василия Ивановича, который числит меня в католиках, оттого, говорят, у будущей аудитории есть вопрос: точно ли это так? и как мне не стыдно! Хоть удостоверение в консистории бери — «вероисповедания православного, у исповеди был тогда-то», как в доброе старое время.

Гена готовит издание моего Юры Селиверстова — нашлись московские люди, готовые финансировать, и Наталья Дмитриевна Солженицына приглашает к ней с выставкой к концу апреля. Гена хочет успеть с изданием прямо к выставке. А ведь ему еще надо готовить три книги в серии «Этим летом в Иркутске». Я уже смотрю на него с болью: так можно загнать себя. Из моей лени это непостижимо. Наверное, они какие-то другие люди — Савва, Гена — и у них все другое: состав крови, устройство мозга, наличие физических сил. Богатыри — не мы! Гена обрадовал, что с кабинетом Виктора Петровича все в порядке. Его купила какая-то тетка из фонда и повторила до запятой в своем офисе, через который проходят сотни людей, так что кабинет поневоле «будет работать». И Марья Семеновна была на открытии и была очень довольна. Сетует только на нас, что мы все ее позабыли. Я пишу ей в молчание. И постепенно истощаюсь.

В. Курбатов — В. Распутину

3 марта 2008 г.

Псков

Съездил в Вологду, повидал Василия Ивановича. Он зовет меня Валентин Григорьич из Пскова — так мы сошлись с тобой в его сознании в одного человека. Память его совсем померкла. Всплывает какое-то имя, он его покатает во рту и непременно вытащит что-нибудь «скоромное» к смущению Ольги Сергеевны. И все только приговаривает: «Таланту нет! Таланту нет!» — хотя еще рвется писать стихи. Граница сознания то-о-ненькая. И будь мы все вокруг, была бы потолще, потому что он радуется и на минуту крепнет. Но мы все во-о-н где. И рвется, рвется в Тимониху («И пошел бы, и баню истопил»), хотя по комнате ходит меленькими шажками и ковер для него «Голгофа» — никак ногу не занести.

Ваш приезд с Саввой в филармонии живо вспоминают и поругивают Савву, что он не дал тебе сказать слово. Врут, конечно, просто им хотелось, чтобы ты говорил подольше. Съездил я в Кириллов и Ферапонтов монастырь, захватил земли для нашего Креста, порадовался чистым снегам и зиме, которых в этом году в Пскове не было. Порадовался, как они там крепко живут в писателях, как уверенно и твердо. Не нам чета. У нас, кажется, всё окончательно разъехалось. И похоже, Пушкинский праздник впервые пройдет вообще без нашего участия. На комиссии по подготовке все вспоминали тебя. И напрасно искали еще какое-нибудь объединительное имя, которое можно было бы позвать для авторитета праздника. Искали и не нашли. Похоже, всё будет медленно соскальзывать в развлекательную сторону. А винить некого. Ганичев давно не принимает участия в формировании писательской делегации. И всё идет как-то само собой, то есть никак.

В. Распутин — В. Курбатову

13 марта 2008 г.

Москва

После второго письма делать нечего, надо садиться и отвечать. Но честное слово, если бы ты чуть замешкался со вторым, я бы ответил и на первое. Но по вечерам что-то все гость да гость, а после гостя в сон тянет.

Мои эскулапы-академики (не вру!) добились пока того, что я стал как младенец засыпать, но в 4–5 просыпаюсь, и больше уже ни в одном глазу. Мне этого маловато, но иногда добираю дневной дремотой. И всегда вспоминаю Маргарет Тэтчер, которой всю жизнь хватало четырех часов. Я знаю и другие примеры, но достается от меня только Тэтчер.

Грустно то, что ты написал о Василии Ивановиче, очень грустно. Год назад он был лучше. Напрасно, наверное, его потащат на юбилей в огромный зал церковных соборов и набьют его до отказа. Из них треть зала полезет к В. И. целоваться и беседовать.

Я подвигаюсь, похоже, в ту же сторону, что и он. Памяти никакой, а то, что ляпаю несуразное, и ты свидетель. Но, во-первых, и тянут бессовестно, никто же не верит, считается, что ежели стоишь на ногах, то и все остальное при тебе. Да и сам, признаться, побаиваюсь молчания, потом еще труднее заговорить. Было бы письмо — другое дело, а то ведь и его нет, а хочется хоть понемногу его откуда- нибудь выскабливать.

Но пока учусь спать.

В Иркутск собираюсь в середине апреля, а в июне Гена тянет на строительство последней по Ангаре гидростанции. Выдержу ли, не ведаю. Кажется, в июне же и иркутские встречи. Как они обойдутся на них без тебя, не представляю.

В. Курбатов — В. Распутину

18 марта 2008 г.

Псков

Ты, верно, завтра с Саввой в библиотеке на презентации его «Созидающих»? Как бы и мне хотелось побыть рядом со всеми вами, подкрепиться душой, но сам тут провожу вечер покойного поэта Александра Гусева[148], родные его приедут из деревни — никак не отменишь. Савва уже по-детски обиделся, словно я нарочно, а у меня уж давно было назначено.

А сегодня, кажется, концерт в честь Василия Ивановича. Как его довезут? Как он перенесет дорогу? Долго ли ты пробудешь в Москве? 18 апреля предполагается открытие выставки Юры Селиверстова у Солженицына. Гена выпускает альбом. Авось успеет, как яичко к обеду. Хорошо бы там нам всем собраться: Золотусский бы пришел, Варламов[149], Толстой, и вы бы оговорили иркутские встречи. Импровизация хороша, но лучше что-то и заранее обсказать — сами будем чувствовать себя увереннее. Нужно ведь и название вечера для афиши искать, темы оговаривать, чтобы оглядеть мир полнее. Да и самим каждый вечер был бы интересен. Гена зовет и меня, а мне бы коли куда хотелось, так в Усть-Уду, в Аталанку. Но придется ехать в другую сторону — сто лет будет Чусовому, и меня там уж расписали, как дежурное блюдо в меню, чтобы я представлял Виктора Петровича и Марию Семеновну.

В. Курбатов — В. Распутину

26 марта 2008 г.

Псков

Значит, уже не сможешь быть на открытии выставки Ю. И. Селиверстова? Оно назначено на 18 апреля на 18 часов. Я надеюсь собрать за час до открытия Юриных друзей, чтобы просто побыть вместе, поговорить о нем, о русской мысли, о том, где мы оказались. Горькие твои слова, напечатанные в журнале «Шестое чувство», лучше всего говорят о том, что надо хоть иногда перекликаться в ночи, чтобы совсем не оглохнуть и не потерять друг друга в равнодушно катящемся в пропасть мире. Можно бы впасть в отчаяние, когда бы не матушка-церковь, которая призывает спокойно стоять, где Бог поставил, и делать это тем спокойнее, чем громче и злее разгуливается вокруг мир. Не очень получается спокойнее-то, но все-таки и от отчаяния удерживаешься.

Так и не знаю, привозили ли Василия Ивановича в зал соборов и был ли концерт. Савва звонил, но у него всё свои дела и свои новости. Очень гордился своей презентацией в Ленинской библиотеке, где тебя, кажется, тоже не было. Надеялся я, что у «Юры» соберемся перед Иркутском и ты, и Гена, и Леша Варламов, и Золотусский. Но Гены тоже не будет, он наладился об эту пору в Пекин. Впрочем, я очень надеюсь на Володю Толстого, он всех соберет. Да и у Кострова[150] огромный опыт. Если они начнут, то уже будет легче и Алеше Варламову, и Игорю Золотусскому. К тому же, мне кажется, сейчас все больше тяготения к прямому общению. Слово медленно возвращает себе смысл. И люди как будто начинают вслушиваться. Все, что раньше трещало без умолку, понемногу умолкло, и стало слышнее простое человеческое слово. Будто от дурного сна пробуждаешься. То есть мир-то не оставляет усилий сделать жизнь бессмысленной и даже удваивает усилия утопить ее в потреблении и развлечениях, но человек все чаще поднимает голову и оглядывается: куда попал.

То, что мы тогда придумали такие встречи, это очень хорошо. И то, что именно в Иркутске. Они были невозможны ни в Перми, ни в Красноярске, ни в Твери. Почва не та, посуетливее. А в Иркутске вон ее сколько готовили! Саня Вампилов, ты, Марк Сергеев[151], да Скоп[152], да Шугаев, да Миша Трофимов, да Слава Филиппов — все по словечку, а вышло то что надо. И разные вы, и будто в стороны каждый в свою — и Валентина Сидоренко, и Толя Костовский[153], и Сережа Элоян[154], и Гена Сапронов. А все складывалось как надо. И конечно, «Сияния» настроили слух как надо. Теперь уж пойдет. Да и батюшки-то напрасно, что ли, по храмам Саянска, Усть-Уды, Иркутска свое дело делают?

В. Распутин — В. Курбатову

31 марта 2008 г.

[Москва]

Сорок «созидающих» не было у Саввы на презентации в Лен. библиотеке, но двадцать наверняка было. В том числе Фалин, Васильев, Проханов, Золотусский, Недоступ, Линник, Зульфикаров, Разгонов и пр. Больше и не надо было. Вообще, презентации сейчас бесконечны, словно «золотой век» литературы в самом разгаре. Витя Лихоносов неделю пожил, раз пять побывал на презентациях и уехал со словами: «Как вы тут живете?»

Но у Василия Ивановича вечер был очень хороший. Очень теплый и искренний. Я такого и не помню. Именинник сидел в первом ряду рядом с Ольгой, но не поднимался, а мне так не удалось с ним даже и поговорить. На следующий день он уехал, а я послал вслед ему письмо.

Я устал в Москве, но до конца апреля придется быть здесь. Карусель, которую вы выдерживаете в леготочку, мне уже не по силам. Боюсь, что она продолжится и в Иркутске. Гена Сапронов неутомим, «прошлым летом в Иркутске» показали это, а «этим летом в Иркутске» без тебя будет сложнее. Если 18-го выставка, то Гена будет, хотя мне он это не говорил или я запамятовал. Но Савва 18-го не будет, он куда-то уезжает, кажется, в заграничье. Но мы увидимся.

В. Курбатов — В. Распутину

8 апреля 2008 г.

Псков

Выставку перенесли на 21 апреля в 17 часов. Я еще позвоню, когда приеду. Но приеду прямо 21-го и, конечно, буду вертеться до самого открытия, помогая Кате и устроителям. Мне бы очень хотелось, чтобы ты был. Никакие выступления не обязательны. Просто поклонимся Юре.

А за иркутские встречи я почему-то спокоен. Все-таки разведку мы провели. И народ уже знает, на что идет. Только первым я просил Гену не ставить Золотусского, как он запланирован, а непременно Толстого, чтобы была «эстафета»: Володя хорошо сумеет напомнить о прошлогодних «Встречах» и верно задать тон. И передаст слово Шолохову[155]. Сразу явится и необходимый мост традиции — от Ясной до Вешенской. А там уж само пойдет. А вот в июле, когда вы наметили подняться по Ангаре, я бы напросился с вами. И на реку наглядеться последний раз, на Усть-Уду, на твою Аталанку. Гена, правда, зовет и на «Встречи», и туда, но для этого надо побольше здоровья, чем у меня осталось. Вдруг все внутри стало «прихрамывать», и приступы случаются в самых неподходящих местах — то в церкви, то в поезде. И я уж боюсь далеких дорог, хотя вот опять зовут в Мурманск на церковно-светские чтения и уже закидывают удочку на Алтай про шукшинские встречи.

Почему-то молодыми мы были никому не нужны, а сейчас понадобились — когда уж ни ума, ни полета.

В. Курбатов — В. Распутину

18 мая 2008 г.

Псков

Не знаю пока, куда и писать. Говорят, нездоровье Светланы удерживает тебя в Москве. Дай Бог, чтобы у нее все оказалось благополучно во всех случаях в Москве ли, в Иркутске. Теперь все чаще наши дела будут отодвигаться перед жизнью, перед ее скрытой от мира простой сутью. Я пишу после недели больницы и тоскливого обследования, нашедшего во мне то и это, но в основном еще способного бегать по человеческим поручениям. И как тут скоро выпадаешь из мира и как мелеют на глазах вчера такие существенные для тебя и «общества» заботы. Там-то скоро и обнаруживается, что главное «общество» — те, кто возле тебя, с кем прожита жизнь. Вдруг даже оказывается, что если ты что и сделал в той «верхней» жизни, то часто именно благодаря им — там, в «машинном отделении», которое заботилось, чтобы твой корабль шел себе и казался уверенным и неуклонным. И вот когда «машинное отделение» дает сбой, то всё сразу и наверху становится не очень значительным.

Господи, пусть у Светланы будет все хорошо! А с писательскими встречами, я уверен, все будет очень хорошо. Я знаю, как «держит аудиторию» Костров, как неисчерпаем Золотусский, а уж чего говорить о Володе Толстом. А Алеша Варламов загородится своими ЖЗЛовскими героями. Разве в поездках по районам народ, конечно, в первую голову будет ждать тебя, чтобы обнять и поблагодарить. Они ведь лучше знают, за что говорят тебе спасибо, чем мы здесь. Я это как-то особенно понял, прочитав болезненные слова Г. Потанина[156] о сепаратизме в омском номере елфимовского альманаха. Ты для них еще слово сибирское, которое говорит «России», что она такое — матушка-Сибирь, какое она значение имеет в «ядре» русского государства. Ты для них прикрепляешь Сибирь к России во всю ее даль. Они про это могут не думать и даже и мне скажут, что это я про них придумал, а только теперь, поездив по Сибири, я вижу, что так и есть. Словно где-то на донышке жила обида, что слово сибирское не стало в размах ее воли и дали. А вот теперь с тобой, да с Астафьевым, да с Шукшиным — вот оно! Обидь-ка кто теперь Сибирь далью да «неучастием в ядре государства», которое томило Потанина. Теперь вы это ядро-то и есть. И это уж мы в беготне своей — окраина.

В. Курбатов — В. Распутину

6 июля 2008 г.

Псков

Как, оказывается, скоро распадается жизнь, когда, привыкнув к беготне, вдруг принуждаешься к домоседству. Два месяца подряд дома, а уж кажется, тысячелетие, и уже отлично понимаешь библейскую фразу о долгожителях книги, что они умерли, «исполненные днями» под завязку. Снова книги пустеют на глазах, и опять Гёте кажутся бездарными, как Шекспиры, а все новости — заевшей пластинкой, где не переставляются даже фамилии, а просто крутится одна и та же лента: этим дуракам зрителям все равно.

Не сдвинул с места даже Саввин приезд. Впрочем, мы и виделись только полдня, а для моих «аккумуляторов» уже нужна более длительная зарядка.

Только и утешения, что опять кошу по дворам (как Савва говорит, «косит под Толстого в прямом и переносном смысле»): старухи еще не обзавелись, как толстые хозяева, газонокосилками и вот стучатся: «Мужчина, вы тут косили…» А еще в прошлом году был «молодой человек». Не то они присмотрелись, не то я постарел до «мужчин». Так, глядишь, на будущий год будут покрикивать: «Дед, ты где там, трава перестаивает». И Гена впервые пишет мало — видно, совсем завертелся в «проектах».

Да и наши ребята взялись за него: Дима Шеваров[157] прислал ему рукопись однотомника, Петр Краснов — диски с собранием сочинений. И нет-нет жалуется мне, что он молчит, а он бы и рад, да не успевает дверями зарабатывать на всех нас. И бежит все быстрее и быстрее, к тому же еще не научившись отказывать. Да и боясь отказывать. Тут можно нечаянно плюнуть в колодец.

29 июля 2008 г.

Псков

Хорошо, что у тебя оказалась книга Молоткова[158]. А я хотел передать ее тебе с Саввой. Мне бы хотелось, чтобы ее прочитали для укрепления сердца разные добрые люди из деятельных политиков, да вот как вывести на них Молоткова, не знаю. Подписался-то я нарочно так пышно в своем послесловии, чтобы придать книге хоть какую-то «казенность» и «официальность», хотя сам уж, похоже, вылетел из совета-то. Да и какой совет? Посидели два раза под пышное красноречие все одних и тех же ораторов, которые записываются в первую половину (Глазунов, Быстрицкая, Дементьев и т. д.), потому что второй половины не бывает. И слова всё самые общие, невозможные для слушания и повторения (я понимаю, почему Миронов и собирает совет два раза в год: чтобы от дела не отвлекаться, а у господ культуртрегеров создать впечатление, что и они «строят государство»). Уверен, что то же и в Президентском совете. А нет, чтобы при появлении каждой такой книжки (они не так часты) провести общее заседание с обязательным прочтением и дельным обсуждением.

Впрочем, мне бы уж маниловщину эту пора оставить, но похоже, что так и умру в младенчестве, веря, что люди еще слышат друг друга, еще читают книги и радуются возможности воплотить их мысли в реальность. Иначе зачем книги-то и писать?

Очень жалею, что не вышла поездка на Ангару, потому что надеялся потолкаться в жизни, а не в текстах, от которых уже устал: так много пришлось читать соискателей «Ясной Поляны». И вот уж коли Ясная прозвучала, то думаю — не встретиться ли нам там. Народ приедет разный, но одного внутреннего света. И я почему-то думаю, что и другим участникам «Встреч» такое «схождение» разных и единых людей будет в укрепление. Не будем мы разбегаться, как это было в прошлые «Встречи», тем более что они ведь родня — «Встречи» в Иркутске и Ясной. И однажды могут сойтись в нечто единое (мы — у них, они — у нас). Во всяком случае, для себя, Валентин, поставь «птичку» в начале сентября.

В. Распутин — В. Курбатову

5 августа 2008 г.

[Москва]

Дорогой Валентин!

Позавчера вернулись из Ясной Поляны, где мы со Светланой прожили как в раю три полных дня. Гуляли, читали, барствовали, как и положено старичкам, у которых обязанностей все меньше и меньше. В колокольчик им, конечно, позванивают, чтобы не забывались, но пока еще деликатно.

И каждый день виделись с Володей. Накануне отъезда он привез к себе домой — и долго сидели, познакомились с сыновьями, которых ты обучил стоять на голове, а Катю я знал и раньше. Тут Володя и признался, что «наезжают» на него всё решительней, чтобы поделился Ясной Поляной с хозяевами жизни, особенно с той ее частью, где гостиницы. Чувствовалось, что это серьезно. Володя не из тех, кто жалуется по пустякам. Придраться всегда к чему-нибудь можно. И доказать, вернее указать, что его дело — только музейное, без всяких иных затей.

Поговори с ним, Валентин, не пришло ли время нашей поддержки и какой она может быть? Передел собственности и не думал отступать, аппетиты растут, и чем ближе к концу света, тем больше жадность.

Мы вернулись из Ясной днем, а через три часа юбилей (75) у В. Н. Ганичева. Я поехал на юбилей в Екатерининский зал Дворца Вооруженных сил, и уже вечером позвонил Толя Пантелеев, чтобы предупредить, что он завтра едет на тот же самый юбилей. Разговаривала Светлана и объяснила ему, что завтра он опоздает. Толя побежал сдавать билет, а я на другой день вслед за ним. Я на другой день собирался лететь в Иркутск (Светлана отпускает дней на десять), но утром объявили о кончине Александра Исаевича. Улетать было нельзя: месяц назад мы дважды по неделе жили в его доме по приглашению Натальи Дмитриевны, и я четырежды разговаривал с А. И. Всякий раз минут по 15–20, он был уже слаб и передвигаться не мог, но за рабочим столом сидел каждый день. Голова накануне 90-летия на удивление ясная, память по сравнению с моей прекрасная. Это был по всем статьям богатырь.

Я сейчас вернулся из Академии наук, где сегодня прощание с ним. На почившего нисколько не похож. Лицо еще не отжило.

А завтра панихида в Донском монастыре и уже похороны.

А послезавтра я сделаю вторую, вернее третью, попытку уехать в Иркутск. Имею приглашение опуститься на полторы тысячи километров (!) на дно Байкала. Как я понимаю, надо показать Байкалу человека, который не принес и не принесет ему вреда, — вот и остановились на моей кандидатуре. Я бы и не против, но надо, чтобы позволила медицина, а сердчишко у меня не очень.

Поживем — увидим. А неплохо бы увидеть дно Байкала.

Светлане сейчас полегче, но надолго ли — как знать! Но в больницу ей придется возвращаться еще неоднократно.

В. Курбатов — В. Распутину

18 августа 2008 г.

Псков

Знаю, уже знаю, что ты опускался на дно Байкала. Ну и как оно там? Узнали вы друг друга? Ребята-то ученые хитрые. Они тебя как «амулет» опускали, как «жертву» приносили, чтобы их дела были благословлены, чтобы Байкал думал, что раз такого хорошего человека, который жизнь ему отдавал, опускают, то, значит, и сами ребята хорошие. А они чего там ищут-то? Это ведь всегда сначала просто по сторонам оглядываются, а потом, глядишь, что-то и найдут — нефть какую-нибудь, сохрани Бог. А огород-то, огород- то что? Травы и цветы? Кормовые и бахчевые? Представляю, как закричала душа, прося остаться.

Изо всех сил собираюсь в Ясную. Немного устал от псковского сидения. Только дачка и мила, но там сейчас дети, а комнатка там одна, так что график у нас скользящий: один приезжает, другой уезжает. Вот и запросился в Ясную. Нарочно поеду дня на два раньше, чтобы собраться душе перед писательским набегом, потому что там уже все пойдет кувырком. Знаем мы этих писателей, сами были…

О похоронах Солженицына хорошо написал Дима Шеваров. Как всегда, он видит любяще и чисто. А те, кто не видел, — досадливо. Как вон мне Миша Петров написал, что безлюбый был человек Александр Исаевич, не любил никого. Я тоже как-то так по книжкам и по жизни видел, что мы были для него только материалом для книг, персонажами его «дней» и «колес». Отчего я, грешный, и Матрену его так воспринимал. То есть он ее так постороннее написал — вот-де есть такие замечательные особи. Словно он не жил у нее, а только остро наблюдал. Ну это у меня от всех его книг. Он и себя так видел. Такое уж Господь определил ему послушание. У него «частной» жизни ни одного дня не было. Вся — социальный опыт.

Впрочем, что мы знаем? У Натальи Дмитриевны надо спросить. У детей…

Но тут уж подлинно успокоился.

И мир его мятежной, страдающей и справедливой душе.

В. Курбатов — В. Распутину

9 октября 2008 г.

Псков

Осень не просто пришла, а навалилась. Попробуй тут напиши что-нибудь спокойное, светлое, укрепляющее. А хочется писать именно такое. Это не эффектно и не героически, но уж давно ясно, что гнев только разжигает сердце, но не способствует укреплению дела. И по мне, сейчас они даже заинтересованы, чтобы мы злились и дальше и говорили о нравственной и физической гибели страны, потому что им только это и надо. А сопротивляться этой гибели можно только сохранением света и упрямством надежды.

«Спаси себя сам». Вот уж подлинно пришло время Серафима Саровского: удержись в свете, не сдайся унынию, и глядишь, и кто-то еще рядом спасется. Все старое толстовское правило: если зло сплотилось, добру надо сделать только то же самое. Правда, декларировать-то декларирую, но сам все больше разучиваюсь радоваться. А силой радости не возьмешь. И все-таки высматриваю ее ростки там и тут и ненароком ухватываюсь. Сейчас вот новый храм затеяли в Пскове в сложном новом районе — вот буду ходить с кружкой по заводам и домам, собирая народные копейки и пытаясь напомнить людям, что они на донышке-то еще народ, не все переделались в население. На бумаге-то теперь мало кого убедишь, твою «бумагу» завалят другими — порасторопнее и поагрессивнее. А вот когда с глазу на глаз, так иногда и ничего. Это ты сам сто раз видел на «Сияниях», особенно в малых городах. Да и в Иркутском театре на «Встречах» можно было в этом убедиться. Человек еще доверяет другому человеческому сердцу.

