Алексей Бабина

Наполеон III

Триумф и трагедия

Брату Андрею и моей семье посвящается

© А. В. Бабина, 2021

© ООО «Издательство „Этерна“», оформление, 2021

* * *

Пролог

В четверг, 2 января 1873 года, в одной из комнат первого этажа большого дома Кэмден-Плейс в районе Чизлхерст, который расположен недалеко от Лондона, собрался консилиум всемирно известных медиков. Присутствовали хирург Томпсон, доктора Гуль, Конно, Корвисар и анестезиолог Кловер. В ходе разговора они обменялись мнениями о состоянии пациента и возможности проведения операции дробления камня в его мочевом пузыре (литотрития). Операция представлялась сложной и рискованной, но шансы на успех оценивались довольно высоко.

Обо всем, что было связано с ходом дел в Кэмден-Плейс, врачи немедленно докладывали самой королеве Великобритании и Ирландии Виктории, а также членам королевской семьи и британского правительства. Статус больного накладывал особую ответственность на медиков, и они прекрасно это осознавали. Ведь пациент был не кто иной, как бывший император Франции — Наполеон III.

Четвертый месяц жуткие боли у бывшего императора не утихали, что доводило его до обморочного состояния. Проведенные обследования показали, что камень очень большой, размером с голубиное яйцо. Далее откладывать лечение уже не представлялось возможным. Решение о проведении литотритии было принято окончательно. Операцию провел Томпсон. Камень был частично раздроблен, а некоторые его фрагменты сразу же удалось извлечь из тела. Томпсон и его коллеги оценили проведенную операцию и состояние больного как удовлетворительное, о чем и проинформировали королеву Викторию.

Для того чтобы уменьшить физические страдания, Наполеону III регулярно вводили дозу хлорала (хлороформа). Он постоянно находился в полусонном состоянии и много спал. Врачи неизменно находились у постели больного, измеряли пульс и следили за общим самочувствием.

В понедельник, 6 января, Томпсон провел вторую операцию по дроблению камня и удалению множества образовавшихся фрагментов. Эта операция была признана также успешной, но медики согласились, что необходима еще одна операция. Принимая во внимание возраст пациента (шестьдесят четыре года) и общее состояние организма, было решено дать время для восстановления сил.

Несколько раз за эти дни Наполеон III приходил в сознание и пытался разговаривать с супругой, близкими и докторами. Каждое слово давалось с большим трудом, и часто ответы окружающих уже не могли пробиться через мутное от хлороформа сознание больного. Придя днем 8 января в очередной раз в сознание, бывший император прошептал склонившейся над ним жене, Евгении, сухими потрескавшимися губами:

— Где Лулу?

— Он в Вульвиче. Хочешь, чтобы я послала за ним?

— Нет, не беспокой его. Он на службе[1].

Вечером Наполеон III получил очередную дозу анестезии. К хлоралу добавили опиум. В течение всей ночи доктора попеременно через регулярные промежутки времени поднимались в комнату к больному и осматривали его. Утром Томпсон телеграммой сообщил королеве Виктории, что они «находили его сон здоровым и естественным, гораздо лучше, чем предыдущей ночью»[2].

В 9.45 Томпсон и Кловер осмотрели пациента и с удовлетворением отметили, что его пульс и общее состояние хорошее. Решили в полдень провести операцию с целью окончательного удаления камня. Через несколько минут Наполеон III пришел в сознание и, попытавшись повернуться к своему другу, доктору Конно, тихо прошептал: «А-а! Это ты, Конно? Правда, что мы не были трусами в Седане?»[3]. Это были последние слова, которые произнес бывший император французов.

В 10.35 доктор Томпсон, кого срочно позвали в комнату больного, нашел, что состояние Наполеона III начало резко меняться в худшую сторону. Позже он вкратце выразил это в своей телеграмме королеве Виктории: «Появились симптомы замирания — сердечная активность стремительно упала, и он умер в 10.45»[4].

В это время Евгения собралась поехать в Вульвич за сыном. Уже на улице ее попросили остаться и не уезжать ввиду ухудшения состояния мужа. За Наполеоном Эженом отправился один из секретарей императора. Обеспокоенная Евгения быстро вошла в дом, прошла по длинному коридору и, снимая шляпку, поднялась по лестнице наверх. В этот момент неожиданно отворилась дверь комнаты Наполеона, и доктор Корвисар позвал: «Отец Годдард! Отец Годдард!» С колотящимся сердцем Евгения вбежала в комнату и бросилась к кровати. «Voilà l’Impératrice, Sire!» — сказал кто-то и, склонившись к кровати, поцеловал руку больному. «Он тяжело дышал, и казалось, что не видит меня, — позже писала Евгения королеве Виктории, — его губы шевелились, словно в поцелуе»[5]. Присев на кровать, она зашептала: «Лулу скоро будет». Показалось, что его лицо чуть просветлело.

Пришел отец Годдард и, осторожно отодвинув ее, начал последнее причастие. Одновременно с первыми словами священнослужителя доктора сказали Евгении, что император умирает. Она не могла поверить. Вернувшись к кровати, она упала на колени и стала молиться. Через несколько минут Наполеон III тихо ушел в мир иной. Евгения вскрикнула и упала в обморок. Присутствовавшие помогли отнести ее в соседнее помещение.

Во дворе послышался звук экипажа. Конно и Корвисар поспешили к выходу. Увидев их, Принц империи понял, что случилось самое страшное и он опоздал. Юноша стремглав бросился по коридору и, спотыкаясь на лестнице, устремился наверх. У дверей комнаты отца стояла мать. Она обняла его и сквозь слезы промолвила: «Кроме тебя, у меня больше ничего не осталось»[6]. Наполеон Эжен вошел в комнату, опустился на колени у кровати и громким голосом произнес молитву Pater noster.

Новость о смерти Наполеона III стремительно разнеслась по Европе и всему миру. Царствующие дома Австро-Венгрии, Великобритании и Италии объявили траур и приспустили флаги. Соболезнования поступили от глав десятка государств. Британские власти запустили специальные составы из Лондона в Чизлхерст для тех, кто хотел попрощаться с бывшим императором. Множество судов из Франции и других европейских стран направились через Ла-Манш, чтобы доставить своих пассажиров в Англию. Они также стремились попасть к императору.

15 января 1873 года в церкви Святой Марии состоялись похороны Наполеона III, на которых присутствовало несколько десятков тысяч человек, в том числе члены королевских фамилий, бывшие и действующие государственные деятели, политики, военные, деловые люди. Со словами скорби прибыли послы практически всех европейских государств. Не было только французского посла… и соболезнований из Франции…

Так завершился земной путь первого президента Французской республики, последнего императора французов и просто человека, кто многие годы олицетворял собой великую державу. Государственного деятеля, которого большинство жителей Европы еще несколько лет назад считали самым могущественным на планете. Даже по меркам XIX века он был личностью удивительной судьбы, его жизненный путь отмечен невероятными падениями и не менее яркими и умопомрачительными взлетами. Еще при жизни Наполеон III удостоился самых разных эпитетов и вызывал прямо противоположные точки зрения.

Член Французской академии, журналист и писатель Максим Дюкан говорил, что и «во времена, когда Наполеон III правил, и с тех пор, как он умер, я слышал самые различные мнения о нем, в зависимости от взглядов говорящих: он идиот — он замечательный человек; он не отличает свою левую руку от правой — он почти гений; его амбиции пугают соседние народы — его мудрость успокаивает Европу; он теряет и позорит Францию — он делает нас первыми людьми в мире»[7].

Профессор Сорбоннского университета Эрик Ансо, автор одной из последних книг о Наполеоне III, вышедших во Франции, утверждает, что император проявил себя «как человек бездействия и действия, романтичный и реалистичный, автократ и демократ, авторитарный и либеральный, реакционный и прогрессивный, сын церкви и революции, миротворец и военачальник, защитник народов и проповедник французского величия»[8].

Разница между высказываниями Дюкана и Ансо в 120 лет, а как похожи оценки!

В биографии Наполеона III удивительным и парадоксальным образом в единый клубок сплелись правда и вымысел, факты и домыслы, высокое и низкое, белое и черное. Фигура этого человека настолько противоречива и в то же время цельна и возвышенна, что это вызывает изумление даже через много лет после его смерти. Удивляет даже то, что современная Франция, которая столь многим обязана этому человеку, так до сих пор и не приняла его останки, и они продолжают покоиться в другом государстве.

Прошедшее время не стерло грани, не примирило разные взгляды, не выставило единой оценки и не подвело черту, может быть, потому что масштаб личности и его деяния не укладываются в общепринятые каноны, не вписываются в определенные схемы и входят в противоречие с историей, которую нам пытаются показать. Наполеона III хвалили и восхваляли при жизни, но после того, как он лишился власти, в глазах народа его превратили из государственного деятеля в бандита, тирана и заурядного политического клоуна. Новая власть Третьей французской республики, сменившая Вторую империю, сделала его ответственным за все беды и страдания, какие выпали на долю страны во второй половине XIX века. Республика, установившаяся в трагические дни начала сентября 1870 года в Париже, не признавала каких-либо заслуг Наполеона III и делала все, чтобы противопоставить свои успехи и достижения «позорным дням старого режима». Хотя даже такой простой факт, как быстрое экономическое возрождение государства после катастрофы Франко-прусской войны 1870–1871 годов, не могло бы произойти, если бы страна не имела соответствующей основы, заложенной еще во время империи.

Более того, на сугубо негативном отношении к фигуре Наполеона III чудесным образом сошлись власти республики и часть французской и европейской интеллектуальной элиты. Например, уничижительно-беспощадная критика по отношению к бывшему императору непрерывным потоком неслась со стороны Карла Маркса и его сторонников, революционеров, социалистов, а великий французский поэт и писатель Виктор Гюго называл Наполеона III не иначе как «Наполеоном Малым», преступником, узурпатором, рецидивистом, убийцей и так далее. Такое отношение к бывшему суверену успешно пережило время и своих создателей. Для многих личность Наполеона III продолжает оставаться со знаком минус по определению. Но сколько в этом действительно истины?

В 1895 году всемирно известный писатель Эмиль Золя, кто много лет был одним из убежденных критиков Наполеона III и Второй империи, неожиданно сказал следующее: «В 20 лет, в эпоху рассвета империи, я считал племянника великого Наполеона бандитом, „ночным грабителем“, который, согласно известному выражению, зажег свой фонарь от солнца Аустерлица. Я вырос под влиянием Виктора Гюго. Его „Наполеон Малый“ был для меня исторической книгой, в которой излагалась абсолютная истина… но с тех пор я изменил свое мнение о нем. Наполеон III, представленный в поэме „Возмездие“, — это чудовище, порожденное исключительно воображением Виктора Гюго. В действительности нет ничего менее похожего на оригинал, чем нарисованный портрет…»[9]

История часто несправедлива. Почему, например, Наполеон I, проиграв в июне 1815 года сражение при Ватерлоо, стал легендой, а Наполеон III, потерпев в сентябре 1870 года поражение в Седане, превратился в вечного изгоя? Почему современный Париж, которым так гордятся его жители и восхищаются миллионы туристов, считается достоянием Франции, а человек, кто смог сотворить это архитектурное чудо, так и не нашел упокоения на родине? Почему Суэцкий канал является одним из ярчайших технических достижений цивилизации, а главнейший вдохновитель и проводник этого проекта часто даже не упоминается?

Пренебрежение к истории всегда таило в себе опасность получить проблемы в будущем, поэтому имеет смысл, двигаясь вперед, озаботиться тем, чтобы свет из прошлого горел ярко и чисто. Именно он может поддержать нас, не дать оступиться и осветить дорогу в будущее.

Европа переживала разные эпохи в своей истории. Были моменты, когда она погружалась в мрачные времена, и свет цивилизации потухал, а были периоды, когда она неумолимо стремилась к прогрессу, освещая путь не только себе, но и другим континентам. Середина XIX века, бесспорно, относится к одному из важнейших этапов ее жизни, когда технический, социальный, культурный и политический прогресс заложил основу жизни современной Европы и мира.

Наполеон III — одна из ключевых фигур столетия и непосредственный участник эволюции не только Франции, но и всей европейской цивилизации. Жизнь народов в этот период была неразрывно связана с этой личностью. Понимание этого должно стать побудительным мотивом для объективной оценки главы французского государства середины позапрошлого века. В этой связи необходимо очистить историю от ярлыков и клеветы, показать его именно таким, каким он был, со всеми триумфами и трагедиями, достижениями и прегрешениями, не приукрашивая, но и не замазывая исключительно в черные тона.

В мировой исторической литературе накоплен большой массив работ, посвященных Наполеону III и его времени. В той же Франции только за последние несколько десятилетий появились с десяток превосходных работ на эту тему. В них бывший император предстает умным и неординарным правителем, который сделал чрезвычайно много полезного для родины и Европы. Историческая наука возвращает свои долги, и общественное мнение во Франции в конечном итоге также поменяет свои воззрения и отдаст должное великому соплеменнику.

Однако представляется, что заниматься анализом вышеуказанных исторических работ не имеет сейчас особого смысла, поскольку сама тема Наполеона III, истории Франции и континента середины XIX века — для широкой отечественной читательской аудитории, в определенном смысле, белое пятно. С учетом этого, автор книги не ставил своей целью дать всеобъемлющее описание жизненного пути Наполеона III или истории Второй империи. В некотором роде это попытка представить русскоязычному читателю более объемную и рельефную картину жизни Личности на фоне эпохи. О том, что в конечном итоге получилось из этого, судить читателю.

Не сомневаюсь, что в последующем и на русском языке появятся замечательные биографии Наполеона III как авторитетных зарубежных авторов, так и отечественных исследователей.

И последнее. Из первых строк мы уже знаем, что нашего героя волновало в последнюю минуту жизни. Седан. Географическое название, которое наряду с Березиной стало синонимом слова «трагедия» в истории Франции последних двух столетий, поэтому мы обязательно уделим этому городку особое внимание на страницах книги.

А теперь в путь. В Париж…

Глава 1

Наполеон Бонапарт. Родители

Париж прекрасен и очарователен в любое время года.

При этом особое удовольствие испытываешь, когда в раннее майское свежее утро, пока еще нет шумной и разношерстной толпы туристов, можно не спеша пройтись по его замечательным улицам и авеню, заглянуть в восхитительные парки и молча посидеть на скамейке, наслаждаясь видом зеленой сочной травы и молодой листвы на деревьях. Ласковый весенний ветерок и теплый солнечный свет, разливающийся по всем уголкам просыпающегося города, только дополняют ощущение комфорта, спокойствия и уюта. Это именно то, что остается с тобой на долгие, долгие годы.

Побродив вдоль набережной Сены, наслаждаешься игрой солнечного света на поверхности водной глади. По обоим берегам реки верхние этажи и крыши зданий словно вырезаны в прозрачной, кристально чистой синеве парижского неба. Если вы стоите на левом берегу, то взгляд непременно выхватит старый королевский дворец — музей Лувр на другой стороне реки.

Перейдя Сену по мосту, выходим на площадь Каррузель и, огибая ее со стороны сада Тюильри, продолжаем двигаться по направлению к улице Риволи. Пересекаем ее и выходим на стык авеню Оперá и улицы Сен-Оноре.

Если идти дальше по авеню Оперá в сторону виднеющегося вдалеке здания театра Оперá Гарнье, то пройдем станцию метро Pyramides и подойдем к пересечению улиц Казановы и Пети-Шам. Здесь на несколько секунд сделаем остановку и направимся по улице Казановы. Буквально через сотню метров мы подойдем к пересечению еще с одной улицей — д’Антен, затем, повернув направо и сделав десяток шагов, увидим здание под номером 3, табличка на котором гласит, что здесь располагается отделение банковской группы BNP Paribas.

С этого дома, а точнее, с события, которое произошло в нем много лет назад, и начнем свой рассказ…

Вечером 19 вантоза IV года по республиканскому календарю (9 марта 1796 года) на втором этаже в меблированной гостиной, которая в те времена была залом бракосочетаний мэрии II округа Парижа, состоялось бракосочетание молодого, двадцатишестилетнего корсиканского генерала Наполеона Бонапарта и тридцатидвухлетней Мари Роз Жозефа Таше де ла Пажери (Жозефины), бывшей виконтессы де Богарне. Свидетелями этого события стали чиновник мэрии Леклерк (по другим сведениям — комиссар Директории Колен-Лакомб), член Директории Баррас, Тальен, Кальмеле и Лемаруа[10].

Церемония была назначена на восемь часов вечера, но жених задержался на два с лишним часа. В начале марта 1796 года он был назначен командующим итальянской армией, поэтому забот у молодого генерала хватало. Через несколько дней предстояло выехать в расположение армии в Северную Италию. Наконец, Наполеон Бонапарт появился, и брачный договор был подписан. К этому дню семейство Наполеона Бонапарта подошло в большом составе, а именно: мать, Летиция Рамолино, семеро братьев и сестер — Жозеф, Люсьен, Элиза, Луи, Полина, Каролина и Жером.

Как уже говорилось, Жозефина была бывшей виконтессой, поскольку ранее была замужем за виконтом Александром де Богарне, от которого у нее было двое детей — пятнадцатилетний Эжен (Евгений) и двенадцатилетняя Гортензия. После пяти с лишним лет брака, в марте 1785 года, Жозефина и Александр разошлись. Впоследствии, в годы Великой французской революции, Богарне стал крупным политическим и военным деятелем, но во времена якобинского террора в 1794 году попал в опалу и был гильотинирован. Жозефину политические страсти также не обошли стороной. Близость к Богарне повлияла на то, что в 1794 году она была арестована и приговорена к казни. Только благодаря перевороту 9 термидора II года по республиканскому календарю (27 июля 1794 года) и казни лидера якобинцев Робеспьера смертный приговор Жозефине был отменен, и она оказалась на свободе.

Точной даты, когда Наполеон Бонапарт и Жозефина познакомились, не сохранилось. Однако считается, что это произошло в прериале или мессидоре III года по республиканскому календарю (конец мая — середина июля 1795 года). Как полагают многие историки, первоначально странный военный, хилый и обтрепанный, весьма бедный и находящийся к тому же в резерве, не произвел впечатления на бывшую виконтессу. Однако молодой генерал сумел проявить себя в ходе подавления роялистского восстания осенью 1795 года в Париже, пользовался покровительством всесильного члена Директории Поля Барраса и весной следующего года был назначен командующим итальянской армией. Все это время отношения Наполеона Бонапарта и Жозефины развивались весьма активно, что в конечном итоге и привело к их бракосочетанию. Необходимо добавить, что этот брак Наполеона со старшей по возрасту женщиной с неоднозначной репутацией и к тому же с детьми был встречен членами семейства с негодованием.

Не сложились вначале отношения и у детей Жозефины и корсиканского генерала. Как повествует историк Андре Кастело, «21 января (1796 года. — Прим. авт.), во время обеда, данного в ознаменование третьей годовщины казни Людовика XVI, Гортензию посадили за столом между ее матерью и „каким-то генералом“, который, как впоследствии вспоминала будущая королева Голландии, „разговаривая со мной, все время придвигался поближе, да так неудержимо и настойчиво, что это мне досаждало и вынуждало меня отодвигаться. Я невольно обратила внимание на его лицо, красивое, весьма выразительное, но на редкость бледное. Речь у него была пламенная, но интересовался он явно лишь моей матерью. Это был генерал Бонапарт“»[11]. Наблюдая такое внимание со стороны Бонапарта, Гортензия догадалась, что ее мать снова собирается замуж. «Мама уже не будет любить нас так, как прежде», — услышала она от брата, поделившись с ним своим выводом. «Когда генерал посетил мою мать, — продолжает Гортензия, — он заметил в нас холодок по отношению к нему. Он попытался рассеять его, но способом, который на меня не подействовал. Он злил меня, дурно отзываясь о женщинах, и чем горячей я их защищала, тем настойчивей он нападал на них». «Однажды, — вспоминала потом Жозефина, — Гортензия со слезами бросилась мне на шею, умоляя меня не выходить снова замуж». У Жозефины не хватило духа объявить дочери о своем замужестве, это взяла на себя госпожа Кампан, и Гортензия была «глубоко огорчена» известием[12].

Через два дня после бракосочетания Наполеон Бонапарт отбыл в Ниццу. С этого момента словно само Провидение вело судьбу корсиканца. Блестяще проведенная кампания в Италии в 1796–1797 годах сделала имя генерала широко известным в Европе. Доселе практически никому не известный во Франции военный начал пользоваться все большей популярностью. Громкие победы и богатые трофеи, независимость в суждениях и действиях, шаги, отличавшиеся нестандартностью и оригинальностью, находили большой отклик в издерганной революционным лихолетьем стране. Именно в Италии начала восходить звезда Наполеона. В декабре 1797 года Бонапарт купил дом на улице де ла Виктуар, вскоре переименованной в его честь. В 1798 году он предложил осуществить военную экспедицию в Египет, которую сам же и возглавил.

В то время, когда молодой генерал добывал победы и трофеи на полях сражений в Италии и Египте, ситуация во Франции значительно ухудшилась. Французские войска потерпели ряд чувствительных поражений в Европе, нарастала нестабильность, углублялся экономический кризис, в провинции и крупнейших городах открыто выступали роялисты, якобинцы и другие противники Директории. Центральная власть утратила контроль над процессами в стране.

Но не только военными делами был озабочен Наполеон. Он приложил много усилий для продвижения и обустройства своего семейства и приумножения доходов. Британский историк Десмонд Сьюард пишет, что «Наполеон был обладателем самых несметных богатств. Он прибрал к рукам громадные миллионы, наживаясь на сокровищах Северной Италии, которые разместил на секретных счетах. По распоряжению Наполеона Жозеф приобрел для его супруги имение Мальмезон. Замок Шато, построенный на высоких берегах Сены у Буживаля, что к западу от Парижа, был полон очарования, а вдобавок ко всему там имелись домашняя ферма и замечательные сады, занимавшие около 20 гектаров»[13]. Всемерную заботу Наполеон проявлял и к детям Жозефины, что постепенно изменило их отношение к нему. Евгений, уже молодой лейтенант, служил под началом Наполеона во время египетской кампании, а Гортензия вместе с сестрой Наполеона, Каролиной Бонапарт, училась в одном из элитных заведений для юных французских дам — в школе Сен-Жермен, которую возглавляла госпожа Кампан, бывшая фрейлина королевы Марии Антуанетты.

Несмотря на разгром французского военного флота в начале августа 1798 года в Абукирском заливе и блокаду египетского побережья, организованные британским флотом, до командования французской армии в Египте доходили новости о плачевном состоянии дел во Франции. Это повлияло на решение Наполеона срочно вернуться во Францию — 16 октября он уже был в Париже.

На фоне общей депрессии, которая охватила все слои общества, появление целеустремленного генерала-победителя пробудило новые надежды. Везде, где появлялся Наполеон Бонапарт, его приветствовали восторженные толпы народа, а политики всех мастей спешили засвидетельствовать свое почтение. К этому времени ряд членов Директории, депутатов Совета пятисот и Совета старейшин, других известных людей составили план государственного переворота, возглавить который предложили Наполеону Бонапарту.

18 брюмера VIII года по республиканскому календарю (9 ноября 1799 года) переворот был успешно осуществлен, и вместо прежних органов власти было создано новое правительство — консульство, состоявшее из трех консулов: Сийес, Дюко и Бонапарт. С первых же дней консульства самую большую активность проявил Бонапарт. Вскоре он занял лидирующие позиции во всей системе власти. В кратчайшие сроки была подготовлена новая конституция (как говорил сам Бонапарт, «конституция должна быть краткой и темной»[14]). В соответствии с ней, основная исполнительная власть была сосредоточена в руках первого консула, которым к тому моменту он стал. По словам Жана Тюлара, «лишь первый консул, Бонапарт, обладал всей реальной полнотой власти: законодательной инициативой, правом назначения государственных советников, министров и должностных лиц, правом объявления войны и заключения мира. Права двух других консулов ограничивались совещательным голосом»[15].

Конституция была обнародована 13 декабря 1799 года и одобрена народом (за — 3 011 007, против — 1562) на плебисците VIII года республики. Согласно основному закону, на десять лет консулами были назначены Бонапарт, Камбасерес и Лебрен.

С первых дней Бонапарт начал осуществлять энергичные шаги, направленные на укрепление и централизацию власти, создание эффективного государственного аппарата, проведение административной (во главе департаментов стали префекты и супрефекты, во главе коммун — мэры, назначаемые префектами) и судебной реформ, оздоровление финансов (учреждение Банка Франции, введение нового франка, налоговые реформы) и другие. Были приняты меры по стимулированию хозяйственной жизни, росту промышленного производства, а также по осуществлению политики протекционизма в отношении национальных производителей и снижению иностранной конкуренции. Особое внимание уделялось подтверждению прав собственности на имущество (в том числе на земельные наделы), полученное в годы революции. Это способствовало широкой поддержке установившейся власти крестьянством и буржуазией.

Кроме того, была смягчена политика в отношении церкви и ее имущества. После длительных переговоров с Ватиканом 15 июля 1801 года был подписан конкордат с папой. Католическая религия вновь признавалась религией «большинства французов»[16]; отделение церкви от государства аннулировалось, государство брало на себя содержание священников; полностью восстанавливалось свободное отправление культа. Для миллионов верующих французов это стало сигналом к началу примирения с властями и сотрудничества с государством.

Началась масштабная работа над гражданским кодексом (Кодекс Наполеона), которая завершилась в 1804 году.

Наполеон всячески укреплял военную систему страны и создал одну из лучших армий в истории. Многочисленная, хорошо организованная и дисциплинированная армия под командованием талантливых командиров и непосредственно самого Наполеона в течение многих лет неизменно приносила Франции победы, новые трофеи и территориальные приращения.

Тюлар полагает, что «успехи Бонапарта, за два года изменившего умонастроения масс, вселили уверенность как в тех, кто нажился на революции (буржуа и крестьян, прибравших к рукам национальное имущество), так и дворян (возвратившихся во Францию, а то и не покидавших ее), пробудили признательность рантье, получивших наконец наличными за свою ренту, и вызвали, по сведениям осведомителей полиции, доверие рабочих»[17].

При этом усилились полицейский аппарат и преследование недовольных новой властью. Резко сократилось число газет. По сути, в стране не осталось печатных изданий, которые выражали точку зрения, отличную от официальной. Массовым явлением стали полицейский надзор и депортация за пределы страны (прежде всего в заморские территории) противников режима.

Наполеон хорошо помнил перипетии падения королевской власти и борьбу в ходе революции. Он четко улавливал настроение масс, поэтому активно использовал государственные рычаги для решения насущных проблем населения и преодоления экономических неурядиц. Так, буквально за считаные месяцы 1801 года были приняты энергичные меры по обеспечению страны хлебом, снижению цен на зерно, рост которых был обусловлен неурожаем предыдущих лет, и стимулированию национального производства. По словам Тюлара, «Уврар и Ванлерберг (французские предприниматели и финансисты. — Прим. авт.) предложили за два процента комиссионных закупить в английских и голландских портах весь уже доставленный туда груз пшеницы и переправить его в Гавр. Результаты не заставили себя ждать, успех оказался таким очевидным, поступления в порты Гавра и Руана такими значительными, что менее чем за три недели все опасения рассеялись. Этого оказалось более чем достаточно, чтобы ликвидировать нависший над страной голод! О важности достигнутого при этом психологического эффекта свидетельствует одно из донесений префекта полиции: „Эти поставки благоприятно сказываются на обстановке, способствуют снижению цен на зерно и муку и явно успокаивают иные горячие головы“. Цену на хлеб удалось удержать ниже критической отметки в 18 су и нормализовать хлебную торговлю. Париж избежал голода»[18].

«В столице возобновились общественные работы, — продолжает Тюлар, — бедняков кормили благотворительным супом, помогая рабочему люду пережить зиму. Некоторым испытывавшим финансовые трудности мануфактурам Парижа, Лиона и Амьена были выделены беспроцентные кредиты. „В нынешних условиях Банк ведет себя слишком осмотрительно, — писал Бонапарт одному из его управляющих, Перрего. — Он мог бы приносить больше пользы“. Первый консул поощрял деятельность Коммерческой дисконтной кассы, контролировал другие финансовые учреждения (Коммерческий банк, Территориальный банк, Кассу Лафаржа, Общество наличного расчета), восполняя их наличность посредством акционерных обществ. К концу 1802 года кризис пошел на убыль»[19].

Достаточно быстро первый консул начал проявлять признаки внешнего величия, присущие монархическим режимам. Так, уже 19 февраля 1800 года Наполеон покинул Люксембургский дворец, в который он недавно поселился в качестве консула, и переехал в Тюильри. Сьюард об этом говорит следующее: «Бурьен, приятель Наполеона и его доверенный личный секретарь в эти годы, является для нас единственным очевидцем того, как его хозяину удалось превратить консулат в монархию. По его словам, „спать в Тюильри, в опочивальне королей Франции, — единственное, чего желал для себя Наполеон, ведь все остальное попросту приложится“. И тут же добавляет: „Вскоре Люксембургский дворец показался ему мал“. Этот дворец был официальной резиденцией директоров. Первому консулу потребовалось ровно сто дней, чтобы перенести резиденцию. Постепенно из забвения извлекли на свет божий и придворный этикет. Наполеон облачился в пышный костюм из красного бархата, как подобало его положению; до этого бархат был запрещен как „недемократичный“. Консульская гвардия должна была отдавать ему королевский салют»[20]. Британский юрист и журналист Фентон Бреслер подчеркивает, что переезд Наполеона во дворец Тюильри напоминал пышную церемонию прежнего королевского режима с участием нескольких тысяч солдат и высших чиновников республики. Консул устроился на втором этаже, в бывших покоях Людовика XVI, а его супруга — на первом этаже, в апартаментах, в которых жила королева Мария Антуанетта[21].

В конечном итоге первый консул уже и не скрывал, что создание монархии под своим началом и было целью преобразований, начатых с момента принятия Конституции VIII года. Следующим шагом в этом направлении было проведение в мае 1802 года конституционного референдума, на котором подавляющее большинство (за — 3 568 885, против — 8374) поддержало предложение о провозглашении Наполеона пожизненным первым консулом.

Важнейшей особенностью Сенатус-консульта[22], принятого на плебисците, по словам Тюлара, явилось внесение изменения в узаконенную Конституцией VIII года систему государственного устройства, направленного на существенное укрепление власти первого консула, который получил право представлять сенату своего преемника, что стало важным шагом к восстановлению наследственного принципа[23]. Референдум 1802 года практически закрепил за первым консулом статус и положение монарха. Следующим шагом должно было последовать законодательное оформление привилегированного состояния и названия первого лица государства.

Вместе с тем вопрос взаимосвязи достижений революции и восстановления монархии в стране был достаточно сложным и неоднозначным. Всю свою жизнь Наполеон утверждал, что он выразитель революционной Франции, поэтому личные свободы, равенство перед законом, дух предпринимательства и инициативы, а не дворянские наследственные привилегии, гарантии прав собственности на имущество (а это уже интересы крестьянских масс и буржуазии), приобретенное в годы революции, законодательство, отвечавшее нормам прогрессивного буржуазного общества, стимулирование промышленности и другие достижения революции укоренились и стали основой французского общества в годы правления Наполеона.

Наполеон был противником всевозможных проектов восстановления монархии Бурбонов и возвращения к дореволюционным порядкам, хотя время от времени к первому консулу обращались с призывом о реставрации королевской династии. По мнению Сьюарда, «Бонапартов страшила такая перспектива развития событий, ведь они сами метили в принцев и принцесс. Они по-прежнему были заняты увеличением капиталов, скупали недвижимость, произведения искусства и бриллианты. Глава клана, как только добился высшей власти, немедленно занялся раздачей теплых местечек. Жозеф превратился в сенатора и был одним из трех полномочных послов для ведения переговоров с Соединенными Штатами. Люсьен стал министром внутренних дел, а Луи получил повышение до командира драгунского полка. Мюрату, ставшему к этому времени членом семьи, было вверено командование консульской гвардией и армией»[24].

«Надо, — говорил Бонапарт, — чтобы формы правления в соседних государствах приблизились к нашим или чтобы наши политические институты пришли в относительное соответствие с теми, которые сложились у них. Между старыми монархиями и новой Республикой существует дух противоборства. В этом — причина всех наших европейских раздоров»[25]. Иными словами, Наполеон, все больше склоняясь к созданию монархии, все же оставался гарантом достижений революции. Европейские дворянско-монархические страны неизменно видели во Франции страну революции и попрания устоявшихся норм, где отправляли на эшафот королей и дворян, а чернь могла диктовать свои условия; где церковь подвергалась гонениям и т. д. На своих штыках французская армия несла лозунги и дух революции, которые были ненавистны правящим элитам европейских государств. Французы свергали старые династии и перекраивали границы по своему усмотрению, ставили и смещали королей и князей (по большей части из династии Наполеона), привносили буржуазные порядки и правовые нормы. При этом они нещадно грабили завоеванные территории, навязывали побежденным такие экономические правила и условия, какие полностью ставили их в зависимость от Франции, жестоко преследовали недовольных, попирали национальные и религиозные чувства других народов и т. д. Революция во Франции и последовавшие революционные и наполеоновские войны, которые бушевали в течение двух десятков лет, изменили лицо Европы, нанесли смертельную рану прежней дворянской знати и начертали путь дальнейшего развития континента.

В свете последующего изложения подчеркнем, что Наполеон Бонапарт положил конец революционной нестабильности в стране, гарантировал права собственности, стабилизировал экономику и повысил общий уровень жизни населения. Это были именно те шаги, какие уже много лет ожидало общество, и они создали основу поддержки наполеоновского режима. Подавляющей части населения уже было неважно, что во Франции установился диктаторский режим и посредством чего был достигнут в стране мир.

* * *

Вечером 24 декабря 1800 года на Бонапарта, направлявшегося в театр, было совершено покушение. Этот террористический акт был подготовлен шуанами (сторонниками короля. — Прим. авт.). Покушение не удалось, консул не пострадал. Однако это событие привело к тому, что Наполеон пришел к выводу о необходимости создания наследственной власти, которая не будет зависеть от внешних обстоятельств. Проблема заключалась в том, что у Наполеона и Жозефины не было детей, поэтому необходимо было найти выход из создавшейся ситуации.

Консул размышлял над тем, чтобы породнить Бонапартов и Богарне. Эта идея была горячо поддержана его супругой, но встречена с негодованием остальными членами клана корсиканца. «Поэтому, — как отмечает Кастело, — Жозефина, стремясь сблизиться с „кланом“ и обезоружить его, пускает в ход все средства, чтобы просватать нежную Гортензию за своего юного деверя Луи. К тому же, если у Гортензии и Луи родится мальчик, почему бы Бонапарту не усыновить его? Тем самым Жозефина упрочила бы собственное положение: вечно преследующий ее призрак развода тогда уже обязательно рассеется. Чтобы добиться своего и принести дочь в жертву своим интересам, нужно побороться»[26].

У первого консула были другие виды на Гортензию. Он хотел выдать ее замуж за своего адъютанта Жерара Дюрока и сделать это как можно быстрее. Бонапарт вызвал Бурьена:

— Где Дюрок?

— Вышел. По-моему, он в Опере.

— Передайте ему, когда он вернется, что я обещал ему Гортензию, и он женится на ней. Но я хочу, чтобы все уладилось в течение двух дней, самое большее. Я дам ему полмиллиона франков, я назначаю его начальником восьмой дивизии. На другой день после свадьбы он уедет с женой в Тулон, и мы будем жить врозь.

Мне не нужен зять под боком. Я хочу с этим покончить, поэтому вечером вы скажете мне, согласен ли он.

— Не думаю.

— Ну что ж, она выйдет за Луи.

— А она захочет?

— Придется захотеть[27].

«Первый консул, — рассказывал впоследствии Бурьен, — делал мне это признание довольно резким тоном, который убедил меня, что этот вопрос был предметом оживленных споров консульской четы и что Бонапарт выдвинул свой ультиматум, устав от них и не желая больше к ним возвращаться»[28].

В половине одиннадцатого вечера появился Дюрок. Бурьен слово в слово передал ему предложение первого консула. «Раз дело обстоит так, друг мой, — воскликнул адъютант, — пусть оставит падчерицу при себе, я иду по б…» И Дюрок, взяв шляпу, с «равнодушным видом» ушел. Ответ его был передан первому консулу перед сном, и Жозефина обрела уверенность, что брак ее дочери с Луи состоится. «У нас, вероятно, не будет детей, — сказал ей Бонапарт. — Я воспитал Луи, считаю его своим сыном. Тебе дочь дороже всего на свете. Их дети станут нашими. Мы их усыновим, и это восполнит нам отсутствие собственных. Только нужно, чтобы наш план понравился молодым людям»[29].

План не особо приглянулся молодым людям, но под давлением Наполеона и Жозефины Луи и Гортензия все же согласились. К этому моменту Гортензии было восемнадцать лет. Она превратилась в милую и весьма привлекательную, хотя и несколько легкомысленную барышню. Это была девушка с хорошим воспитанием и манерами, живым ясным умом, она любила игры и музыку, отвечала взаимностью на взаимность. Некоторые историки (например, Роберт Сэнкур) полагают, что Гортензия была «талантливой, своенравной и снисходительной; она была одной из тех женщин, которые не будут чахнуть из-за отсутствия симпатий и позволять нервам брать над собой вверх, если выбрали свой собственный путь»[30].

Бреслер считает, что это наблюдение не совсем справедливо. В более поздний период жизни она должна была доказать, что смогла выжить даже на этом этапе, поскольку, как она объяснила в своих мемуарах, полагала необходимым пожертвовать своими романтическими фантазиями ради счастья матери[31].

Луи (Людовику) Бонапарту было двадцать три года. Он родился 2 сентября 1778 года в Аяччо и считался наиболее привлекательным среди всех братьев. Он всегда был близок к Наполеону, и тот его очень любил. Для того чтобы облегчить материальное положение семьи на Корсике, он взял Луи к себе в Валансе, где служил в артиллерийском полку де Ла Фер. Они несколько месяцев жили на лейтенантском довольствии Наполеона. В это время он обучал младшего брата военному делу, языкам, истории, географии, философии и другим предметам. Луи был серьезным и любознательным мальчиком и достаточно быстро, к удовлетворению брата, овладевал знаниями. Был принят в армию и в 1795 году стал лейтенантом. Принял участие в Итальянской кампании. Одно время был адъютантом командующего армией. Проявил храбрость. Во время битвы при Арколе Луи спас своего брата, вытащив его из-под павшей лошади. Получил чин капитана за заслуги в сражении у Брешиа.

При этом в ходе боев в Италии, по некоторым данным, в результате любовных приключений заразился «галантной болезнью». Долго лечился, но, судя по всему, так до конца и не смог излечиться. Венерическое заболевание отрицательно повлияло на общее физическое состояние Луи. Особенно пострадала центральная нервная система, спинной мозг и т. д. Постепенно развивалась мышечная атрофия. Не афишируя свои болезни, Луи записался в Египетскую армию Бонапарта. Однако через пять месяцев был отправлен во Францию по состоянию здоровья. Уже находясь в Европе, упал с лошади, что еще сильнее сказалось на его состоянии.

После возвращения старшего брата во Францию активно способствовал перевороту 18 брюмера 1799 года и за это, при содействии Наполеона, получил чин полковника и вступил в командование 5-м драгунским полком. Луи стал генералом в 26 лет.

Луи Бонапарт, король Голландии.

Художник Ч. Ходжес, 1809

Давая характеристику Луи Бонапарту, Сьюард утверждает, что «Луи, к этому времени генерал, постоянно пребывал в отлучке по причине слабого здоровья и проводил дни, уткнувшись носом в книгу или предаваясь мечтаниям. Он страдал от некой жестокой, хотя и точно не установленной хвори, возможно, последствие гонореи, в результате чего был подвержен ревматическим приступам, которые в конце концов сделали его калекой. В душевном плане он также был не совсем здоров и часто страдал от вспышек ревности или мании преследования, что, согласно некоторым предположениям, являлось следствием его гомосексуализма.

Наполеон, однако, продолжал возлагать на него большие надежды, искренне полагая, что Луи в один прекрасный день может стать его преемником, хотя и признавал с явной неохотой, что, несмотря на внешнюю привлекательность, в Луи была заметна некая внутренняя опустошенность — quelque chose de niсis»[32].

Исследователи семьи Наполеона уверяют, что Гортензия тайно была влюблена в адъютанта Наполеона Дюрока, а Луи — в младшую кузину Гортензии, Эмилию де Богарне, бесприданницу, отчимом которой был негр[33].

Церемония гражданского бракосочетания Гортензии и Луи состоялась 3 января 1802 года во дворце Тюильри, а на следующий день — церковного, в особняке на улице де ла Виктуар, которую проводил папский легат, кардинал Копрара, архиепископ Миланский. В честь этого события Наполеон подарил Луи дом на улице де ла Виктуар, а Гортензии — 250 тысяч франков, к ним Жозефина добавила еще 100 тысяч. Судя по воспоминаниям участников этого события, молодые особой радости от факта вступления в брак не испытывали, а Жозефина «обливалась слезами на протяжении всей церемонии и еще много дней спустя»[34].

Мало кто удивился, что брак Луи и Гортензии оказался сущим бедствием. Даже Наполеон вынужден был признать, что этот союз имел место только благодаря «воплям Жозефины». Что касается Летиции, то Люсьен сообщает нам в своих мемуарах, что «наша матушка даже не собиралась скрывать, что взбешена этим браком. В нем она видела триумф ненавистного ей семейства»[35]. Вскоре сам Луи заявил, что его якобы силой принудили жениться на девушке. Не прошло и нескольких недель, как он оставил ее, сначала ради армии, а затем кочуя по разным водам. Помня о злобных высказываниях Люсьена (что она-де ожидает ребенка от первого консула), Луи боялся, что супруга произведет на свет младенца до истечения девяти месяцев.