Гена вон уж о будущих «Встречах» думает и зовет Непомнящего[159] и Полякова[160]. Фигуры разные, но, может, оно и к лучшему. Драматургия во «Встречах» появится, мысль натянется в противоречиях и будет осмотрительнее и жестче.

В. Распутин — В. Курбатову

28 октября 2008 г.

Иркутск

Дорогой Валентин!

Даже самые великие, закончив непосильную работу, садились за рулетку и только таким образом восстанавливали здоровье. Пора и тебе принять эти способы восстановления здоровья и пополнения расходов.

Пишу я по делу, которое начинает меня тревожить. Речь — об альбоме Толи Пантелеева. Хорошо заметно, что пыл у Гены остыл. Но в чем дело, понять нельзя. Он с самого начала знал, что для него это и не доходная, и не выставочная на первый план книга. На энтузиазм либеральной публики тоже рассчитывать не приходилось. Но Гену это как будто не пугало. Не пугало даже отсутствие денег. «Много не надо, а мало найдем», — говорил он. Сейчас-то настроение явно меняется. Отказа пока нет, но он чувствуется. Гена остыл для этого подвига, встречи с Толей переносит с одного места на другое, и за год ни одна из них не состоялась. Я заговаривал с ним не однажды, особенно о том, что надо всем нам искать деньги. Он спокойно отвечал: много там не надо, а мало найдется. Думаю, что от этой книги он остыл, напирать на него мне уже неприлично. Толя приуныл, никаких переговоров с ним больше не ведется.

Не мы с тобой только ответственны за этот альбом. Но надежда исходила вслед за Геной в первую очередь от нас. Сейчас, потерявши надежду на наши слова, Толя предлагает обратиться за поддержкой к кому-нибудь еще. Но к кому? Да и от Гены окончательного отказа не было. Видимо, надо поговорить с ним до полной откровенности. Если книга уронит «имидж» издательства, а для Гены это может быть ощутимым ударом, — одно дело, весьма трудное; если же дело в деньгах — попробуем ограбить банк. У меня есть один такой на примете.

Давай при встрече помозгуем. Я недели через две буду в Москве, а там наверняка какая-нибудь ярмарка.

И скоро у Саввы юбилей. Не забыть бы, иначе четвертует.

В. Курбатов — В. Распутину

15 ноября 2008 г.

Псков

Письмо твое и печально, и ободряюще. Уходит только лишнее, а самое существенное остается и делается только яснее. На нас уже действительно смотрят оттуда: всё ли мы бежим или понемногу поднимаем голову вверх, где другие слова и другие смыслы этих слов. В церкви это обычно слышно лучше, и я, грешный, часто иду туда не по зову души, а по требованию разбежавшегося ума — чтобы остановиться и проверить «дорогу». И читаю там для того же — чтобы самому видеть всякое слово и в меру сил понимать и принимать его. И потом держать его перед глазами, поверяя светские тексты.

А про Гену ты не тревожься. Будут силы — приходи побыть с нами, а нет — мы сами заглянем. И на пленумы писательские ходить не надо. Там уже все решается какой-то другой силой и властью, имеющей к литературе отношение косвенное. Теперь твое здоровье дороже этих малоприятных «разборок». Тут нужна Саввина сила, его миропонимание бойца, его воля, которая не расточается, а только закаляется и крепнет в сражениях. Ему в мирные дни труда и покоя будет скучно. А нам бы сейчас о свете писать, о любви, о чистоте и радости — предметах позабытых, нарочито осмеянных и повсеместно изгоняемых, потому что в чистых источниках всякая мерзость сразу станет видна, а пока вода мутна, можно успеть «провернуть свои делишки».

Мы хорошо провели в Пскове Саввин вечер. Его хорошо приняли, а я, воспользовавшись тем, что он член попечительского совета храма Веры, Надежды, Любви, который начали строить в Пскове, встал в дверях с кружкой и собрал четыре тыщи на храм. Тоже дело!

В Москве представил Юрину книжку в музее Достоевского, где мы когда-то затевали с ним религиознофилософское общество, из основателей которого только я, кажется, и остался в живых, — были Кожинов[161], Аверинцев, Гулыга[162], Гачев[163]. Послужили панихиду в церкви, где его крестили, и я обрадовался возможности помолиться об упокоении не одного Федора Михайловича, а и всей Юриной «думы» — о Хомякове, Киреевском, Чаадаеве, Трубецком, Аксакове, обо всех, всех. И после этого и говорилось хорошо. И книжек продали с Катей два десятка. И с Ренитой Андреевной[164] повидались. В общем, паки и паки рад. Ренита замечательно рассказывала о Сростках, о том, как 18 тысяч народу разом подняли руки, когда она предложила ополчением идти на Москву…

В. Распутин — В. Курбатову

16 ноября 2008 г.

Москва

Отпустили меня сегодня на выходной до дому, до хаты, а тут и твое письмо. В больничной палате даже письма не пишутся, а потому отвечаю сразу, тем паче что и ноябрь покатился под горку со всех ног, а я здесь (в больнице) застрял, по-видимому, надолго.

Ты прав, конечно, злоба как оружие национального спасения никуда не годится. Я отстал от «орудия» вроде уже давненько, разве Савва «заставит» когда, но и он должен понимать, что пользы от этого нет.

Я в больнице вторую неделю, в Москву прилетел с редкими проблесками яви среди бессознания. И это уже не в первый раз. Речь до сих пор невнятная. Внятной она у меня никогда не была, а теперь обнаглела вовсе. Гене пока об этом не сообщаю, хотя, думаю, он знает. И на представлении книг (а оно уже скоро) я ему плохой помощник. В больнице придется быть не менее месяца, а Гена, кажется, прибудет раньше. Как мы с ним разберемся, трудно сказать.

Мои «провалы», откровенно сказать, ничуть меня не напугали, но я как бы ближе увидел предстоящее, увидел смутно, неразборчиво, но близко. И точно прошел там первоначальную регистрацию. Ничего не показали нового, ничего не внушили — но стало легче, и словно бы вошел в ту палату, где властвует терпение.

Тем паче мне теперь не дело горло драть.

Светлана все еще на привязи к своей больнице, уже более полугода, на днях опять ложится одновременно со мной, но в разных местах.

Вот такая, Валентин, повесть. Здесь, в этом письме, я еще, кажется, раза два упоминал литературу, скоро и этого не будет. Странно! Ощущение-впечатление — будто в литературе я бывал, как в таежных ягодных местах. И с теми же результатами. Что набрали, натрясли — через год сошло на нет.

Ну, тут я чуть преувеличил… однако же.

В. Курбатов — В. Распутину

5 декабря 2008 г.

Псков

Кое-как я доехал со своими почками домой и теперь хожу тихонько, руками не машу и даже говорю вполголоса, чтобы не спугнуть притихшую болезнь. Даже стараюсь работать, хотя и без успеха. Всё внутри как-то разъехалось. По возвращении нашел на столе бумагу, что мы с тобой избраны в Патриаршью комиссию по присуждению премии Патриарха в области кинематографии. Для меня это особенная честь, — не знаю, как это случилось. Обещали первое заседание в декабре. Если оба будем относительно здоровы — Бог даст, увидимся. Савва смешно ворчал на наш вечер в ЦДЛ: «Зачем было соваться в большой зал? даже я не мог бы собрать большой зал!» Да, хихикнул я, даже ты — не то что какие-то Распутин с Золотусским. Но его не проберешь… И хорошо! И пусть! И да здравствует!

В. Распутин — В. Курбатову

12 декабря 2008 г.

[Москва]

Твое поздравление было первым и подвигнуло (!) и меня тоже взяться за поздравительное ремесло.

С Новым годом и Рождеством Христовым! Дай Господь тебе здоровья, потому что сам ты или боишься врачей и больниц, или не любишь себя. Однако же если ты любишь своих родных, то и себя возлюби и не бросай на произвол судьбы, как говаривал Лев Николаевич.

А я вот только и делаю, что собой занимаюсь. Месяц пролежал в больнице, а теперь горстями вкушаю лекарства, которые выпускаются для олигархов. Видимо, поэтому на меня не действуют, но профессор мой настаивает, что надо.

Вчера был у Саввы. Он одновременно пишет три книги и ежедневно бывает в эфире или на экране. Я впервые оробел и посидел недолго. И это искренне: когда сам и слова молвить не можешь, а твой товарищ чудеса творит — поневоле откланиваешься, чтобы не мешать ему.

Письмо твое на чудесных дальневосточных открытках нарядно. Я по нескольку раз на дню вглядываюсь в них.

Стыдно: я ведь во Владивостоке не был. Все откладывал: потом, потом, тут же рядом, если от Иркутска. Вот и рядом. А теперь уже и не доехать.

Право, лечись, не ленись. На тебе ездит едва ли [не] половина писателей, живых и умерших, малых и великих. В том числе и я. Пора и честь знать.

В. Курбатов — В. Распутину

5 января 2009 г.

Псков

Зима пришла пушкинская — «Мороз и солнце!» В иные годы я уже летал на лыжах, перегоняя сверстниц в ватных штанах со старческим румянцем. А теперь вот с конца декабря сижу простуженный и не устаю вытирать слезы. Как все это стало долго и трудно. Уж не старость ли это? Откуда бы ей взяться в семьдесят-то лет?

Читаю Виктор-Петровичеву переписку, которую готовит Гена, и опять не знаю, где границы, перед которыми необходимо останавливаться в правде. И понимаешь, что правда растет только из полной правды, и все-таки поневоле останавливаешься: «ребятишки в журнале «Уральский следопыт» бездарненькие и убогие», Леонид Соболев «гнусь и человеческое ничтожество». Страшное это все-таки дело — художество. И не зря прозорливые старики от церкви говорили, что ТАМ с писателя спросится за каждого героя. Сами герои и спросят. Ведь они порой у какого-нибудь Толстого и Достоевского реальнее подлинных людей.

А хотел с Саввой по Михайловскому гулять, дышать морозцем и заставлять икать Швыдкого, но вот не успеваю вытирать слезы. Эх!

16 января 2009 г.

[Москва]

Дорогой Валентин!

Письмо получил, дошло оно всего за пять дней, как в XIX веке. И вот думаешь: с чего бы это? Кризис подействовал или совесть отыскалась? Подозрительно.

Виктор Петрович и уйдя остается самим собой. Слышишь в приведенных тобою высказываниях и голос его, и хохоток, и блестящие глаза. Живой, неуемный был человек, не нам чета. Я в болезни и лежачем положении его как- то и не представляю. Прямой потомок Киевской Руси до принятия Христианства, как и Петр Великий, как и многие иные, которых мы знаем и не знаем. Владимир Красное Солнышко до крещения имел больше десяти жен и больше тысячи наложниц, в языческие праздники в жертву приносил христиан. А еще до него плененным грекам в головы забивали гвозди.

Виктор Петрович тут, конечно, ни при чем, но остатки буйного характера и «припечатывания» нелюбимых и провинившихся могли и оттуда дотянуться. Хотя и в Сибири этой «нравности» было предостаточно.

А Киевскую Русь я ввернул потому, что читаю сейчас Ломоносова, «Записки из русской истории». Читать нынешнюю литературу не могу. Тяжко. Не завидую тебе, вынужденному читать слишком много.

А я ткнусь в журнал ли, или в книжные дары, от которых не знаешь куда бежать, и тянет опять к Бунину, Шмелеву, Евгению Ивановичу и Василию Ивановичу. Тебя бы на полгодика в какой-нибудь Александровский централ в одиночку и по списку только те книги, которые успокаивают и научают.

Гена наш полон оптимизма, но в последний раз, разговаривая с ним по телефону, я почувствовал, что и ему сейчас приходится туго. Я спросил об альбоме Толи Пантелеева, он ответил неуверенно, что потребуется еще примерно 700–800 тысяч. Значит, потребуется больше. Где их брать, я пока не знаю.

Моя богатая пенсия уже ничего не стоит. Я, конечно, что смогу, дам, но это будет малая часть, а где брать остальное, ума не приложу.

А впрочем, чего заранее ныть? Будем как-нибудь изворачиваться. Хотя и Толя, видимо, понимает, что предстоят трудности, и звонит теперь совсем редко.

Ждем: скоро Савва вернется в Москву, и жизнь опять закипит.

В. Курбатов — В. Распутину

14 апреля 2009 г.

Псков

Христос Воскресе, Валентин!

Как поет матушка-церковь, «да веселятся Небесная, да радуется Земная». Мы уж, верно, никогда не войдем в этот хоровод веселья и радости: где-то какая-то ниточка оборвалась — не связать. Но я еще нет-нет гляжу с надеждой, как пустеет по утрам воскресный автобус, как выходят сначала Успенские, потом Троицкие, дальше, за мостом, Архангельские, а через остановку Никольские и Анастасьевские. И скоро автобус будет приходить к вокзалу пустым и будет напрасно стоять там до окончания Литургии. И наше сердце опять станет одним. Христос Воскресе!

Вот книжка Марьи Семеновны! Я, видно, разучился читать: что-то мне мешает понять ее, хотя тут всё правда. Но кажется, исповедь — это храмовое дело и она не зря остается между священником и Богом; когда же она становится прилюдна, то жди, что непременно что-то утаишь, что-то приукрасишь и на фоне совершенной правды отдельных эпизодов целое накренится и смутит читателя. Он даже и не поймет, чем смутит, но отложит книжку с опаской и постарается не говорить о ней. Это смущающее больше всего относится к домашней части, к Виктору Петровичу.

В. Распутин — В. Курбатову

17 сентября 2009 г.

[Иркутск]

Дорогой Валентин!

Получил твое письмо, прочитал, потом через два-три дня снова прочитал. Все правильно ты говоришь, о самом нужном печешься, но боюсь, что никто Генино дело ни в размахе его, ни в красоте и новизне потянуть не сможет[165]. Да и как? Деньги доставал он, оформление по большей части предлагал он, с Китаем сотрудничал он, с Москвой тоже, ему и затеи-идеи, я думаю, могли являться во сне. Он был пропитан от начала и до конца всем этим, и к нему, как пчелы на «взятку», слетались помощники. Да и дело помощников-то было десятое, слишком многое он делал сам.

Без Гены Гениному издательству, боюсь, не выжить. Издательский совет создать не трудно (но только не под моим возглавием, я для этого не гожусь). Генины работники, думаю, рады были бы опять быть вместе, но отшивать ненужных едва ли уже удастся. Этим вольно или невольно очень скоро займутся деньги. Юра, бывший у Гены, без Гены будет работать на себя, он уже попробовал это сделать, не считаясь ни с кем, но пока не получилось.

Я думал, не попробовать ли договориться с губернатором, с комитетом по культуре (у нас это министерство), чтобы с их помощью сохранить издательство. Нет, не стоит. Если бы дать они и согласились (после кризиса) — все равно они же прежде всего будут и вмешиваться, и предлагать свои издания.

Словом, вот такие мои размышления по этому поводу. Быть может, как всегда, они чересчур пессимистичны, да ведь и алчущих устроиться возле порядочного дела, боюсь, не избежать.

Но выход твоей книги и Генину годовщину надо устроить достойно. В этом он будет еще с нами.

После твоего письма я позвонил Лене Сапроновой[166], чтобы поговорить обо всем этом с ней, — она ответила по сотовому, но оказалось, что ответила из Болгарии. Вернется в октябре и еще застанет меня в Иркутске.

Я тоже, Валентин, вою. Ты от безвыходности, а я еще от собственной беспомощности. Все мои попытки вернуться к бумаге лишь подтверждают, что я отлучен от нее безвозвратно.

В. Курбатов — В. Распутину

8 ноября 2009 г.

Псков

Значит, на зимние квартиры? Ну вот и хорошо. Народ все обсуждает твою беседу с президентом о толстых журналах и все спрашивает у меня: только ли ты имел в виду помощь «Новому миру», «Знамени» и «Октябрю»? Или на что-то может рассчитывать и, например, «Литературная учеба», которая сейчас меняется в хорошую сторону и тоже считает себя вполне «толстым» журналом. А я, грешный, отчего-то думаю, что журналы умирают естественной смертью, как умирает породившее их государство. И никто их подписывать не кинется, а ведь они держались именно подпиской, а не тем, что их поддерживало государство. Оно-то как раз хотело, чтобы они заткнулись и не мешали начальству по своей воле пожить — строить на Байкале комбинаты, поворачивать реки.

Сегодня журналы могут решительно восстать против Богучанской ГЭС, а она вон «слушает, да ест». Как и во всех иных областях. Беда, что писатель «разжалован» из народных авторитетов. Много ли их сейчас в Думе и слышен ли их голос, как и в Общественной палате? А эти встречи, где тебя уравнивают с Т. Толстой и Д. Быковым, — это ведь царская забава, то, что в доброе советское время звалось простой «показухой». Другое дело, что нам все равно ничего не остается делать, как только кричать до последнего, иначе — мы уже не будем мы.

Меня все чаще захлестывает отчаяние и сознание бессилия. Какой-то общей напрасности жизни — что и зачем делал и зачем жил? Хорошо было К. Симонову[167] «трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете», когда он знал, что эти строчки были прямым делом в общем труде. А мы сегодня? Государство висит, как паук на осенней паутине, и летит, куда его несет ветер и чужие расчеты, а мы внизу под ним кричим пустое «нет», потому что они там давно не связаны с нами ни единой общей нитью.

Писатель пописывает, читатель — почитывает. Вот и все наше служение, несмотря на все наши звания, Палаты и Советы.

16 декабря 2009 г.

Москва

Вчера мы со Светланой вернулись из санатория в Егнышевке, это в Тульской губернии, на берегу Оки, в бывших владениях Голенищевых-Пушкиных. Санаторий инвалидный, тебя туда могли взять только как сопровождающее лицо. Я тоже был сопровождающим лицом своей жены, хотя и полноправный инвалид. Но так почему-то лучше, а почему — не разобрался. Жили как у Христа за пазухой, кормили вкусно и обильно, народ мирный, даже жизнерадостный, поет песни, танцует, побрякивая костылями; кино, как я убедился, только старое, новое не признают. Литературой интересуются мало, хотя библиотека хорошая, но газет не держат, ни правых, ни левых. Почти две недели я оставался неузнаваемым, потом, правда, был разоблачен, но, слава Богу, без особого интереса.

Теперь опять Москва и твое письмо, ждавшее меня почти месяц.

Ты справедливо отчитал меня за участие во встрече писателей с Путиным. Я до самого последнего момента и не знал, кто из нашего брата там будет. Дважды звонили в Иркутск, сначала я отказался, затем стали настаивать — и согласился. Кто еще будет на этой встрече из нашего брата — не могли сказать. И когда расселись, никого, кроме Юрия Полякова и Андрея Битова, я не в состоянии был узнать, да и Андрея Битова не видел лет 15. Что делать? Вляпался, пришлось терпеть.

Но я не могу согласиться с тобой, что незачем было хлопотать о толстых журналах. Да, они умирают естественно, потому что умирает государство, но ведь они умирают не только у нас, а во всем мире. А поскольку мы с тобой тоже участвовали в жизни литературы, нам ничего не остается, как участвовать (недолго и осталось) в сохранении ее приличия, хотя бы мало-мальского. Ты это постоянно и делаешь, я-то уже не гожусь, хотя время от времени даже в бессилии делаю попытки.

Толстым журналам Путин пообещал библиотечную поддержку. А библиотеки сами должны решать, какие журналы они выбирают. Можно не сомневаться, что «музыка» эта, если она даже «заиграет», будет звучать недолго. Но ведь хочется, хочется, чтобы пожили еще и «Москва», и «Наш современник», и «Лит. учеба», и «Сибирь…». Конечно, все идет к одному концу, но, как говорится, на миру и смерть красна.

Да это и не главное было на той встрече. Литература писателей интересовала куда меньше, чем свое бытие, и очень скоро они дружно свернули на свое Переделкино, на то, что оно запущено, что одним позволяют приватизацию, а другим нет, что там, кроме писателей, селятся неизвестно кто. А то, что вся Россия запущена и в ней селится неизвестно кто, — об этом и речи не было. И вмешаться всерьез было невозможно, я свой голос использовал первым, а потом раза два пробовал вмешаться, но тут же прерывали, в том числе и сам хозяин.

Нет, туда я больше не ходок. Защитник из меня совсем никудышный, и чем дальше, тем больше. Вспомнил, как наградил тебя 72-летним юбилеем. Не потому, что юмор такой, а потому что голова такая.

Решили мы возвращаться в Иркутск. Не помню, может быть, я и писал тебе об этом. Но в нынешнем сезоне переселение не удастся. Светлане после Нового года, вероятно, придется возвращаться в больницу, в марте, если все обойдется благополучно, хотим в Иркутск, а уж в следующем году намерены собирать вещички. Готовиться к смерти и умирать надо на Родине. А здесь до того — хорошо бы побывать на могиле Саввы[168]. Без него пустоты в Москве стало еще больше. Какая-то кричащая, никак не умолкающая пустота.

И я тут теперь соучастник ее.

Прости меня и не огорчайся моим беспутствием. Что делать! От этого уже не выздороветь.

P. S.

Да оно и в Иркутске без Гены теперь пусто. Слишком дорого заплатили мы за свое путешествие[169]. Как вспомню — сердце обрывается. И почему-то кажется, что история — трагедия на Саяно-Шушенской — тоже связана с нашей поездкой, как напоминание о том, что громадье таких строек оборачивается громадьем трагедий.

В. Распутин — В. Курбатову

6 января 2010 г.

[Москва]

Только, в праздничный день, а теперь уже вечер, получил твое письмо. И чтобы не откладывать в долгий ящик, сразу же отвечаю, что со мною редко случается, очень редко. Съездил сегодня в Донской монастырь, побывал у Шмелева, Ильина и Александра Исаевича, а ближе к полуночи пойду на службу. Между этими занятиями и письмо тебе будет как бы освященным.

Что и говорить — Гена осиротил нас. В последний день в Иркутске побывали и у Марии нашей, и у Гены. Но мне еще хотелось остаться одному, и я отправил Светлану к могиле ее матери, а сам поплакал вдоволь и у Марии, и у Гены. Я уже слишком уставший человек и многое воспринимаю почти равнодушно, а тут боль почти ежедневная. Но я-то ведь и лягу неподалеку от него, и, честное слово, так я устал и выдохся, что уже и оттягивать не хочется.

Вчера был у меня Сергей Мирошниченко[170]. Он собирается закончить свою работу к середине марта, а до того показать материал мне. А если бы ты смог подъехать, то нам, он на это надеется.

И еще он, несколько смущаясь, пойму ли я, дал понять: Гена организовал нашу экспедицию, но он же пожертвовал собой, чтобы у нее был финал.

Надо написать хоть немного о Гене, и напишу, но памяти нет, слов нет, а чувства уже с трудом переносятся в слова.

Ну да как-нибудь.

Обнимаю тебя, Валентин.

И надо бы как-нибудь по теплу съездить к Савве. Светлана сейчас живет в тревожном ожидании: положат ее в больницу или нет. А от этого и моя неуверенность в завтрашнем дне.

И будь здоров, береги себя. Кажется, я впервые опускаюсь до этих слов, но ведь уже и пора.

В. Курбатов — В. Распутину

25 февраля 2010 г.

Псков

Ничего я пока для Иркутского театра не написал. Никакого «сценария». Как-то мы всегда обходились без «сценариев». И ничего. Не проваливались. Думаю, что и сейчас как-нибудь выберемся.

А вот про Ангару после Богучан, думаю, мне уж придется забыть. Запрягли меня тут в Михайловском во всякую умную работу. Давай, говорят, рассказывай, про что в жизни узнал и какие книжки прочитал. И рассказывай в Тарту, в Эстонии, в Праге, в Стокгольме. Везде договорились. И я буду каждый месяц по неделе притворяться умнее самого себя. А они будут за это притворство платить. Не знаю, зачем им это. Но вот не решаюсь отказаться. Вдруг явилась стариковская уверенность, что нам и правда надо чего-то говорить, пока мы живы, потому что материя жизни рвется на глазах и мы последние, кто помнит, чем она держалась. А иначе мир останется в заложниках у Ерофеевых и Гельманов. И уж они его не выпустят. Гельман[171] уже обвинил меня в сталинизме и тоталитаризме, хотя мы еще не знакомы и не перекинулись и словцом, — наносит упреждающий удар. Вызывает на соревнование на интернетовские поля, где они как рыба в воде.