Однако она родила сына после восьми месяцев беременности. Это был Наполеон Шарль, который, так как Жозеф имел одних дочерей, стал единственным наследником Бонапарта. За исключением, пожалуй, только первого консула, все остальное семейство настаивало на признании ребенка незаконнорожденным. Не без подсказки со стороны, Луи вскоре воссоединился с супругой, чем еще больше увеличил ее страдание. Из-за своей болезни он мучился постоянными болями, его кисти и предплечья были частично парализованы. Дома он вел себя как неврастеник, одержимый мыслями о воображаемой неверности Гортензии. Каждую ночь он со свечой в руке обыскивал ее комнату, пытаясь обнаружить любовников. Наполеон упрекнул брата, что тот «обходится с молодой женщиной так, словно муштрует полк»[36].

Рассеянная и капризная, Гортензия, однако, была не из тех, кто легко сдается перед жесткой супружеской дисциплиной. Вот свидетельство Кастело: «Молодые проводят медовый месяц в Мальмезоне. Однажды, когда Гортензия позволяет себе рассмеяться, хотя муж не посвящен в причину ее веселости, Луи вспыхивает: „За кого вы меня принимаете? Уж не полагаете ли вы, что я буду для вас игрушкой? Предупреждаю, что смеяться над мужьями позволяют себе только женщины легкого поведения, а я скорее расстанусь с вами, чем дам до такой степени унизить себя“. „Не стану даже пытаться описать свое отчаяние, — рассказывает Гортензия. — У меня мгновенно исчезла всякая надежда на счастье или хотя бы покой. Я не могла постичь раскрывшийся передо мной характер. Он внушал мне страх за будущее“. И какое будущее!

Позднее она разрыдается, увидев, как ее муж наденет в спальне рубашку чесоточного: считалось — терапия эпохи, — что это выводит из организма „болезнетворные соки“. Вследствие плохо залеченной галантной болезни Луи вечно хворает и ходит по врачам. Скоро он начнет ездить с одних вод на другие со своими мозговыми явлениями, атрофией рук, нарушением двигательной системы и головокружениями. Спору нет, посторонним он кажется человеком серьезным, кротким, „со сдержанными и мягкими манерами“, но в семейной жизни он довольно жалкая личность, вечно терзаемая пустыми подозрениями»[37].

Как бы то ни было, но молодые, к огромнейшему удовлетворению первого консула, делали свое дело государственной важности — через месяц после свадьбы Гортензия объявила, что беременна. Поздно вечером с 9 на 10 октября 1802 года в том же особняке на улице де ла Виктуар Гортензия родила мальчика. Присутствовавшие на родах женщины радостно кричали: «Voilà notre Dauphin!» Сообщение об этом событии немедленно было послано первому консулу. Наполеон был в восторге. Через два дня он пришел посмотреть на племянника и приказал назвать его Наполеоном Шарлем.

Уже в тот момент, как говорит Бреслер, появлялись различные слухи, что ребенок мог быть от Наполеона, и они, несомненно, достигали Луи, делая его еще более раздражительным и нетерпимым к супруге. Однако это были, судя по всему, просто сплетни, которые могли распространять противники первого консула, в том числе и внешние враги в лице той же Англии[38].

* * *

Тем временем первый консул продолжал активную внешнюю политику. Франция уже хозяйничала в Северной и Центральной Италии, Швейцарии, Бельгии, Нидерландах, на левом берегу Рейна, Южной Германии. Усилилось противостояние с Великобританией в Средиземном море, на Карибах, в Северной Америке. В это время корректировались границы, смещались неугодные правители, менялись правила экономической игры, укрупнялись страны, которые становились союзниками Франции, активно создавались новые антифранцузские коалиции и т. д.

В начале 1804 года произошли два события, сыгравшие важную роль в жизни клана Бонапартов: это раскрытие роялистского заговора Кадудаля — Пишегрю, целью которого было похищение (возможно, и убийство) Наполеона, и казнь незаконно вывезенного во Францию из Баденского герцогства герцога Энгиенского. В этой напряженной обстановке второй консул Камбасерес поставил в Государственном совете вопрос о том, не следует ли сделать правительство Франции «наследственным». 3 мая 1804 года трибунат практически единодушно высказался за назначение Наполеона императором и установление наследственной власти. Итог дискуссии в трибунате подвел его член, бывший революционер Кюре, он заявил: «Наполеон Бонапарт, ныне Первый Консул, должен быть провозглашен императором французов и чтобы титул императора наследовался членами его семьи»[39].

Вслед за этим, 28 флореаля XII года по республиканскому календарю (18 мая 1804 года), был принят «Сенатус-консульт», которым «во имя славы и благоденствия республики» сенат провозгласил Наполеона «императором французов»[40]. Новый конституционный акт приспосабливал старые органы власти к правилам жизни страны в условиях императорского режима. По словам Тюлара, «текст конституции, включавший 142 статьи, закладывал фундамент новой власти — Империи, приспосабливая к ней старые государственные институты. Чтобы не травмировать лучших чувств революционеров, предпочтение было отдано императорскому, а не королевскому титулу. Статья 2 называла по имени обладателя императорского титула — Наполеона Бонапарта, не очерчивая круга его полномочий. Империя превратилась в навязанную логикой обстоятельств реальность. Титул императора наследовался его прямыми потомками, за исключением потомков по женской линии, что было данью монархической традиции. Однако, не имея наследников, Наполеон мог по желанию усыновить любого из детей или внуков своих братьев. Приемным детям предстояло уступить свои права прямым потомкам императора в случае, если последние появятся на свет после их усыновления. Пункт об усыновлении явился новшеством: будучи основателем Империи, Наполеон оставлял за собой право распоряжаться им по своему усмотрению.

Общественность спокойно восприняла положение о наследственной власти, поскольку у Наполеона не было детей. Это положение представлялось надежным гарантом стабильности, исключающим возможные заговоры и интриги. И при этом не предполагало узаконения династических привилегий, аналогичных бурбонским. Империя заявляла о себе как о диктатуре общественного спасения, призванной отстоять завоевания Революции.

Следующим шагом на пути реставрации дворянства стало создание института шести высших придворных должностей: великого электора, архиканцлера, архиказначея, государственного канцлера, великого коннетабля и великого адмирала, а также высших офицеров (в том числе шестнадцать маршалов)»[41].

Вопрос об установлении империи был вынесен на референдум, который дал утвердительный ответ подавляющим большинством голосов (3 572 329 — за и 2569 — против). Это уже был третий референдум за период консульства. Торжественная коронация Наполеона состоялась 2 декабря 1804 года в соборе Парижской Богоматери в присутствии Папы Римского, Пия VII, дипломатического корпуса, двора, членов Законодательного собрания и депутаций от «лояльных городов». В завершающей части коронации император французов произнес торжественную присягу, в которой говорилось[42]:

«Я клянусь сохранять в неприкосновенности территориальную целостность республики, соблюдать и следить за соблюдением статей конкордата и закона о свободе вероисповедания, соблюдать и следить за соблюдением принципов равноправия, политических и гражданских свобод, неотменяемости распродажи национального имущества, не повышать налогов и не вводить не предусмотренных законом пошлин, способствовать деятельности ордена Почетного легиона, править исключительно во имя интересов, счастья и славы французского народа».

Тюлар подчеркивает, что этой присягой Наполеон заявлял о себе как о «коронованном представителе восторжествовавшей Революции»[43].

Как уже отмечалось выше, провозглашение империи сопровождалось назначением шести «высших сановников»: «архиканцлером» стал бывший второй консул Камбасерес; «архиказначеем» — третий консул Лебрен; «великим избирателем» был назначен Жозеф Бонапарт; «коннетаблем» — другой его брат, Луи; испытанный кавалерист Мюрат, женатый на сестре Наполеона, стал «великим адмиралом». Ближайшие военные сподвижники Наполеона получили титул маршала. На смену сравнительно скромному консульскому двору пришел пышный императорский двор с придворными дамами, пажами, даже новой одеждой, расшитой золотыми пчелами на фоне алого бархата. Сформировалась новая знать, которая выдвинулась в ходе революции и консульства. Она успешно смешалась со старой, оставшейся во Франции, и теми, кто решил вернуться из эмиграции. Париж становился центром империи, и у Наполеона I были большие планы по его реконструкции и благоустройству.

* * *

Второй сын у Гортензии и Луи родился в Париже 11 октября 1804 года. На этот раз мальчик появился уже в императорском семействе, и Наполеон I приказал назвать его Наполеоном, но родителям было высочайше позволено выбрать ему второе имя, которое они ему и дали — Луи.

Рождение и этого ребенка также не смогло укрепить отношения между Гортензией и Луи, что было замечено всеми. Они предпочитали проводить время раздельно и как можно меньше общаться. На это уже не раз обращал внимание раздраженный император и время от времени делал строгие выговоры своему младшему брату.

С другой стороны, как это ни удивительно, рождение еще одного сына только придало дополнительный вес Луи и Гортензии во всей иерархии империи, и поскольку Наполеон I не имел детей, а его старшие братья — Жозеф и Люсьен — отпрысков мужского пола, Наполеон Шарль и Наполеон Луи автоматически становились наследными принцами и претендентами на императорский трон.

Тем временем наполеоновская империя вступала в стадию своего расцвета. Блестящие победы французского оружия приводили к новым территориальным приобретениям, притоку богатства и экономическим благам. Наполеон I перекраивал границы континента, уничтожая и создавая новые государства, во главе которых ставил своих родственников. В июне 1806 года Луи становится королем Голландии, правда, королем номинальным, поскольку Голландия (как и любое другое государство, зависимое от наполеоновской Франции) должна была полностью подчиняться французской политике и беспрекословно выполнять все указания из Парижа. Даже «назначение» на этот пост было осуществлено прямолинейно, по-военному, в манере, присущей императору. Наполеон I просто распорядился, не удостоив брата какого-либо внимания и разговора. Луи случайно узнал обо всем только от членов голландской делегации, прибывшей на переговоры в Париж.

Луи и Гортензия появились в Гааге в середине июня 1806 года, а затем на месяц отбыли в Висбаден и Экс-ля-Шапель (Ахен), где король продолжал лечить свои болезни. В начале сентября Луи вернулся в Голландию, Гортензия же осталась в Экс-ля-Шапель.

В королевство она приехала только в конце месяца и через неделю вместе с Луи вернулась в Германию. Король отбыл к своим войскам, которые в составе императорской армии участвовали в войне с Пруссией.

Все это время Гортензия вместе с Жозефиной оставалась в Майнце. Несмотря на общественное недовольство ее отсутствием в королевстве, она не возвращалась в Голландию вплоть до 29 января 1807 года. Как точно высказался Джаспер Ридли: «У нее были страхи, присущие соотечественникам, по отношению к холодным, туманным странам, которые французы называли мрачным термином le Nord („Север“), и тот факт, что для нее Голландия являлась le Nord, был достаточно хорошей причиной, чтобы туда не ехать, а другая причина — растущая неприязнь к мужу»[44].

В связи с континентальной блокадой, объявленной императором, первейшей задачей Голландии становилось прекращение всякой торговли и коммуникаций с Великобританией. Кроме того, она должна была потреблять французские товары и поставлять солдат для императорской армии. Для страны, которая исторически выросла из морской торговли и для которой отношения с Англией были одной из важнейших составляющих экономики, это было равносильно постепенному угасанию и прозябанию.

В личной жизни голландской королевской семьи улучшений не предвиделось. Луи проводил бóльшую часть времени в Голландии, а Гортензия не переносила влажный ветреный морской климат страны и старалась быть больше во Франции или в путешествиях. Местные жители не любили королеву, которая не хотела видеть своих подданных, а тем более заботиться о них. Совершенно другое дело было с королем.

Удивительно, что, несмотря на все свои физические недуги и неврастению, Луи оказался, не в пример другим членам клана Бонапартов, вполне адекватным королем, кто, вопреки воле старшего брата, заботился о своих подданных и пользовался популярностью в народе. Он искренне привязался к голландцам, проявлял о них заботу, пытался развивать местные производительные силы и минимизировать отрицательные последствия для страны неравноправных экономических отношений с Францией. Король окружил себя местной аристократией и советниками. Луи не желал беспрекословно выполнять приказы Наполеона, поскольку справедливо считал, что это приведет к обнищанию королевства. Более того, он начал изучать голландский язык (правда, говорил очень плохо, с ошибками), что также делало его своим среди местных жителей.

«Младший брат Наполеона, — свидетельствует Сьюард, — оказался неспособен понять, что главное назначение его страны заключалось в том, чтобы воспрепятствовать проникновению в Европу британских товаров через ее порты. Вместо этого Луи закрывал глаза на контрабанду и позволял американским судам заниматься доставкой британских товаров. Император распорядился, чтобы он нанял французских таможенных чиновников. Согласно графу Моле, Наполеон велел брату помнить, „что прежде всего и превыше всего, ты — французский принц“. Но король Людовик (так он ставил свою подпись) возразил: „Тебе следовало предупредить меня об этом, прежде чем давать мне корону. А то, что ты требуешь от меня сейчас, грозит упадком и запустением стране, чью судьбу ты вверил мне, чье процветание является теперь моим первейшим долгом“. В Голландии то и дело происходили стычки между голландцами и французами, и на жалобы брата король неизменно реагировал непозволительной дерзостью. В его небольшом дворце в Гааге Луи окружали голландцы или те, кто им сочувствовал. С другой стороны, королева Гортензия, сохранявшая преданность отчиму, все еще видела себя француженкой и возглавляла профранцузскую партию, что, разумеется, еще больше отравляло и без того нелегкие отношения этой супружеской четы.

В декабре 1809 года, когда король прибыл в Париж на семейный совет по поводу развода Жозефины, император угрожал аннексией Голландии, заявляя, что та „не что иное, как английская колония“. Вскоре Наполеон начал размещать в голландских портах французские гарнизоны, но в ответ на это его брат отдал распоряжение губернаторам Бреды и Берген-оп-Зоом оказывать императорским войскам всяческое сопротивление, правда, весьма безуспешно. К маю 1810 года все владения Луи к югу от Рейна вошли в состав Франции, а Утрехт и Гаага оказались оккупированы. Судя по всему, за королем оставался один Амстердам. Это было жестоким ударом по его самолюбию. 3 июля 1810 года он принял тайное отречение в пользу своего сына Наполеона Луи.

Он уже распродал кое-что из своих имений и вывез за пределы страны деньги и бриллианты. Той же ночью с двумя преданными ему офицерами Луи бежал через германскую границу на один из богемских курортов для лечения своих хворей. Императору потребовалось две недели, чтобы выяснить, куда же подевался его брат. Не теряя зря времени, он оккупировал целиком Голландию, сделав ее частью Французской империи»[45].

Знаток эпохи Первой империи, Тюлар писал, что «на севере — Голландия, в прошлом Батавская республика, ставшая в 1806 году королевством, вотчиной Людовика Бонапарта, ждущая того часа, когда в 1810 году она будет грубо аннексирована Наполеоном, нетерпимым к проявлениям своеволия брата. Задолго до этого события император сделал ему строгое внушение в ответ на пожелание последнего приспособить гражданский кодекс к местному праву: „Нация, насчитывающая 1 800 000 душ, не может иметь собственного законодательства. Римляне диктовали законы союзникам; почему бы и Франции не навязать свои законы Голландии?“ В дальнейшем континентальная блокада обострит конфликт между братьями. Стремясь предотвратить разорение своего королевства, экономика которого целиком зависела от морской торговли, Людовик вынужден был терпеть контрабанду, превращая тем самым Голландию в самое уязвимое звено наполеоновского кордона. Вот почему в 1808 году Наполеон решил ее аннексировать. В июле 1809 года, после неудавшейся попытки англичан захватить Зеландию, он лишь укрепился в своем намерении. В марте 1810 года Людовику было предложено уступить Франции земли к югу от Рейна. Отныне семи тысячам французов (со временем их число возросло до двадцати тысяч) предстояло контролировать голландское побережье»[46].

Современный нидерландский историк Геерт Мак дает следующую характеристику деятельности Луи в качестве короля Голландии: «Решающим толчком к созданию единого нидерландского государства стал чудовищный взрыв. Двенадцатого января 1807 года в 4 часа 15 минут дня в Лейдене, на канале Стейнсхюр, между улицами Нивстеех и Лангебрюх, предположительно из-за небрежности двух членов команды взлетело на воздух нагруженное под завязку судно, перевозившее порох. Грохот был слышен даже во Фрисландии. Погибло около 160 человек, из 2000 раненых многие остались инвалидами… Это несчастье стало поворотным пунктом по двум причинам, что признается и современными исследователями. Во-первых, потому, что оно было воспринято как первая национальная катастрофа. Прежние несчастья — прорывы плотин, наводнения, взрывы пороха — рассматривались, скорее, как местные или региональные несчастья, и сбор средств и другие акции помощи имели прежде всего религиозную мотивацию. Эта же катастрофа с самого начала воспринималась как общая, национальная трагедия или, как говорилось с церковных кафедр, как „всеобщее бедствие, переживаемое всем Отечеством“… Во-вторых, вследствие этой катастрофы нидерландцы осознали совершенно новый феномен: монарх призван заботиться обо всей нации и — в качестве символа — объединять ее. За полгода до этого коронованный брат Наполеона сразу же понял, что несчастье может дать ему возможность привязать к себе его до тех пор равнодушных подданных. Через несколько часов после взрыва он уже ходил по развалинам. С военной оперативностью и целеустремленностью он несколько дней практично и эффективно руководил спасательными работами. Он предоставил свой дворец для жертв катастрофы и пожертвовал солидные суммы из личных средств на восстановительные работы.

Такое поведение было характерно для этого энергичного и деятельного, но впоследствии сильно недооцененного монарха, который, с одной стороны, в методах управления и создаваемых государственных институтах имитировал французские образцы, а с другой — постоянно учитывал особенности Нидерландов. И он действительно был здесь символом нации. Его правление продолжалось всего четыре года, но этого было достаточно, чтобы нидерландские республиканцы, уставшие от постоянных внутренних раздоров, почувствовали вкус современной монархии. И он им понравился»[47].

* * *

Несмотря на все увещевания, призывы и угрозы императора, отношения Луи и Гортензии не складывались, и все шло к окончательному разрыву, но именно в этот момент в жизнь королевской четы вмешались обстоятельства, которые на некоторое время их снова объединили. 5 мая 1807 года умер первенец, Наполеон Шарль. Болезнь горла перешла в заражение гортани и дыхательных путей (круп), и, несмотря на все усилия врачей, спасти малыша не удалось. Несколько часов Луи и Гортензия провели в слезах на коленях у постели сына. После этого вместе отправились в королевский дворец Лакен, в оккупированные французами австрийские Нидерланды (сейчас там находится резиденция бельгийской королевской семьи в Брюсселе), где к ним присоединилась Жозефина. Хотя через некоторое время Луи отправился обратно в Голландию, но некое связующее звено между ним и супругой осталось. Они словно почувствовали объединявшее их начало.

В это время королевская чета активно переписывалась и была готова снова проводить время вместе, деля горе и радости. Как свидетельствует Бреслер, «Гортензия была безутешна в своем горе. По своей природе она инстинктивно чувствовала себя жертвой жизненных несчастий, но имела стальную волю к выживанию. Поскольку она никогда не забывала о своем высоком социальном положении, она старательно улыбалась сквозь слезы. В первых главах своих мемуаров, начатых в возрасте тридцати четырех лет, она писала в несколько причудливой форме: „Моя жизнь была такой блистательной и такой несчастной, что люди этим заинтересовались. Мир превозносил или порицал меня в зависимости от обстоятельств, но всегда с преувеличением, потому что мой высокий ранг немногим позволял приблизиться ко мне, чтобы иметь возможность судить правильно. Я полагаю, что не заслужила ни хвалебных речей, ни слишком строгой критики. Мое сердце всегда вело меня во всем, что бы я ни делала, а может ли оно ошибаться, когда чисто?“»[48].

Жозефина и Наполеон I также приложили дополнительные усилия в целях единения Гортензии и Луи. Это на некоторое время дало свои результаты. Правда, вскоре, как утверждает Ридли, «Гортензия в своем горе, как обычно, повернулась к матери, а не к мужу, и уже через несколько дней отправилась в дом Жозефины в Мальмезон, а Луи вернулся в Голландию. Она все еще была полностью поглощена смертью своего ребенка, хотя и получила неукоснительный наказ от Наполеона I прекратить продолжительный траур, поскольку, как он сказал ей, „короткий период скорби был бы правильным, но если она продолжит траур, то он будет рассматривать его как оскорбление самой себя“. Она прислушалась к этим мудрым словам и, оставив сына, Наполеона Луи, с Жозефиной, отправилась на отдых на Пиренеи, в Котре́. Она путешествовала тайно с небольшой свитой, но о ее присутствии там вскоре стало широко известно; особенно после того, как она стала одаривать щедрыми чаевыми швейцаров и гидов. Гортензия терпеливо переносила знаки внимания, которых удостаивалась от суетливых и напыщенных мэров, но при этом продолжала относиться ко всем со своим обычным обаянием и вскоре стала очень популярна в этом районе»[49].

Единое горе, время, проведенное с супругой в Бельгии в начале мая, и настоятельные требования императора и Жозефины привели к тому, что Луи покинул Голландию и отправился на Пиренеи к Гортензии. Там Луи не нашел взаимности от супруги и через две недели уехал на воды в Юсса, в Арьеже, а Гортензия отправилась путешествовать дальше по Пиренеям. При этом, как говорит Ридли, в последующем они неизменно «заявляли, что у них не было сексуальных отношений в Котре́»[50].

Судя по воспоминаниям спутников королевы, она впервые с момента смерти сына была весела и беззаботна, полностью отдаваясь прелестям поездки. 25 июля она посетила прекраснейший высокогорный водопад Гаварни, где и заночевала в придорожной гостинице. Именно этот визит к водопаду, продолжает Ридли, привлек большое внимание историков, поскольку эти события происходили за девять месяцев до рождения Наполеона III. Часто предполагалось, что в гостинице в Гаварни или где-то еще во время ее поездок по Пиренеям она ложилась спать с тем, кто был истинным отцом Наполеона III[51].

Луи все еще был на юге Франции, а Гортензия продолжала свое путешествие по Пиренеям. 11 августа 1807 года они встретились в Тулузе. В этом городе, в отличие от Котре́, у них уже была интимная связь, о чем они говорили в дальнейшем[52]. После они вместе отправились из Тулузы в Париж. В дороге у них также были интимные контакты. 27 августа они прибыли в Сен-Клу. Через месяц Луи вернулся в Голландию, а Гортензия — в Париж. Они не встречались вплоть до рождения сына 20 апреля 1808 года в Париже, то есть восемь месяцев с момента их встречи в Тулузе.

На этом месте нашего рассказа, полагаю, будет не лишним прерваться и дать кое-какие пояснения, которые имеют огромное значение для последующего изложения биографии Наполеона III.

Почему столь большое внимание этому периоду жизни Гортензии и Луи уделяют авторитетные историки, исследователи и политики, а также к каким в конечном итоге выводам они приходят? Прежде всего, следует сказать, что происхождение Луи Наполеона (Наполеона III) интересует специалистов и общественность с учетом тех политических событий, которые произойдут во Франции уже в середине XIX века. Луи Наполеон шел к власти на волне популярности идеи бонапартизма и олицетворял собой продолжение политики и славы Наполеона I — ведь он был его ближайшим родственником, племянником.

Будущий первый президент и император французов обещал своим согражданам возвращение и сохранение идей Великой французской революции, которые не воспринимали королевский режим и старые порядки. Он выступал гарантом стабильности, порядка и успеха — именно тех составляющих элементов французского общества, какие были полностью созвучны направлениям внутренней политики первого императора французов.

Наполеон III выстраивал свою внешнюю политику на идеях отмены решений Венского конгресса 1814–1815 годов, Парижского мира 1815 года и других документов, практически упразднивших все достижения Первой империи и возвративших Францию к границам 1790 года. Франция вновь приступила к активной внешней политике, и ее правитель должен был выглядеть законным главой страны в глазах руководителей и элит других государств. Но все это было возможно при условии прямых да и просто родственных связей между Наполеоном III и Наполеоном I. В противном случае ставился под сомнение сам факт законного прихода к власти гражданина Луи Наполеона.

Одним из самых первых авторитетнейших и принципиальнейших противников Наполеона III был Виктор Гюго, который вскоре после прихода его к власти сказал следующее: «У него нет ничего от Бонапартов — ни внешности, ни их манер, и возможно, он вообще не принадлежит к ним. Когда вспоминают легкий образ жизни королевы Гортензии и сопоставляют даты, то его происхождение ведут от адмирала Верюэля»[53].

В своей поэме «Возмездие» (1853) Гюго уже в эмиграции на острове Джерси написал следующие строки[54]:

«Он — гнусный и убогий, законченная мразь!

И править будет этот понарошку князь?

Ведь оскорбляет небеса скипетр его порой,

Но милостию Божьей явился злой король!

И этот оборванец, что титул свой достал

С зачатием внебрачным и влез на пьедестал,

Подонок с эшафота, случайное дитя,

В чьем имени обман и ложь сплелися не шутя,

Богема на смешеньи коварства или чванства,

Такой чужак войдет в кровь королей Браганса?»[55]

Многочисленные противники и недоброжелатели главы Второй империи продолжают утверждать, что младший брат Наполеона Бонапарта, король Голландии Луи, не является отцом Наполеона III. Сторонники же Наполеона III однозначно утверждают, что он сын короля Луи и племянник великого Наполеона I. Вопрос происхождения императора до настоящего времени остается открытым и вызывает ожесточенные споры, поэтому, не слишком злоупотребляя вниманием читателя, полагаю целесообразным для полноты картины все же посвятить несколько страниц рассмотрению этого вопроса.

Итак, послушаем различные мнения о происхождении третьего сына голландской королевской семьи. Обратимся опять к Ридли. Вот что он пишет: «Неудивительно, что, когда Луи Наполеон был президентом и императором Франции, его враги распространяли слухи о том, что он не сын короля Луи. Поскольку он был обязан своей популярностью и приходом к императорскому трону во многом тому, что считался племянником великого Наполеона, то был бы полностью дискредитирован, если бы можно было доказать, что он не принадлежит к Бонапартам, а отношения между Луи и Гортензией во время его рождения дают хорошие возможности для подобной инсинуации. Но сплетни такого рода, как правило, обманчивы.

По какой-то причине критики выбрали в качестве отца Луи Наполеона голландского адмирала Верюэля. Хотя нет никаких доказательств, что Верюэль был кем-то большим, чем случайным знакомым Гортензии, и нет никаких сомнений в том, что он находился в Голландии в течение лета 1807 года и не был на Пиренеях, когда там была королева. А вот его брат находился там.

Другой „подозреваемый“ — Эли Деказ, будущий герцог Деказ и премьер-министр, который был прикомандирован ко двору Луи Бонапарта в качестве юриста-советника. Он посетил Гортензию в Котре́ летом 1807 года. В то время ходили слухи, что он был ее любовью и, возможно, отцом Луи Наполеона, но, по словам Гортензии, она была раздражена его поведением и не приняла его.

В качестве отца Луи Наполеона были предложены еще несколько человек. Особое внимание было обращено на первого камергера королевы, графа Вильнёва, который находился с Гортензией и ее спутниками в гостинице в Гаварни, а за неделю до этого — в Котре́.

В 1816 году, когда Луи окончательно решил закончить свои супружеские отношения с Гортензией, он написал ей укоризненное письмо, в котором заявил, что в течение всей их семейной жизни было всего три коротких периода, всего три месяца, когда они имели сексуальные отношения: в первые недели после их брака в январе 1802 года; в январе 1804 года, когда был задуман Наполеон Луи, и в Тулузе, во время поездки в Париж в августе 1807 года. Почему Гортензия, отказывавшаяся спать со своим мужем больше трех лет, вдруг согласилась сделать это в Тулузе 11 августа 1807 года? Одно из возможных объяснений заключается в том, что, имея сексуальные отношения с мужчиной в Гаварни в ночь на 25 июля, она поняла, что может быть беременна — современные методы контрацепции были недоступны в 1807 году, и поэтому поспешила в Тулузу к Луи, чтобы никто не мог доказать, что ее ребенок был незаконным. Однако большинство историков, которые тщательно изучали этот вопрос, решили довериться Гортензии и приняли легитимность ее сына. Все, что можно сказать с уверенностью, это то, что вряд ли когда-нибудь будет возможно доказать, был ли Луи Бонапарт отцом Наполеона III или нет»[56].

Британский историк Дэвид Стэктон полагает, что Луи Бонапарт — отец Наполеона III. «Когда умер ее (Гортензии. — Прим. авт.) старший сын Наполеон Шарль, — пишет Стэктон, — она уехала на Пиренеи. В кои-то веки Луи повел себя правильно. В итоге 20 апреля 1808 года родился их последний ребенок, Луи Наполеон — будущий Наполеон III. К этому сыну Луи испытывал особую неприязнь и всегда утверждал, что это не его сын (и был неправ — Гортензия стала любовницей Шарля де Флао немного позже). „Как приятно жить вдали от вас, ничего не обсуждать с вами, ничего не ждать от вас. Если мне есть чего бояться, вы тут ни при чем“, — написал Луи жене в качестве поздравления»[57].

Не ставит под сомнение отцовство Луи французский биограф Наполеона III Жан Гетари, который считает, что некоторые историки несправедливо в качестве аргумента приводят факт его отсутствия при рождении ребенка. «При этом они, — говорит Гетари, — не принимают во внимание, что король Луи был со своей женой в Котре́, а впоследствии оставил свое имущество „наследнику Луи Наполеону, единственному сыну“». «Но есть еще один документ, — продолжает Гетари, — который, как мне кажется, имеет еще бóльшую ценность, нежели наследственные дела. Это очень трогательное и нежное обращение Луи к сыну от 9 апреля 1821 года по случаю его первого причастия: „Я даю Вам мое благословение всем сердцем и буду повторять свое отцовское благословение каждый раз в торжественных случаях, каждый день, вечер и всякий раз, когда мое воображение обращено к Вам“». «Разве может человек с какими-либо подозрениями писать сыну такие письма», — задается вопросом Гетари[58].

Французский историк Эрик Ансо утверждает, что король Голландии вначале «проявил меньший интерес к Луи Наполеону, чем к двум другим своим сыновьям. Может быть, потому что сомневался в своем родстве. Однако в конечном итоге начал считать ребенка своим сыном. Его последующее поведение, переписка, последняя воля свидетельствуют об этом. По общему признанию, маленький Луи напоминал внешне мужчин рода Богарне, а его профиль и особенно горбинка на носу выдавали его сходство с королем. Кроме того, Луи оценил определенное сходство характера между собой и мальчиком — та же меланхолия, тот же гнев, которые действительно были наследственными, поскольку они жили далеко друг от друга». «Если сегодня невозможно быть категоричным, — продолжает Ансо, — то наиболее вероятная гипотеза, с чем согласны большинство историков, — это отцовство короля Людовика, в котором Луи Наполеон вряд ли когда-либо сомневался»[59].

Завершая рассказ о тайне рождения будущего первого президента Французской республики и императора французов, послушаем одного из наиболее авторитетных биографов Наполеона III — Бреслера. Вот что он говорит на эту тему: «Положительный ответ большинства французских и британских историков до некоторой степени неубедителен. В 1909 году во Франции Андре Лебе писал: „Приходим к выводу, что, скорее всего, он был сыном Луи Бонапарта, но полностью уверенным быть нельзя. Гробница королевы Гортензии в скорбной маленькой церкви Рюэля на окраине Парижа хранит свою тайну“». В 1961 году Адриен Дансет, возможно, один из лучших французских биографов Луи Наполеона, написал следующее: «В сложившейся ситуации очень сложно прийти к какому-то определенному выводу. При современном состоянии наших знаний, вероятней всего, невозможно отказать королю Луи в старой поговорке: „Отец — это тот, кто прошел церемонию бракосочетания“. В 1990 году Филипп Сегён пришел к такому же половинчатому вердикту: „Невозможно отнести отцовство к какой-либо третьей стороне; король Луи — единственный человек, который определенно разделил постель с королевой Гортензией во время его зачатия“.

В Британии доктор Ф. А. Симпсон в 1909 году был более оптимистичен: „Больше доказательств в пользу того, что Луи Наполеон — действительно сын короля Голландии Луи“. Но позднее историки были уже не так уверены. Например, в 1972 году профессор В. Х. Смит из Лондонского университета пришел к следующему выводу: „Судя по всему, нет особых оснований для обвинений в незаконном рождении, хотя чисто арифметически это вполне возможная вещь“.

В 1995 году Тьерри Ленц просто пожал плечами: „По сути, маловажно — был король Голландии или не был действительно отцом Наполеона III. Для политики это не имеет никого значения“. С ним трудно согласиться. Может быть, это „не важно“ с точки зрения политики, но если рассматривать Луи Наполеона прежде всего как человека, то чрезвычайно важно знать, кто его отец. Была ли основана на реальности или заблуждении его собственная глубокая вера в принадлежности к роду Бонапартов»[60].

Учитывая опыт и наработки предыдущих поколений историков, Бреслер провел собственное расследование на основе фактов из жизни Гортензии и Луи Бонапарта, их взаимоотношений, отношений Гортензии с другими мужчинами, а также действовавшего на тот момент законодательства Франции. В частности, он подробно рассмотрел хронологию событий, начиная с приезда Гортензии и сопровождавших ее лиц в июне 1807 года в Котре́ вплоть до возвращения в Париж 27 августа; список мужчин, которые окружали и, возможно, встречались с королевой Голландии в этот период времени (граф Шарль Билонд-Пальстеркамп, маркиз де Кастеллан, адмирал Шарль Анри Верюэль, дипломат Верюэль, граф Эли Деказ, граф Шарль де Флао); физические сходства и различия между королем Луи и его сыном.

Он полагает, что историки обратили недостаточно внимания на воспоминания и мемуары Гортензии, а также на собственную точку зрения Наполеона III на тайну своего рождения. Завершая расследование, Бреслер пришел к следующему выводу: «Ни один британский писатель не приводил собственный взгляд Луи Наполеона на вопрос о его рождении. Я нашел ответ в старой потрепанной книге, приобретенной в букинистическом ларьке на берегах Сены около собора Нотр-Дам. Фердинанд Бак был французским писателем, чей отец, Шарль Анри Бак, был другом и кузеном Луи Наполеона, а также незаконным сыном Жерома Бонапарта. В своей книге Napoléon III inconnu, опубликованной в 1933 году, Бак прямо цитирует то, что сказал Наполеон III его отцу. Император не сомневался, что он сын короля Луи. „Я сделал свои расчеты“, — произнес он.

По итогу дня (как говорят в таких случаях английские юристы), мои размышления привели меня к выводу, что Наполеон III действительно был сыном Луи Бонапарта, брата великого Наполеона. Как адвокат, уверен, что взял бы это дело для рассмотрения в современном суде и выиграл бы его»[61].

Полагаю, что не стоит далее злоупотреблять вниманием читателя тайной рождения Луи Наполеона (Наполеона III). Позволю только кратко выразить свое отношение к рассматриваемому событию, которое произошло более 200 лет назад. Все должно соотноситься с временем и пространством. Бесспорно, есть определенная загадка в отношении отцовства Наполеона III. И по мере того как Луи Наполеон в процессе политической деятельности начинал борьбу за власть, этот факт его биографии приобрел особую значимость. Подчеркну — особую, потому что Луи Наполеон шел к власти, представляя интересы тех слоев населения и элит, которые были сторонниками принципов и духа политики Наполеона I, что позднее было сформулировано как бонапартизм.

Здесь следует отметить следующее: что было приемлемо и успешно применялось во внутренней и внешней политике Франции в начале XIX века, естественно, не могло быть применимо в условиях середины XIX века. Так что Наполеон III под флагом Наполеона I использовал свои методы и инструменты во внутренней и внешней политике страны.

Тем не менее в тот ключевой момент истории Франции (да и в целом европейской истории) тайна рождения Наполеона III имела огромное значение, поэтому становится более понятным яростное столкновение сторонников и противников разных версий рождения Луи Наполеона. Кстати говоря, во времена Второй империи были запрещены какие бы то ни было публикации и обсуждение происхождения Наполеона III, которые отличались от официальной версии (то есть отцовства короля Голландии).

Вместе с тем, на мой взгляд, гораздо важнее то, что Луи Наполеон воспитывался в духе приверженности к Первой империи и в конечном итоге полностью внутренне чувствовал свою прямую связь с первым императором французов. Это стало его духовным миром и побудительным мотивом всех его политических поступков. И даже если допустить, что он генетически не Бонапарт, — это уже не имеет никакого значения. Так что на этом мы ставим точку и снова переносимся в Париж.

Глава 2

Рождение и детство

Третий ребенок в голландской королевской семье появился на свет в час ночи 20 апреля 1808 года в Париже, в особняке на улице Серютти, 8[62]. Роды, длившиеся более двадцати часов, проходили тяжело. У врачей были все основания считать, что ребенок может не выжить. Младенца сразу же обмыли в ванночке с вином и завернули в теплые хлопковые полотенца. «Он был таким слабеньким, что я боялась, что потеряю его при родах», — вспоминала позднее Гортензия[63]. Король Голландии Луи при этом событии не присутствовал: он был в Утрехте и готовился переехать в новую столицу страны, Амстердам.

В официальном издании, в газете Le Moniteur, 21 апреля было размещено следующее сообщение[64]:

«Вчера, в час ночи, ее Величество Королева Голландии благополучно разрешилась от бремени. В соответствии со статьей 40 Конституционного Акта от 28 флореаля 12-го года, Канцлер империи засвидетельствовал рождение принца и сразу же написал об этом событии Императору, Императрице и Королю Голландии. В пять часов вечера акт рождения был принят архиканцлером при содействии члена государственного совета, секретаря императорской семьи Его Превосходительства Рейньо де Сен-Жан д’Анджели. В отсутствие Императора новорожденный принц еще не получил имени. Это будет предусмотрено последующим актом, согласно распоряжениям Его Величества».

Рождение сына Луи у Гортензии совпало с одним из важнейших периодов в жизни Первой империи. Начиналась испанская эпопея, которая стала первым предвестником будущего крушения всего здания, задуманного и неустанно возводимого Наполеоном I. Начало 1808 года было временем мучительных раздумий и последующих действий императора на пиренейском направлении. Наполеон I всячески старался включить Испанию и Португалию в сферу интересов Франции. Более того, эти страны должны были стать зависимыми от политики и экономики Франции, то есть оказаться полностью в подчиненном положении по отношению к своей северной соседке.

Император также осознавал, что политика континентальной блокады Великобритании не достигнет своей цели, если Испания и Португалия будут и дальше продолжать поддерживать экономические связи с Англией. Пиренеи стали огромной дырой во всей системе континентальной блокады. Английские товары через Пиренейский полуостров распространялись по всему континенту, в том числе во Францию. Британцы устраивали там свои базы и постоянно угрожали южным рубежам империи. Это было недопустимо. Такому состоянию дел, по мнению императора, необходимо было положить конец. Исходя из своей привычной политики установления власти на подконтрольных территориях через представителей дома Бонапартов, Наполеон I вновь обратил свой взгляд на Луи.

27 марта 1808 года император послал письмо брату, в котором предложил стать королем Испании. В нем он, в частности, писал следующее: «Испанский король (Карл IV. — Прим. авт.) отрекся от престола; „князь мира“ (Мануэль Годой, испанский государственный деятель, фаворит королевы Марии Луизы Пармской, жены короля Карла IV. — Прим. авт.) сидит в тюрьме. Я решил посадить на испанский трон французского принца. Климат Голландии вам не подходит. Я прочу вас на трон Испании. Немедленно отвечайте мне по существу — согласны ли вы стать королем Испании?»[65]

Однако Луи не собирался быть марионеткой в руках брата и в ответном письме отверг это предложение: «Я не губернатор провинции. Для короля это не продвижение, а перед Провидением все равны. С каким лицом я пойду требовать клятву верности от другого народа, если не останусь верным тем, ради которых принял Голландию, когда всходил на трон?»[66] В конечном итоге испанский трон достался Жозефу, бывшему королю Неаполитанского королевства, которого в Южной Италии заменил маршал Мюрат, женатый на сестре императора Каролине.

Отбывая в начале апреля 1808 года в Байонну для переговоров с испанскими монархами Карлом IV и Фердинандом VII, Наполеон I дал соответствующие инструкции архиканцлеру империи Камбасересу относительно рождения ребенка Гортензии и Луи[67]. И надо сказать, что архиканцлер в точности исполнил все наказы императора. Он неустанно следил за всем, что происходило в доме на улице Серютти, и вечером засвидетельствовал рождение ребенка.

Убедившись, что новорожденный прожил несколько часов после родов, в пять часов вечера 20 апреля камергер Гортензии Вильнёв и камергер короля Луи Билонд-Пальстеркамп покинули Париж и направились соответственно в Байонну и Амстердам, чтобы проинформировать Наполеона I и короля Луи о рождении голландского принца. Новость о рождении ребенка вызвала повсеместно бурную радость. Поскольку родился не только принц у голландской королевской четы, но и принц империи, Наполеон I отдал приказ об артиллерийском салюте, который вначале был произведен в войсках на границе с Испанией, а потом и на всей территории огромной империи от Дуная до Атлантики, от Северной Германии до Южной Италии. В Амстердаме торжественно прошли войска и состоялись массовые гулянья. Весь город был в праздничной иллюминации, и в Париж отправились посыльные с поздравлениями и пожеланиями скорейшего возвращения королевы с принцем в Голландию.