А я не пойду. Я один раз видел, как какой-то добрый человек посмел что-то сказать против Дмитрия Галковского[172], так его, этого отважного человека, просто «запинали ногами» в интернете. И это русский Галковский. А тут Гельман! Тут вой поднимется от моря до моря. Теперь для войны не надо иного оружия, кроме интернета. Города можно сровнять с землей, а уж человека убить — раз плюнуть. Опять соглашаюсь с Виктором Петровичем: хорошо, что старый и не увижу окончательного падения мира, хотя ваша Тоня[173] (твоя внучка), моя Маша[174] (внучка) уверены, что им выпало счастливейшее время России. А мы с тобой не сумеем им объяснить, отчего мы не так веселы, как им хотелось бы, и отчего нам их так жаль.

Господь действительно обрадуется тебе: а-а, вот человек, не знавший интернета, отворите ему райские врата! Ты войдешь, а там нет никого. Все остальные сидят в интернет- кафе и жадно мечутся по экрану. И не учись! Нет там ничего. Давай останемся последними, кто еще читал книжки и писал последние письма.

В. Распутин — В. Курбатову

7 марта 2010 г.

[Москва]

А ты ведь говорил, что уезжаешь в загранкомандировку, а я, по своему обыкновению, забыл. И стал звонить тебе, тоже не помню, по какой надобности, кажется, чтобы сказать, что в журнале «Сибирь» твоей работе о нашем ангарском путешествии обрадовались и дают ее в 1-м номере. О Новосибирске я сказал, но «Сибирь» это не смутило.

А я не могу привыкнуть, что письма из Иркутска приходят ко мне в два раза быстрее, чем из Пскова. Твое последнее, датированное 25.02, прибыло вчера, 06.03. Вот что делает интернет. Еще до него было известно: если в одном месте ускорение, то в другом непременно замедление. Закон природы. Меня привело в восторг твое предвидение: если бы даже передо мною открылись райские врата за мою стойкость перед интернетом, то за ними действительно не оказалось бы ни единой души. Ты у меня последнюю надежду отнял. Но где-то там должно быть отдельное и уютное помещение для старушек, для са-а-мых-самых последних в человечестве, которые не только не нюхали этот самый интернет. Должны быть такие вроде моей бабушки и тетки Улиты. Не нюхали и не слыхали о нем.

А что касается нас с тобой… Да нешто там только ад и рай и нет ничего посередине? Должно быть, но скрывают. Вот туда нас с тобой, надеюсь, и поселят. Ты Господа чтишь и заветы его исполняешь, но интернетом под старость увлекся, а я интернет не принял, но в храме Божием бывал только по праздникам и не все заповеди соблюдал. Вот нас и обяжут друг друга выправлять.

Прости, Господи! И из литературы я выпал, а все тянет к литературным картинкам.

Повеяло весной, и потянуло в Иркутск. Но Светлана опять пошла по врачам, и ближайшее будущее мое в тумане. Написал в Красноярск Николаю Ивановичу[175], что нынешнее наше путешествие по Ангаре и Енисею под вопросом. А теперь, когда выясняется, что тебе придется просвещать Европу по части русской литературы, — тем более. А от просветительного этого дела отказываться не надо. А чтобы не скучно было — бери иногда с собой Володю Толстого; а вспоминаю, как вы с ним выступали на одной сцене в Иркутске, — никакой Европе, ни ближней, ни дальней, не устоять.

Но, как говорится, в Иркутске, надо быть, еще встретимся.

Я тут сделал опять заявку побывать снова на дне Байкала — и не менее чем на километровой глубине. Обещают, но обещают, как-то пристально всматриваясь в меня. То ли сомневаются, то ли удивляются. Балласт, конечно, но я же не в космос прошусь.

12 августа 2010 г.

Иркутск

Дважды начинал к тебе письмо, но уже и этот способ общения, кажется, отказывает. После последнего удара полтора месяца назад, когда я прямо на улице рядом с женой и знакомыми «вышел» из себя и был отправлен в больницу. Обошлось легко именно потому, что сразу в больницу. Из больницы я через неделю сбежал, но мои запасы — и физические, и языковые, и прочие — порядочно поуменынились. Особенно рухнула в очередной раз память. Я теперь и письма пишу с опаской: то ли в своем уме, то ли не в своем.

Осенью встретимся. Мое «явление», разумеется, будет тяжелым, но как-нибудь. А затем надо окончательно уходить в затвор, пока Господь окончательно не приберет.

Плохо и со Светланой. Поэтому до сих пор и в Аталанку поехать не могу.

Не пугайся. Особенно ничего страшного нет. Особенно если не общаться с серьезными и умными собеседниками.

В Аталанку надеюсь все-таки поехать. Мобилизую для поддержки Костю Житова, если все остальное позволит.

В. Распутин — В. Курбатову

22 августа 2010 г.

Дорогой Валентин!

Три дня назад отправил тебе письмо, которое пролежало у меня, пожалуй, не меньше недели. Никак не могу справиться с ворохом бумаг, куда попадают и письма. Письмо, правда, пустое, а потому и не жалко.

А тут и твое письмо. Марье Семеновне телеграмму тотчас же отправил, но безголовье и тут сказалось. Поздравление, как и к тебе в твой юбилей, продиктовал опять дня на три раньше праздничного дня. Головушка моя опять сработала по каким-то своим меркам, явно издеваясь надо мной. Но другой-то головушки нет, придется терпеть от нее один фокус за другим. Да еще беспрестанно задаривать ее всякими заграничными яствами.

Вчера позвонил Николай Иванович Дроздов, только что вернувшийся с раскопок, где мы у него бывали. Шумный, по голосу совершенно безбедный в делах своих и планах; похвалился, что Путин дал деньги на последние раскопки, что работа на Богучанской идет вовсю, — подозреваю, что наше прошлогоднее присутствие только придало жару и пару этой работе; леса на островах, на которые мы любовались как на что-то почти неземное, бросят: скорей, скорей, пока не появились более серьезные противники (но теперь и не появятся). Мало того, берутся уже за Мотыгинскую ГЭС, до которой мы не доехали всего ничего и, похоже, были завернуты.

А мы-то, герои, информацию дали, что были и свидетельствуем. А свидетельств, кроме мелочей, и никаких.

Нет у меня никакой уверенности, что Россия вернется в Россию. И беды этого лета только помогут перевернуть ее.

Ты пишешь о Толе Пантелееве, вернее о его работе, о том, чтобы показать ее в Иркутске. Теперь уже и поздно везти ее в Иркутск, да, мне кажется, и не нужно. Отдадут огромной Толиной работе полтора-два часа — и дело с концом. Т. е. будет погублено при торопливом обсуждении. Показать Толину работу, мне кажется, нужно прежде всего в Москве, в союзе, а потом и дальше. Я книгу еще не видел, из Москвы никак не могут переправить. Рад твоему отзыву, твоему отношению к ней, для Толи это, может быть, самое главное. Он теперь именинник — не меньше.

Наши домашние дела по-прежнему невеселые, хотя надежда остается. До сих пор не съездил в Аталанку. Да и боюсь ехать в одиночестве. Уговорил Костю Житова и молю Господа, чтобы дал он нам дня три-четыре спокойной жизни (относительно спокойной, чтобы успеть съездить, а уж потом опять на дежурство. Да ведь и за мной надо дежурить).

Если даст Господь — в последний раз на зиму в Москву и скорей-скорей, чтобы не опоздать, обратно.

В. Распутин — В. Курбатову

12 октября 2010 г.

Москва

Вот так, дорогой Валентин, видал ты такие чудеса?! Видать-то, предположим, видал, но не кусал.

Искал тебя сначала дома, потом у Толи, но нигде не заставал. Вчера с Толей наконец поговорил, он и объяснил мне, что можешь быть опять дома. Сегодня можешь быть, а завтра можешь и не быть. Вот я и побежал искать скоростную почту.

Мы со Светланой вернулись в Москву. Обоих хоть сегодня в гроб клади, она даже лучше, чем я. Я, если доживу до весны, — в последний раз; надо быть дома. Хожу совсем плохо, от памяти даже и рожек с ножками не остается, съездил нынче, должно быть в последний раз, в Аталанку в сопровождении Кости Житова, обошел оставшуюся деревню, на всякий случай простился — и обратно. После этого побывал еще в Усть-Уде на «Сиянии», в Иркутске в последние дни дважды побывал у дочери и у Гены — и сюда, в Москву. И делать мне теперь в Москве совершенно нечего: говорить не могу, пристанищ уже никаких не осталось. Но вот договорился со своим доктором, чтобы он меня посмотрел (может быть, какое новое лекарство появилось, хотя тоже уже ни к чему), — и успокоиться.

Ну ладно, это все почему-то кажется уже мелочью.

0 чем еще хотел предупредить… Я теперь вам окончательно никакой не помощник. Ни в Москве, ни в Иркутске. Последние мои даже самые робкие попытки выйти на публику заканчивались позором. Путь у меня теперь один — уйти окончательно в затвор.

И еще одно. Я уже спрашивал тебя о твоих письмах ко мне. Вернуть ли их тебе, как я и предлагал уже, или передать в Российскую библиотеку? Если я часть стародавних писем возвращал тебе (мне кажется, ты упоминал об этом, а я, разумеется, и не помню), тогда, разумеется, и последующие должны быть у тебя. В библиотеке, конечно, взвоют, но, должно быть, они в конце концов окажутся там же уже из твоих рук.

В. Курбатов — В. Распутину

1 ноября 2010 г.

Псков

Твое срочное отправление первого класса домчалось до меня, за две недели. Пуля, а не послание: вжик — и у меня!

Нечего и говорить, что оно меня мало обрадовало. Сил становится все меньше, но удержаться все равно надо. Мир упорно сталкивает нас в помойное ведро. Мы мешаем ему потерять себя окончательно в вихре удовольствий и в окончательном изгнании из словаря слова «обязательство». Права! Права! Права! — вот молитва и припев. Но давай мы еще попутаемся под ногами, еще помешаем их окончательному торжеству. Хотя бы «Сиянием» и «Вечерами». Я вдруг подумал, что в следующий раз (вон как я далеко загадываю назло им) хорошо бы в «Вечера» вводить одного

молодого из тех, кто тоже еще не сдался. Я бы взял Захара Прилепина[176]. Его растлевают на глазах, но там в середочке живет еще деревенский паренек с остаточком чистого сердца. И глядишь, мы бы его в этой середочке и удержали и отняли у ТЕХ.

Следующие «Вечера» как будто сдвинулись. Все рукописи после смерти Гены уже у Лены с Наташей[177]. Хотя Лена и печалится, что склад еще полон прежними книгами, что не тронут весь второй тираж астафьевского «Нет мне ответа», есть еще книги участников «Вечеров». Собирается съездить на нон-фикшн в надежде что-то продать там — нам дает уголок «Литературная учеба». Были бы силы, может, и мы с тобой выбрались бы на денек помочь ей, послушать, как «наглядные пособия».

С моими письмами решай сам, Валентин. Часть их ты вернул. Они у меня. Я всю переписку с Астафьевым отдал в Чусовой, другие письма в нашем архиве, где они вовек никому не понадобятся. Дневники отдал в Пушкинский Заповедник. Эти по доброте даже купили их, хотя тоже знают, что им истлеть без применения. Если берет библио-тека — отдай! Я бы добавил и те, что ты вернул мне, — привез бы, когда поеду на толстовское столетие. Они ведь не для меня нужны, а для твоих исследователей, которые, Бог даст, еще какое-то время поинтересуются нашим братом.

23 января 2011 г.

[Москва]

Вышел из больницы (две недели лечили), а тут твое письмо. Больничный лист исписали так, что хоть завтра в могилу. Но я уже этого и не страшусь. Но до того надо успеть привести в порядок зубы.

И в апреле (вероятней всего, в конце) собираться в Иркутск. Обратно в Москву возвращаться не хочется. А может быть, и Господь поможет.

Перестал писать — это само собой. Но с трудом уже и читаю. Полностью бесполезный человек. Но вот вернусь на огород свой — не удержусь и хоть ползком, да посажу- посею.

В свет в Москве не выхожу, чтобы не показывать себя. Но завтра-послезавтра придется съездить на Комсомольский, к Ганичеву. Он опять заработал и даже деньги где-то достал.

Пока был в больнице, Сережа Мирошниченко поднял всех и в Иркутске, и в Москве на дыбы, чтобы разыскать мои фотографии с великими: с президентом, с Путиным и Патриархом. Слава Богу, кажется, ничего не нашел. Фотографиями с усопшим Патриархом я дорожу, остальные, видимо, посеял.

Твой дом в Пскове, видимо, становится знаменитым уже и при жизни, ежели столько гостей. А что будет после? Как бы не догадались его ради расширения перестроить. Хотя едва ли. Через пятнадцать лет о писателях будут вспоминать не чаще, чем о комсомольцах.

6 апреля 2011 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Собираешься, поди? И уж душой в Иркутске? Я тоже теперь чаще там, потому что понял теперь, сколько Гена тратил сил для того, чтобы «Вечера» казались сами собой разумеющимися. То Стрельцов звонит, то Ступин, то Наташа Сапронова, то Ольга Самсонова, то с выставкой Селиверстова не ладится, то с книжками Кублановского[178] или Сёмочкина.

Но понемногу все очерчивается.

Бурляев зовет в Тулу, где собираются показать фильм «Река жизни», но у меня тут свои хлопоты с Праздником фронтовой поэзии памяти Ивана Васильева[179], а потом уж и Пушкинского праздника. Да уж почти боюсь, что и пермяки в мае проведут Астафьевские чтения. Тоже надо будет ехать. А я уж душой сделался домосед и никуда не хочу казать носа. Тебя же прошу пока приглядеться к тому, кто потом будет проводить вечера «Этим летом в Иркутске», кому надо будет передать какой-никакой опыт и «технологию», чтобы он уже с будущего года взял дело на

себя, — Скиф?[180] Его надо будет задействовать уже в этом году и потом в конце «Вечеров» представить залу как того, кто поведет дело в будущем.

Сам гляжу уже больше не вперед, а назад. Ловлю себя на том, что все труднее пишу, все чаще повторяюсь и теряю словарь. В свою писательскую организацию не хожу уже больше года и никого из «коллег» не вижу и не чувствую потребности. Не отзываюсь и на приглашения Общественной палаты. Главного они решать не хотят, а на пустяки уже и расходоваться не хочется. Скучно изображать «глубокую деятельность» на пустом месте.

Зовет Мария Семеновна. Вдруг прислала письмо от руки, где каждая буква нарисована — так ей это трудно дается. «Приезжай, — говорит, — а то не успеешь, как не успел к Виктору Петровичу».

А как поедешь, когда и свои дела, и свое нездоровье, и копейки, которые нужны для перелета немалые. Пишу ей, тороплюсь хоть в письмах выговорить благодарность и любовь, в которой она так нуждается, потому что Андрей к ней не ездит, а внуки спрашивают, когда им можно будет взять на себя финансовые дела Виктора Петровича, которые пока ведет Агнесса Федоровна.

Не терпится им.

Ах, жизнь-матушка, как она мало утешает нас в старости.

Обнимаю тебя.

Кланяюсь Светлане.

20 мая 2011 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Опять ты, говорят, в больнице? Вот и Сёмочкин мой (из участников «Вечеров») там оказался и тревожит меня — выправится ли к «Вечерам». Все надо отдавать тем, кто помоложе и покрепче. Пусть они подхватывают нашу затею.

Посмотрел фильм Мирошниченко. Первая часть показалась многословной, и сам я там хуже всех со своей болтовней. Я ведь думал, что меня позвали только «разогревать» ситуацию, а снимать-то тебя. А тут вышло, что я везде лезу, и видеть это нетерпимо. Я просился у Сережи побыть на монтаже, посмотреть, что и как. Он отговорился, и вот что вышло.

Вторую часть спас Гена. Все сошлось болезненно и сильно, и вышел хороший памятник ему. Думаю, одну эту часть и надо показать в Иркутске на Сережином вечере. А то все расползется. Стрельцов часто звонит, «держит руку на пульсе», как говорил Савва. Лена беспокоилась, что не оплачены книги. Позвонил, успокоил, что продал последние штаны, а книги оплатил. Ну, дай Бог. Звонит уже и радио — хочет как-то подогреть интерес. Ничего. Были бы мы только все здоровы, и всё пройдет как следует. Я очень надеюсь на Карпова и на Кублановского — эти умеют «держать зал». Они и будут по краям, а в серединке можем и поослабнуть.

Главное, чтобы ты был здоров. Надеюсь, что помогут и выставки Юры Селиверстова, и фотографии Гены. Они дадут нужную интонацию. Галина Витальевна

Медведева[181] прислала шестой том своего словаря, и я начитаться не могу. Лучше всякой литературы. Непременно надо на будущий год хлопотать о губернаторской премии для нее, чтобы ей полегче работалось.

Ну, Бог даст, до скорой встречи.

Кланяюсь Светлане Ивановне.

Обнимаю тебя.

В. Распутин — В. Курбатову

14 ноября 2011 г.

[Москва]

На письмо твое отзываюсь с опозданием, потому что затеяли ремонт в квартире и всё теперь вверх тормашками. А сами хозяева, Светлана и я, — недееспособные. К Светлане вернулась ее болезнь, и ей придется скоро вернуться в больницу, а я без нее теперь не разберу, где право, где лево, в какую сторону идти. Лучше бы, конечно, не возвращаться в Москву, но к этому мы еще не были готовы. А ремонт спровоцировали молодые — Антонина с мужем. Они привели в порядок свою территорию, и нам ничего не оставалось, как продолжать.

Что касается моего творческого безделья, никакие даже самые искренние и справедливые советы мне уже не помогут. Без жены я в самый примитивный разговор боюсь встревать. Приедешь в Иркутск — если жив-здоров буду, то и от тебя буду прятаться. Да уже и прятался осторожно в этом году, ты мог это заметить. А в будущем, даже и

ближнем, боюсь и думать. Но нынешнее мое пребывание в Москве будет как никогда тяжким.

Одна радость — внуки. У Сергея. Парню, Грише Распутину, еще нет трех лет, а он уже читает и много чего знает, чего не знаю я. Девочка еще в материнской утробе, но вот-вот выберется на свет Божий. А мы, вместо того чтобы быть рядом с ними, зачем-то в Москве. Но думаю, Господь распорядится и нами тоже.

А я ведь не был еще у Саввы. А надо. И тогда загляну в последний раз и к тебе тоже. А без тебя и к Савве не решаюсь.

В. Распутин — В. Курбатову

2 декабря 2011 г.

[Москва]

Твое последнее письмо пришло довольно скоро — всего за десять дней. На этот раз я отзываюсь сразу же, пока не началась предпраздничная лихорадка.

Агнесса Федоровна позвонила мне сразу по возвращении из Красноярска. Но то, что ты по своей дотошности обнаружил полное совпадение во времени ухода в мир иной Виктора Петровича и Марьи Семеновны, в рассказе Агнессы не было. И это действительно чудо — день в день и час в час. И никто иной, как сам Господь, мог об этом позаботиться.

Едва ли мне удастся побывать еще в Красноярске. Без Светланы я ничто — ни сказать теперь, ни вспомнить, ни найти дорогу. А Светлана больна. От больницы до сих пор отказывались, но теперь уже, кажется, не миновать. С нетерпением она теперь ждет вестей из Иркутска и звонит каждый день: у Сергея вот-вот должна родиться девочка, и наша бабуля ждет ее с таким нетерпением, будто она, девочка-то, ее и спасет.

А может, и верно спасет.

В Москве тяжко, каждый день тьма и тьма. Она давит как-то уж очень безжалостно. Но теперь, похоже, и везде будет неуютно. Развлекает пока только Костя Житов. Звонит через день да каждый день, и все новости из Иркутска я получаю чуть ли не раньше иркутян.

Похоронили Леню Бородина. Я был на отпевании в храме, а вечером в редакции его журнала. Отмаялся Леня. А маялся он очень, потому что годы и годы жил только переливаниями крови чуть ли не каждый месяц. Кто займет его место в журнале, пока окончательно не решено. Рвется откровенно Капитолина Кокшенева, но Ганичев стоит за Володю Крупина. Сейчас наш брат, похоже, этим и занят. Но кто бы ни пришел, придется ему тяжко. У Лени был авторитет не только писателя, но и страдальца за правду, у него, кроме того, был характер, и это помогало ему худо-бедно держать журнал на плаву. А у преемника его этого может не быть. Один из тех, кто давал деньги, был на прощальном ужине в журнале, и у меня не осталось сомнений, что давал их из уважения к Бородину.

Ну, поживем — увидим!

Будешь в Москве — дай, пожалуйста, знать. Я мог бы и к Агнессе подойти, если ты будешь у нее.

В. Распутин — В. Курбатову

6 января 2012 г.

[Москва]

И еще раз с Новым годом и Рождеством Христовым! Дай-то Господь нам пищи духовной и телесной! А в храм сегодня не удастся пойти — уже который день бьет кашель, и унять никак не могу.

А пишу вот по какому случаю.

Я у Прилепина ничего, кроме его большой и очень мне понравившейся книги о Леонове, не читал. Все как-то руки не доходили. А тут кто-то занес в наш дом один из последних его романов под названием «Черная обезьяна». И это оказался совсем другой Прилепин. Талант никуда не деть, он есть, но он как бы лишь сверху талант, чтобы слегка узнавался автор, а все остальное какая-то нарочитая небрежность и кувыркачство. Но автор-то тот же самый! И как это ему удается свой талант, свой язык, свое нутро чуть ли не полностью изменять. Ничего не понимаю. И во имя чего? Чтобы даже и близко не быть рядом с писателями теперь уже миновавшей эпохи! Чтобы категорически не походить на них!

Я бросился писать тебе, Валентин, вовсе не для того, чтобы сказать: Прилепин нам в Иркутске не подходит. Я теперь знаю у него всего две работы, а они, теперешние, чуть ли каждую неделю пишут по роману. Вот тут, очевидно, и потребуется отбор, особенно для той работы, которая будет печататься в Иркутске.

А может, он даже не в двух, может, он даже в десяти ипостасях, в каждой талантлив, как дьявол. Да-а, не позавидуешь тебе, Валентин! И как же все-таки вовремя я сбежал из литературы. То ли еще будет.

В. Курбатов — В. Распутину

13 января 2012 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Так постепенно втягиваешься в электронную почту (а еще есть скайпы какие-то), что уж про бумагу-то и забываешь. Вон и тебе я уж десяток раз по E-mail’y-то написал, а так — не видишь в адресах компьютера, ну и бежишь, бежишь. Да и все надеялся, что забегу, когда приеду в Палату, а уж так выходило, что утром приезжал, ползаседания отбывал и торопился обратно, даже и не ночевал — так вдруг стало тяжело бывать в этом чужом мире. И уж надеялся, что отмучился, но тут взяли и выбрали на второй срок. Наверное, за то, что ни разу рта ни разинул, и им стало интересно: не немой ли у них мужик в Палате и нельзя ли сделать как-нибудь так, чтобы вывести такую породу людей, чтобы и все так же молчали. Особенно пригодилась бы такая порода в период предстоящих президентских выборов.

Писать бросил все, кроме предисловий. Благо просят то одни, то другие. Платить, кроме Елфимова, никто не платит. Да уж к этому за долгие-то последние годы и привык. Честолюбия, слава Богу, не нажил, чтобы имя зарабатывать, вот и пишу — сегодня о живописи, завтра о Максиме Греке, послезавтра о современном поэте. Всё разное, всё во все стороны — какая уж тут специализация и «авторитет в области того-то и того-то…». Счастливый дилетантизм вечного деревенского пацана, которому хочется знать то, и это, и вон то.

Вот получил от тебя письмо (только принесли) про Захара Прилепина. Я сам боюсь половины его романов. И сам читал только «Санькю», за которого мы дали ему толстовскую премию, и «Леонова». И некоторые рассказы. Но тут у меня была «воспитательная» мысль — удержать его такой встречей в Иркутске от новых «обезьян», спасти живую душу от искушений времени. Мне кажется, что в нем есть живое сердце и оно слышит и понимает. Утопия, конечно, но все кажется, что сегодня наше дело — бросать 90 здоровых овец и идти за одной заблудшей. Иначе у нас скоро будут 90 больных. И читатель иркутский ищет разговора с новым поколением, с этой наступательной мыслью, которая уже вот-вот станет единственной, тесня нашего брата. Так хоть таким образом удержать. В общем, пока еще тоже сомневаюсь. Но уже позвал. И театр подтвердил приглашение. Меня и Шевчук смущает. И там я не знаю, как себя вести. Но поглядим. Чуть что — простимся с «Вечерами», сказав, что наше время «истекло», что мы, как умели, держали русское сердце, а теперь топим своего «Варяга» у них на глазах, и пусть они думают — оставаться ли им при традиции и правде или сдаваться безумию нового времени.

Я вот и про выборы боюсь думать — что там начнется… Какой разыграется новый роман взаимного поношения и бесстыдства. Тут-то и будет ясно — живы ли мы еще, или уж одно «гражданское общество».

Обнимаю тебя.

В. Курбатов — В. Распутину

10 февраля 2012 г.

Псков

Все понемногу сыпется в «Вечерах». Вот и Шевчук отказался. Кризис он и есть кризис. Видно, не только в Египте, Сирии, Ливане, а и у нас. Да и перед выборами все нервничают — жизнь вышла из колеи и ищет, в каких бы берегах успокоиться.

Нашел вместо Шевчука дивную христианскую поэтессу из Саратова — Светлану Кекову[182]. Теперь буду искать прозаика на место Прилепина. Народ предлагает киношника с фильмом, но ведь вечера-то литературные!

Думаю из последних сил, но вдруг оказалось, что знаю нынешнюю литературу мало, и никто сразу на ум не приходит. Хотел попросить о вечере иркутских писателей. Но меня предупредили, что всех честолюбий за один вечер не утолить и все выйдет только к размежеванию и ожесточению. И лучше такого вечера не затевать. А мне давно хочется, чтобы один вечер был непременно иркутским. Трудно с вами — писателями!

У нас отошел театральный Пушкинский фестиваль. Опять «Борисы», «Моцарты», «Пиковые дамы» — оперные, драматические, кукольные. И опять Пушкин как новенький. Играют его, играют, и чем больше, тем он только свободнее, радостнее и непостижимее! И тут же возня с выборами. Митинги как в столицах. Меня зовут, а я цитирую то питерского поэта Соснору: «С горы валили митинги, выворачивая ноги, как при полиомиелите», то В. В. Розанова:

«— Зачем вы, В. В., ходите на митинги? Что вы там слушаете?

— Я не слушаю! Я смотрю. Курсистки! Глаза блестят! И много хорошеньких!»

Пока от меня отступаются, но кольцо все теснее. И понимаешь, что надо бы сказать что-нибудь простое, человеческое, и одновременно знаешь, что будешь истолкован самым бесстыдным образом. Никогда еще мир так не искал двусмысленности в каждом слове и никогда так не успевал в этом. Скорее бы кончилось все и можно было бы начать жить хоть с какой-то определенностью. Только возможна ли эта определенность в мире, который изо всех сил хочет подтвердить пророчества календарей майя о конце света 21 декабря этого года! Ну, раз все, то мы что, рыжие, что ли? Мы тоже на митинги и в революции.

3 марта 2012 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Вижу, как теснят тебя юбилейными заботами. И как ты хочешь уйти от них и не можешь. Толя Пантелеев говорит, что надеешься укрыться в санатории. Укрыться-то не укроешься (везде «увидят»), но, может, Светлане будет полегче — не надо будет заботиться о домашних гостях, которых неизбежно будет много. Или уж коли не удастся уехать, то попросить Тоню с подружками создать оргкомитет «по питанию и приему», чтобы освободить Светлану. А самому уж «сдаться» и терпеливо перенести день-два славословия и торжества. На самом деле, это нужно не тебе и даже не организаторам, не Дорониной, не Бурляеву, не Мирошниченко, а тем, кто соберется в залах, чтобы просто прочувствовать, что у них еще есть опора, что еще не все повалилось окончательно, что слова «любовь», «земля», «память», «дом», «семья» что-то значат. И что русский писатель еще понятие высокое. А с тобой, Бог даст, вспомнят Абрамова с Яшиным, и Шукшина с Беловым, и Астафьева с Носовым и поддержат в жизни матушку-совесть. Хотя уж «племени» — то «младого» не остановишь и оно палом и богучанской водой пойдет топить и жечь последнюю коренную жизнь, но хоть самим- то руки не поднимать, хоть, как Дарья, прибрать нашу избу, слово наше перед тем, как явятся эти «пожогщики» для последней «зачистки». Уйти, как «Варяг», с поднятым флагом (прости за нарядность! Литератор же: куда денешь красование словесное).

Сам же я, если не «общественными» словами говорить, благодарю тебя за годы нашего осторожного дружества, за

твою бережную требовательность, за счастье совместной работы в «Вечерах». И прежде всего — за высокую школу твоей прозы, за неуклонную ясность и духовную твердость, которая часто удерживала мой колеблющийся характер от «европейских» искушений. Кланяюсь тебе с искренней любовью и, как умею, молюсь о твоем и Светланином здоровье, о хранении памяти и прежнем послушании слова, о свете душевном, которым одним можно отодвинуть тьму, обступающую Тоню, Григория и Любочку, чтобы мы могли спасать их, как они спасают нас.

Помоги нам всем Бог! С днем рождения, Валентин! Братски обнимаю тебя.

В. Курбатов — В. Распутину

5 марта 2012 г.

Псков

Вот старость-то, Валентин.

Написал тебе письмо и потерял его, пока нес на почту. А как? Где? Когда? Положил во внутренний карман два письма, а вынул из него на почте только одно. Всё. Пора на пенсию.

А писал, что навряд буду в Москве 15-го, хотя там об эту пору заседает наша Палата, потому что узнал от Толи Пантелеева, что ты собираешься сбежать от юбилея в санаторий. Конечно, и там найдут, но хоть Светлане будет полегче — не надо будет думать, как принять гостей, которых, конечно, будет много, а уж если останешься дома, то пусть Тоня с подружками создадут «комитет по питанию и приему гостей». Ступин пишет, что они собираются со Стрельцовым поздравить, а заодно и обсудить программу наших «Вечеров». Кандидатуры утверждены, книжки представлены — теперь остается работать Лене и Наташе Сапроновым.

Я же в случае неприезда хотел поблагодарить тебя за годы нашего осторожного дружества, за твою спокойную твердость, удерживающую меня от «европейских» соблазнов, за горькое счастье твоей прозы.

Так хотелось бы сказать это тебе лично, да на добро нам никогда храбрости не хватает. Всё кажется неловко. Это чужим легко разные торжественности говорить, а своим родным как-то неловко. Вот и тороплюсь хоть в письме сказать.

Братски обнимаю тебя и молюсь о твоем и Светином здоровье, чтобы его хватило вдоволь нарадоваться внукам и наглядеться на милую землю.

В. Курбатов — В. Распутину

19 марта 2012 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Опять прошла «Река жизни», и опять я увидел ее тщетность. И дело не только в моей там неуместности и шутовстве, а в том, что мы с самого начала не построили цели и не определили замыслы. Это надо было сделать до отъезда — ясно определить задачи каждого и чего мы хотим в итоге. А то ведь так и не ясно — зачем плавали, что хотели? Какой и кто должен сделать вывод из этого плавания? В результате картина казалась рыхлой и бездейственной, скорее отпеванием Ангары и России, чем борьбой за нее.

Ее и сейчас можно было спасти, перемонтировав в одну часть минут на 40 только с тобой в кадре, и все было бы сильно по делу. И заставило бы «почесаться» правительство. Но Сережа уже устал или усыплен ложными похвалами. Жалко. В таком виде картину никому на стол в качестве обвинения не положишь.

Наша Общественная палата все хочет сделать культуру основой государственной политики. Но это было бы возможно, когда бы мы были едины, а мы пока все врассыпную и одни в белых ленточках, другие в красных, а уж какая тогда это основа? Через полмесяца соберемся там в Палате и поглядим. Разве что начнем спохватываться и править к единству. Вынашивается мысль сделать министром культуры В. И. Толстого. Пожалуй, это было бы хорошим началом для нашего собрания. Но боюсь, что мы уже все слишком далеко разбрелись по своим «свободам» и всякий призыв к единству будет сочтен возвратом к «тоталитарности».

Догадываюсь, что тебе не до таких «тонкостей», что боль загораживает весь свет. Перед кем и правда всё малость и суета.

Нам бы только сознать, что и вся-то уж наша жизнь — одна боль, да заботы дня зрение закрывают.

Лично-то, как ты, уже боль Родины никто не воспринимает, а только как часть политики. И я, даже и при моем беспечном характере, все чаще устаю и только и ухватываюсь за церковь, без которой давно бы сдался последнему унынию.

«Вечера» мы как будто со Стрельцовым и Ступиным обговорили. Теперь бы только дал Бог здоровья да хватило у Иркутска пороху и денег для книжки и подготовки. Подумываем — не доехать ли с одним из «Вечеров» до Саянска. До Усть-Илимска далеко, в Братске, говорят, неотчетливо с властью, а вот в Саянск можно. Да и отец Алексей придал бы поездке духовную силу. Ну, поглядим…

Помоги, Господи, Светлане и тебе выправиться рядом с внуками.

Обнимаю тебя.

[Открытка]

5 апреля 2012 г.

Со Светлым Христовым Воскресением, дорогой Валентин!

В нем нам и опора, и поддержка, и надежда, и утешение!

Господи, поверь в нас, мы — одиноки!

Твой Вал. Курбатов

В. Курбатов — В. Распутину

11 мая 2012 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Не буду писать никаких слов. Просто обнимемся и продолжим жить. От боли жизни и лекарство одно — жизнь. Надо ухватываться за нее, потому что с нами живут и они — ушедшие. И я думаю, что сейчас как раз лучше побыть в городе, в толкотне. А уж на Ангару выбраться, когда боль немного отпустит. Тогда и Любочка с Григорием объединяться с Ангарой и начнут затягивать рану. А сейчас лучше на людях. Впрочем, кто знает, что лучше, что хуже, — душа тут умнее нас, и она сама подскажет, за какую травку ухватиться.

Я пока еду в Чусовой — тоже ухватиться за жизнь, потому что, кажется, окончательно «зачитал» свою жизнь и там уже только и осталось, что книжки. И не стройными рядами, как в библиотеке, а как конфеты-подушечки в детстве — комком, не разлепить. Сейчас вот за лето надо для «Золотого витязя» и для «Ясной Поляны» прочитать около ста двадцати книжек, из которых почти все по тристачетыреста страниц, а пяток и за тысячу. Откуда люди берут столько слов?

Уже получил самолетные билеты в Иркутск, так что «Вечера» уже неотменимы. Пока стараюсь не думать о них, чтобы не трястись заранее.

Все прошу Ступина и Стрельцова найти мне замену из иркутских писателей, чтобы экономить хотя бы на билетах. Они отговариваются. А это нужно не для одной экономии, а для правильного дыхания «Вечеров». Когда их проводил Гена, это были свои «Вечера», а теперь будто «привозные». А надо, чтобы были свои. Тогда и писательские организации будут слышать их как часть своей жизни, и иркутяне будут принимать с правильным чувством долга и родного дыхания.

Обнимаю тебя. С молитвенной памятью и любовью.

В. Распутин — В. Курбатову

25 июня 2012 г.

[Иркутск]

Не сердись на меня за то, что я избежал, можно сказать, дружеского разговора с тобой в Иркутске. Тебя он мог только огорчить. И меня тоже. Прячусь от всех; ты, разумеется, не из «всех», и все равно мы бы с тобой разошлись с тяжелыми чувствами. Больницы помогают мне ненадолго, в лучшем случае на месяц-полтора, а потом опять мрак. Особенно теперь, когда нет Светланы. Она была и поводырем, и защитой. И ничего этого не стало. Ну да ладно — что будет, то будет.

Позвонила Агнесса Федоровна, рассказала, что ты был у них. Голос родной, добрый. Я собираюсь осенью ненадолго в Москву. Там много чего осталось — и Светланино, и мое. Мы ведь оттуда рванули в спешке, утром решили, а во второй половине дня уже ехали в аэропорт. Я потом приезжал, кажется, на четыре дня, но приезжал с Костей Житовым, а он, помогая в дороге, мешал дома, да тогда оставалась еще надежда на Светлану и на то, что мы можем ненадолго вернуться в Москву. У меня и прописка еще московская.

Ну да ладно — что будет, то будет.

Ты, конечно, правильно поступил, что распрощался с иркутским ярмом. Но заменить тебя никто не сможет, будь он хоть бы и пяти пядей во лбу. Да даже и с семью пядями не сможет. Потому что будет приглашать своих, а ты умел отыскать нужных.

Видишься ли с Володей Толстым? Как ему живется- работается в верхах? Ясной Поляне он, конечно, временно поможет, поможет и другим, но службе его не позавидуешь. Дай Господь ему силы и терпения!

Больше его писем ко мне нет. Я, видно, как-то не уберег. И только с горечью улыбнешься невольному равновесию судьбы: в начале переписки пропали мои письма, а в конце — его. Словно судьба приглядывает за сюжетом и ищет равновесия. Мы всякий год виделись на Литературных встречах в Иркутске. И нет-нет в Москве. И конечно, продолжали писать, хотя он писал все реже и реже, потому что очень уставал, записанный во все советы и все организации, а потом уже и очень болел. И я уже чаще окликал его по телефону.

Остается надеяться, что и в моих письмах все-таки хранится тень диалога…

10 июля 2012 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Ты уж, верно, дома? на Ангаре? И слава Богу: Григорий да Любочка лучше всяких лекарств. А что не побыли друг с другом в Иркутске, так я это очень понимал. Спасибо, что ты пришел повидаться с участниками «Вечеров». Это им было очень важно. И они старались. И я впервые был доволен, потому что впервые нигде ничего не висело и все были едины, словно писали одно предложение. И сами они были довольны и уже в Москве не хотели расходиться. «Давайте, — говорят, — создадим ООО «Иркутские вечера» и будем ездить по России: «А вот кому «Литературные вечера»?! Гранки правим! Стихи-очерки пишем!» Хорошая бы вышла артель!

А что хочу в следующем году перевалить на питерскую группу, так оттого, что чувствую — начинаю пробуксовывать, топтаться на месте, мешать делу. А если согласится и соберет свою команду Кураев, уверен, это будет так сильно и высоко, что «Вечера» опять прозвучат как впервые. А там, может, уговорю сложить свою команду В. И. Толстого или один раз объединить поэтические вечера на Байкале, Мацуева[183] и наши «Вечера». По одному автору на вечер.

И Толстой бы провел! Тоже было бы высоко и объединительно.

Пока что, конечно, Володе не до того. Так и стоит у меня перед глазами, как он сидит под гербом и флагом и слева от него теснятся девять прямых телефонов с разными кремлевскими кабинетами. А на столе папки с сотнями неразрешимых дел. Но он надеется, что хоть чем-то поможет делу. Уже спасает журнал «Дружба народов», последний советский журнал, который гонят из трех жалких комнаток. Уж помогает защитить Дивногорскую библиотеку, которая кинулась жаловаться мне (больше некому!), потому что помещение привлекло толстосумов. Не знаю, насколько у него хватит сил, но уверен, что отсиживаться он не будет. И что-то сделать обязательно сумеет. Надеюсь увидеться с ним в конце месяца, а там и в сентябре и хоть просто побыть вместе, — иногда и это поддержка. И мне порой невмочь, а обнимемся с ним, выпьем по рюмочке — и опять можно жить. Авось и с тобой в сентябре увидимся.

Обнимаю.

В. Курбатов — В. Распутину

11 августа 2012 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Каково тебе сидится и работается на Ангаре? Не тиранят ли Григорий с Любочкой?

Я все про свое — про нашу «Реку жизни». Говорят, совсем замучили губернатора, так и этак связывая его с Богучанами, что вот-де пустят ГЭС и его «народное мнение» снимет, отчего, мол, он и боится. А только не пустить ее уже ничего не помешает — тут уже все пороги перейдены. И книжка-то наша как раз могла и его от страха освободить, и «народное мнение» правильно поворотить. Уже не

с Богучанами надо воевать, а новые ГЭС предупреждать, и тут наша книжка могла бы сослужить малую свою службу. Хищников не образумишь, но в проектантах, в несметных коллективах, которые разрабатывают ГЭСы, ведь все-таки живые люди, и до их сердца еще можно достучаться. Помочь им понять, что нужны новые энергетики, новые цивилизационные проекты, в которых должны быть заинтересованы все стороны, что и какой-нибудь Китай, надеющийся и дальше поднимать свою экономику за счет нашей энергии, однажды должен понять, что мир един, и что наши беды — это и их грядущие беды, и что сытым и счастливым за чужой счет долго быть нельзя. Приходит пора общей перемены мира, вступления его в иной возраст, в новую стадию духовной эволюции, простого взросления. И Богучаны — хороший пример, что старые дороги пройдены до тупика, до античеловечности, что дальше идти по этому пути будет уже преступлением. Наша книжка должна быть последней. Мне-то казалось, что последней точкой могла быть «Матёра», но вот, оказывается, нужно еще и «наглядное» подтверждение, документальная «Матёра».

И никто, кроме тебя, не скажет этого с должной глубиной и убедительностью, с большим правом, с необходимой выстраданностью, которая не даст отвертеться.

Что-то мне кажется, что это не очередная работа, а единственная по прямой насущности, уже и не книга, а Поступок, последнее Стояние.

Прости, что так торжественно, когда надо вспоминать и такие глаголы.

Обнимаю тебя. Помоги Бог!

20 августа 2012 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Толя прислал мне карточки, которые снимал у тебя на Ангаре, и я увидел Любочку, и знакомую белку, и мостки, у которых купался. Так душа запросилась — хоть беги к тебе. Эх, посидели бы вечер за долгим разговором (моим) и поддакиванием (твоим). А может, и вместе бы разговорились — жизнь-то вон какая позади.

Какая-то тетенька прислала мне письмо. Спрашивает, как составить письмо для подписания общественности о передаче всех церковных вещей из музея — церкви. Вот ведь беспокойный народ! Я написал, что сначала надо попробовать «мирные способы» — встречи владыки и музейного начальства, чтобы выяснить, что действительно нужно церкви, а что, может, и в музее не хуже духу послужит, что стыдно начинать войну с музеем, который берег это «имущество», когда нынешние «подписанты» еще в атеистах ходили. Да и музейщики теперь первые прихожане, им обидно числиться во врагах церкви. Ответа не получил. Видно, мой совет не понравился.

И у нас тут война — церковь требует передать ей собор с редкими фресками XIV века, которые так любил Савва. Его побаивались, а теперь вот давят. И мне приходится говорить батюшкам, что они своим служением еще не достигают такой высоты проповеди, которая молчком делает во фресках большую работу, чем они. Что нынешнего умника достаточно привести к фрескам, чтобы он понял, какая вера была у его Родины и держала ее, а нынешние эту веру только заслоняют, и фрески это подчеркнут. Так что им еще до этих фресок дослужиться надо. Тогда и просьб никаких не

надо будет — они сами выйдут навстречу, и никакие музеи их не удержат.

А батюшки говорят: «Больно умный! Шел бы ты отсюда!»

Так и жизнь идет.

Говорят, ты виделся с губернатором. Как он сейчас? Шибко ли переменился с пароходной поры? Думаю, что Ангара-то шибко перемениться не даст.

Впрочем, вон и Байкал вроде мог и слепого образумить, а комбинат-то живет себе, и рабочие на нем чихать хотели на его чистоту, если она угрожает их рабочим местам. <…>

Обнимаю.

В. Курбатов — В. Распутину

6 сентября 2012 г.

Псков

Валя, я сделал открытие. Оказывается, когда древние делали правилом «ни дня без строчки», они только предупреждали о гибельности перерыва. Я вон с принудительным чтением яснополянских соискателей и долгим устным существованием — «Вечера» ли проведешь, выступишь где-то, вдруг, когда пришла нужда написать заметку в «Труд», — понял, что я забыл, как это делается. Ты еще можешь сказать в интервью, просто в беседе, а построить на бумаге — нет. Там другие требования. Вот и вспомнил: ни дня без строчки, вроде как у спортсмена. Соревнования- то вон еще когда, а бегать нужно каждый день.

И про компьютер, про тех, кто пишет на нем, догадался — почему у них тексты плоские. Когда пишешь пером, то держишь ручку щепотью, как при крещении, и тем крестишь бумагу перед явлением на ней слова, а у них плоская клавиатура и пальцы порознь — вот и выходит одно пространство без времени. Теперь везде стали появляться «интернет-романы» (есть и у нас в соискателях «Ясной Поляны»), когда человек сознательно провоцирует людей отвечать ему в интернете и потом печатает их тексты. И все выходит мертвое. Вроде пока читаешь с экрана, и ничего, живо, а перенес на бумагу — и куда все делось.

Думаю, что про «ни дня без строчки» ты уж и до меня догадался. Ну что ж, пока живы, будем сопротивляться — и все стараться крестить бумагу.

В. Курбатов — В. Распутину

22 декабря 2012 г.,

на другой день после Страшного суда

Псков

Грустно, что мир так обрадовался отмене Страшного суда, что так обрадовался возможности разгуляться еще на пять тысяч лет, ни на минуту не усомнившись, имеет ли в нынешнем своем виде право не то что на пять тысяч, а еще на десятилетие, потому что окончательно теряет из виду человека.

И я что-то стал терять из виду матушку-жизнь, размывается она на глазах, теряет границы, и никак не знаешь, за что уцепиться. Большие цели потеряны давно, а малые так малы, что к ним и стремиться не хочется. Тоже понемногу перестаю писать даже письма — они ведь тоже дети смыслов и цели, а не собрание приветов.

Звал Владимир Ильич Толстой на свой совет, а я и не поехал. Нечего мне «посоветовать» доброму правительству, которое, судя по пресс-конференции Путина, так довольно собой, своими результатами, что от них всякое слово укора отскакивает. Надоели мы им со своим «духом». Они нас кормят-кормят, одевают-одевают, пересаживают из одной машины в другую, а нам все мало, все какую-то душу и какой-то «народ» подавай. С народом-то этим хлопот не оберешься, а с населением так ничего, а с покупателем так и вовсе прекрасно — ведь ему столько товаров навезли.

Как тебе отдохнулось? Коли народ вокруг хороший, так лучшего и делать не надо. А у тебя вон Григорьевы рядом, что ж лучше?

Я повидал Володю Крупина на 45-летии нашей организации. И только улыбнулся: это все тот же Володя, что сорок лет назад, — мастер выпить, посмеяться и ненароком погладить барышню по спине. Жили они (был еще Геннадий Иванов[184]) в Изборске, и история улыбалась им чистой символикой, хоть в герб государства вставляй. Восстанавливают древние стены русской крепости. Стены затянуты английским целлофаном, за которым на лесах немецкими инструментами узбеки с русским матом чинят нашу гордую историю. Жизнь любит улыбнуться чистыми образами. Да мы ее иронии не видим.

В. Курбатов — В. Распутину

6 марта 2013 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Вот сижу тоже в маленьком санатории под Псковом, принимаю разные процедуры, а после обеда умудряюсь сходить на лыжах и здоровею на глазах, но так же на глазах разучаюсь работать — выдаю за работу и процедуры, и лыжи, и обеды с ужинами. А за стол — ни-ни, хотя надо и то и это.