В письме от 23 апреля из Бордо Гортензию поздравила мать: «Я, моя дорогая Гортензия, просто переполнена радостью. Новости о твоем счастливом разрешении от бремени мне вчера принес господин де Вильнёв. Я почувствовала, как бьется сердце, в тот момент, когда увидела его, но я надеялась, что он принес только хорошие вести, и предчувствия не обманули меня. Я знаю, что Наполеон Луи успокоится из-за того, что не имеет сестры, и он уже очень любит своего брата. Обними их обоих за меня»[68].

Наполеон I отправил Гортензии сообщение, в котором, в частности, написал: «Слышал, что Вы счастливо разрешились от бремени мальчиком. Это вызвало у меня величайшую радость. Я сейчас хочу быть уверенным, что Вы хорошо себя чувствуете»[69]. Несмотря на все добрые пожелания, король Голландии был не в духе. У него были мрачные предчувствия относительно ребенка и намерений императора, что и нашло отражение в его письме к жене от 24 апреля 1808 года: «Я умолял Мамá [Летицию] и просил г-жу де Бауберс дать точные сведения о Вашем здоровье. Надеюсь, они скоро расскажут мне о Вашем полном выздоровлении. Я прошу Вас, когда де Вильнёв вернется, дать мне знать, что написал Император. Я желаю, чтобы маленький был крещен, но чтобы он был торжественно крещен здесь. Однако я подчиняю свои желания Вашим и воле Императора. Прощайте, Мадам!»[70]

Тяжелые роды и первые часы жизни младенца убедили Гортензию, что она и ребенок не смогут пережить первые несколько суток. Она не скрывала свои мрачные мысли от окружающих. Правда, многие усомнились в ее словах. Они утверждали, что королева Голландии сочинила всю эту историю, чтобы подкрепить свои утверждения, что малыш появился преждевременно и он сын короля Луи[71]. Как мы еще раз убеждаемся, все разговоры и сплетни вокруг рождения третьего сына в голландской королевской семье имеют весьма давнюю историю, буквально с первых минут жизни будущего президента и императора Франции.

В соответствии с законодательством Первой империи, любой родившийся ребенок должен был пройти процедуру регистрации. При этом к моменту регистрации он должен был иметь имя. В случае с третьим сыном голландской королевской семьи все было не так. По заведенному порядку право давать имя рожденному в такой семье принадлежало только императору. Однако Наполеон I в это время находился на испанской границе и из-за своей занятости не смог сделать это в течение шести недель. Новорожденный именовался просто как «голландский принц»[72].

Только 2 июня 1808 года Камбасерес, появившийся в доме на улице Серютти, объявил, что император отдал распоряжение назвать малыша Шарлем Луи Наполеоном. Однако имя «Шарль», как говорит Бреслер, быстро исчезло, и позднее будущий правитель Франции его близкими и друзьями всегда именовался Луи, как того он хотел и сам[73]. В этой связи король Луи написал старшему брату следующее: «Я с готовностью буду исполнять желания Вашего Величества относительно имени, которое будет дано его сыну»[74].

Как полагает Ансо, притяжательное местоимение «его», которое было использовано в письме Луи к Наполеону I, свидетельствует о том, что король Голландии был крайне раздражен и находился в плену у слухов о причастности брата к рождению его детей. Возможно, эти слухи целенаправленно распространялись недоброжелателями первого императора французов и в какой-то мере отражали в целом политическую ситуацию с бездетностью Наполеона I[75]. При этом император не спешил опровергать эти домыслы, поскольку, с учетом отсутствия прямых наследников, не раз говорил, что может передать корону детям своих братьев, в том числе и Луи.

Однако отметим, что, какие бы ни ходили разговоры вокруг младшего сына голландской королевской семьи, состояние здоровья младенца действительно оставляло желать лучшего. Гортензия смогла достаточно быстро восстановиться после родов, но малыш был очень слабым. Она продолжала беспокоиться о здоровье сына еще несколько месяцев. Весной королева уволила кормилицу и заменила ее новой, мадам Буре, которую сама же и нашла в маленькой деревне. Живая и привлекательная маленькая брюнетка оказалась прекрасной кормилицей и замечательной воспитательницей. Она сохранила верность Луи Наполеону до конца своей жизни. Выбор ее в качестве няни одобрил сам император.

Благодаря заботам мадам Буре малыш, на радость матери и окружающим, стал гораздо крепче и к концу августа был достаточно здоров, чтобы пройти вакцинацию без каких-либо последствий. Что интересно, что собственный сын мадам Буре — Пьер Буре, поделившийся с Луи Наполеоном молоком своей матери, впоследствии станет верным другом и сторонником своего молочного брата, который во времена Второй империи назначит его казначеем императорской семьи.

Всю весну и лето 1808 года король Луи настойчиво звал Гортензию вместе с сыновьями приехать в Голландию. За помощью он обратился к императору и матери. Император не ответил, а мадам Летиция не могла повлиять на невестку. Вскоре Луи понял, что королева не собирается возвращаться, и тогда стал требовать прислать к нему старшего сына, Наполеона Луи. В письме от 23 августа 1808 года король Голландии написал следующее: «Я провел зиму без него. Я один, абсолютно один… Мадам, Вы насмехаетесь! Ваша совесть позволяет не допустить отправки сына к отцу?! Разве его брат не с Вами, разве Вы не в Париже, в окружении своих друзей и семьи, без моих страданий и моих болезненных обязанностей?»[76]. Однако Гортензия либо игнорировала письма мужа, либо отвечала, что приедет позже. В конечном итоге Наполеон Луи не отправился к отцу в Голландию.

С осени 1808 года отношения между королем Голландии Луи и Наполеоном I обострились. Политика неисполнения губительных для королевства норм Берлинского декрета о континентальной блокаде привела к ответной реакции со стороны Парижа. В сентябре того же года император ввел эмбарго на всю торговлю между Францией и Голландией. Для небольшой страны, которая всецело зависела от торговли и экономических отношений со странами, обладавшими большими рынками, это было катастрофой. Король был вынужден капитулировать и согласиться в качестве условия отмены эмбарго на то, чтобы французские официальные лица были размещены в Голландии с полномочиями арестовывать и наказывать голландцев, нарушавших Берлинский декрет.

Все это время старший сын короля продолжал оставаться в Париже. В марте 1809 года Наполеон I, не поставив заранее в известность брата, сделал Наполеона Луи великим герцогом Герцогства Берг в Германии и одновременно, в соответствии с законодательством об императорской семье, назначил Гортензию опекуном мальчика[77]. Не надо особо говорить, как эти решения императора были болезненно восприняты королем Голландии, и он запомнил это надолго.

Луи Наполеон и его брат жили вместе с матерью в Париже. Когда Луи понял, что Гортензия не собирается возвращаться с детьми в Голландию, это еще больше их отдалило. Говоря о взаимоотношениях короля и королевы, смею предположить, что они сыграли свою роль в отношении населения королевства к Гортензии. Дело в том, что в Голландии с симпатией относились к королю, но, увы, недолюбливали королеву: голландцы не одобряли ее пренебрежительного отношения к их стране. Насколько обоснована была эта народная нелюбовь? Трудно однозначно ответить на этот вопрос. Полагаю, что здесь сыграла свою роль драма личных отношений между Гортензией и Луи. Король перенес ее и на государственные дела. Имеются сведения, что он запрещал жене появляться на публике, участвовать в различных мероприятиях и потребовал, чтобы ее имя вычеркнули из патронажных списков всех голландских благотворительных организаций, куда она записалась. При других, счастливых, обстоятельствах семейной жизни, полагаю, Гортензия смогла бы стать достойной королевой для своих подданных.

Что касается императора, он выказывал недовольство королем Голландии, который не желал слепо выполнять приказы из Парижа, выговаривал брату за неумение найти общий язык с женой и устроить семейную жизнь. Гортензии же он всячески благоволил. разрешал привозить племянников к себе и, когда была возможность, с удовольствием проводил с ними время, играл и занимался. Рядом с его обеденным столом постоянно находился небольшой столик для племянников. При этом Наполеон I следил за состоянием их здоровья и воспитанием. Любое нарушение установленных им порядков строго пресекалось. Так, весной 1809 года он находился в Германии (начиналась новая война с Австрийской империей), а Гортензия вместе с малышами поехала на воды в Баден. 29 мая император написал из Эберсдорфа следующее письмо: «Дочь моя, я очень недоволен, что вы позволили себе покинуть Францию без моего разрешения, и особенно тем, что вывезли моих племянников из Франции. Поскольку вы находитесь на водах Бадена, можете там остаться, но в течение часа после получения этого письма отправьте двух моих племянников в Страсбург, поближе к императрице. Они никогда не должны покидать Францию.

Впервые у меня есть основания быть недовольным вами: вы не можете распоряжаться моими племянниками без моего разрешения. Вы должны понимать весь вред, который может быть причинен им. Поскольку воды Бадена полезны для вас, вы можете остаться там на несколько дней, но я повторяю — не задерживая ни на мгновение, отправьте моих племянников в Страсбург. Если императрица поедет на воды в Пломбьер, они могут сопровождать ее там; но они никогда не должны переходить Страсбургский мост»[78].

Мать Гортензии, императрица Жозефина, узнав о недовольстве императора, посоветовала дочери написать письмо, в котором следовало объяснить, что мальчики постоянно находятся в Страсбурге и в Баден приехали лишь на несколько дней проведать мать. В конечном итоге Наполеон I официально издал распоряжение, в котором детям Гортензии запрещалось покидать территорию Франции[79].

Осенью 1809 года отношения между королем и королевой Голландии разладились окончательно. В ноябре Луи приехал в Париж на семейный совет для решения вопроса о разводе Наполеона I и Жозефины. И хотя должны были обсуждаться дела Наполеона I, эта поездка в столицу империи не сулила королю ничего хорошего. Ему предстояло объясниться с братом по вопросу о политике, проводимой королевством, о невыполнении Голландией предписаний имперского правительства относительно континентальной блокады, а также о своей личной жизни.

Однако отношения с супругой были испорчены до такой степени, что Луи не остановился на улице Серютти, а все время жил у своей матери, мадам Летиции. Это обстоятельство не могло не радовать Гортензию, но ценой относительного спокойствия стало то, что она была вынуждена каждый день отправлять мальчиков к отцу. Однажды Луи Наполеон заболел и остался дома. Недоверие супругов дошло до того, что король, не удовлетворенный объяснениями жены, специально приехал к ней, чтобы у постели младшего сына удостовериться в его болезни.

Может быть, в отношении жены Луи и мог вести себя как тиран, но со старшим братом такие номера не проходили. Император сразу предупредил Луи, что не потерпит сопротивления со стороны голландцев: «При первом же оскорблении моего флага или орла я прикажу схватить любое должностное лицо и повесить на ближайшей рее»[80]. В завершение разговора Наполеон I в свойственной ему манере потребовал, чтобы четыре провинции Южного Брабанта, которые были в составе Голландии с XVI века, перешли под контроль Франции. Взамен император предложил передать королевству территорию в Германии. Луи категорически отказался, но впоследствии, разумно рассудив, что находится в Париже в качестве заложника и перед его дверью уже выставлена охрана, постоянно следовавшая за ним, согласился на территориальную экзекуцию своего королевства. После четырехмесячного сопротивления он подписал соответствующий договор, и в качестве награды ему разрешили вернуться в Голландию вместе с Гортензией и Наполеоном Луи[81]. Воис тину императорская награда!

Несмотря на то что семья была рядом, король пребывал в депрессии. Французы полностью хозяйничали в стране, и голландские подданные были справедливо недовольны. Экономика, которая за последние годы и так была в состоянии глубочайшей стагнации, постепенно приближалась к точке замерзания. Некогда богатейшие торговые компании и дома влачили жалкое существование. Заброшенные доки и одинокие вымпелы, заходившие в голландские порты, становились объектом пристального внимания французских инспекторов. По всему побережью запылали костры, уничтожавшие конфискованные товары. От процветания былых времен не осталось и следа. Неустроенность воцарилась на улицах городов и деревень. Бедность стала привычной обыденностью голландцев.

В середине декабря 1809 года было объявлено, что Наполеон I и императрица Жозефина расстаются, и чуть позднее — о браке между императором и дочерью австрийского императора Франца I, Марией-Луизой. К слову сказать, Мария-Луиза приходилась внучатой племянницей французской королеве Марии Антуанетте, в свое время также бывшей австрийской принцессой, которая была казнена в революционном Париже в 1793 году.

Это было политическое решение императора французов, поскольку Жозефина не могла родить наследников, что ставило под сомнение жизнеспособность Первой империи в долгосрочном плане. Родство же с домом Габсбургов позволяло легитимировать клан Бонапартов в глазах европейской аристократии, получить потомство, узаконить территориальные и имущественные приобретения Французской империи и завершить (как это представлялось Наполеону I) многолетнюю борьбу с Австрией.

Развод императора с Жозефиной был с нескрываемым удовлетворением встречен всеми членами семейства Бонапартов. Они так и не смирились с тем, что Жозефина была женой Наполеона и императрицей. С другой стороны, это было тяжелое решение для Жозефины и ее детей — Евгения и Гортензии. «Жертвоприношение было делом решенным, оставалось его совершить», — напишет позднее Гортензия[82]. Жозефина сохранила титул императрицы и поселилась в оставленной ей по условиям развода усадьбе Мальмезон, где она жила, окруженная своим прежним двором. В отношении Евгения и Гортензии изменений не произошло, и император продолжал относиться к ним как к своим детям.

1 апреля 1810 года в Париже состоялся торжественный обряд венчания Наполеона I и Марии-Луизы. Во Франции появилась новая императрица.

В личной жизни короля Голландии после возвращения из Франции улучшений не наметилось. Хотя впервые за три года в страну вернулась королева, она пробыла там только шесть недель. Гортензии не нравился Амстердам и старая ратуша, где она с сыном была вынуждена жить. Ратушу она находила жуткой и темной. Амстердам ей претил даже больше Гааги, где она бывала раньше[83]. Жизнь рядом с нелюбимым мужем (они перестали даже разговаривать между собой) и непостоянная погода доводили ее до сумасшествия, и в начале июня 1810 года она уехала на воды в Пломбьер. Как оказалось, навсегда, больше она никогда не увидит Голландию. Наполеон Луи в это время оставался с отцом. Правда, ненадолго.

Независимости Голландии, даже номинальной, пришел конец. Три недели спустя Наполеон I под предлогом того, что голландцы оскорбили кучера французского посла, приказал императорским войскам занять все королевство[84]. Луи, предчувствуя, что дело движется к оккупации страны и он не в состоянии чем-либо помочь своим подданным, стал заранее готовиться к неизбежному. Как говорит Стэктон, «Луи решил доставить брату максимум неприятностей единственным доступным ему способом — провозгласил себя жертвой тирании брата. Он уже некоторое время строил планы мести, действовал тайно и с осторожностью. Король переправил свои драгоценности из страны, потихоньку продал всю недвижимость, вытянул десять тысяч золотых франков из Государственного банка. 3 июля 1809 года он разослал три документа: первый — свое отречение в пользу сына, Наполеона Луи, или, в случае неудачи, Луи Наполеона; второй — протест против действий брата в качестве императора; и третий — обращение к голландскому народу. Потом сел ужинать.

Той ночью, в одиннадцать часов, в переулке перед его убежищем в Харлеме остановилась карета, и, оставив любимого сына, но взяв любимую собаку — дворняжку, Луи пустился в бега. Что интересно, по дороге к карете он упал в канаву, но его это не остановило. Ему было хорошо. На одной из стоянок собаку задавила карета. На рассвете он уже приближался к немецкой границе. После этого никто из окружения императора не знал о его передвижениях. Только через две недели стало известно, что он, как обычно в трудные времена, отправился на воды — на этот раз в Теплице, Богемия, на австрийской территории.

К его досаде, отречение означало, что Гортензия станет регентом Голландии, пока страну не захватит Наполеон. Правда, ее правление длилось не больше недели, да и в стране ее не было. Наконец-то, в двадцать семь лет, Гортензия, которой Наполеон пожаловал поместье Сен-Лё (Луи в письме запретил ей принимать этот дар, но она благоразумно его проигнорировала), получила свободу и могла жить, как ей хочется»[85]. К этим словам британского историка добавим, что в обращении к своим подданным он «просил смириться с волей Императора, чьи солдаты входят в пределы страны»[86]. Скорее всего, им ничего другого и не оставалось. И все же голландцы сохранили теплые воспоминания о своем короле, который, несмотря на все душевные переживания и телесные недуги, оказался неплохим монархом, по меркам начала XIX века очень даже неплохим, с учетом того, что он был иностранцем. Луи не по своей воле стал править страной, но принял ее всей душой.

Император был в Сен-Клу, когда ему доставили из Голландии депешу с актом отречения Луи. Наполеона I просто взбесило поведение брата, и он разорвал акт отречения. Вслед за этим он разразился гневной тирадой в адрес Луи, припомнив все то добро, которое он ему сделал. «Я воспитывал его на свое грошовое жалованье артиллерийского лейтенанта, — кричал Наполеон I. — Я делил с ним хлеб и единственный матрас на постели. Куда он уехал?»[87]. Немного остыв и обратившись к Наполеону Луи, император сказал, что поведение короля Голландии огорчило его, но это следствие исключительно болезни Луи.

Когда выяснилось, куда подевался Луи, Наполеон I обратился к нему с требованием вернуться обратно во Францию. Однако Луи отказался это сделать. Тогда император немедля дал согласие на раздельное жительство супругов, передал все имущество и доходы брата на французской территории в пользование Гортензии и ее сыновей, оставил за ней все привилегии королевы, пожаловал поместье Сен-Лё[88]. Таким образом, Гортензия получила дополнительно в год доходов на три миллиона франков, а также еще 500 тысяч франков за старшего сына, Наполеона Луи, и 250 тысяч франков за Луи Наполеона. Кроме того, как мы помним, она была фактически хозяйкой герцогства Берг. В соответствии с имперским декретом, Гортензия стала называться не «Королевой Голландии», а «Королевой Гортензией», а ее сыновья Наполеон Луи и Луи Наполеон — соответственно «Герцог Берг» и «Принц Луи Наполеон»[89].

Можно только себе представить, с какой радостью восприняла все эти изменения Гортензия. Она стала свободной женщиной с королевским статусом и такими же королевскими доходами. К этому времени она весьма активно общалась с 24-летним офицером-красавцем Шарлем де Флао, который был внебрачным сыном бывшего министра иностранных дел Франции Шарля Мориса Талейрана. От этой связи осенью 1811 года у Гортензии тайно родился мальчик, Огюст Шарль. Несмотря на завесу секретности, которой Гортензия и де Флао пытались окружить это событие, император по каналам тайной полиции хорошо был обо всем информирован.

Гортензия Богарне с детьми (Наполеон Луи и Луи Наполеон).

Художник Ф. Жирар, 1811

При регистрации младенца 21 октября 1811 года в III округе Парижа его родителями были записаны офицер Огюст Жан де Морни и его жена Эмили Корели[90]. Императору не нравилась вся эта история с младенцем. Он был в гневе от поведения офицера своей армии и приказал де Флао срочно удалиться из Парижа. К Гортензии же он проявил снисходительность и не стал акцентировать внимание на этом событии и предавать его огласке. Императрица Жозефина до конца своей жизни так и не узнала о наличии еще одного внука[91]. Пикантность ситуации заключалась еще и в том, что Наполеон III узнал о наличии единоутробного брата только через много лет после смерти своей матери из ее оставшихся записей. Огюст войдет в историю под именем герцога де Морни и сыграет огромную роль в жизни своего брата и всей Второй империи.

Что же происходит с маленьким Луи Наполеоном? Где же он? Большей частью в Париже, на улице Серютти, но иногда его вывозят в Тюильри, Сен-Лё, Сен-Клу, Фонтенбло и Мальмезон. Гортензия в свое время прошла хорошую школу обучения в пансионе мадам Кампан (напомню, когда-то Кампан была фрейлиной королевы Марии Антуанетты), поэтому она достаточно деятельно и со знанием дела подошла к воспитанию и обучению своих сыновей. Мальчиков держали в строгости и умеренности; поблажек, которые присуще давать детям коронованных особ, она пыталась не допускать. Гортензия, как и другие сторонники бонапартизма, полагала, что аристократия времен Первой империи в корне отличается от дворянства и аристократии старой королевской Франции, поскольку она оберегает завоевания революции и у нее неразрывная связь с простым народом. Поэтому вне рамок дворцового этикета и официальных мероприятий она строго-настрого приказала гувернанткам и слугам называть Наполеона Луи просто «Наполеоном», а Луи Наполеона — «Луи» вместо положенного «Ваше королевское высочество»[92].