Приезжал Толя Пантелеев. Мы нагулялись, наумничались, напелись, и я отправился собирать сердце. Воюю с В. И. Толстым, который решил назвать сто современных работающих русских писателей. Это как же сто? Если их только в нашем союзе около десяти тысяч, да в Союзе российских писателей не меньше, да в международном. И куда их теперь? Придут наши писатели к губернатору просить о снисхождении арендной платы за 2 комнатки союза, а губернатор в список: какие вы, в задницу, писатели? Нету вас в списке — и до свидания! Да и сто других проблем. И куда денешь смертную обиду и злость на попавших в список, словно это они сами туда прописывались. Вообще, все эти сотни — выдумка лукавая, от испорченного организма жизни. При живой-то жизни все само выбирается и укладывается, а уж как пошел в систему загонять, то уж, гляди, и не организм у тебя, а механизм.

Да и в нас самих что-то расшаталось, нет уже прежней спокойной твердости, а уж тоже будто в лагерь какой затолкали тебя помимо воли — кого в патриотический, кого в демократический, и всякое слово оказалось под подозрением — того и жди, что вывернут и перетолкуют.

Уж нам (именно нам, семидесятилетним) уже не собраться и домой не вернуться. Не осталось у нас дома. Так и умрем при переезде со сваленным как попало скарбом — ни там, ни тут.

А поскольку матушка-церковь все на себя предлагает валить, то вот и думаешь, где это родная литература оступилась, раз у нее появились такие детки, которые всё вверх дном? Не без нас, конечно. Не без меня с Виктором Петровичем. Оттого тебе и больнее, что один. И тогда был один, и сейчас. Те, кто вокруг (и лучшие!), все-таки уступали — кто красоте, кто озорству, кто просто слабости перед временем или пред собой, а ты и рад бы, да не умел. Прими это как объяснение в любви.

Ты уж, поди, выписался. Я же только «вписался» и учусь выглядеть больным, ходить тихонько, говорить тихо (хотя как отвернутся — на лыжи и в лес, говорить с собой, читать Пушкина…).

Обнимаю тебя, дорогой Валентин.

В. Курбатов — В. Распутину

27 апреля 2013 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Байбородина я получил, но что сказать, не знаю. И как ему в глаза глядеть, тоже не знаю. Хотя я понимаю жалобы его на безденежье. А только то беда, что он пишет как будто с самого начала, чтобы, «по правде дела», кому-то что-то доказать и показать. Это не жизнь, а всегда немного демонстрация, выход «на люди».

Может, попробую написать ему, хотя я не знаю, найду ли слова.

При всех случаях рекомендовать его может только издательство или журнал, а не ты и не я. И рекомендовать не в «классику», хотя ему более по сердцу эта номинация, потому что она «поболе».

А только боюсь, что он и тут даже в малый список не попадет. И не по злому умыслу, а потому, что я уж знаю уровень и уж нынешних соискателей поглядел. Если спросит — вали на меня, что передал, а уж как он (я то есть) поведет себя — Бог весть. Пусть он лучше на меня сетует.

Я все дальше ухожу от Общественной палаты и Президентского совета, и Толстой как будто понимает меня и не очень укоряет. Все это пока «ямочный ремонт», а не прямое дело. Будто все надеются потихоньку пересидеть время в надежде, что все как-нибудь само собой устроится.

Делать пока малые повседневные дела, а там оно возьмет и переменится.

Я прячусь от жизни в церкви, и тоже больше именно прячусь, чем укрепляюсь сердцем. Вера моя слаба и больше похожа на вымогательство веры, чем на твердое стояние, но больше все равно спрятаться негде — вот и пою, читаю, загоняю себя в тесноту обязанностей, чтобы ум меньше был на свободе и меньше мучил вопросами.

В книге Иова в одном из переводов Люцифера зовут «Противоречащим». Я его тоже так зову: что бы я благого ни надумал, Противоречащий найдет доводы против и пошатнет мою ненадежную твердость.

Дай Бог, чтобы хорошо сложился май и чтобы в начале июня мы увиделись в Иркутске, как в прежние годы.

Обнимаю тебя.

В. Курбатов — В. Распутину

2 июля 2013 г.

Дорогой Валентин!

Звоню, звоню — молчок. И дома, и на даче. А дело-то скорое. Надеюсь, что из Ясной к тебе дозвонились, потому что книжку уже надо запускать, чтобы к октябрю она уже вышла. Может, уже и набор «Живи и помни» есть в компьютере «Издателя Сапронова», чтобы ускорить издание. И нам бы опять хотелось увидеться в октябре-то, при вручении премии и при яснополянском рождении «Живи и помни». Потому что в Иркутске так по-человечески и не посидели. Я надеялся, что, поручив ведение «Вечеров» Кураеву, смогу быть свободнее, чтобы и на город наглядеться, и с тобой наговориться, и родные храмы навестить. А вышло только, что удвоил свои заботы, потому что все равно за всеми надо было бегать самому. Только на Байкале полтора дня и вздохнул. Да покупался, смыв усталость. Эх, без обязательств бы приехать! Да уж теперь боюсь, и с обязательствами не доберусь. Обратная дорога отчего-то далась очень трудно. Насилу в Пскове опамятовался. И теперь июль посижу до 20-го, когда поеду вручать премию «Наследие» Аркадию Григорьевичу Елфимову. Сам предложил, и кандидатуру приняли, так что дома не отсидишься. А уж потом до самой Ясной никуда ни ногой.

А к тебе вон Толя собирается (Пантелеев). Он только что был у меня, мы все три дня звонили, и опять напрасно. Вот ему я и завидую: насидитесь, намолчитесь, находитесь вдоль Ангары.

Анатолий Байбородин не оставляет усилий. Звонит, настаивает на своей кандидатуре. Я просил его представить рекомендации Восточно-Сибирского издательства или того, кто его издавал. Может, устанет и отступится. А нет — что же, пусть терпит поражение. Хотя ему, может, хватит того, что он сможет писать в аннотациях «номинировался на премию «Ясная Поляна» (теперь, кажется, многие для того и представляют свои книги, ни на что не надеясь, чтобы только написать эту бедную фразу «номинировался» — де…).

Подвигается ли твой комментарий к «Вверх и вниз по реке»? Или ты выбираешь другой путь и пишешь другой текст? Впрочем, иногда мне кажется, что все это имело смысл только после фильма, сразу после него, а сейчас все сошло на нет. Государство «успокоилось», и мы уже «архив». Даже и не беспокойный «архив», а «художественный». Правда, есть еще надежда задеть человеческое сознание на волне государственного лауреатства твоего и Сережи Мирошниченко — если премия действительно хочет быть государственной в старинно значимом смысле.

Я понимаю, что тебе и думать об этом не хочется. А тебе и не надо. Это уже наше дело: как ловить государство на слове и усложнять ему жизнь, чтобы оно не отделывалось от истории и проблем только государственными премиями. Так что это у нас, кажется, последний шанс обратить внимание на родную реку — и, может быть, остановить дальнейшее истребление земель уже после Богучан. Так что ты пока не расхолаживайся и далеко от стола не отходи и все-таки перевали на вторую страницу.

Жалко, что я сам все чаще сдаюсь и ухожу в молчание, уставая от лукавства мира, который соглашается с тобой и обманывает этим согласием, продолжая свой путь с запятой, как только ты скроешься из виду, а то еще и до того, как скроешься.

Обнимаю тебя.

И все острее тоскую.

В. Курбатов — В. Распутину

26 июля 2013 г.

Псков

И опять тебя нет,

Тебя нет почему-то…

Я звоню целый день —

Только нет мне ни слова в ответ.

(старинная советская песня)

Но, слава Богу, нет-нет, отзовется из Листвянки Толя Пантелеев и скажет, что ты на Ангаре, и все в порядке, и даже собираешься в Усть-Уду и Аталанку. Эх, как бы опять, как встарь, нам с Геной пройти этой дорогой, постоять в церкви, а там — и в Аталанку, подняться по разбитой дороге, да и послужить с батюшкой в школе, навестить наших крестников.

Только уж, видно, не судьба. Силы оставляют стремительно. Решил было, как встарь, переплыть нашу Великую, но, еще не добравшись до середины, понял, что так в ней и останусь, и скорей, скорей обратно и там чуть отдышался. Еще бы, кажется, метра два, и сердце не выдержало. Эх-ма-а… «Таков ли был я, расцветая? Скажи, фонтан Бахчисарая…»

Наташа Сапронова прислала начало книги про Ангару. Она совсем другая, чем мне представлялось. В таком виде тебе, пожалуй, и не надо будет писать вступительных слов — автор-составитель будет брать нужные страницы из твоих прежних текстов. Пока в первой большой части он добрался до Иркутска. Во второй ему понадобятся справки о каждом городе и селе, которые мы проходили. Книжка выйдет громоздкая, но, может быть, такой она и должна быть, чтобы оставить энциклопедию ушедшей жизни. Наша поездка только повод к собиранию реки — и это может выйти очень дельно. Я просил Наташу показать тебе это, потому что книжка своя, иркутская, и я тут советчик плохой.

Как было бы хорошо, если бы Толя поехал с вами: привез бы потом фото и видео, и я бы таким ленивым образом тоже побывал в родных моему сердцу местах.

Уговаривал меня Толя и в Сургут поехать по твоим следам. А я и не знаю, чего там делать-то и про что говорить. Ты-то про Сибирь и человека. А я разве только про литературу, а уж какая нынче литература, если не найдешь двух людей, которые читали бы одни и те же книги. Теперь уж и в школе разные учителя разные книги предлагают, так что уж и вокруг школьной программы не соберешь.

А поехать хочется — другую сторону жизни поглядеть, на промыслы взглянуть, на работающего человека посмотреть. Как он выглядит, работающий-то, уж и не помню.

Обнимаю тебя.

20 декабря 2013 г.

Псков

Надеюсь, что санаторий уже позади и ты достаточно окреп, чтобы переносить скверную московскую зиму. Я свою переношу плохо, завел себе сердце и учусь болеть, как положено в мои леты. Выходит пока плохо — срываюсь в глупости и бега из больницы. Забываю понемногу и свои литературные заботы — ничего не пишу и почти ничего не читаю. Между тем Ступин[185] и Стрельцов всё числят меня молодцом и собираются в начале января явиться, чтобы обсудить очередные Иркутские встречи. Я было обрадовался согласию Толстого провести их и посвятить премии «Ясная Поляна», да он, кажется, не учел, что у него будет с каждым днем все больше казенных обязанностей. И я пока не могу умягчить его сердца. Так что ты уж при встрече обрадуйся, что он согласился провести встречи, без всякого упоминания моего имени. Ведь я тебе уже говорил об этом. Авось и правда сможет — то-то была бы радость. И новое качество наших «Встреч», которые начинают пробуксовывать. Поди-ка уже по всему Арбату елки и Санта-Клаусы, и наша строгая вера растворилась в мишуре цветных европейских забав, которые всё легче вымывают из наших паспортов графу «национальность». Но все-таки и не забудем обрадоваться, что Бог дает нам еще один год поглядеть на его мир и подумать о нем и улыбнуться, что вот у нас уже и правнуки.

15 января 2014 г.

Псков

Вот уехал Толя Пантелеев, и ты можешь перестать икать, потому что о ком нам и говорить, как о друзьях? Погуляли, попели, понастроили стратегических планов и приступили к их выполнению.

Едет ко мне Ступин. А у тебя уж, поди, и был? Опять про «Встречи». Дай-то Бог! А у меня всё наполеоновские планы: однажды соединить «Встречи», «Сияние», «Поэзию на Байкале» и мацуевский фестиваль и перевезти на неделю всю культуру России в Иркутск. Пусть вся страна оглянется и поймет, дура, что и она могла бы вот так собираться. А то год-то культуры объявили, а что в нем делать, не ведают. Да я и сам, грешный, знаю не больше. Разве она, культура-то, в книжках да концертах? В Дарье она твоей, и в Анне, и в Настёне. А их книжками и баяном в Подволочной не сделаешь. Тут надо, чтобы было на что до-о-о-олго смотреть. На суету и срам, на рынок и банк как до-о-олго ни смотри, а ни умнее, ни добрее не станешь.

И вот все думаю, что однажды наши «Встречи» или «Сияние» не в городу бы провести, а поехать по живым еще деревням, по промыслам, рыболовным артелям, чтобы и господа писатели тоже поглядели, людьми побыли и получше услышали, чем живет человек, чтобы «сияние» — то не от писателей исходило, а они бы увидели его настоящий источник, как мы в Паново видели в клубе, когда встречались со старухами.

Как видишь, я еще притворяюсь живым и деятельным, хотя выходит это у меня все хуже. Укладывают меня в больницу с сердцем, а я не хочу. Знаю, что там только больше разболеюсь. Нет уж, буду бегать, пока бегается.

Писать, правда, тоже постепенно разучиваюсь. Оказалось, что и простые письма как-то таинственно связаны с нашим сочинительством, что перейдешь на электронную почту с ее голой информативностью и, глядишь, уж и не знаешь, о чем говорить, что «воздух» — то из писем и ушел. И статейки тоже, смотришь, теряют этот «воздух», и работа перестает приносить радость. А уж без радости какая работа? Так, производство. Все приходится делать силой. Толкаешь, толкаешь себя с утра — и не столкнуть: больше зачеркнешь, чем напишешь. А сложа руки сидеть как-то стыдно. Вроде пока можешь, шевелиться надо. А все твое «шевеление» в словах. Сколько по дому ни возись, сколько летом на дачке ни уставай, а коли не написал странички- другой, то считай, что пробездельничал и хлеб даром ешь.

В. Курбатов — В. Распутину

27 января 2014 г.

Псков

Уехал Ступин. Довольный. А я сел деньги считать. Прошлый раз Захар Прилепин напугал меня гонораром, который он просит, да и книжку ему трудно представить, потому что он продал каждую строчку издательству «АСТ» и они строго спрашивают, а не хотелось бы добавлять хлопот Лене и Наташе Сапроновым. И Олег Погудин[186], говорят, сегодня из самых дорогих исполнителей. Но с этим, я думаю, Владимир Ильич договорится, потому у Олега христианская душа и он поймет и приедет без оркестра, с одним своим гитаристом. Да и вечера-то литературные, а не музыкальные. Вот и пусть не только поет, а и рассказывает, как выбирал Вертинского и Цветаеву или песни Кубы. Оно было бы и живее, и роднее. Сегодня писал Толстому об этом. Но ведь у него сегодня столько хлопот и обязанностей, что только пожалеешь. И хлопоты-то всё государственные — не нашим чета.

Сейчас вон Олимпийские игры приближаются. Он думал собрать нас, олимпийских яснополянских беглецов, в Ясной и побыть вместе, а того не думает, что Президент позовет его первым, потому что ему понадобится там особенная поддержка и Толстой рядом будет хорошим подспорьем. Да и со «Встречами» боюсь. Казенный ведь теперь человек Владимир Ильич. Приспеет какая-нибудь надобность — и свяжут его. Так что я на всякий случай тоже держу чемодан недалеко — вдруг и мне придется ехать.

Говорят (Ступин говорит), что собранный Геной текст «Реки жизни» у Агнессы Федоровны. Может быть, ей удастся сложить из этого хаоса что-то сносное. Хоть все равно, уже ясно, что это будет сборник, а не книга, нечто немного насильственное, но для истории реки тоже важное. И Сережа Элоян уже что-то делает для книги. Хотя у него теперь Храм, а это уж на целую жизнь.

Тем более что при его-то «точечном» письме. Но зато уж, как все иконописцы и храмоздатели, в Царство небесное войдет, пока нас ревизуют.

Все забываю спросить: дописал ли ты полстраницы к своему тексту «И снова…»? Впрочем, для сборника достаточно и того текста. Я все бегаю от врачей, но стараюсь отбегать недалеко, чтобы они меня совсем из виду не потеряли. Все по погоде — то здоров «без причины», то так же «без причины» хватаюсь за сердце. Нет, тетушки Тани Лариной знали, что говорили, когда ворчали: «Под старость жизнь такая гадость…» Но отними у нас эту «гадость», мы заропщем и попросим Бога вернуть ее нам. В Москву все собираюсь, собираюсь — с начала октября…

17 февраля 2014 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Говорил ли тебе Толстой, что с кандидатурами «Литературных встреч» все как будто определилось? Евгений Водолазкин[187], Олег Погудин и поэт из Ясной Поляны Александр Карташов[188] — все будет крутиться вокруг Ясной Поляны. Авось соберется и книжечка Владимира Ильича. Я просил собрать ее сына В. И. — Андрея, который учится на первом курсе МГУ, и написать предисловие к ней. То-то было бы хорошо, если бы сын написал об отце! Владимиру Ильичу только бы и оставалось в постскриптуме книги написать: «Пойду выпорю сына!» У Погудина можно издать диск в книжной обложке «Встреч». В общем, я, как умею, подгоняю В. И., зная, что он очень медлителен. Нашептываю его Кате, чтобы она поторапливала. Про «Ангару» все молчат — Наташа, Агнесса Федоровна. Трудно складывается книжка, и время от времени я уже ловлю себя на мысли, что она вообще может не сложиться. Она держалась порывом, злободневностью, а уж теперь все это отгорело и мир вступил на какую-то новую дорогу, где его уже не образумишь словом. Действительно пришла пора постистории, и мы уже только путаемся у нее под ногами. Да она и не видит нашего путания, не обращает внимания.

Пишется от этого все меньше. Коли уж перестал верить в силу слова, то и замолкаешь. И из жюри бы вышел, да

Толстой не пускает. Хотя и там все настойчивее делается постлитература. Этого уже не остановишь.

Хорошенькая нам выпала старость. Вот-вот захочется повторить за Виктором Петровичем: «Мне нечего сказать вам на прощанье». И не потому, что нам нечего, а потому, что они слушать не станут. Эх-ма-а…

Обнимаю тебя.

В. Курбатов — В. Распутину

14 апреля 2014 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Когда это письмецо доберется, вовсю будет идти Светлая Седмица, а может, уже пройдет, но зато уж ты точно будешь в Иркутске, и мы обнимемся и троекратно пасхально облобызаемся.

Христос Воскресе, дорогой, да уж и родной человек! Я звонил в Москву так и этак — да заставь-ка тебя снять трубку.

А я уж об эту пору буду у Виктора Петровича, попрощаюсь с ним, с Марией Семеновной. Посижу на бревнышке под Енисеем, где мы, бывало, сиживали. Вот преимущество Красноярской ГЭС — ни тебе половодий, ни ледоходов. И бревнышко как лежало, так и лежит. Вот думаю — не прижиться ли в Овсянке, не продавать ли билетики за право посидеть на бревне рядом с великой тенью? Озолочусь на честолюбивых дураках.

Про Иркутск все еще думаю. Запрещает отказываться Стрельцов и просит не отказываться Толстой. А у меня сил на копейку. Слава Богу, отказались от вечера Олега Погудина, хотя народ, может, его больше всего и ждал. Больно накладно, да и вечера все-таки ЛИТЕРАТУРНЫЕ. И уж не дело разбавлять их. Просто Владимиру Ильичу пришло в голову, что хорошо, а я подхватил, потому что знаю, как Олег умеет говорить о песне и романсе. Но тут он сам отговорился, сказав, что теперь уж давно ничего не комментирует, потому что это не надо. Ну и ладно — хватит и трех вечеров, тем более что у нас и прежде было по три.

А все-таки жаль, что моя идея соединить «Вечера», «Сияние», Мацуева и «Поэзию на Байкале» не находит сторонников. Вся Россия на неделю переехала бы в Иркутск и увидела себя в новой силе.

Обнимаю тебя! Еще раз поздравляю с Пасхой и изо всех сил желаю покоя и здоровья.

В. Курбатов — В. Распутину

23 июня 2014 г.

Псков

Здравствуй, Валентин!

Во мне все по-детски светит твоя похвала после вечера Толстого, что я «вырос». Пока сам-то бегаешь, некогда со стороны поглядеть. Вечер и правда был хороший. Да и все хороши. Ступин сказал, что вообще лучшие за все годы. Ну и дай Бог! Слава Богу, все уже определилось и с будущими. Их будет вести и определять авторов и «идеологию» Е. Водолазкин. Предчувствую, что это будет умно и серьезно и зал будет благодарен, потому что успел сложиться за предшествующие годы и уже не утоляется прежним уровнем «Вечеров». Стрельцов, правда, ворчит: ему милее наши по- шучивания и «домашность». Но пусть тоже «подтягивается» — не всё озоровать.

На Байкале было хорошо. Вечером пошли к Сане Вампилову, и Владимир Ильич прочитал нам вслух «Что передать вороне», пока Байкал не порозовел и солнце ушло за порт Байкал. Вечер собрал нас с какой-то особенной близостью. А назавтра были замечательные Большие Коты, на которые было нельзя наглядеться, — там еще жива настоящая деревня с уже отвычными коровами и лошадьми.

Ну и, конечно, искупались два раза. Не утерпел и Водолазкин. Так вся «программа» была выполнена полностью. Жалею только, что мы не посидели с тобой за неторопливым разговором и хоть краешком глаза не взглянули на Ангару, не навестили твою белку на пне перед избой, не поглядели на Григория и Лизу (если я правильно запомнил имя девочки).

Обнимаю и благодарю тебя.

И чаю новых встреч.

В. Курбатов — В. Распутину

15 июля 2014 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Уж в Москве, поди? Или еще в Иркутске? Странное чувство — будто приснился Иркутск-то, словно и не со мной было. Вообще все чаще замечаю, что будто «со стороны» живу, сам себе чужой. Не всерьез как-то. Или уж давно где-то не здесь. Утром проснусь, огляжу книжные полки, картины и только вздохну: зачем? Словно сквозь стекло вижу, и уж не мое все это. Как в гостях. Куда-то еду, что- то говорю, а будто загораживаюсь от чего-то этими делами, прячусь за них. И книжки вон читаю на соискание «Ясной Поляны», а все думаю про большинство: они это что? всерьез? Давно уже говорю Толстому, что пора мне из жюри выходить, а он все не пускает, потому что другие-то еще хуже меня. А с другой стороны — выйду, так уж это будет и вовсе конец, потому что загородиться будет нечем, не на что сослаться в оправдание потерянности души.

А тут еще 75-летие приближается, и начальство непременно хочет «отметиться», хотя никогда ни строки не читало и никогда не брало всерьез. И сбежал бы, да это сочтут кокетством, что уж совсем невыносимо.

Вот и думаю, как проще и незаметнее распорядиться, чтобы и вроде отметили и чтобы никого не обременить. Только и утешения, что заберешься на дачку и там в совершенном одиночестве слушаешь дождик или, коли вечера погожие, ласточкин девичий визг.

Не пишу ничего. Нечего писать. Все слова вытерлись, и всякая мысль потеряла значение. Самое тяжелое, что даже в церкви читаю и стою механически — душа помалкивает, возгревай ее, не возгревай.

Не собраться ли в Москву, потолкаться в метро, куда- нибудь на выставку забрести, в театр — опять попытаться спрятаться, обмануть себя?

Обнимаю тебя.

В. Курбатов — В. Распутину

27 августа 2014 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Писал тебе и семо, и овамо (или, как в церкви говорят, «сюду и сюду», которые при этом как раз не одно и то же, а «туда» и «сюда»), а нигде не заставал. Теперь вот Ступин сказал, что ты на Ангаре и уж, конечно, до «Сияния» теперь в Москву не поедешь, — вот и пишу в Иркутск.

Сам тоже хотел дома посидеть, почитать яснополянских соискателей, но все-таки сбегал еще после Иркутска на Урал — в наш с Виктор Петровичем и Марией Семеновной Чусовой, в котором не был два с половиной года. И рад, что решился, потому что кто знает — приведется ли еще раз побывать там, а там и могила отца, которому я отвез землю с могилы матери и взял от него щепотку, чтобы привезти матушке, — пусть они хоть так побудут со мною вместе.

А пишу тебе сейчас из Михайловского. Второй день идет дождь — носа не высунешь, но зато хорошо читается. И даже яснополянские книжки под дождь кажутся умнее и печальнее, хотя в городе их уже видеть не могу. Все умны, как смертный грех, блестящи, но один от другого в их блестящести не отличишь. Когда жизнь измельчилась и потеряла «большие смыслы», писателям осталось «блестеть»…

И их жаль, как обманутых детей, потому что они, ослепленные своим «мастерством», рано или поздно «повзрослеют» и вздохнут с печалью: на что ушла жизнь…

С ужасом жду своего 75-летия. Надеялся куда-то убежать, но мне сказали, что это будет «гордостью и самомнением», и значит, надо дотерпеть до конца, наслушаться казенной лжи, намучиться с гостями и только молиться, чтобы скорее все осталось позади и можно было бы наконец сесть и спокойно оглядеться в жизни: зачем она была и что это было такое — и дотянуть, по возможности не теряя себя.

Все чаще на Литургии слышу в ектении прошения о кончине безболезненной, непостыдной, мирной и только шепчу: «Да, Господи, пошли эту непостыдность и безболезненность», потому что в Чусовом страдает от инсульта в безмолвии и безречии директор Школы олимпийского резерва и создатель музея этнографии и писательских судеб, друг Виктора Петровича Л. Постников, а в Москве лежит с тем же диагнозом Витя Ахломов, всегда бывший в центре мира, а теперь уже да-а-авно где-то ТАМ и, кажется, не узнает никого из нас…

Господи, пошли нам сил и ясности ума и сердца, чтобы хотя бы не быть в тягость ближним.

Обнимаю тебя, дорогой мой Валентин, научивший меня любви и терпению. Благодарю тебя за свет дружества, за счастье хоть редкого общего делания и за возможность нет-нет стоять рядом под одной обложкой.

4 сентября 2014 г.

Псков

Дорогой Валентин!

Как солнечный день, так я непременно вспоминаю Иркутск или Листвянку — наверное, потому, что бывал там обыкновенно в солнечные дни. И этот раз солнышко баловало нас в 130-м квартале[189], и когда я ходил к декабристам, и в Листвянке, которая на этот раз поразила Котами. И почему мы не бывали в этой живой деревне раньше? Каждая улица — счастье, а не туризм. Грешный человек, когда мы уезжали, я вынужден был прятать от своих товарищей слезы, что больше не увижу этой здоровой деревни, как и самих берегов Байкала от нее до Листвянки. И очень жалел, что на этот раз не были у тебя на Ангаре. Да и в Тальцах на бегу. Ну да уж известно, что на белый свет не наглядишься. И сейчас вот собираюсь в Ясную тоже больше не прения товарищей своих слушать, а находиться, насмотреться на сады, пруды, «прешпекты», на сам дом. А Бог даст — и в Никольское и в Пирогово съездить. А ты будешь в Ясной, загляни в беседку (вернее, сторожевую вышку в углу сада за нижним прудом) и почитай там надписи нашего брата бездельника: сколько там тайной оглядки на Льва Николаича, сколько серьезности и философии. Не то что у нашего Александра Сергеича. Я даже думал однажды найти издателя (был бы жив Гена, смутил бы его), чтобы издать альбом таких надписей из серии «здесь был» из разных усадеб — от Пушкиных, Лермонтовых, Блоков, Толстых. Какое это было бы улыбчивое зеркало их мысли в новом времени! Мы бы и сами увидели себя с неожиданной стороны в этом кривоватом зеркале.

Если не забуду, сам в этом году спишу тамошние откровения, а то и для тебя что сочиню, потому что уж пора такие беседки в прямые беседы переводить.

Когда будешь «Сияние» проводить, попроси начальство помнить, что у «Сияния» есть «дети»: наши «Писательские встречи», «Поэтические вечера на Байкале», мацуевский фестиваль, чтобы участники праздника и зрители-слушатели понимали, что мы делаем общее дело и только вместе можем что-то удержать в русском сердце. А то мы как-то всё порознь…

Обнимаю тебя.

В. Курбатов — В. Распутину

27 октября 2014 г.

Псков

Я привыкаю к своим 75, учусь «властвовать собой», «не соваться» во все проблемы, не бегать через две ступеньки. И сердце давно говорит, что хватит, и одергивает на бегу.

Ездил на вручение «Ясной Поляны». Дали Борису Екимову[190] из «классиков» и тут же задумались: «А кому на следующий год?»

Классики быстро кончаются. А мне пришлось говорить о молодом Сергее Шаргунове[191], о его романе «1993», в конце которого он пообещал от молодого поколения, что мы напрасно решили, что все прошло, что еще будет «ярко и жарко». И так уж, видно, и не пожить в простых заботах дня, в обычной человеческой работе. Наши ребята от тоски бегут повоевать в Донбассе, а немецкие принимают ислам и летают на джихад. Что сделаешь с молодой кровью! Не сельское же хозяйство поднимать, не промышленность строить. И мальчики уже не хотят быть Варфоломеями, которые станут Сергиями Радонежскими, и Прохорами, из которых выйдут Серафимы Саровские.

Ну, значит, так и будем топтаться по Болотным площадям, пока они не станут площадью Революции, и всё — по кругу, по кругу… Из Настёниной, живым опытом рожденной присказки «Страшно жить, сладко жить, стыдно жить» осталось только «страшно жить, стыдно жить…».

В Иркутске затеяли читать вслух «Матёру». Так недавно без перерыва днем и ночью разные люди в стране читали «Анну Каренину». Я не слышал, но Толстой говорит, что было здорово: надо было кому-то вставать среди ночи, чтобы с запятой продолжить того, кто читал на другом конце страны. Это какая-то новая возможность интернета. Может, кто-то из читающих устыдится на минуту и соберет сердце вокруг твоей «Матёры» и она еще раз сделает свою благородную работу.

Я в очередной раз хлопочу о Ю. И. Селиверстове. На этот раз в Звенигороде и в «Нашем наследии». Надо теребить нашу ленивую мысль, которая любит полеживать с Ильей Ильичом Обломовым на уютном диване. Правда, заводу-то только и хватает на открытие, а там опять на бок! Но хоть день постоять — и то уж благо.

6 ноября 2014 г.

Псков

Жду со дня на день Стрельцова со Ступиным. Хотят опять манить меня на Литературные вечера, хотя уже определен и ведущий, и выступающие. Чувствую себя глупо. Что я там буду делать? Только мешать Водолазкину? Или сидеть «балластом»? Разве попробую переиздать «Подорожник» с новыми именами и в эти же дни представить его в библиотеке имени Гены. А имен-то особенно новых в «Подорожник» и не прибавишь. Время обмелело, и с ним обмелели и записи в «Подорожнике» — глубокое дыхание ушло, как ушло оно из жизни и литературы.

Живу старыми запасами — в Пскове переиздал «Крест бесконечный». А издам «Подорожник» — и окажусь в чистом поле… Надо будет писать что-то новое, а ни в уме, ни в сердце этого нового нет. Или оно такое новое, что старым умом его не возьмешь. Нет-нет еще храбрюсь и обманываю себя и других, что сегодняшняя реальность есть действительно реальность, новая земля, которую можно написать, освоить, сделать почвой и тем вернуть, выстроить систему устойчивых координат, чтобы опять «звездное небо над головой и нравственный закон во мне», но хватает порыва только на декларацию, а как доходит до конкретного «освоения», так мысль мнется, чувство молчит, перо каменеет.

Звонил Костя Житов, говорит, что тебя готовят к операции. Стану на молитву, чтобы все прошло хорошо, потому что от твоего здоровья зависит и мое: так уж сошлось, что я давно живу твоим сердцем и твоими глазами. Вижу, конечно, меньше, но стараюсь глядеть в ту же сторону и держать слово в возможной чистоте.

Как Виктор-то Петрович однажды прокричал из Овсянки Габриэлю Маркесу, вздумавшему умирать: «Маркес, живи!» — и Маркес тогда воскрес и даже пережил Виктора Петровича. Что значит искренняя любовь и искреннее слово. А с тобой-то и вовсе каждое русское сердце, каждая тобой рожденная душа. Кто уж однажды в свой час прочитал и «Живи и помни», и «Прощание», и «В ту же землю», тот уж навсегда с тобой и в молитве за тебя.

В. Курбатов — В. Распутину

12 января 2015 г.

Псков

Скоро и я разучусь писать письма и позабуду свой почерк, как позабыл почерк своих друзей. Давно все стучат по клавиатуре. И я учусь, хотя давно знаю, что компьютерное письмо всегда только «документ», который надо «подшивать» или «пускать по инстанциям». Но вот и сам уже не борюсь с временем. Сдался. И умности свои тоже перестал писать, потому что на клавиатуре они теряют человеческую интонацию и глупеют на глазах, как и само время.

Вчера вот отчего-то вспомнил византийский город Пергам (в нынешней Турции) и его античный театр, который мраморным водопадом сбегает с горы к Асклепиевой долине. Такая мощь! Такой державный шаг, что поневоле видишь в таком театре одних Гекторов и Аполлонов, Цезарей и Антониев. А наших нынешних вспомнишь (своих, и американских, и французских) и видишь, что их и представить в бронзе и мраморе невозможно, а только напечатанными на майках, которыми торгуют арбатские бездельники. Да и вся-то наша еще недавняя сила, кажется, только и годится на майки. И когда меня спрашивают, где великая литература, я отвечаю: а вы в зеркало поглядите! с чего тут писать величие? Кажется, последними великими были твои матёринские старухи.

Появляется, правда, православная литература, которую мы пока не умеем читать. Да и сама она еще только учится быть литературой без фарисейства, без ложного благочестия. Пока всё как путешествие Миклухо-Маклая на Новую Гвинею. Ходишь и оглядываешься, как в чужой земле. Так писал уже Шмелев, умиляясь церковной обыденности как детскому подарку, хотя, когда входишь в церковную ограду серьезно, умилительности убавляется — христианство дело строгое, а то и драматическое, потому ничем, кроме креста, для своего носителя кончится не может. Пока-то мне иногда кажется, что если церковный корабль и утонет, то под грузом «спасительной литературы», которой теперь в церковных лавках больше, чем в светских книжных супермаркетах, а человечество лучше не делается. Ах, ладно! Тут только начни, в такие дебри заберешься, что не выбраться.

Через два месяца его не станет. По иркутскому времени он умрет в день своего рождения, в 77 лет, 15 марта, хотя в Москве, где он уходил в больнице, еще доходило четырнадцатое.

Мне почему-то важно, что иркутское время успело обнять своего лучшего сына именно в этот день, словно это было рождение уже в долгую небесную жизнь.

Теперь уже нам дай Бог не потерять память. А через два дня из Перми пришло стихотворение его и моего друга Анатолия Гребнева, словно он уже читал нашу переписку и видел, какая боль времени и России уносила его.

ЛИСТВЕНЬ

Памяти В. Г.

На душе безутешно и мглисто,

Этот сумрак свинцово тяжел. Рухнул ты, несгибаемый Листвень, На сажень в ту же землю вошел!

Был ты нам словно тайная милость Наша совесть, опора и свет.

Знать, душа у тебя надломилась — Столько бед на нее навалилось, Столько мук нестерпимых и бед.

Отдохни!

Пусть хоть нынче не давят Грудь усталую скорби твои И сквозь сон до тебя долетает Вечный говор ангарской струи.

Дмитрий Шеваров

Давай останемся последними. Послесловие

Давай останемся последними,

кто еще читал книжки и писал последние письма…

Валентин Курбатов — Валентину Распутину

Послесловие — после слов.

А что приходит после слов?

Раздумья, воспоминания, уединение. Молчание.

Послесловием к письму должна бы стать тишина осенних полей.

Письмо в кармане на сердце, под ногами пожухлая стерня, в руках бессмысленная травинка, а в травинке, быть может, и таится тот смысл, который мы ищем всю жизнь.

Последние письма мне писала мама. Теперь уже никто не пишет.

Так я и читал переписку Распутина и Курбатова — со своим горем.

Мы ведь всю жизнь так и читаем русскую литературу. В юности — со своей любовью. В зрелости — со своей тревогой. В старости — со своей печалью.

Если бы не мама, не было бы у меня своей тропинки к Валентину Распутину. Осенью 1976 года мама принесла из библиотеки «Наш современник», где вышла тогда повесть «Прощание с Матёрой». Мне тринадцать лет. Передо мной выплыли из тумана Остров, Ангара, Листвень, Хозяин — неудержимо влекущие и пугающие. Сибирский Солярис.

В ту пору в нашем городе целыми кварталами крушили деревянную застройку, и каждый день после школы что-то тянуло меня бродить по умирающим дворам, забираться в торопливо брошенные дома, где еще все дышало теплом нескольких поколений. Под ногами валялись книги, иконы, письма, фотографии… Надо ли было мне объяснять трагедию жителей Матёры?

Когда я виделся с Валентином Григорьевичем наедине (а это было два или три раза), то всегда смущался и даже немного страшился его погруженности во что-то свое, бездонно глубокое. Мне казалось, что под пристальным взглядом великого писателя все мои тщательно продуманные вопросы обращаются в опилки, достойные лишь того, чтобы вымести их из дома.

Беседуя с Валентином Яковлевичем, смущаешься другому — тому, как вырастаешь в собственных глазах. Ум твой оживает, мысли вьются и легко слетают с языка, ты невольно улыбаешься и, как мальчишка, сам себе нравишься.

Вообще трудно представить, как могли дружить эти два Валентина, столь розно скроенные в канун страшной войны.

И в литературе их соседство кажется абсолютно неравноценным. Мощные, как скалы над Ангарой, повести Распутина и текучие, изящные, вышитые полузабытым русским слогом предисловия Курбатова.

За эти предисловия Валентину Яковлевичу часто достается. «Ну что он написал, кроме предисловий, которых никто не читает!..» «Нет чтобы настрочить том в тыщу страниц для ЖЗЛ — ведь скольких великих знал лично! — так почему-то пишет трехстраничные заметки о чужих книжках, горбатится за гроши. Зачем? Ради чего?..»

Увы, почти никто даже в нашей профессиональной среде не понимает, что за годы работы в литературной критике Валентин Курбатов вернул достоинство этому будто навсегда омертвевшему в годы «идейных установок» жанру — предисловию.

Курбатов воскресил пушкинское представление о том, что предисловие — это рекомендательное письмо, с которым издатель является к порогу читателя. Не хорошо, если книга вваливается в дом, не будучи рекомендована лицом уважаемым и авторитетным.

Помните, как Пушкин предуведомляет «Повести Белкина» письмом «одного почтенного мужа», называя этот документ «драгоценным памятником благородного образа мнений и трогательного дружества»?

Так вот предисловия Курбатова — именно такие рекомендательные письма, памятники благородного образа мыслей, а часто и трогательного дружества.

В них — не толкование книги, не пересказ ее содержания, не филологическое разъятие текста, но ключ к пониманию написанного автором. Ключ теплый, согретый в ладони, — из рук в руки.

Помню, каким потрясением были для меня в 1994 году три тома Валентина Распутина с предисловием Курбатова. Я купил их в книжном магазине, который тогда еще ютился на Нижней Масловке.

Почти все, что было в этих трех томах, я читал раньше в журналах, но благодаря Курбатову мои разрозненные впечатления связались в один узел. Меня как ударило. Я понял, что книги Валентина Распутина — это не столько литература, сколько судьба моей страны и моя жизнь.

Сейчас торопливо открыл шкаф, нашел тот первый том Распутина с предисловием Курбатова. Бедная бумага пожелтела, а впечатление от напечатанных на ней слов — то же, обжигающее. И подчеркнуть карандашом хочется те же строки, что подчеркнул тогда, 25 лет назад: «Как это ни странно — все лучшие книги Распутина написаны в годы, которые дружно сочтены бесплодными и навсегда заклеймены кличкой «застойных»… все рождены в одно десятилетие. И тем отчетливее скрутившаяся в них пружина- одной неотступной мысли, которую мы читали любовно и сострадательно, но слишком неторопливо, уверенные, что на выводы нам будет дана покойная вечность. Теперь видно, что мы были плохие читатели. Все думали, что это литература, а это была кардиограмма нашего задыхания… Все по привычке литературно реагировали, тогда как надо было уже на улицу выходить…»

И вот теперь оглядываешься: а есть ли сейчас такие книги — с кардиограммой нашего задыхания? И если они где-то есть, то где тот, кто даст мне ключи к этим книгам?..

Литературная критика у нас со времен Белинского стоит на ярком и оригинальном личном мнении, на гордом «я», и это по-своему замечательно. Но сейчас, когда благодаря интернету гордых «я» стало невероятно много, хочется, читая и писателей, и критиков, понять, а где в этой истории «мы», где наша судьба? Почему издатели играют со мной в кошки-мышки, заманивая глянцем, развлечением, ребусами сюжета?

Не скажу за всех, но русский читатель, если он еще читатель, не очень склонен к игре. Может, климат у нас такой или менталитет, но от литературы мы ждем ответов на то, что происходит с нами. С помощью книги мы хотим понять, что нам делать с нашей жизнью.

Но жизнь такая, что задумываться над книгой некогда. Сил и времени хватает в лучшем случае лишь на торопливое считывание текста.

И вот тут нам протягивает руку Курбатов — странный, совершенно несовременный критик. Есть критики, которые пишут о книгах, а Курбатов пишет о писателях. Писатель и поэт дороже ему, чем проза и стихи. Книга для него дитя, но у каждого дитя есть мать. Поэтому Курбатов не книголюб, а единственный в своем роде писателелюб. Ну должен ведь кто-то любить этих неуживчивых, а часто и совершенно невыносимых людей.

Легко любить книги. Трудно любить писателя.

Другая «странность» Курбатова-критика в том, что свое мнение он часто оставляет за кадром, а наше мнение пытается реконструировать. Ему важно угадать, понять, что же обо всем этом думаем мы (даже если думать нам лень).

Причем «мы» Курбатова — это не «мы» патриотов, консерваторов, православных и т. д. Для него «нет ни еллина, ни иудея, ни варвара, ни скифа, ни раба, ни свободного, но все и во всем Христос…» Его «мы» — родом из уральского чусовского детства, из 1945 года, из тех дней, когда мама, путевая обходчица, стояла с флажком у своей будочки, а он, шестилетний, до онемения махал ручонкой солдатам, возвращавшимся домой с войны.

Оттуда же, из советского дворового и школьного братства, еще одна «странность» Курбатова — его отвращение к всяческим расколам, разделениям и упрямое стремление примирять непримиримых.

Это тяжкая доля. Ведь у нас, если ты «двух станов не боец, но только гость случайный», — ты будешь побит камнями с двух сторон. В драке больше всех рискуют не те, кто дерутся, а тот, кто пытается дерущихся растащить. А наша литература столетиями изматывает себя бойцовскими поединками. Уже вроде и делить давно нечего, а все кусают друг друга. На этом фоне человек, почитающий коллег собратьями и, как братьев, увещевающий их, не может не считаться юродивым или безумным.

Сколько раз в 1990-е годы Курбатову приходилось быть переводчиком с русского на русский между Виктором Петровичем Астафьевым и Валентином Григорьевичем Распутиным! Он, любя того и другого, не мог не болеть их расхождением. Как Валентин Яковлевич чаял, чтобы они встретились и обнялись! Эта встреча и снилась уже ему, и, если бы она случилось, он был бы счастлив больше, чем они. Потому что — он читатель. А без читателя нет литературы. А уж русской — точно нет.

Нет, не случайно именно Курбатов выстрадал самое емкое и точное определение русской словесности как общего сердца.

И пишет он всегда не о литературе, а об этом общем сердце. Вернее, о книгах, из которых складывается сердце.

Еще в самом начале 1990-х Курбатов увидел причину трагического разлада русской жизни в том, что общее сердце перестало стучать в унисон с нашими личными сердцами.

А ведь тогда вся очевидность происходящего кричала: не велика потеря — русская (а тем более советская) литература! Куда как лучше жить налегке, без книжек.

Вот и стала литература в России комнатной собачкой, которая знает свое место. Ее водят по ярмаркам, подкармливают премиями, называют «успешной», «интерактивной», «продвинутой». Но общего сердца, сопряженности с твоей жизнью искать в ней бессмысленно.

Проще всего бросить камень в писателей: не хотят знать реальной жизни, поддались на наживку коммерции, исписались…

Когда в конце 1980-х замолчал Валентин Распутин, перестали выходить его новые повести и рассказы, многие так и говорили: исписался. И только Валентин Курбатов тогда же, в годы перестроечной ломки, назвал истинную причину молчания Распутина: «Художника можно прикончить, не трогая ни пальцем, — достаточно уничтожить его героев…»

Так уходили солдатские вдовы, крестьянки и фабричные работницы, так уходят фронтовики и дети войны. А у наших верхов так и нет понимания, что это не «убыль населения», а убыль Родины, уход в иной мир народа. «Нагло помолодевшей предприимчивой жизни оказались не нужны мы сами — читатели…»

Психологи говорят, что всякую неизбежность надо принять. И чем скорее примешь — тем будет легче. Но глупая душа почему-то не соглашается.

В немногие наши встречи я видел, как тяжело Распутину говорить публично, на людях. Помню один его вечер в Москве. Поддержать Валентина Григорьевича пришел Савва Васильевич Ямщиков, верный друг и златоуст, каких мало.

Савва сказал вступительное слово — широко, на полчаса размахнувшись. А потом предоставил слово Распутину. Предоставил не очень охотно (видимо, многое еще оставалось невысказанным), а Валентин Григорьевич взял в руки микрофон, как взрывоопасный предмет.

Минут через двадцать Распутин вернул микрофон Ямщикову — уставший, будто опустошенный. И все эти двадцать минут казалось, что не только писатель на сцене мается, но весь зал переживает это мучение, видя, как Валентина Григорьевича казнят необходимостью переводить свои заветные мысли в устную речь — всегда приблизительную…

Валентину Яковлевичу устное слово столь послушно, что каждое его выступление люди слушают, как музыку.

Но и он чувствует себя свободным, лишь берясь за карандаш или ручку. Беседовать с другом на бумаге — «вот счастье, вот права!..».

А если этот друг — Валентин Распутин, то нужно ли что-то говорить о ценности такого разговора для потомков? Нужно ли доказывать, что каждая строчка автора «Живи и помни и «Последнего срока» драгоценна?

Спасибо Валентину Яковлевичу — он сохранил эти строки и доверил нам.

Это ведь какой крест — готовить к печати письма ушедших друзей. Отдавать широкому читателю то, что предназначалось тебе одному.

Вы скажете, что широкого читателя давно нет в помине. Что ж, прочитают лишь те, кому дорог Валентин Распутин, кому по сердцу то, что пишет Валентин Курбатов, что он думает.

Почти все имена в книге и многие обстоятельства мне знакомы, но с каким-то совсем новым, еще мне самому непонятным чувством вчитывался и вглядывался я в переписку двух дорогих мне людей.

Объяснить это чувство трудно, но на иной странице непременно и вас оно посетило. Так, наверное, обломленные ураганом и упавшие на землю ветки липы или сосны чувствуют свои корни. Вот они, корни, рядом, да с ними уже не срастись. Те живительные соки, которые мы успели получить от русской словесности, — с тем и останемся.

Понимаю, что чувство это не из веселых, но что делать, если мироздание пошатнулось так резко и внезапно. Пристальнее и грустнее мы теперь смотрим друг на друга и на себя самих. А на все, что было совсем еще недавно — ну каких-то полтора-два года назад, глядим, как школьник, обремененный рюкзаком с двойками, смотрит за штакетник детского сада, где щебечет малышня. И правда: какие же мы все были дети.

Еще вчера это была бы только переписка двух литераторов — писателя и критика. Сейчас в этой переписке нам открывается бесценная полнота того, что сорок лет назад в одном из последних своих писем Юрий Казаков назвал нравственным объятием.

Полнота содружества, сочувствия и сорадования.

Тогда же, сорок лет назад, я, тогда студент, виделся с мудрецом и актером Леонидом Оболенским. И он показал мне буквально на пальцах, в чем смысл жизни. Старик сцепил свои худые длинные руки в крепкий замок. Вот так должны жить родные люди — сцепив свои души.

* * *

…На этом месте я надолго забросил свое послесловие. В тот момент я получил горькую весть из Пскова: не стало Валентина Яковлевича.

Утром 6 марта он пошел в храм. На обратном пути купил цветы для жены Инны Федоровны. Упал за сто метров до родного порога.