Гортензия назначила госпожу де Бауберс главной гувернанткой принцев, а госпожу де Бушпорн и де Мейл-Курнель — гувернантками. Постоянно с Луи Наполеоном была его кормилица, мадам Буре. От королевы к мальчикам перешла любовь к музыке, художествам и другим искусствам. Живости ума, настойчивости в достижении поставленной цели, хорошим манерам и этикету они также были обязаны своей матери. По заведенному распорядку, если королеву Гортензию не посещали гости или различные посетители, она проводила утро с сыновьями. Во второй половине дня королева, как правило, старалась гулять с ними на свежем воздухе. Королева воспитывала принцев в духе уважения к солдатам, которые воевали во славу императора и Франции. Недалеко от поместья Сен-Лё находилась школа-пансион Collège Écouen для детей-сирот, чьи отцы погибли на полях сражений. Гортензия была покровительницей этого пансиона и часто брала сыновей с собой, когда посещала школу.

Император также проявлял большой интерес к воспитанию племянников, в свободное время часто разговаривал с ними, пытаясь определить, насколько хорошо они развиваются. Он также принял самое деятельное участие в составлении планов и программ обучения мальчиков. При этом император иногда делал такие вещи, которые трудно было объяснить. Как-то в Тюильри он, обхватив руками головы мальчиков, перенес их поочередно с одного места на другое. Это был очень опасный трюк, который вызвал ужас и справедливое негодование со стороны Гортензии[93]. Этот случай запомнился Луи Наполеону на всю жизнь. Однако самым ранним воспоминанием было крещение, которое 4 ноября 1810 года в часовне Фонтенбло провел кардинал Феш. Крестным отцом был сам Наполеон I, а крестной матерью — вторая жена императора, Мария-Луиза[94].

Наиболее теплые воспоминания у будущего императора сохранились о времени, проведенном у бабушки, императрицы Жозефины, в Мальмезоне. Вот небольшой отрывок из воспоминаний, продиктованных уже в конце жизни Наполеоном III: «Я до сих пор вижу, как императрица Жозефина в своем салоне на первом этаже осыпает меня ласками и льстит моему самолюбию, старательно повторяя мои удачные словечки. Бабушка баловала меня в полном смысле этого слова, а вот мать, напротив, с самых юных моих лет старалась исправить недостатки и развить достоинства. Помню, как по приезде в Мальмезон нам с братом разрешали вытворять все, что в голову взбредет. Императрица, самозабвенно любившая свои теплицы и растения, позволяла нам срезать сахарный тростник и сосать его и все время твердила, чтобы мы просили всего, чего захотим. Однажды, в канун какого-то праздника, она вновь повторила свои слова, и мой брат, который был на три года старше и, следовательно, разумней меня, попросил у нее часы с портретом нашей матери. А я, когда императрица сказала: „Луи, проси то, что тебе всего приятней“, попросил позволения побегать босиком с уличными мальчишками. И пусть мое желание не сочтут смешным: во Франции, где я жил до семи лет, одним из самых моих больших огорчений было то, что я всегда выезжал в город в карете четверкой или шестеркой… Как это бывает со всеми детьми, а может быть, еще сильнее, мои взгляды и помыслы притягивали солдаты. Когда в Мальмезоне мне удавалось улизнуть из гостиной, я бежал на большую террасу, где стояли на часах два гренадера. Как-то раз из окна первой передней на первом этаже я заговорил с одним из старых ворчунов, охранявших свой пост. Часовой, знавший, кто я, отвечал, смеясь от всего сердца. Я отлично помню, что сказал ему:

— Я тоже хочу побывать на учении — у меня же есть маленькое ружье.

Тут гренадер велел мне подавать команды, и я начал:

— К ноге! На караул! На ру-ку!

Гренадер же, чтобы доставить мне удовольствие, выполнял мои приказы. Легко представить себе, в какой я пришел восторг. Чтобы выразить солдату свою признательность, я бросился туда, где лежали приготовленные для нас бисквиты. Схватил один, вернулся и сунул его в руку гренадеру, который со смехом взял его, так что я был совершенно этим упоен, полагая, что в самом деле осчастливил вояку»[95].

Можно только представить, какими грустно-счастливыми глазами смотрела бывшая императрица на проделки внуков. Всю оставшуюся нерастраченную любовь и нежность она всецело отдавала им, не представляя, что жизнь отпустила ей уже совсем немного времени. Жозефина с удовольствием брала к себе внуков, поскольку дочь часто отлучалась на воды либо путешествовала. Маленького Луи Наполеона она любила ласково называть Oui-Oui («Да-Да»). Так, летом 1813 года в одном из писем дочери, которая находилась на водах в Экс-ле-Бен, императрица поведала следующее: «Я должна рассказать о прелестном ответе маленького Oui-Oui. Аббат Бертран (первый учитель Луи Наполеона. — Прим. авт.) дал ему читать басню, где речь идет о метаморфозе. Попросив объяснить, что означает это слово, мальчик сказал аббату:

— Я хотел бы превратиться в птичку и тут же улететь с вашего урока, но вернулся бы к приходу господина Хазе (учитель немецкого. — Прим. авт.).

— Однако, принц, — ответил аббат, — ваши слова не очень лестны для меня.

— Нет, — возразил Oui-Oui, — я ведь про урок, а не про вас говорил.

Не кажется ли тебе, как и мне, что возразил он очень умненько? Невозможно выпутаться из затруднения тоньше и изящнее»[96].

Как-то императрица решила побаловать мальчиков подарками и выписала из Парижа два автомата в виде золотых кур, несущих серебряные яйца. Она подарила их обоим внукам и предупредила дочь: «Я подарила их от твоего имени, сказав, что они присланы из Экса»[97]. В другом письме Жозефина писала, что «они отменно здоровы, выглядят исключительно свежими и бодрыми. Маленький Oui-Oui по-прежнему ласков и приветлив со мной. Третьего дня, когда г-жа де Таше уезжала к мужу на воды, он сказал г-же де Бушпорн: „Она, наверно, очень любит мужа, раз уезжает от бабушки“. Не правда ли, очаровательно? В тот же день он ходил на прогулку в лес Бютар и, как только очутился на главной аллее, бросил шляпу в воздух с криком: „Ах, как я люблю природу!“ Не проходит дня, чтобы тот или другой не порадовал меня своей ласковостью. Они оживляют все, что вокруг меня; суди сама, какую радость ты мне принесла, оставив их со мной»[98].

Примерно к этому времени относится характеристика Луи Наполеона, которую ему дала Гортензия Лакруа. По ее мнению, он унаследовал капризность своего отца и манеры матери: «Он был прелестным ребенком, кротким, как ягненок, нежным, ласковым, щедрым (он даже отдавал свою одежду любому, кто в ней нуждался), умным, смышленым, чувственным, словно девушка, но легко сбиваемым с толку и интеллектуально ленивым… У него не было следов высокомерия, и он, безусловно, бросился бы в объятия первого же человека, которого встретил, подавляя его ласками сверх меры или разума таким образом, что люди должны были бы сказать, что у него теплое и любящее сердце. Но в этом ничего не было: он тотчас забыл бы про вас, как только вы исчезли из его поля зрения»[99].

По словам Томсона, «он был мечтательным ребенком, восприимчивым и впечатлительным, но при этом безмерно скрытным. Когда его брат сказал, что хочет стать солдатом, Луи заявил о своем желании продавать цветы, подобно мальчику у дверей Тюильри. Его бабушка, Жозефина, которая любила свой сад, сделала из него своего любимчика; его первый учитель, аббат Бертран, разрешил ему увиливать от проводимых им занятий, а друзья его матери могли позволять ему все, когда „он поворачивался к ним со своим светло-голубым тусклым взглядом, полным нежности и доброты“»[100].

К весьма любопытным чертам характера маленького Луи Наполеона, которые были подмечены окружающими, стоит добавить, что с раннего детства он не имел возможности видеть своего отца и наибольшее влияние в процессе воспитания на него оказывали мать, бабушка и гувернантки. Можно утверждать, что в определенной степени в его детстве преобладало женское начало.

* * *

В то время как Луи Наполеон и его брат подрастали, в жизни Франции и Европы продолжали происходить важные события. Наполеон I достаточно успешно с помощью армии побеждал врагов на континенте, но борьба с Великобританией приобрела характер войны на истощение. Континентальная блокада потребовала огромного напряжения сил. В ответ на усилия французской администрации по недопущению на континент британских товаров мощный британский флот заблокировал европейское побережье, вынуждая население испытывать недостаток в колониальных и промышленных товарах. Многие во Франции и других европейских странах были недовольны политикой императора и всячески старались обойти континентальную блокаду. Наполеон же, по словам Тюлара, демонстрировал полную неспособность бороться с процветавшей на побережье контрабандой. Для укрепления таможенного контроля ему пришлось аннексировать Анкону, провинции, управляемые папским легатом, Парму, Плезанс, Тоскану, Папскую область и Иллирийские провинции, включая Триест, которые по Венскому договору 1809 года перешли во владение Франции. Сенатус-консультом, присоединившим в 1810 году к Франции Голландию, в состав империи были включены: часть Великого герцогства Бергского, два Сальмских княжества, герцогство Ольденбургское, значительная часть королевства Вестфалии и три ганзейских города — Гамбург, Любек и Бремен, образовавших соответственно три новых департамента: Верхний Эмс (Оснабрюк), Нижний Везер (Бремен) и Нижняя Эльба (Гамбург)[101].

«Останься на Северном море хоть один город, согласный торговать с Англией, поток товаров с переполненных складов Гельголанда наверняка затопил бы континент», — разъяснял Шампаньи[102]. Чтобы покончить с нелегальным поступлением товаров из Швейцарии, Наполеон в ноябре 1810 года оккупировал Тессен и Валез. Эта закономерно вспыхнувшая в результате континентальной блокады эпидемия аннексий всколыхнула всю Европу. Она усугубила нестабильность положения на континенте и нанесла ущерб наполеоновской политике в Германии, подорвав авторитет королей — ставленников императора. На европейских монархов, в том числе и на русского царя, которому герцог Ольденбургский приходился шурином, аннексии действовали, как красная тряпка на быка. Быстрое увеличение количества департаментов настораживало даже французов, обеспокоенных будущим страны, непомерно расширявшей свои естественные границы.

* * *

Статус детей Гортензии изменился с 20 марта 1811 года, когда в Тюильри у императора и Марии-Луизы родился долгожданный сын. Мальчика назвали Наполеоном, и он был провозглашен «королем Римским»[103]. Это был прямой и основной претендент на императорскую корону, и в честь этого события по всей империи был произведен артиллерийский салют.

В отличие от Луи Наполеона, крещение короля Римского происходило в торжественной обстановке в соборе Парижской Богоматери[104]. При этом, хотя император и показывал всем, что у него есть наследник, он продолжал хорошо относиться к детям Гортензии и уделять им время.

* * *

Борьба с Англией и континентальная блокада стали просто навязчивой идеей императора французов. Правда, победа в этой борьбе, словно линия горизонта, постоянно уходила дальше и дальше, требуя все новых и новых усилий и жертв. Несоблюдение Российской империей условий континентальной блокады и нарастание противоречий с этой страной в целом привели Наполеона I к решению о проведении военной кампании. В мае 1812 года император отправился в Германию, и в июне началась война с Россией. Начало военных действий окончательно вывело Россию из режима континентальной блокады и состояния войны с Великобританией, что и было подтверждено мирным договором между двумя государствами 18 июля 1812 года в городе Эребру (Швеция).

Поход великой армии Наполеона I в Россию закончился катастрофой. По разным сведениям, в пределы Российской империи вторглось от 610 до 630 тысяч солдат и офицеров, а обратно перешло границу не более 40–60 тысяч. 18 декабря 1812 года император спешно прибыл в Париж. Утаивать то, что произошло в России, уже не имело смысла. В конце декабря 1812 года для французов совершенно неожиданно открылась правда о провале похода на Восток. Первейшей задачей императора стало формирование новой армии. Однако, как показали дальнейшие события, колоссальные потери в России оказались невосполнимыми.

Бывшие союзники Франции в войне с Россией (Пруссия, Австрия) присоединились к российской армии, которая в начале 1813 года перенесла боевые действия на территорию Великого Герцогства Варшавского и Пруссии. В ходе боевых действий в Центральной Европе к союзникам присоединились также Великобритания, Швеция и, позднее, Вюртемберг и Бавария, а на Пиренейском полуострове против французов сражались Испания, Португалия и Англия.

15 апреля 1813 года Наполеон I выехал из Парижа к вновь сформированной армии в Майнц. В мае того же года в Пруссии и Саксонии он одержал несколько побед, но в грандиозном сражении 16–19 октября под Лейпцигом (известном как «Битва народов») потерпел тяжелое поражение и был вынужден с остатками армии отступить на территорию Франции. К концу 1813 года союзные войска подошли к Рейну. С юга из Испании к границам Франции подошли британские и испанские войска под командованием герцога Веллингтона. 14 ноября 1813 года император вернулся в Тюильри. Ситуация была критической.

По мере расширения участников антифранцузской коалиции и военных поражений Наполеона I империя все больше продолжала распадаться. Посыпались короны ставленников императора. Бывший король Голландии Луи проживал в Граце (Австрия), но счел необходимым в такой момент помочь брату. Он предложил императору отправиться в свое бывшее королевство и поднять голландцев на защиту империи[105]. Ситуация в бывшем независимом королевстве была непростой. Голландцы с удовлетворением восприняли новости о поражении Франции в России в 1812 году (выходцы из королевства были в составе великой армии и участвовали в походе на Россию) и в кампании 1813 года. Голландцы рассчитывали на скорое освобождение своей страны от французов. Принц Оранский, Вильгельм (Виллем), призывал соотечественников присоединиться к антифранцузской коалиции и добиваться независимости. Союзники также рассчитывали на помощь со стороны голландцев.

В этих условиях намерения Луи поднять Голландию на борьбу за империю не нашли отклика как у императора, так и, естественно, у принца Оранского. Вскоре на территорию Голландии вступили союзные войска. 30 ноября 1813 года в Схевенингене высадился принц Оранский и 1 декабря, приветствуемый народом и временным правительством, торжественно въехал в Амстердам. К середине декабря 1813 года вся территория Голландии была освобождена.

Тогда Луи решил ехать во Францию. 1 января 1814 года он появился в Париже. Наполеон I принял его тепло и разрешил остаться, но особых полномочий в борьбе с врагами не предоставил. Неожиданное возвращение мужа стало малоприятной новостью для Гортензии. Она всеми силами старалась избегать его общества. Правда, теперь, в условиях военного времени, это было довольно легко сделать. Он опять поселился у своей матери. Однако Луи смог добиться того, чтобы чаще видеть своих сыновей.

* * *

В первый день 1814 года союзные войска перешли Рейн и вступили во Францию. Впервые за много лет со времен Великой французской революции иностранные солдаты шли по французской земле.

С огромным трудом Наполеон I собирал войска. Катастрофические поражения и огромные потери, распад империи, разбросанные по разным европейским крепостям французские войска, переход бывших союзников и родственников в стан врага, экономические неурядицы сказались на боеспособности императорской армии. Соотношение сил было явно в пользу союзников, но император каждый раз отклонял все предложения о мирных переговорах, поскольку не считал нужным соглашаться на какие-либо территориальные уступки и возвращение Франции к довоенным границам. Перешедшей в начале января 1814 года Рейн 250-тысячной армии союзников император смог противопоставить не более 70–80 тысяч солдат. Не хватало самого необходимо — оружия, боеприпасов, обмундирования, провианта, лошадей и т. д.

Рано утром 25 января 1814 года император покинул Париж и выехал к войскам в Шалон. Начиналась знаменитая весенняя кампания 1814 года. С учетом попытки переворота в октябре 1812 года, когда Наполеон I находился в России, было принято решение о регентстве Марии-Луизы и дополнительных полномочиях Государственного совета.

* * *

Все это время Гортензия и ее сыновья находились в Париже. Она продолжала посещать школу-пансионат для детей-сирот в Сен-Лё, оказывала помощь раненым солдатам и офицерам, организовывала сбор средств на военные нужды. Королева распорядилась уменьшить питание для своих сыновей. Мальчики часто болели. Луи Наполеон перенес тяжелое заболевание полости рта и только стараниями своей матери смог превозмочь болезнь[106].

Император обратился к Гортензии с просьбой снова открыть свой салон и организовать несколько вечеров с приглашением Марии-Луизы и других сановников империи. Этим Наполеон I хотел поднять дух в тылу. Несмотря на все трудности, Гортензия исполнила просьбы отчима[107].

Однако в Париж приходили только плохие новости. Иностранные войска наводнили Восточную Францию, с юга продвигались британцы, в стране было неспокойно, активизировались противники императора, практически все молодые мужчины призваны в армию, на улицах было много инвалидов и раненых, наблюдались перебои с продовольствием. Расползались бесконечные слухи, один фантастичней другого. В высших эшелонах власти велись разговоры о необходимости завершения военной кампании, кое-кто откровенно перешел на сторону их противника.

Наполеон I решил не допустить союзников к столице и предпринял тактику молниеносных ударов по союзным войскам. Умело и стремительно перемещая свои войска, он навязывал бои союзникам. Успеху императора способствовало то, что в стане его противников не было согласия и они действовали разрозненно и нерешительно. Император буквально диктовал свою непреклонную волю врагу. Не считаясь с усталостью, плохой погодой, проблемами с провиантом и боеприпасами, французы, зачастую уступая численно, атаковали и атаковали войска противника. За несколько недель они одержали ряд блестящих побед и на нескольких направлениях отбросили иностранные войска.

Неожиданные успехи Наполеона I усилили разногласия среди союзников. Австрийский главнокомандующий Шварценберг был готов к отступлению. «Я признаюсь, что дрожу, — писал он. — Если Блюхер (командующий прусскими войсками. — Прим. авт.), у которого такие же хорошие и столь же многочисленные войска, как у Наполеона, будет разбит, то, я спрашиваю себя, разумно ли принимать сражение. Если и я буду разбит, какой триумф для Наполеона и какое унижение для наших монархов, которые вынуждены будут отступить за Рейн во главе побежденной армии»[108].

Для поддержания духа народа император посылал победные реляции в столицу для опубликования. В них он неизменно заявлял, что отбросит противника за Рейн, естественную французскую границу. «Если мы откажемся от границы по Рейну, — утверждал император французов, — то это означает не только отступление Франции. Это означает наступление Австрии и Пруссии! Франции нужен мир, но тот мир, который ей хотят навязать, принесет ей гораздо больше несчастий, чем война!»[109] Наполеон I стремился всеми силами сохранить в стране лояльность к себе и своему режиму.

Однако с каждым днем таявшая наполеоновская армия не могла на всех направлениях остановить войска противника, которые постоянно получали подкрепления. Подавляющий перевес был у противников императора. Монархи антифранцузской коалиции решили больше не вступать в переговоры с Наполеоном I, а добиваться его безусловного поражения и капитуляции. Они полагали, что прийти к мирному соглашению с императором французов невозможно, поскольку он никогда не согласится на урезание своей власти и территориальные потери. «Надо нанести по режиму Наполеона последний, решительный удар», — заявил австрийский министр иностранных дел Меттерних[110]. А министр иностранных дел Великобритании лорд Каслри написал, что «Ваш мир, который отбросит Наполеона за его прежние границы, будет на самом деле лишь смехотворным перемирием»[111].

В тяжелейших условиях, когда Франция уже много лет вела непрерывные войны, потерпела ряд крупных поражений, практически лишилась всех завоеваний в Европе, экономически и демографически была на грани истощения, вела неравную борьбу на своей территории с многочисленным противником, многие, в том числе и ближайшее окружение императора, были готовы пойти на переговоры и капитуляцию.

К двадцатым числам марта 1814 года союзные войска были на подступах к Парижу, а император со своими войсками — в Восточной Франции. Он предполагал отвлечь на себя союзные войска и тем самым отвести от столицы угрозу. Союзники приняли решение, задерживая заслонами войска Наполеона I, форсированным маршем идти на Париж. Развязка была близка.

* * *

В эти трудные времена Гортензия проявила себя как истинный патриот Франции и верный сторонник императора. В то время как, по словам Кастело, многие встали на позорный «путь предательства»[112], королева недвусмысленно заявила императрице Марии-Луизе, что необходимо остаться в столице и защищать ее. Бегство в такой момент, по мнению Гортензии, будет иметь отрицательный эффект на гарнизон города, приведет к поражению и потере императорской короны[113]. В ответ Мария-Луиза объявила, что решение об отъезде принято Государственным советом и соответствует наказам императора[114].

Чувствуя, что готовится спешный отъезд двора и сдача города, Гортензия попросила графа Рейньо де Сен-Жан д’Анджели передать солдатам столичного гарнизона, что «если они обязуются защищать Париж, то я обязуюсь остаться»[115]. Через несколько минут он вернулся и сказал, что город скоро займут вражеские войска и необходимо уезжать. «Поскольку я советовал Вашему Величеству остаться, то я сам обязуюсь обеспечить Ваш безопасный проезд», — добавил благородный граф[116]. Это предостережение было нелишним, поскольку в городе уже было неспокойно и активизировались роялисты.