То, что я успел написать в своем послесловии еще при жизни Валентина Яковлевича, — не хочется трогать. Ведь писал тогда для него — с надеждой, что он это увидит, прочитает, чем-то утешится, с чем-то не согласится, но обязательно отзовется…

Менять настоящее время на прошедшее? Не уступка ли это смерти?.. Продолжить писать дальше? — рука бессильно тычется в клавиатуру. Руке хочется лечь на плечо, обнять.

Мне почему-то всегда хотелось прислониться к Валентину Яковлевичу. За его спиной было покойно, весело и тепло. Так ему когда-то было тепло за спиной деда, тихо молившегося под огоньком лампады в холодной чусовской землянке.

В одном из последних писем к Распутину Валентин Яковлевич пишет: «Дорогой Валентин! Не буду писать никаких слов. Просто обнимемся и продолжим жить. От боли жизни и лекарство одно — жизнь. Надо ухватываться за нее, потому что с нами живут и они — ушедшие…»

15 апреля 2021 (сороковины)

Я наконец-то догадываюсь, почему ты любишь письма: они твой художественный жанр, но не отъятый от земли, как у многих прозаиков, а засеянный в нее и постоянно прореживаемый, чтобы, как у морковки, свобода роста оставалась и вглубь, и вширь.

Получишь твое письмо, повздыхаешь от зависти и замолчишь еще безотрадней.

Книгу-рукопись прочел. Тоже силушка как в первой, старой части, так и во второй.

Но слишком ты меня возвышаешь, а даже когда я «проваливаюсь» в своем ремесле или совсем отхожу от него — и пожуришь, вроде и опустишь на полагающееся мне место, и опять пожалеешь, и опять находишь оправдания слабости. Ставишь рядом с классиками, а мне там не по себе.

В одном, и наверное в главном, ты прав: ради чего я писал и почему умолкал.

Примечания

1

Виктор Петрович Астафьев (1924–2001) — советский и российский писатель, драматург, эссеист. Автор книг «Пастух и пастушка», «Последний поклон», «Царь-рыба», «Печальный детектив», «Прокляты и убиты», «Где-то гремит война», «Кража» и т. д. Его произведения отличают живой литературный язык и реалистичное изображение военного и деревенского быта. Книги В. П. Астафьева включены в школьную программу, многие переиздаются ежегодно.

2

Александр Михайлович Борщаговский (1913–2006) — русский советский писатель, драматург, театровед. Знаменитый фильм «Три тополя на Плющихе» снят по рассказу Борщаговского «Три тополя на Шаболовке». «Обвиняется кровь» — книга А. Борщаговского, посвященная разгрому и гибели Еврейского антифашистского комитета.

3

Владимир Николаевич Шапошников (1937–2008) — критик, литературовед, драматург. В 1978 году в серии «Литературные портреты» вышла его книга «Валентин Распутин».

4

Александр Валентинович Вампилов (1937–1972) — русский советский прозаик и драматург. Пьесы известного писателя долгие годы идут на театральных сценах. Многие произведения экранизированы. Широко известны фильмы «Прошлым летом в Чулимске» (1975) и «Старший сын» (1976). В свое время активно обсуждалась «крамольная» пьеса Вампилова «Утиная охота» (1967).

5

Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа (ВСХСОН) — подпольная антикоммунистическая организация, существовавшая в СССР в 1964–1967 годах. Члены ВСХСОН готовились возглавить антикоммунистическое движение в России и насильственную революцию против существующего порядка, если таковая начнется.

Евгений Александрович Вагин (1938–2009) — один из создателей ВСХСОН, диссидент. Окончил филфак ЛГУ, работал в Пушкинском Доме. В 1967 году был обвинен в «заговоре с целью вооруженного захвата власти» и осужден «за измену родине» на 8 лет, которые провел в лагерях в Мордовии. С 1976 года Е. А. Вагин жил в Риме, работал на «Ватиканском радио», редактировал журнал «Вече».

Леонид Иванович Бородин (1938–2011) — русский писатель, поэт и прозаик, публицист, диссидент. В 1965 году вступил в ВСХСОН, был арестован за публикации на Западе и в самиздате своих литературных произведений как содержащих клевету на советский государственный и общественный строй; в общей сложности провел в советских тюрьмах и лагерях более И лет. С 1990 года Л. Бородин работал в редакции журнала «Москва»; с 1992 но 2008 год — главный редактор, с сентября 2008 года — генеральный директор, с 2010-го — вновь главный редактор журнала.

6

Юрий Иванович Селиверстов (Селивёрстов) (1940–1990) — художник, иллюстратор. Оформил более 100 книг мировой и отечественной классики. Автор знаменитой серии «Из русской думы» — галереи портретов русских мыслителей.

7

Ростислав Владимирович Филиппов (1937–2006) — русский советский поэт, драматург и журналист. Главный редактор Восточно- Сибирского книжного издательства (1977–1984), ответственный секретарь Иркутского отделения СП СССР (1984–1993).

8

Астафьевы.

9

Лина Викторовна Иоффе (1941–2014) — редактор (с 1993 по 1995 год — главный редактор) Восточно-Сибирского книжного издательства (не существует с 2001 года). Редактировала произведения В. Распутина, была инициатором первого издания книги пьес А. Вампилова.

10

Александр (Алесь) Михайлович Адамович (1927–1994) — белорусский советский писатель, сценарист и литературовед, критик.

11

Давид Самойлов (Давид Самуилович Кауфман; 1920–1990) — советский поэт и переводчик; участник Великой Отечественной войны; автор стихотворения «Сороковые, роковые» (1961). В 1950-е годы занимался поэтическим переводом с албанского, венгерского, литовского, польского, чешского языков. Первая книга стихов, «Ближние страны», вышла в 1958 году и вызвала внимание любителей поэзии. За ней последовали другие поэтические сборники. С интересом относились к его творчеству А. Ахматова, Н. Заболоцкий, К. Чуковский, С. Маршак. Десятки стихов Д. Самойлова положены на музыку.

12

Сростки — село в Бийском районе Алтайского края, где родился Василий Макарович Шукшин (1929–1974), советский писатель, кинорежиссер и актер. В Сростках с 25 июля 1976 года проводятся «Шукшинские чтения» — ежегодный культурный фестиваль.

13

Булат Шалвович Окуджава (1924–1997) — советский и российский поэт, прозаик и сценарист, композитор. Один из наиболее ярких представителей жанра авторской песни в 1960—1980-е годы. Отличался неповторимой манерой исполнения своих песен.

14

Савва (Савелий) Васильевич Ямщиков (1938–2009) — художник- реставратор, историк искусства, публицист. Возродил к жизни имена забытых русских художников и иконописцев.

15

Иван Сергеевич Шмелёв (1873–1950) — русский писатель, публицист, православный мыслитель. Эмигрировал из России в 1922 году.

16

Владимир Николаевич Крупин (1941 г. р.) — писатель, публицист и педагог. Один из представителей «деревенской прозы». С 1994 года преподает в Московской духовной академии; с 1998 по 2003 год — главный редактор христианского журнала «Благодатный огонь». Многолетний председатель жюри фестиваля православного кино «Радонеж».

17

Анатолий Дмитриевич Заболоцкий (1935 г. р.) — кинооператор- постановщик, фотохудожник, писатель, общественный деятель.

18

Иван Александрович Ильин (1883–1954) — русский философ, писатель и публицист, сторонник Белого движения и последовательный критик коммунистической власти в России. В 1922 году был выслан на «Философском пароходе» вместе с другими 160 видными философами, историками и экономистами. Труды мыслителя вновь стали издаваться в СССР с 1989 года.

19

С Юрием Селиверстовым.

20

Юрий Иванович Селезнёв (1939–1984) — литературный критик и литературовед, специалист по Достоевскому. В 1976–1981 годах — главный редактор серии «ЖЗЛ».

21

Архимандрит Зинон (в миру Владимир Михайлович Теодор; 1953 г. р.) — священнослужитель Русской православной церкви, мастер иконописи, теоретик церковного искусства. В 1994–1996 годах возглавлял Мирожскую иконописную школу (Псков).

22

Александр Александрович Сёмочкин (1939 г. р.) — профессиональный архитектор, реставратор; литератор. Живет в деревне Выра Гатчинского района Ленинградской области. Здесь он восстанавливал комплекс почтовой станции XIX века, где останавливался А. С. Пушкин и которая стала литературно-мемориальным музеем «Дом станционного смотрителя». 12 лет был директором музея-усадьбы «Рождествено» в селе Рождествено Гатчинского района Ленинградской области (музей В. В. Набокова). 10 лет занимался восстановлением усадебного дома Набокова после пожара 1995 года. По просьбе иконописца отца Зинона построил деревянную церковь в саду Псково-Печерского монастыря. Занимался восстановлением и реставрацией памятников деревянного зодчества на Русском Севере.

23

Василий Иванович Белов (1932–2012) — писатель, поэт и сценарист, один из крупнейших представителей «деревенской прозы».

24

Петр Федорович Алёшкин (1949 г. р.) — российский писатель и издатель. В 1982–1987 годах — редактор, заведующий редакцией в издательстве «Молодая гвардия». В 1991 году возглавил издательство «Голос».

25

«Сибирь, Сибирь…» — научно-популярная книга Валентина Распутина. Первое издание вышло в 1991 году в издательстве «Молодая гвардия». Позже книга была переведена на английский язык.

26

Михаил Петрович Лобанов (1925–2016) — писатель, литературовед, критик и общественный деятель.

27

Валентина Васильевна Сидоренко (1950 г. р.) — поэтесса, прозаик. Редактор-составитель газеты-альманаха «Литературный Иркутск» (1988–1993), издания ярко выраженного православного характера.

28

Белова.

29

Астафьеве.

30

Вячеслав Михайлович Клыков (1939–2006) — скульптор, общественный деятель, президент Международного фонда славянской письменности и культуры. Автор памятников великим поэтам, воинам, государственным деятелям, святым (Кириллу и Мефодию в Москве, Николаю Рубцову в Тотьме, Ивану Бунину в Орле, Александру Колчаку в Иркутске, Василию Шукшину в селе Сростки и др.).

31

Игорь Ростиславович Шафаревич (1923–2017) — математик, доктор физико-математических наук, профессор, академик АН СССР. Известен также как публицист, диссидент. С конца 1960-х годов принимает участие в общественной деятельности: пишет заявления в защиту РПЦ, в защиту жертв гонений но политическим мотивам. Член «Комитета прав человека». В 1982 году опубликовал за рубежом и в самиздате эссе «Русофобия», что привело к превращению автора в персону нон-грата среди части демократической интеллигенции. В 1993 году был в списке кандидатов в депутаты Государственной Думы от Конституционно-демократической партии — Партии народной свободы (КДП — ПНС) Михаила Астафьева. Член редколлегии журнала «Наш современник», в 1991–1992 годах входил в редколлегию газеты «День» Александра Проханова.

32

Александр Глебович Невзоров (1958 г. р.) — журналист, телеведущий, публицист. Режиссер, сценарист и продюсер документальных фильмов. Депутат Государственной думы четырех созывов (1993–2007).

33

Михаил Георгиевич Астафьев (1946 г. р.) — российский ученый и политический деятель, народный депутат РСФСР с 1990 по 1993 год.

34

Евгений Юрьевич Сидоров (1938 г. р.) — литературный критик, литературовед, эссеист, общественный и государственный деятель. В 1992–1997 годах министр культуры, министр культуры и туризма. Постоянный представитель РФ при ЮНЕСКО в Париже (1998–2002), посол по особым поручениям (2002–2004). Член Русского ПЕН-центра.

35

Светлана Ивановна — жена Валентина Распутина.

36

Дочь В. Распутина (погибла в 2006 году).

37

Владимир Владимирович Личутин (1940 г. р.) — советский и российский писатель. Автор повестей, романов, художественной публицистики.

38

Михаил Григорьевич Петров (1938–2015) — писатель, с 1991 по 2002 год — издатель и редактор литературно-художественного и историко публицистического журнала «Русская провинция», созданного писателями из Твери, Новгорода и Пскова.

39

Семен Степанович Гейченко (1903–1993) — известный музеевед и просветитель, экскурсовод, писатель. В апреле 1945 года был назначен директором Пушкинского музея-заповедника в селе Михайловском Псковской области (ныне — Государственный мемориальный историко- литературный и природно-ландшафтный музей-заповедник А. С. Пушкина «Михайловское»). В этой должности работал в течение 45 лет, посвятив свою жизнь сохранению памяти о великом русском поэте.

40

Михаил Ефимович Трофимов (1936–2019) — российский поэт. Писал стихи для детей, был постоянным автором и членом редколлегии популярного детского журнала «Сибирячок».

41

Осенью 1990 года в Риме состоялась конференция писателей, которую созвал В. Е. Максимов. На ней присутствовали люди, которые отличались друг от друга в убеждениях: В. Быков, В. Астафьев, Д. Лихачев, В. Солоухин, Г. Бакланов, М. Шемякин, В. Буковский, С. Залыгин, Ч. Айтматов.

Владимир Емельянович Максимов (наст, имя Лев Алексеевич Самсонов; 1930–1995) — русский писатель, поэт и публицист. В 1974 году был вынужден эмигрировать из СССР. Основал литературный, политический и религиозный журнал «Континент», главным редактором которого оставался до 1992 года.

42

Григорий Яковлевич Бакланов (наст, фамилия Фридман; 1923–2009) — русский писатель, редактор и сценарист, один из представителей «лейтенантской прозы». Главный редактор журнала «Знамя» (1986–1993).

43

Журнал «Наш современник».

44

Владислав Николаевич Туманов (1958 г. р.) — глава администрации Псковской области с 1992 по 1996 год.

45

Евгений Эдуардович Михайлов (1963 г. р.) — губернатор Псковской области с 1996 по 2004 год. В 1996 году баллотировался от ЛДПР.

46

Сергей Артамонович Лыкошин (1950–2006) — русский писатель, публицист, литературный критик. Руководил редакцией серии «ЖЗЛ». Был заместителем председателя правления Союза писателей России.

47

Эдуард Федорович Володин (1939–2001) — советский и российский ученый в области эстетики, литературоведения, методологии науки. В постсоветское время стал известен своей общественно-политической деятельностью.

48

Евгений Иванович Носов (1925–2002) — русский советский писатель. Главные темы творчества — жизнь среднерусской советской деревни, события Великой Отечественной войны.

49

Анатолий Викторович Пантелеев (1949 г. р.) — фотодокументалист, журналист, прозаик.

50

Андрей Андреевич Мыльников (1919–2012) — российский художник- живописец, график, монументалист, педагог. В 1947–2012 годах преподавал в Ленинградском институте живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина, профессор (1957). Руководитель мастерской монументальной живописи и заведующий кафедрой живописи и композиции (1953–2012). Руководитель творческой мастерской монументальной живописи АХ СССР / РАХ (1960–2012).

51

Николай Петрович Бурляев (1946 г. р.) — советский и российский актер, кинорежиссер. Президент Международного кинофестиваля славянских и православных народов «Золотой Витязь». С 26 июля 2010 года — член Патриаршего Совета по культуре (Русская православная церковь). Член Общественного совета при Министерстве культуры Российской Федерации с 2016 года. Один из учредителей «Фонда Православной культуры священника Павла Флоренского».

52

Петр Николаевич Краснов (1950 г. р.) — прозаик, переводчик, общественный деятель. Инициатор учреждения ежегодной Всероссийской Пушкинской литературной премии «Капитанская дочка». Секретарь правления СП России. Живет в Оренбурге.

53

Владимир Ильич Толстой (1962 г. р.) — российский журналист и писатель-эссеист. В 1994 году был назначен директором музея-усадьбы Л. Н. Толстого «Ясная Поляна». С 2012 года — советник Президента Российской Федерации по вопросам культуры и искусства. Вновь назначен на этот пост в 2018 году. С 12 августа 2019 года — председатель Совета при Президенте Российской Федерации по русскому языку.

54

Виктор Иванович Анпилов (1945–2018) — советский и российский общественный и политический деятель, председатель Исполкома общественно-политического движения «Трудовая Россия» (1992–2012), почетный председатель движения «Трудовая Россия» (2012–2018).

55

Валерий Николаевич Ганичев (1933–2018) — советский и российский писатель, журналист, общественный деятель. Председатель Союза писателей России с 1994 по 2018 год.

56

Андрей Константинович Поздняев (1946 г. р.) — журналист, автор песен. Секретарь правления Союза писателей России. Член Международного объединения кинематографистов славянских и православных народов. Член президиума и руководитель секретариата Всемирного русского народного собора.

57

Надежда Степановна Тендитник (1922–2003) — литературовед, критик. Публиковалась в иркутской периодике, в журнале «Сибирь», писала о произведениях сибирских прозаиков.

58

Георгий Васильевич Свиридов (1915–1998) — советский композитор, пианист, общественный деятель.

59

Михаил Осипович Меньшиков (1859–1918) — русский мыслитель- патриот, консервативный публицист, общественный деятель, один из идеологов русского национального движения.

60

Владимир Григорьевич Бондаренко (1946 г. р.) — российский публицист и литературный критик, журналист. Заместитель главного редактора газеты «Завтра». Шеф-редактор газеты «День литературы».

61

Виктор Викторович Конецкий (1929–2002) — советский и российский писатель, киносценарист. Капитан дальнего плавания. Его рассказы и повести в той или иной степени связаны с морской тематикой. В творческом соавторстве им были созданы сценарии популярных фильмов, в т. ч. «Полосатый рейс» (1961).

62

Татьяна Михайловна Глушкова (1939–2001) — советский поэт и литературный критик. Активный участник общественного и литературного процесса, выступала в защиту народных ценностей и культуры. Автор книги статей «Традиция — совесть поэзии», которая вызвала острую полемику.

63

Борис Андреевич Можаев (1923–1996) — советский и российский писатель, сценарист. Герои Можаева — колхозники, охотники, сплавщики леса, милиционеры и люди других «обычных» профессий, живущие по совести. Самое известное произведение писателя — роман «Мужики и бабы» (1976).

64

Федор Александрович Абрамов (1920–1983) — советский писатель, литературовед, публицист. Автор рассказов и очерков о колхозной жизни, повестей. Романы «Братья и сестры» (1958), «Две зимы и три лета» (1968) и «Пути-перепутья» (1973) образовали эпический цикл «Пряслины», широко известный советским читателям. Продолжением цикла стал роман «Дом». В 2014 году вышел телесериал «Две зимы и три лета», снятый по тетралогии (режиссер Теймураз Эсадзе).

65

Александр Андреевич Проханов (1938 г. р.) — советский и российский писатель, журналист, прозаик, сценарист, общественный и политический деятель. За роман «Господин Гексоген» 31 мая 2002 года писателю была вручена литературная премия «Национальный бестселлер».

66

Юрий Осипович Домбровский (1909–1978) — русский советский прозаик, поэт и литературный критик, мемуарист. Также был известен как археолог, искусствовед и журналист. «Факультет ненужных вещей» — роман о судьбе русского интеллигента в эпоху сталинских репрессий, написанный в 1964–1975 годах.

67

Ad Marginem Press — независимое частное издательство, основанное в 1993 году. Издает современную русскую и зарубежную литературу.

68

Владимир Семенович Высоцкий (1938–1980) — советский поэт, актер театра и кино, автор-исполнитель песен; автор прозаических произведений и сценариев. В СССР песенное творчество Высоцкого подвергалось весьма жесткой критике, ни одно советское издательство не выпустило книгу с его текстами. Первый сборник произведений Владимира Семеновича, «Нерв», был выпущен только в 1981 году, после его смерти.

69

Николай Михайлович Рубцов (1936–1971) — русский лирический поэт. Основное влияние на его творчество оказала вологодская «малая родина», которая помогла сформировать старинную русскую самобытность в качестве главного мотива произведений поэта.

70

Сергей Валентинович Распутин (1961 г. р.), сын писателя, — основатель и директор языковой школы «Эй-Би-Си» (Иркутск).

71

Анатолий Андреевич Ким (1939 г. р.) — советский и российский прозаик, драматург и переводчик, сценарист.

72

Андрей Георгиевич Битов (1937–2018) — русский писатель, поэт, сценарист, педагог. Один из основателей постмодернизма в русской литературе. В 1979 году принимал участие в создании альманаха «Метрополь».

73

Юрий Васильевич Бондарев (1924–2020) — русский советский писатель и сценарист. Участник Великой Отечественной войны. Автор известных произведений «Батальоны просят огня», «Горячий снег», «Юность командиров», «Последние залпы», «Берег» («лейтенантская проза»).

74

Мзечабук (Чабуа) Ираклиевич Амирэджиби (1921–2013) — грузинский советский писатель, классик грузинской литературы XX века, автор романа «Дата Туташхиа» (1973–1975) и ряда других произведений.

75

Отар Иванович Чиладзе (1933–2009) — грузинский советский писатель, поэт, драматург.

76

Грант Игнатьевич Матевосян (1935–2002) — армянский советский писатель, автор повестей, рассказов и киносценариев.

77

Лев Александрович Аннинский (1934–2019) — советский и российский литературный критик, литературовед. Был автором и ведущим циклов передач на телеканале «Культура». Являлся членом жюри литературной премии «Ясная Поляна».

78

Владимир Васильевич Карпов (1951 г. р.) — советский и российский писатель, журналист, радиоведущий, автор радиопрограмм. Публиковался в различных журналах («Урал», «Уральский следопыт», «Москва», «Наш современник» и др.). Создал аудиоэнциклопедию русской истории в лицах «Национальный герой» (более ста портретов), которая выходит на волнах «РТВ-Подмосковье».

79

Игорь Петрович Золотусский (1930 г. р.) — советский и российский историк литературы, писатель, литературный критик, журналист. Исследователь жизни и творчества Н. В. Гоголя

80

Михаил Николаевич Кураев (1939 г. р.) — советский и российский писатель, сценарист, публицист, эссеист.

81

Павел Васильевич Флоренский (1936 г. р.) — советский и российский геохимик и петрограф, писатель, филателист и общественный деятель. Доктор геолого-минералогических наук, профессор. Руководитель Экспертной группы по чудесам при Синодальной библейско-богословской комиссии РПЦ. Внук священника и философа П. А. Флоренского (1882–1937).

82

Абдижамил Каримович Нурпеисов (1924 г. р.) — советский казахский писатель и переводчик, внесший большой вклад в казахскую литературу.

83

Пауло Коэльо (1947 г. р.) — бразильский прозаик и поэт.

84

Милорад Павич (1929–2009) — югославский и сербский поэт, прозаик, представитель постмодернизма и магического реализма, переводчик и историк сербской литературы XVII–XIX вв.

85

Ричард Дэвид Бах (1936 г. р.) — американский писатель, философ, публицист.

86

Носове.

87

Сергей Тимофеевич Аксаков (1791–1859) — русский писатель, чиновник и общественный деятель, литературный и театральный критик, мемуарист, автор книг о рыбалке и охоте.

88

Юрий Павлович Казаков (1927–1982) — русский советский писатель, драматург и сценарист. Автор блестящих рассказов, а также очерков, новелл и эссе. Некоторые из них посвящены М. Ю. Лермонтову, С. Т. Аксакову, К. Г. Паустовскому.

89

Илья Сергеевич Глазунов (1930–2017) — советский, российский художник-живописец. Основатель (1987) и ректор Российской академии живописи, ваяния и зодчества.

90

Сергей Антонович Клычков (1889–1937) — русский и советский поэт, прозаик и переводчик, литературный критик. Дружил с О. Мандельштамом, был близко знаком с С. Есениным. В 1937 году был арестован по ложному обвинению, 8 октября 1937 года приговорен к смертной казни и в тот же день расстрелян. В 1956 году реабилитирован.

91

Геннадий Константинович Сапронов (1952–2009) — журналист, издатель. Жил в Иркутске. Выпустил практически все произведения и письма Виктора Астафьева, полное собрание сочинений Валентина Распутина, произведения Евгения Носова, Василя Быкова, Леонида Бородина, Евгения Евтушенко, Льва Аннинского и др.

92

Владимир Георгиевич Сорокин (1955 г. р.) — русский писатель, сценарист и драматург, художник. Один из наиболее ярких представителей концептуализма и соц-арта в русской литературе. В России произведения Владимира Сорокина много раз становились предметом общественной дискуссии, в том числе судебных разбирательств.

93

Виктор Владимирович Ерофеев (1947 г. р.) — российский писатель, литературовед, радиои телеведущий.

94

Елена Леонидовна Якушкина (1914–1986) — литературовед, переводчица и театральный деятель. Сыграла исключительную роль в судьбе Александра Вампилова. Благодаря ей в начале 1960-х годов театры начали ставить его пьесы.

95

Белова.

96

Людмила Владимировна Крутикова-Абрамова (1920–2017) — литературовед, критик, прозаик. Жена Федора Абрамова.

97

Сергей Сергеевич Аверинцев (1937–2004) — советский и российский филолог, культуролог, философ, литературовед, библеист; крупный специалист в области изучения истории античной и средневековой литературы, русской и европейской литературы и философии культуры XIX–XX вв., поэзии Серебряного века. Переводчик, поэт.

98

Петр Васильевич Палиевский (1932–2019) — советский и российский критик, литературовед, доктор филологических наук.

99

Елизар Юрьевич Мальцев (1916/1917—2004) — русский советский писатель. Автор имевших в свое время широкую известность «колхозных» романов.

100

Давид Никитич Кугультинов (1922–2006) — калмыцкий советский поэт. С 1942 года воевал на фронтах Великой Отечественной войны. В мае 1944 года был отозван с фронта в рамках депортации калмыков и сослан в Сибирь. В апреле 1945 года был арестован и осужден по статье 58–10 за стихи и выступления в защиту калмыцкого народа и сослан в Норильск, где находился около 10 лет. В сентябре 1956 года реабилитирован. Автор многих книг стихов, поэмы «Бунт разума», стихотворных сказок.

101

Арсений Александрович Тарковский (1907–1989) — русский поэт и переводчик с восточных языков. Обладал ярко выраженной творческой индивидуальностью. Долгие годы был лишен возможности печататься.

102

Леонид Максимович Леонов (1899–1994) — русский советский писатель и драматург, игравший заметную роль в литературном процессе на протяжении более чем 60 лет. В советское время его считали мастером социалистического реализма; в новейшее время обращают внимание на острый интерес к проблематике христианской нравственности, на продолжение традиций Ф.М. Достоевского.

103

Агнесса Федоровна Гремицкая (ушла из жизни в 2019 г.) — сотрудник редакции прозы издательства «Молодая гвардия», редактор произведений В.П. Астафьева.

104

Сергей Павлович Залыгин (1913–2000) — русский советский писатель и общественный деятель. Самые известные произведения — романы «Соленая падь» (1967), о событиях Гражданской войны в Сибири, и «После бури» (1982–1985), о судьбе интеллигенции в 1920-х годах. В 1986–1998 годах — главный редактор журнала «Новый мир». При Залыгине в журнале были напечатаны знаковые произведения того времени: повести «Котлован» А. Платонова и «Зубр» Д. Гранина, «Доктор Живаго» Б. Пастернака, «1984 год» Дж. Оруэлла, «Архипелаг ГУЛАГ» и другие произведения А. Солженицына.

105

Александр Трифонович Твардовский (1910–1971) — русский советский писатель, поэт и прозаик, журналист, специальный корреспондент. Главный редактор журнала «Новый мир» (1950–1954 и 1958–1970 годы). При Твардовском в журнале была напечатана повесть А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

106

Станислав Юрьевич Куняев (1932 г. р.) — русский советский поэт, публицист, переводчик, литературный критик. Главный редактор журнала «Наш современник» (с 1989 года).

107

Ксения Григорьевна Мяло (1936–2018) — советский и российский политолог, культуролог, публицист и общественный деятель.

108

Николаевич Панарин (1958 г. р.) — российский политолог, радиоведущий. Член Научно-методического совета при Центральной избирательной комиссии Российской Федерации, член Экспертного совета Комитета по делам СНГ Совета Федерации.

109

Анатолий Григорьевич Гребнев (1941 г. р.) — советский и российский поэт, врач.

110

В июле 2003 года Псков отмечал юбилей — 1100-летие первого упоминания в летописи. 22 июля в городе был отрыт памятник княгине Ольге, основательнице Пскова, работы Зураба Церетели. 23 июля — памятник княгине Ольге работы Вячеслава Клыкова.

111

С 1994 года в Иркутской области проводится традиционный ежегодный Всероссийский фестиваль «Дни русской духовности и культуры «Сияние России». Фестиваль был основан по инициативе русского певца Александра Васильевича Шахматова при поддержке писателей Валентина Распутина и Марка Сергеева, губернатора Иркутской области Бориса Говорина и епископа Иркутского и Ангарского Вадима.

112

Речь идет о повести В. Распутина «Дочь Ивана, мать Ивана», в 2003 году опубликованной сначала в иркутском журнале «Сибирь» (№ 4), затем в московском «Наш современник» (№ 11).

113

Георгий Георгиевич Поляченко (1950–2015) был председателем Православного церковно-певческого общества, бессменным руководителем фестивалей православной духовной музыки, которые он начал проводить еще в советские времена. Являлся многолетним руководителем оргкомитета музыкального форума «Золотой Витязь», научным руководителем красноярского фестиваля хоровой духовной музыки «Покровские встречи» (2000–2000 годы), а также художественным руководителем музыкального фестиваля «Сияние России» (Иркутск, 2002 год).

114

Валентин Дмитриевич Берестов (1928–1998) — русский советский писатель и переводчик, поэт-лирик. Мемуарист, пушкинист, исследователь.

115

Семо и овамо — туда и сюда.

116

Ежегодно в Ярославле проводится фестиваль искусств «Преображение» им. Е. В. Колобова.

Евгений Владимирович Колобов (1946–2003) — советский и российский дирижер-симфонист, театральный деятель, основатель и художественный руководитель Московского театра «Новая опера» (1991–2003).

117

Валерий Александрович Гаврилин (1939–1999) — советский и российский композитор, автор симфонических и хоровых произведений, песен, камерной музыки, музыки к кинофильмам. Литературное наследие Валерия Гаврилина — критические статьи, эссе, вступительные слова, выступления, интервью.

118

Олег Анатольевич Пащенко (1945 г. р.) — журналист, писатель, общественный деятель. Основатель и редактор «Красноярской газеты», других изданий и радиопередач. Член Общественной палаты Красноярского края. Член Общественного совета при Красноярской митрополии.

119

Ярослав Кириллович Голованов (1932–2003) — советский и российский журналист, писатель и популяризатор науки. Более 10 лет был специальным корреспондентом газеты «Комсомольская правда» на космодроме Байконур и в Центре управления полетами.

120

Анастасия Ивановна Цветаева (1894–1993) — русская советская писательница, младшая сестра Марины Цветаевой.

121

Вячеслав Максимович Шугаев (1938–1997) — русский советский писатель, журналист, сценарист. В 1965 году после участия во Всесоюзном литературном семинаре в Чите вошел в так называемую «Иркутскую стенку» наряду с участвующими в данном семинаре литераторами-земляками Александром Вампиловым, Валентином Распутиным и др.

122

Алексей Борисович Вульфов (1963 г. р.) — писатель, композитор, радиожурналист, кинодеятель и театральный критик. Автор книги воспоминаний о Г. В. Свиридове «Теперь лишь вспоминать», составитель сборника «Г. В. Свиридов в воспоминаниях современников» («Молодая гвардия»).

123

Андрей Витальевич Петров (1959–2021) — главный редактор издательства «Молодая гвардия» с 1996 года. При нем большое развитие получила книжная серия «Жизнь замечательных людей».

124

Речь идет о памятнике В. М. Шукшину, установленном на горе Пикет у села Сростки. Автор памятника — скульптор В. М. Клыков.

125

Александр Юрьевич Сегень (1959 г. р.) — российский писатель, сценарист и педагог. Автор романов и повестей на современные темы и исторических романов. Для серии «ЖЗЛ» написал книги «Московский Златоуст» о святителе Филарете (Дроздове), митрополите Московском и Коломенском, и «Алексий II» о Патриархе Московском и всея Руси. Автор романа «Поп», по которому снят одноименный художественный фильм (сценарий А. Сегеня, режиссер В. Хотиненко).

126

Анатолий Пантелеевич Соболев (1926–1986) — советский писатель, прозаик. Автор военно-патриотической прозы, произведений для детей, сценариев к нескольким кинофильмам.

127

Михаил Ефимович Николаев (1937 г. р.) — российский государственный и политический деятель. В 1991–2002 годах — первый Президент Республики Саха (Якутия), в 2002–2010 годах — заместитель Председателя Совета Федерации Федерального Собрания Российской Федерации.

128

Виктор Иванович Лихоносов (1936 г. р.) — советский и российский писатель, публицист. Удостоен многих наград за выдающийся вклад в развитие русской литературы. Автор повестей и рассказов, романа «Наш маленький Париж» (1986) о судьбе русского казачества.

129

Аркадий Григорьевич Елфимов (1950 г. р.) — книгоиздатель, историк, коллекционер. Председатель общественного фонда «Возрождение Тобольска». Автор и инициатор проекта «Тобольск и вся Сибирь». Вышли в свет восемь альманахов этой серии — «Тобольск», «Сургут», «Томск», «Тюмень», «Лукоморье», «Югра», «Омск», «Красноярск».

130

Константин Яковлевич Житов — иркутский журналист.

131

Габриэль Хосе де ла Конкордиа «Габо» Гарсиа Маркес (1927–2014) — колумбийский писатель-прозаик, журналист, издатель и политический деятель. Мировую известность ему принес роман «Сто лет одиночества» (1967).

132

Александр Яковлевич Яшин (наст, фамилия Попов; 1913–1968) — русский советский прозаик, поэт и журналист, военный корреспондент. Автор известного стихотворения «Спешите делать добрые дела» (1958).

133

Константин Георгиевич Паустовский (1892–1968) — русский советский писатель, сценарист и педагог, журналист, военный корреспондент. Писатель-романтик. Автор повестей о художниках и поэтах: «Орест Кипренский», «Исаак Левитан», «Тарас Шевченко», «Жизнь Грина», «Поручик Лермонтов» и др. Одно из главных литературных произведений К. Паустовского — автобиографическая «Повесть о жизни», которую он писал в течение 18 лет, с 1945 по 1963 год. Произведение состоит из шести книг, куда вошли рассказы о людях, с которыми был знаком Паустовский, о событиях, встречах, наблюдениях всей большой жизни.

134

Ольга Михайловна Фрейденберг (1890–1955) — советский филолог- классик, антиковед, культуролог-фольклорист. Двоюродная сестра Бориса Пастернака.

135

Борис Леонидович Пастернак (1890–1960) — писатель и переводчик, один из крупнейших русских поэтов XX века. В 1955 году Пастернак закончил роман «Доктор Живаго», который в СССР напечатать не смог. В ноябре 1957 года роман был впервые издан на итальянском языке в Милане. 24 августа 1958 года в Голландии тиражом 500 экземпляров было выпущено издание на русском языке. В 1958 году Пастернаку была присуждена Нобелевская премия по литературе «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа».

136

Юрий Маркович Нагибин (1920–1994) — русский советский писатель, журналист и прозаик, сценарист, мемуарист. Автор рассказов и повестей; писал киносценарии, по которым снято более 40 фильмов, в т. ч. «Дерсу Узала» (1975), серия фильмов о гардемаринах, начиная с «Гардемарины, вперед!» (1987).

137

Николай Иванович Рыжков (1929 г. р.) — советский и российский партийный и государственный деятель. В 1970–1975 годах — директор Уралмашзавода (Свердловск). Председатель Совета министров СССР (1985–1991). С 1993 года — депутат Государственной думы. Член Совета Федерации Федерального Собрания Российской Федерации с 2003 года. В. Г. Распутин — автор предисловия к книге Н. И. Рыжкова «Главный свидетель» (М., 2009).

138

Александр Викторович Коршунов (1954 г. р.) — советский и российский актер театра и кино, театральный режиссер.

139

Анатолий Андреевич Стрельцов (1950 г. р.) — актер, театральный деятель. С 1986 года — директор Иркутского драматического театра.

140

Валентин Федорович Юркин (1940 г. р.) — генеральный директор издательства «Молодая гвардия».

141

Александр Иванович Казинцев (1953–2020) — российский журналист, поэт, прозаик, публицист, автор нескольких книг. Заместитель главного редактора журнала «Наш современник» с 1988 года.

142

Александр Владиславович Чернушенко (1960 г. р.) — художественный руководитель и главный дирижер симфонического оркестра Государственной академической капеллы Санкт-Петербурга.

143

Наталия Дмитриевна Солженицына (1939 г. р.) — вдова писателя Александра Исаевича Солженицына. Российский общественный деятель.

144

Алексей Гаврилович Чикачёв (1930–2007) — писатель-краевед, журналист, автор многочисленных статей и книг, посвященных освоению Арктики.

145

Василий Васильевич Козлов (1947 г. р.) — российский поэт, главный редактор журнала «Сибирь» (1986–2012).

146

Большая литературная премия России. Учреждена в 2000 году.

147

Татьяна Толстая и Авдотья Смирнова были ведущими ток-шоу «Школа злословия» (2002–2014).

148

Александр Иванович Гусев (1939–2001) — псковский поэт, автор пронзительных стихов о войне («Ждите нас на рассвете. / Мы неслышно придем, / Ваши вечные дети, / Вместе с утренним сном»), произведений, воспевающих родную природу, философской и гражданской лирики.

149

Алексей Николаевич Варламов (1963 г. р.) — российский писатель и публицист, исследователь истории русской литературы XX века. Член жюри литературной премии «Ясная Поляна». С 7 апреля 2016 года — ректор Литературного института. Постоянный автор серии «Жизнь замечательных людей». Выпустил книги о М. Пришвине, А. Грине, А. Толстом, Г. Распутине, М. Булгакове, А. Платонове, В. Шукшине.

150

Владимир Андреевич Костров (1935 г. р.) — советский и российский поэт, переводчик, драматург. Председатель Международного Пушкинского комитета и вице-президент Международного Пушкинского фонда «Классика».

151

Марк Давидович Сергеев (наст, фамилия — Гантваргер; 1926–1997) — советский писатель-фантаст, поэт и библиофил, детский прозаик. В 1994 году выступил инициатором создания Всероссийского фестиваля «Дни русской духовности и культуры «Сияние России» (Иркутск).

152

Юрий Сергеевич Скоп (1936 г. р.) — советский прозаик, очеркист, сценарист.

153

Анатолий Георгиевич Костовский (1928–2018) — иркутский живописец, один из ярких представителей реалистической живописи.

154

Сергей Норикович Элоян (1958 г. р.) — иркутский художник, график. Принимал участие в росписи главного храма Вооруженных Сил России в подмосковном парке «Патриот» (2020).

155

Александр Михайлович Шолохов (1962 г. р.) — российский государственный и политический деятель. Внук писателя Михаила Шолохова. С 2001 по 2016 год был директором Государственного музея-заповедника М. А. Шолохова.

156

Григорий Николаевич Потанин (1835–1920) — российский географ, этнограф, фольклорист, ботаник, публицист; общественный деятель. Действительный член Императорского Русского географического общества.

157

Дмитрий Геннадьевич Шеваров (1962 г. р.) — российский журналист, эссеист, прозаик, литературный критик. Автор многих книг, в т. ч. «Двенадцать поэтов 1812 года» (ЖЗЛ, 2014), книги «Добрые лица», которая включает в себя воспоминания, рассказы и очерки о К. Паустовском, В. Астафьеве, Н. Рубцове, В. Берестове, Ю. Казакове, В. Лихоносове, Е. Носове, Д. Лихачеве, Г. Сапронове, Б. Диодорове и других деятелях отечественной культуры.

158

Александр Евгеньевич Молотков (1958 г. р.) — православный публицист. Автор книги «Миссия России. Православие и социализм в XXI веке»

159

Валентин Семенович Непомнящий (1934–2020) — советский и российский литературовед-пушкинист.

160

Юрий Михайлович Поляков (1954 г. р.) — советский и российский писатель, поэт, драматург, киносценарист и общественный деятель. Главный редактор «Литературной газеты» (2001–2017). С 2019 года — член Общественного совета при Комитете по культуре Государственной Думы.

161

Вадим Валерианович Кожинов (1930–2001) — советский и российский литературовед, критик и публицист.

162

Арсений Владимирович Гулыга (1921–1996) — советский и российский философ, литературовед, автор философских биографий.

163

Георгий Дмитриевич Гачев (1929–2008) — советский и российский философ, культуролог, литературовед. Основные работы посвящены теории литературы, эстетике, русской философской мысли.

164

Ренита Андреевна Григорьева (1931–2021) — режиссер, сценарист документального и игрового кино, актриса, писатель, общественный деятель. Автор книги воспоминаний «На пути к Дому (Сибирские дневники)» (2006) о неизвестных широкому кругу читателей фактах из жизни Василия Шукшина..

165

Издатель Геннадий Сапронов ушел из жизни 14 июля 2009 года

166

Елена Сапронова — жена Геннадия Сапронова.

167

Константин (Кирилл) Михайлович Симонов (1915–1979) — русский советский прозаик, поэт, киносценарист, общественный деятель. Журналист, военный корреспондент. Большая часть военных корреспонденций К. Симонова публиковалась в «Красной звезде». После войны был главным редактором журнала «Новый мир», «Литературной газеты».

168

Савва Ямщиков ушел из жизни 19 июля 2009 года.

169

Летом 2009 года Валентин Распутин, Валентин Курбатов и Геннадий Сапронов путешествовали по Ангаре. Они прощались с рекой, на которой одна за другой строились плотины для будущих гидроэлектростанций.

170

Сергей Валентинович Мирошниченко (1955 г. р.) — советский и российский кинорежиссер-документалист и сценарист. С. Мирошниченко сопровождал В. Распутина, В. Курбатова и Г. Сапронова в их путешествии по Ангаре. В результате этого путешествия появился документальный фильм «Река жизни».

171

Марат Александрович Гельман (1960 г. р.) — российский коллекционер, галерист, публицист, арт-менеджер. Политтехнолог.

172

Дмитрий Евгеньевич Галковский (1960 г. р.) — русский историк, философ, писатель и публицист.

173

Антонина Сергеевна Распутина (1986 г. р.).

174

Мария Всеволодовна Курбатова (2002 г. р.).

175

Николай Иванович Дроздов (1947 г. р.) — советский и российский историк, археолог, преподаватель. В 1997–2012 годах — ректор Красноярского государственного педагогического университета имени В. П. Астафьева. В настоящее время — директор Красноярского филиала Университета Российской академии образования.

176

Захар Прилепин (наст, имя — Евгений Николаевич Прилепин; 1975 г. р.) — российский политический деятель, писатель, филолог, публицист. Сопредседатель партии «Справедливая Россия — За правду» с 22 февраля 2021 года. Член Центрального штаба Общероссийского народного фронта. Известен своей общественно-политической, гуманитарной и военной деятельностью в России и странах ближнего зарубежья. Участник многочисленных творческих проектов. С октября 2016 года — член Общественного совета при Министерстве культуры Российской Федерации. С декабря 2018 года — заместитель художественного руководителя по литературной части МХАТа им. М. Горького.

177

Дочь Геннадия Сапронова.

178

Юрий Михайлович Кублановский (1947 г. р.) — русский поэт, эссеист, публицист, критик, искусствовед. Был в числе организаторов неофициальной поэтической группы СМОГ («Смелость, Мысль, Образ, Глубина»). В советское время печатался в основном в самиздате и за рубежом. В 1982 году вынужденно эмигрировал, но в 1990-м вернулся. Работал в журнале «Новый мир» — заведующим отделом публицистики, заведующим отделом поэзии. С 26 июля 2010 года — член Патриаршего совета по культуре.

179

Иван Афанасьевич Васильев (1924–1994) — русский советский писатель, журналист. Участник Великой Отечественной войны. Автор публицистических очерков и повестей, в том числе посвященных острым проблемам жизни деревни.

180

Владимир Петрович Скиф (наст, фамилия — Смирнов; 1945 г. р.) — русский поэт, литературовед, детский писатель. Заведующий отделом поэзии журнала «Сибирь» (Иркутск).

181

Галина Витальевна Медведева (лит. псевдоним — Афанасьева- Медведева; 1960 г. р.) — директор Иркутского регионального центра русского языка, фольклора и этнографии. Почти 40 лет жизни посвятила исследованию исчезающего фольклорного и этнографического наследия восточносибирского региона. Автор книг и множества статей и очерков, посвященных народной культуре Сибири. Ею подготовлен «Словарь говоров русских старожилов Байкальской Сибири» в 20 томах.

182

Светлана Васильевна Кекова (1951 г. р.) — российская поэтесса, литературовед. Специалист по творчеству Н. Заболоцкого. Автор поэтических сборников, литературоведческих книг, а также ряда статей, посвященных творчеству поэтов-обэриутов, Н. А. Заболоцкого, А. А. Тарковского, В. Ф. Ходасевича, В. В. Набокова, Ф. М. Достоевского и др.

183

Имеется в виду фестиваль «Звезды на Байкале» — ежегодный международный музыкальный фестиваль академической музыки в Иркутске. Он возник в 2004 году по инициативе Дениса Мацуева и в то время директора Иркутского музыкального театра им. Н. М. Загурского Владимира Константиновича Шагина. Художественный руководитель фестиваля Денис Мацуев ежегодно формирует программу концертных выступлений. За время проведения фестиваля в нем приняли участие многие выдающиеся музыканты: Владимир Спиваков и камерный оркестр «Виртуозы Москвы»; Юрий Темирканов и академический симфонический оркестр Санкт-Петербургской филармонии; Юрий Башмет и камерный ансамбль «Солисты Москвы»; Елена Образцова, Виктор Третьяков, Георгий Гаранян; солисты оперы и балета Большого театра; Валерий Гергиев и симфонический оркестр Мариинского театра и многие другие известные артисты.

Денис Леонидович Мацуев (1975 г. р.) — российский пианист-виртуоз и общественный деятель. Уроженец Иркутска.

184

Геннадий Викторович Иванов (1950 г. р.) — российский поэт, первый секретарь правления Союза писателей России, председатель исполнительного комитета Международной литературной премии имени Сергея Есенина «О Русь, взмахни крылами…».

185

Сергей Геннадьевич Ступин с 1998 года занимал руководящие должности в областном управлении культуры, позже — в Министерстве культуры и архивов Иркутской области. Отвечал за взаимодействие с Министерством культуры РФ по вопросам реализации федеральной целевой программы «Культура России» на территории области.

186

Олег Евгеньевич Погудин (1968 г. р.) — советский и российский певец, педагог.

187

Евгений Германович Водолазкин (1964 г. р.) — российский писатель и литературовед. Автор романа «Лавр», который в октябре 2013 года стал лауреатом книжной премии «Ясная Поляна» в номинации «XXI век». В ноябре того же года роман стал лауреатом премии «Большая книга».

188

Александр Юрьевич Карташов (1957 г. р.) — поэт, художник, дизайнер, художник-постановщик театра и кино. С 2004 года — главный художник музея-усадьбы Л. Н. Толстого «Ясная Поляна»

189

130-й квартал (или Иркутская слобода) — специально создаваемая зона исторической застройки в Иркутске, включающая в себя памятники архитектуры и истории города.

190

Борис Петрович Екимов (1938 г. р.) — советский и российский прозаик и публицист. Автор более двухсот прозаических произведений. Его повесть «Пастушья звезда» включена в Президентскую библиотеку.

191

Сергей Александрович Шаргунов (1980 г. р.) — российский писатель, журналист, общественный деятель. Радиои телеведущий. С 4 мая 2019 года — главный редактор журнала «Юность».

Content

Распутин Валентин Григорьевич и др Каждый день сначала : письма

Каждый день сначала. (Диалог длиною в сорок лет)

Письма

Давай останемся последними. Послесловие

Примечания