Утром 29 марта в сторону Рамбуйе из Парижа выехали Мария-Луиза с римским королем и императорский двор. Все это время Гортензию донимал Луи, который хотел уехать из города вместе с ней в одной коляске. Состояние его здоровья уже позволяло передвигаться на лошади. Он уговаривал ее как можно скорее покинуть Париж и, не видя проявления ответных чувств со стороны жены, распорядился слугам следить за домом на улице Серютти[117]. Но Гортензия, по словам Ридли, гораздо больше хотела убежать от своего мужа, чем от русских и пруссаков. «Мне казалось, что он ждал этого момента, чтобы вернуть свою добычу», — писала она[118].

Весь день 29 марта Гортензия вместе с сыновьями провела дома. На всякий случай все находившиеся в нем приготовились к нападению роялистов. Королева решила не испытывать судьбу и покинуть город. В девять часов вечера Гортензия и ее сыновья на нескольких колясках отправились в направлении Версаля, а оттуда в Глатиньи. На подъезде к Версалю Гортензия услышала отдаленный гул канонады.

Городок был переполнен беженцами из Парижа, но королеве удалось найти место для ночлега, где она с мальчиками и заночевала. Рано утром на следующий день ее разбудили и передали записку от коменданта Версаля, в которой он просил королеву как можно скорее покинуть городок, поскольку в ближайшие часы его могли занять союзные войска[119]. Она спешно разбудила детей, и они отправились в Рамбуйе, куда прибыли вечером 30 марта 1814 года. Там бывший король Вестфалии Жером по секрету сказал ей, что Париж окружен и союзники войдут туда на следующий день. Пребывание в Рамбуйе не принесло облегчения Гортензии. Там она получила гневное письмо от мужа, в котором он обвинял ее в отбытии из Парижа без него[120]. Луи тоже уже был в городе. Встреча с ним никак не входила в ее планы.

Ночью в Рамбуйе поднялась паника — это слуги сообщили, что приближаются казаки. В спешке все начали собирать поклажу и пытаться как можно быстрее выбраться из города. На улицах образовались заторы из тележек, повозок и карет. Мария-Луиза, Луи и императорский двор направились на юго-запад, в сторону Шартра и Блуа. Гортензия же решила отправиться на северо-запад, в Наварру, около Эврё, где уже находилась императрица Жозефина. Как говорит Ридли, Гортензия и ее спутники время от времени меняли направление движения, чтобы избежать встречи с казаками. Как-то, плутая по дорогам лесного массива Рамбуйе, они вдалеке увидели одинокого казака. Всех охватили страх и оцепенение. Убедившись, что он не проявляет к ним никакого интереса, кавалькада повозок продолжила свой путь[121]. К вечеру они достигли поместья Луйе и на следующее утро, 1 апреля 1814 года, приехали в Наварру, где их радостно встретила обеспокоенная Жозефина.

К этому моменту завершились бои за Париж, и 31 марта в город вступили союзные войска во главе со своими монархами — императорами Александром I, Францем II и королем Фридрихом Вильгельмом III. Наполеон I находился в Фонтенбло.

Он не успел помочь столице. Два месяца беспримерного мужества и самоотверженности не принесли успеха. Перевес на стороне врага был слишком большим. К тому же Франция устала от беспрерывной войны и желала мира.

Это стало прелюдией к столкновению непреклонной воли императора со своим ближайшим военным окружением. Несмотря на всю свою решимость продолжить борьбу, он не мог преодолеть их упорное стремление завершить войну и пойти на договоренности с противником. Если его собственные маршалы и генералы не хотели больше сражаться, а в Париже народ уже давно устал от войны, то император становился единственным препятствием к достижению мира. Это был конец.

В столице Сенат издал декрет о низложении Наполеона I. 4 апреля 1814 года под давлением собственных маршалов Наполеон I написал заявление об условном отречении в пользу своего сына, Римского короля (Наполеона II), под регентством жены Марии-Луизы, однако союзники не приняли предложенные условия отречения. Тогда 6 апреля Наполеон I написал акт отречения за себя и своих наследников от престолов Франции и Италии. В тот же день Сенат провозгласил королем Людовика XVIII. Впервые со времен революции на французский престол возвращались Бурбоны.

11 апреля в Фонтенбло бывший император подписал с представителями союзных армий договор, в котором отказывался за себя и своих родственников от власти во Франции и Италии. Взамен Наполеон I получал в пожизненное управление остров Эльбу в Средиземном море. Ему предоставлялся годовой доход в 2 миллиона франков, Жозефине — 1 миллион, в собственность Марии-Луизы и ее сына передавались герцогства Пармы, Пьяченцы и Гвасталлы. Кроме того, членам семейства Бонапартов гарантировался следующий доход: мадам Летиции — 300 тысяч франков; королю Жозефу и королеве — 500 тысяч; королю Луи — 200 тысяч; королеве Гортензии и ее детям — 400 тысяч; королю Жерому и королеве — 500 тысяч; принцессе Элизе — 300 тысяч и принцессе Полине — 500 тысяч. Принцы и принцессы семьи императора сохраняли за собой все движимое и недвижимое имущество, которым они владели в частном порядке[122].

Через несколько дней Наполеон I предпринял попытку самоубийства, но она оказалась неудачной. 20 апреля 1814 года в Фонтенбло Наполеон попрощался со своей старой гвардией и отправился на Эльбу.

С небольшим опозданием новости доходили и до Наварры. Хорошим известием стало сообщение, что Жозефина и Гортензия могут распоряжаться своим имуществом. Им причитался и определенный доход. При этом Гортензия попыталась объяснить мальчикам, что теперь они уже не принцы империи, а простые граждане с неопределенным будущим, но это, возможно, самое лучшее, что могло с ними произойти. Они должны проявить терпение и характер. Бывшая королева даже подумывала поехать на родину матери, на Мартинику, где ей не будет докучать муж. Правда, вскоре выяснилось, что его уже нет во Франции. Он из Блуа поехал в Лозанну. Можно только представить, как облегченно вздохнула Гортензия, узнав эту новость.

Через неделю после взятия Парижа, как пишет Ридли, Гортензия получила письмо от принца Леопольда Саксен-Кобургского (будущего короля Бельгии), который был на русской службе и числился в свите императора Александра I. В письме утверждалось, что император испытывает чувство уважения к ней и ее матери и хотел бы встретиться с ней и ее детьми в Наварре или (что было более предпочтительным вариантом) в Мальмезоне[123].

Вначале бывшая королева не считала возможным встречаться с врагом отчима и Франции. Однако после раздумий и уговоров со стороны матери Гортензия решила встретиться с Александром I. Они не поехали напрямую в Париж. Жозефина отправилась в Мальмезон, а Гортензия с детьми — в Рамбуйе.

Во второй половине дня 16 апреля 1814 года Гортензия вместе с детьми приехала в Мальмезон, куда ранее уже прибыл император Александр I. Жозефина представила императору дочь и внуков и через несколько минут, взяв с собой на прогулку в сад мальчиков, оставила Гортензию наедине с Александром I. По словам Ридли, «он рассказал ей, как сильно сожалеет о прошедшей войне, и предложил ей и ее сыновьям любую помощь. К тому времени, когда Жозефина и дети вернулись с прогулки, Гортензия чуть-чуть оттаяла, и царь был очень увлечен ею»[124].

«Однако, — продолжает Ридли, — это было время, когда в страну начали возвращаться эмигранты, в правительстве были роялисты. Они неодобрительно воспринимали завязавшуюся дружбу между российским монархом и Гортензией. По Парижу бродили всевозможные слухи»[125].

14 мая 1814 года при огромном стечении народа в соборе Парижской Богоматери прошел молебен по убиенным королю Людовику XVI и королеве Марии Антуанетте. Из всех монархов, которые сражались против Наполеона, единственным, кто отсутствовал на этом мероприятии, был Александр I. Он этот день провел в Сен-Лё с бывшей королевой и ее детьми, Жозефиной, Евгением Богарне и госпожой Ней.

Через неделю император пригласил Гортензию и ее детей посмотреть чудо-машину (machine de Marly), которая с 1684 года исправно снабжала водой Версаль. Во время прогулки Гортензия за руку держала старшего сына, Наполеона Луи, а император и Евгений Богарне — младшего, Луи Наполеона. Интересно отметить, что в ходе осмотра машины в работающий механизм попала одежда Александра I, и его, возможно, убило бы, если бы Гортензия не спасла его[126].

Пример российского императора оказался заразительным, и другие монархи последовали ему. Они стали посещать бывшую императрицу Жозефину. 23 мая король Пруссии Фридрих Вильгельм III с сыновьями приехал в Мальмезон, где также встретился с Гортензией и ее детьми. Младшему сыну прусского короля, принцу Вильгельму, было только семнадцать лет, и это была его первая боевая кампания. Принц познакомился с шестилетним Луи Наполеоном. Именно этот человек, ставший прусским королем, через много лет будет принимать капитуляцию у Наполеона III в Седане.

На следующий день Мальмезон посетят младший брат Александра I, великий князь Николай, будущий император Николай I, и великий князь Михаил. Луи Наполеон спрашивал у окружающих, как ему обращаться к русскому императору и прусскому королю. Поскольку император и короли, которых он встречал в своей жизни, были его «дядями», ему пояснили, что теперь он должен обращаться к ним «сир». Они, в свою очередь, обращались к нему «монсеньор» или «Ваше императорское величество», и это его удивляло, так как все домашние обращались к нему просто «Луи»[127]. Луи Наполеона и его брата также удивляло, почему враги Франции — император России и король Пруссии — целовали их и относились к ним хорошо. Гувернантка объяснила, что император — великодушный враг и желает быть добрым к ним и их матери.

Как-то в начале мая, когда Александр I был в Мальмезоне, к нему украдкой подошел Луи Наполеон и, вложив в руку кольцо, стремительно убежал. Гортензия была удивлена поведением сына. Она подозвала его и спросила, что это значит. Мальчик покраснел, опустил голову и ответил, что это кольцо ему дал дядя Евгений и это единственное, что у него есть. Он хотел отдать кольцо императору Александру, который хорошо относится к матери[128].

14 мая в Сен-Лё Жозефина встречалась с Александром I и на прогулке простудилась. На следующий день она возвратилась в Мальмезон, но ее состояние продолжало быстро ухудшаться. Запоздалое лечение не дало результатов, и 29 мая Жозефина умерла от воспаления легких и «гангренозной ангины». Последние часы у постели Жозефины провели Гортензия, Евгений Богарне и внуки. В памяти Луи Наполеона на всю жизнь сохранился светлый образ любящей бабушки и ее последние часы.

Накануне в Мальмезон приезжал российский император. Участие, которое проявил в такую минуту Александр I, еще больше сблизило его с Гортензией и Евгением. Через несколько дней император уехал с визитом в Великобританию. Но и оттуда он написал несколько доверительных писем бывшей голландской королеве[129].

Александр I, несомненно, сыграл огромную роль в жизни Гортензии и Евгения в тот момент, когда Наполеон I отправился на остров Эльбу. Во Франции поднялась антинаполеоновская и антиреволюционная волна, подстегиваемая возвращавшимися из эмиграции дворянами и всеми сторонниками королевского режима. Российский монарх был явно не склонен видеть постаревших Бурбонов лидерами Франции и предлагал оставить в силе многие достижения революции, прежде всего в части личных свобод граждан. В свое время большинство населения страны с удовлетворением освободилось от короля, и вернуть его обратно в дореволюционное состояние было уже нереально.

Французский монарх, по мнению Александра I, должен быть поставлен в рамки конституционного режима[130]. Удивительно, что абсолютистский правитель страны, в которой существовало крепостное право и отсутствовали нормы личных свобод, отстаивал в завоеванной стране конституционные свободы граждан и буржуазные порядки. Усилия Александра I оказались не напрасны. 4 июня 1814 года была обнародована королевская хартия, вводившая во Франции конституционный режим. Французский король стал конституционным монархом.

Тем временем во внешней политике Франция была вынуждена отказаться от всех достижений наполеоновского режима и 30 мая 1814 года в Париже подписала с союзниками мирный договор, в соответствии с которым она возвращалась к границам на начало 1792 года без Бельгии и германских земель на западном берегу Рейна. Франция также обязалась эвакуировать свои войска из всех крепостей в Центральной Европе[131]. При этом Франция не должна была выплачивать контрибуцию и оставляла у себя большинство произведений искусств, которые были вывезены французской армией из других государств[132]. Окончательное соглашение по территориальным вопросам, государственным границам и послевоенному устройству на континенте было решено выработать на международном конгрессе в Вене, который открылся 1 октября 1814 года.

Александр I продолжал способствовать укреплению послевоенного положения Гортензии и Евгения Богарне. Он хлопотал перед королем Людовиком XVIII о сохранении их имущества и статуса. Это привело к тому, что дополнительно к тем имущественным правам, какие были определены в договоре от 11 апреля, Гортензия унаследовала от матери семь миллионов франков. По словам Ридли, это «дало ей чистый доход в размере более четырех миллионов франков, даже когда была полностью погашена задолженность Жозефины»[133]. Кроме того, было образовано герцогство Сен-Лё, и Гортензия, соответственно, стала герцогиней. В этой связи французские газеты насмехались, что Луи после отречения называл себя графом Сен-Лё и как все это соотносилось с герцогством Сен-Лё и ее герцогиней.

Но как показали дальнейшие события, это еще не было бедой для Гортензии. Плохое началось летом 1814 года, когда раздраженный Луи, находившийся в Швейцарии, начал во Франции судебный процесс с целью получить опекунство над старшим сыном[134]. Герцогиня Сен-Лё всеми силами старалась этому противодействовать. Она обращалась к юристам, просила своих друзей в новом французском правительстве организовать тайную встречу с королем. Гортензия надеялась объяснить королю, что будет неправильным удовлетворять требования брата «узурпатора». Несмотря на все попытки, вскоре она получила официальный ответ из канцелярии правительства, в котором сообщалось, что король считает невозможным вмешиваться в обычный судебный процесс[135].

Слушание по судебному делу открылось в парижском суде 7 января 1815 года. Дело имело широкий резонанс и освещалось в прессе. Заслушав обе стороны, 8 марта 1815 года суд огласил свое решение: Наполеон Луи должен в течение трех месяцев отправиться к отцу. К своему огромному удовольствию, Луи отомстил жене[136]. Правда, все внимание общества уже было приковано к событию совершенно другого масштаба: к Парижу приближался Наполеон I.

1 марта 1815 года император, покинув остров Эльбу, высадился на французском побережье в заливе Жуан, недалеко от Канн. С небольшой группой своих сторонников он горными тропами через Альпы направился в сторону Парижа. В день оглашения судебного решения по делу опекунства над Наполеоном Луи император был уже в Гренобле, жители которого с восторгом приветствовали его возвращение. Королевские войска, высланные навстречу императору, перешли на его сторону.

Из Гренобля Наполеон I обратился к Марии-Луизе, которая находилась в Вене с их сыном, юным королем Рима. Он рассказал ей о своем удачном вступлении в Гренобль, уверяя, что его будут так же приветствовать в Париже, убеждал ее вернуться туда с сыном и убедить своего отца, императора Франца, в искренности его стремления к миру и поддержанию хороших отношений[137].

Впервые о высадке императора во Франции Гортензия услышала 5 марта, когда к карете, в какой она ехала, галопом подскочил ее британский друг, лорд Кинер, и сообщил, что пять дней назад около Канн высадился император Наполеон I. Он также добавил, что она и ее дети находятся в опасности, поскольку роялисты постараются отомстить[138]. Гортензия серьезно восприняла это предупреждение и с помощью друзей смогла поздно ночью незаметно увезти детей из дома на улице Серютти. Они прятались несколько дней на окраинах города. Сама же герцогиня Сен-Лё осталась в доме еще на несколько дней, а потом укрылась у друзей. В детской памяти семилетнего ребенка отложилось, как они в тишине и темноте уходили из дома, плутали по улицам огромного города, скрываясь от врагов, и пережидали это страшное время[139].

А время действительно наступило страшное. Первые дни в Париже после высадки императора во Франции прошли относительно спокойно, но чем дальше продвигался Наполеон I по стране, тем становилось тревожней. Франция опять стояла на пороге гражданской войны. Единственным сдерживающим фактором открытой бойни стала армия, от позиции которой и зависело дальнейшее развитие ситуации. Основная часть армии и офицерского корпуса, воспитанная императором и гордившаяся своими успехами времен революции и Первой империи, с воодушевлением восприняла призыв старого командира сбросить ненавистные белые цвета короля и «с честью демонстрировать рубцы на ранах; гордиться тем, что совершите, и вы станете освободителями Отечества»[140]. Как же старым солдатам императорской армии было не примкнуть к своему императору?! Королевская власть уволила более 200 тысяч солдат, а 13 тысяч офицеров отправила на половинную пенсию[141]. В войсках появились офицеры-эмигранты, которые не знали изменившуюся Францию и ее армию. А победами, которыми вчера еще можно было гордиться, сегодня приказали стыдиться и помалкивать о них. Добавим к этому, что часть населения (крестьяне, рабочие, старые государственные служащие, новые собственники, приверженцы революции и сторонники империи) также с готовностью была готова поддержать возвращение императора.

Наполеон I умело воспользовался сложившейся в стране ситуацией, недовольством новыми порядками и возвращением эмигрантов-роялистов и начал быстро продвигаться по тем департаментам страны, в которых у него была поддержка, избегая «роялистские департаменты» и повсюду демонстрируя свою уверенность и железную волю. Именно это и предопределило успех возвращения императора к власти. 10 марта император уже был в Лионе, 14 марта — в Шалоне, 17 марта — в Осере, поздно ночью 19 марта вступил в Фонтенбло, где одиннадцатью месяцами ранее, побежденный и усталый, прощался со своей гвардией.

Ночью 19 марта Людовик XVIII покинул Париж и направился в Бельгию. За ним потянулись роялисты и недовольные императором. 20 марта в Париж въехал Наполеон I, и в девять часов вечера восторженная толпа на руках внесла его во дворец Тюильри, над которым уже несколько часов развевалось трехцветное полотнище. Среди присутствовавших во дворце и приветствовавших императора была Гортензия.

На следующее утро император нашел время и для нее. Разговор оказался весьма неприятным для бывшей королевы Голландии. Вот как об этом пишет Кастело: «Он (император. — Прим. авт.) принял у себя королеву Гортензию, которую осыпал упреками — и не без причины — за ее хлопоты перед Людовиком XVIII, чтобы тот пожаловал ей титул герцогини Сен-Лё.

— Разве вы не знаете, — воскликнул Наполеон, — что в семье не всегда бывает только благоденствие и процветание? Случаются и несчастья, и нужно уметь противостоять превратностям судьбы. — Разве я не должна заботиться о будущем своих детей?

— Ваших детей! Не забывайте, ваши дети еще и мои племянники. По какому праву вы лишили их того высокого положения, которое я им предоставил? Сын короля теперь всего лишь герцог Сен-Лё! Боже, какое унижение! Выходит, вы не читали мой Кодекс? Не знаете, что законом запрещается менять их общественное положение и отказываться от чего-либо от их имени?

— Ах, сир, я сознаю свой промах. Но мне казалось, что выполняю свой долг перед ними, уберегая их от неприятностей на чужбине. — Вы не правы!

Гортензия залилась слезами»[142].

Однако император подавил вспышку гнева и продолжал относиться к своей падчерице и племянникам со всей любовью. Этому также способствовало то обстоятельство, что, несмотря на все обращения к жене, императрица Мария-Луиза не вернулась во Францию вместе с их сыном, римским королем. Возвращение в Париж именно 20 марта, в день рождения римского короля, как и планировал император, никак не повлияло на Марию-Луизу. В этих обстоятельствах роль Гортензии и ее детей даже возросла. Теперь Луи Наполеон и его брат опять становились принцами, а их мать, в отсутствие императрицы, — доверенным лицом императора и хозяйкой Тюильри.

Луи Наполеон с братом вернулись в свой дом. Уже в то же утро, 21 марта, их со слезами на глазах обнял дядя и показал из окна дворца Тюильри толпе, которая собралась на площади, чтобы поприветствовать возвращение императора. Гортензия и ее дети в эти дни присутствовали на всех крупнейших мероприятиях, в которых участвовал Наполеон I.

А он спешил с переменами, правильно понимая, что времени очень мало. Император сразу заявил, что вернулся другим человеком, осознав и поняв многое. Обещал быть сдержанным и терпимым, принять либеральную конституцию и гарантировать свободу прессы, не ущемлять в правах граждан и гарантировать имущественные права от посягательств дворян-эмигрантов. Провел референдум по внесению изменений в конституцию страны. Он обратился ко всем европейским правительствам с призывом поддерживать мирные отношения и уважать существующие государственные границы. Мир — это единственное желание императора.

В Европе с тревогой восприняли известие о возвращении императора к власти во Франции. Наметившиеся противоречия в ходе Венского конгресса были забыты, и практически все единодушно выступили за свержение Наполеона I. Кроме того, участники конгресса приняли декларацию, в которой объявили, что, «вновь появившись во Франции, с намерением создать волнения и беспорядки, он лишил себя защиты закона и доказал всему свету, что с ним не может быть ни мира, ни перемирия. Вследствие чего державы заявляют, что Наполеон Бонапарт поставил себя вне рамок гражданских и общественных отношений и поэтому, как враг и нарушитель мирового спокойствия, подлежит воздаянию со стороны государства»[143].

Сформировалась новая, седьмая по счету, антифранцузская коалиция из великих держав. Начались военные приготовления, и надежд на установление мира на континенте не осталось.

Тем временем жизнь на улице Серютти опять вошла в свою прежнюю колею. Гортензия воспрянула духом и проигнорировала решение парижского суда относительно Наполеона Луи. Оба мальчика остались с ней. Они продолжали учиться и время от времени посещали Тюильри и Сен-Лё.

1 июня 1815 года на Марсовом поле в Париже прошли грандиозные торжества с прохождением войск по случаю принятия новой конституции. Рядом с Наполеоном I находились Луи Наполеон и его брат.

Однако на мирную жизнь времени не осталось. Союзники, подтвердив все ранние обязательства против Наполеона I, выставили армию, превышавшую полмиллиона человек, которая со всех концов Европы двигалась к границам Франции. Несмотря на все усилия, Наполеон I смог собрать к лету 1815 года не более 250 тысяч. Поняв, что война неизбежна, он решил первым нанести удар по англо-прусским войскам в Бельгии. Многие французы искренне надеялись, что первые же успехи в Бельгии вынудят союзников сесть за стол переговоров.

Накануне отъезда в действующую армию, вечером 11 июня, в Тюильри состоялся ужин императора с близкими и друзьями. Луи Наполеон последний раз посидел на коленях своего великого дяди[144].

За несколько часов до этого в одну из комнат дворца, где император с маршалом Сультом обсуждали план предстоящей кампании, ворвался Луи Наполеон и, обняв императора, начал плакать. Наполеон I, не любивший, когда его отрывали от дела, строго поинтересовался, почему тот ворвался в комнату и плачет. В ответ мальчик сквозь слезы попросил дядю не уходить на войну, поскольку «злые союзники убьют тебя». «Позволь мне пойти с тобой», — добавил Луи Наполеон. Смягчившись при этих словах, император обнял мальчика и, позвав Гортензию, сказал: «Вот, возьми моего племянника и сделай выговор его гувернантке за работу над излишней чувствительностью ребенка». Затем, повернувшись к маршалу Сульту, который был свидетелем этой сцены, император добавил: «Вот, маршал, поцелуй его! У него будет доброе сердце и возвышенная душа. Возможно, он — надежда моего народа!»[145]

Сейчас трудно сказать, имел ли место этот эпизод в реальности, но во времена Второй империи об этом много судачили в народе. Даже в литературе того времени он преподносился как достоверный факт. А может быть, это одна из составляющих большой наполеоновской легенды?

12 июня в 3.30 утра Наполеон I выехал из Парижа. Начиналась новая кампания. Британский историк Эдит Саундерс приводит интересный факт, на который стоит обратить особое внимание. Он пишет, что император «определенно готовился к лучшему, потому что в его уже отправленном багаже лежали кипы прокламаций для развешивания в Брюсселе на следующей неделе, датированные Лакенским дворцом, где он намерен был остановиться». Они были сформулированы следующим образом[146]:

Воззвание к бельгийцам и жителям левого берега Рейна. Недолгий успех моих врагов в какой-то момент отделил вас от моей Империи. В изгнании, на утесе в море, я слышал ваши мольбы, и бог войны решил судьбу вашей прекрасной страны. Наполеон с вами. Вы достойны быть французами. Восстаньте все вместе, присоединяйтесь к моим непобедимым фалангам, дабы истребить остатки этих варваров, которые суть ваши и мои враги. Они бегут с гневом и отчаяньем в сердце.

В Императорском дворце Лакен, 17 июня 1815.

НАПОЛЕОН

В этом небольшом воззвании сконцентрирована суть внешней политики Франции: естественные границы по Рейну и Бельгия в составе страны. Что хотел обнародовать Наполеон I в Брюсселе в 1815 году, станет путеводной звездой и для его племянника, Наполеона III.

Менее чем за неделю в Бельгии произошло несколько сражений, которые завершились кровавой бойней при Ватерлоо 18 июня 1815 года. Французская армия потерпела сокрушительное поражение, и ее остатки были вынуждены отступить во Францию. Войска союзников перешли границы Франции и начали продвигаться к столице. По стране прокатилась волна роялистских выступлений. Однако значительная часть населения продолжала придерживаться бонапартистских настроений.

Император прибыл в Париж ранним утром 21 июня. Несмотря на требования парижан организовать оборону столицы, на следующий день он отрекся в пользу сына, четырехлетнего Наполеона II, который в это время вместе с матерью находился в Австрии, и 25 июня уехал в Мальмезон. На следующий день он встретился со своей бывшей любовницей, польской графиней Марией Валевской, и их сыном, пятилетним Александром.

По его просьбе в Мальмезон приехала Гортензия, которая после смерти матери была хозяйкой поместья. Предварительно она спрятала своих сыновей в небольшой квартирке над трикотажным магазином на бульваре Монмартр[147]. Для них опять начался период скитаний и неопределенности.

Наполеон I и Гортензия провели несколько дней в Мальмезоне. Они часто гуляли по парку, вспоминая Жозефину и счастливое прошлое. Император сетовал, что развод с ней стал для него несчастьем и удача отвернулась от него. По воспоминаниям Гортензии, при этих словах на его глазах появлялись слезы. Он попросил оставить его в одиночестве в ее комнате, где провел некоторое время[148].

В связи с наступлением союзных войск и вынужденный подчиниться предписаниям временного правительства, Наполеон I вечером 29 июня выехал из Мальмезона в сторону атлантического побережья. Он намеревался отправиться в Америку. 3 июля 1815 года Париж капитулировал, и через пять дней в столицу торжественно въехал король Людовик XVIII. 15 июля в Рошфоре Наполеон I поднялся на борт британского крейсера HMS Bellerophon, что последовал к берегам Англии. Через несколько месяцев, 7 августа 1815 года, британцы переправили его на борт HMS Northumberland и отправили на остров Святой Елены в южной части Атлантического океана, который был определен местом ссылки бывшего императора французов.

Тем временем для Гортензии и ее сыновей наступили ужасные дни. Она вернулась в Париж и несколько дней прожила в своем доме. Вскоре на нее обратили внимание роялисты, и она была вынуждена скрываться у надежных людей в небольшом домике на улице Тетбу, примыкавшем к саду ее особняка на улице Серютти. Сюда же вскоре тайком привезли и мальчиков[149].

10 июля на первом этаже этого особняка расположился штаб фельдмаршала Карла Шварценберга, командовавшего австрийской оккупационной армией. Гортензия предположила, что для нее будет безопасней находиться в собственном доме рядом с австрийцами, и с согласия Шварценберга она поселилась этажом выше. Дети остались на прежнем месте, на улице Тетбу[150].

Герцогиня Сен-Лё надеялась, что добрые отношения с императором Александром I помогут ей и детям пережить трудные часы, но российский монарх, вступивший в Париж вместе с союзниками, не изъявил желания встретиться с ней. Это объяснялось тем, что царь был крайне недоволен. Он, как и многие другие, считал, что Гортензия способствовала возвращению Наполеона I в Париж в марте 1815 года. Некоторые даже поговаривали, что она была одним из важнейших организаторов бегства бывшего императора французов с острова Эльба. Даже когда Александр I посетил Карла Шварценберга в особняке Гортензии, он не пожелал встретиться с бывшей королевой Голландии.

Почувствовав такое отношение к себе, Гортензия направила царю письмо, в котором написала, что, если он не желает больше ее дружбы, она будет считать их отношения завершенными, и приложила его письма к ней. Как говорит Ридли, «он ответил холодным и официальным письмом, в котором заявил, что ее поведение в течение „Ста дней“ было непростительным»[151]. Однако, как продолжает британский историк, царь продолжил дружеские отношения с Евгением Богарне и даже помог Гортензии и Евгению сохранить кое-какую собственность и произведения искусства, какие они приобрели во времена правления Наполеона I[152]. В конечном итоге российский император оказался благодетелем для Гортензии и Евгения, и без его участия неизвестно как сложилась бы их судьба в последующем.

Дни реставрации Бурбонов были страшными, и террор под белым королевским знаменем захлестнул Париж и Францию в целом. В некоторых регионах горевали по бывшему императору, в других злорадствовали и хотели мщения. Многие из тех, кто поддерживал Наполеона I или просто примкнул к нему, лишились не только имущества, но и жизни. В стране заискрились огоньки гражданской войны. Кое-где порядок держался только на штыках оккупационных войск союзников.

В газетах тех дней можно было прочитать сообщения, как народ выражает свое недовольство преступными действиями «узурпатора» и его сторонников. Не приводятся только подробности, как озверелые толпы роялистов громили и убивали своих противников или просто сочувствующих им в Марселе, Тулоне, Авиньоне, Тулузе, Ниме и других местах. Так, в начале августа в Авиньоне толпа безжалостно расправилась с маршалом Гийомом Брюном, а его труп сбросила в Рону. Последовали знаменитые аресты и суды над маршалом Неем, генералами Дюверне и Лабедуайер, братьями Фоше (все — расстреляны) и другими.

Общее число арестованных к августу 1815 года достигло 70 тысяч. Военные суды и чрезвычайные трибуналы вынесли в общей сложности 10 тысяч обвинительных приговоров. Из армии были уволены многие выдающиеся военачальники (маршалы Даву, Массена, Сульт и др.), которых побаивались новые французские власти и союзники. «Чистка» была проведена и в гражданской администрации. Общее число уволенных со службы чиновников достигло 100 тысяч[153].

И все же главное беспокойство у Гортензии вызывала безопасность детей. Она твердо намерилась вывезти их из Франции. У нее появился следующий план: у одного из друзей (Габриэль Дёлессер) был слуга-швейцарец, кто взялся сделать заграничный паспорт на себя, жену и двоих детей. По этим фальшивым документам слуга с гувернанткой, госпожой Буре, Наполеоном Луи и Луи Наполеоном могли бы выехать в Швейцарию. Но утром 17 июля она получила предписание от военного губернатора Парижа, прусского генерала барона фон Мюффлинга, с требованием покинуть город в течение двух часов. При этом губернатор предлагал предоставить охрану, поскольку в обществе открыто ходили слухи, что бывшая королева подвергнется нападению роялистов или грабителей, потому что она намеревается покинуть страну с драгоценностями и огромными суммами денег. В конечном итоге Гортензия обратилась к губернатору с просьбой отсрочить отъезд, так как собраться за два часа не представлялось возможным, и предоставить ей охрану до границы[154].

В 9 часов вечера 17 июля 1815 года Гортензия вместе с мальчиками, госпожой Буре и несколькими близкими в трех каретах и в сопровождении австрийских кавалеристов под командованием молодого капитана Эдуарда фон Война выехала из Парижа. Через три дня, вечером 20 июля, они достигли Дижона, куда за несколько часов до этого вступили австрийские войска. Как отмечает Ридли, это обстоятельство благоприятствовало Гортензии и ее спутникам[155]. Гостиницу, где они остановились, окружила толпа разъяренных роялистов. Они хотели добраться до бывшей королевы или, говоря их языком, «арестовать Гортензию», но фон Война преградил им путь, заявив, что все приехавшие находятся под охраной союзных войск, и одновременно обратился за помощью к оккупационным австрийским властям Дижона. Только при их содействии удалось оттеснить роялистов от гостиницы. Однако роялисты не унимались и начали доказывать офицеру, командовавшему прибывшим отрядом, что Война — бонапартист, который переоделся в форму австрийского офицера. И на этот раз фортуна была на стороне приехавших. Австрийский офицер оказался хорошим знакомым фон Война и полностью его поддержал. На том день и завершился.

Понимая, что недовольные роялисты на следующее утро опять вернутся к гостинице, чтобы помешать отъезду Гортензии и ее спутников, фон Война убедил австрийское командование провести на время выезда из гостиницы смотр всех французских частей в районе Дижона. Однако молодой командир роялистского отряда не подчинился приказу оккупационной администрации и на следующее утро появился у дверей гостиницы. Не имея никакой поддержки, он только сверкавшим от гнева взглядом и проклятиями мог безучастно наблюдать, как Гортензия, дети и остальные в окружении австрийских солдат спускаются на первый этаж гостиницы и усаживаются в повозки. Через несколько минут кареты в сопровождении австрийских кавалеристов покатили по улицам Дижона в сторону швейцарской границы. К вечеру они оказались в Швейцарии.

Из окна кареты выглядывал семилетний Луи Наполеон, который всматривался в домики, деревья, людей и время от времени открывавшийся превосходный вид Женевского озера. Начались долгие годы эмиграции.

Глава 3

В эмиграции. Арененберг

Гортензия и ее семейство поселились в Hôtel d’Angleterre в районе Сешерон, на северной окраине Женевы. Всем казалось, что опасность и ужасы роялистского преследования остались позади, во Франции. Капитан фон Война и его охрана надеялись, что с честью выполнили свой долг и могли оставить французов в безопасности. Попрощавшись, они отправились обратно в Париж.

Тем временем тучи над головой эмигрантов только начинали сгущаться… Это было обусловлено внутренним и внешним положением страны, в которой они оказались. Конфедерация швейцарских кантонов была оккупирована французскими войсками в 1798 году, после чего была образована Гельветическая республика, находившаяся в полном подчинении французов. В 1803 году первый консул Наполеон Бонапарт даровал республике конституцию, которая и образовывала современный прообраз страны — Швейцарии. Однако швейцарцам пришлось заплатить за это военным и экономическим союзом, поставлять солдат в императорскую армию.

В стране были как сторонники императорской Франции, так и ее противники. Со временем противников становилось все больше, поскольку швейцарским солдатам пришлось участвовать в бесконечных войнах наполеоновской Франции. Были ограничены права и свободы отдельных кантонов. Неравноправные экономические отношения добавляли масла в огонь противоречий двух государств. В конце 1813 года в Швейцарию вступили австрийские войска, которые через ее территорию вторглись во Францию.

В начале марта 1815 года в ходе Венского конгресса великими державами были подписаны документы, устанавливавшие и подтверждавшие постоянный нейтралитет Швейцарии. Этот шаг был направлен против Франции. Союзники всеми силами стремились не допустить впредь французского влияния. Сами жители Альпийской республики также желали иметь нейтральный статус, но при этом гарантировавший отсутствие притязаний не только со стороны Франции, но и других великих держав. Поэтому швейцарцы негативно восприняли события, связанные со «Ста днями» Наполеона I.

28 июля 1815 года французский посол обратился к швейцарским властям с требованием не допускать тех французских лиц, которые «принимали участие в постыдной революции, имевшей место во Франции»[156], и не предоставлять им убежище. Власти страны пообещали оказать влияние на кантоны с целью выполнения требований французского правительства. К этому добавим, что в швейцарском обществе нарастала волна анти-наполеоновских настроений на бытовом уровне, что непосредственно сказалось на жизни французов-эмигрантов. Вот в такой непростой ситуации оказалась Гортензия со своими детьми и близкими.

Через несколько дней их посетили мадам Летиция и ее брат, кардинал Феш, направлявшиеся в Италию. В обстановке нервозности и неуверенности их приезд был как нельзя кстати. В последнее время мадам Летиция изменила свое отношение к невестке. Хотя Гортензия так и не сошлась с Луи, она всячески помогала другому сыну, Наполеону, и тепло его принимала в Мальмезоне после неудачной кампании в Бельгии и повторного отречения. Кардинал Феш рассказал последние новости: Гортензия, по мнению королевских властей, входила в число заговорщиков, которые содействовали бегству «узурпатора» с Эльбы; и бывший император сдался англичанам[157].

Доходившие до Женевы французские газеты не добавляли оптимизма. В них упоминались знакомые и близкие Гортензии люди, кто подвергся опале и гонениям при новом правительстве. Дело дошло до того, что неприятные новости, приходившие из Франции, пришлось скрывать от мальчиков. К тому же бывшая королева Голландии узнала о декрете короля Людовика XVIII от 24 июля 1815 года, в нем перечислялись 19 известных бонапартистов, включая маршала Нея и ее хорошего друга Лабедуайера, которые в случае задержания должны предстать перед судом. Королевским документом также предусматривалось, что всем лицам, высланным из страны, предоставлялся один год для продажи собственности во Франции, иначе все их имущество подлежало конфискации в пользу государства[158]. Ситуация осложнялась тем, что на ее собственность (дом в Париже, особняк и землю в Сен-Лё) претендовал супруг, он все это время был в Риме и позиционировал себя как противник «узурпатора». В конечном итоге в сентябре 1815 года Луи прибыльно продал это имущество новым хозяевам.

Тем временем в столице Австрийской империи завершился конгресс, который подвел черту под эпохой революционных и наполеоновских войн. 9 июня 1815 года был подписан генеральный заключительный акт Венского конгресса. Этот документ определил политическую карту Европы и восстановил «законные» права прежних монархов, утративших свои владения. Так, к Голландии, превращенной в Нидерландское королевство, была присоединена Бельгия. Норвегия на основе личной унии перешла под управление короля Швеции. Польша вновь была поделена между Российской империей, Пруссией и Австрийской империей, при этом бóльшая часть бывшего Великого герцогства Варшавского отошла к России. Пруссия приобрела часть Саксонии и Вестфалии, а также Рейнскую область. Австрийской империи были возвращены земли, отторгнутые во время наполеоновских войн, были присоединены Ломбардия и владения бывшей Венецианской республики, а также Зальцбург и некоторые другие территории.

Италия была в очередной раз раздроблена на ряд государств, куда вернулись старые монархические династии. В Сардинском королевстве (Пьемонте), к которому были присоединены территории бывшей Генуэзской республики, Савойя и Ницца, была восстановлена Савойская династия. Великое герцогство Тосканское, герцогства Моденское и Пармское перешли во владение различных представителей австрийского дома Габсбургов. В Риме была восстановлена светская власть папы, кому возвратили его прежние владения. В Неаполитанском королевстве утвердилась на троне династия Бурбонов.

Мелкие немецкие государства, ликвидированные Наполеоном I, не были восстановлены, и их число сократилось почти в 10 раз. Тем не менее политическая раздробленность Германии сохранилась. В Германии осталось 38 государств, которые вместе с Австрией лишь формально объединились в Германский союз.

Участники Венского конгресса подтвердили восстановление ветви Бурбонов в Испании. Были достигнуты договоренности по колониальным владениям. Великобритания получала остров Цейлон, мыс Доброй Надежды и Гвиану. Кроме того, за Англией остался остров Мальта, имевший важное стратегическое значение, и Ионические острова.

В ходе переговоров государства-участники заявляли о готовности соблюдать мир и поддерживать неизменность территориальных границ, какие будут установлены Венским конгрессом. В соответствии с решениями и духом Венского конгресса, великие державы стремились не допустить возникновения революций и смещения законных династий, разрушения баланса сил на континенте и чрезмерного усиления отдельных стран. Одним из важнейших механизмов координации в этой сфере стал Священный союз, который образовали Австрийская и Российская империи и Королевство Пруссия в 1815 году. Позднее к этому союзу присоединились практически все европейские государства.

По замыслу инициатора создания этого союза, российского императора Александра I, эта организация должна была стать неким дискуссионным клубом монархов, которые на принципах дворянской солидарности, общности интересов и христианских ценностей принимали бы решения, не допускавшие революционных потрясений в Европе и принятые во благо всех государств. На деле усилия союза оказались направлены на борьбу с инакомыслием и сохранением существующих монархическо-дворянских порядков.

Забегая вперед, отметим, что союз не смог стать долгосрочным проектом, поскольку в период активного развития капиталистических отношений, промышленной революции, неуклонного роста влияния буржуазии, либерализма и национализма, а также противоречий между европейскими государствами по военно-политическим и территориальным вопросам интересы правивших династий и элит все больше и больше расходились.

Правда, определенную живучесть принципам Священного союза в части борьбы с национально-революционным движением и сохранением правивших династий смог на несколько десятилетий обеспечить канцлер Австрийской империи Клеменс фон Меттерних. Он, как один из важнейших творцов системы договоров, заключенных в ходе международного конгресса в столице Австрийской империи в 1814–1815 годах, полагал, что только неукоснительное соблюдение их всеми сторонами позволит сохранить власть старым законным элитам и обеспечить стабильный мир на континенте.

* * *

В конце июля 1815 года Гортензия получила уведомление от властей кантона Женева о том, что она должна покинуть его территорию. Попытка договориться о возможности проживания в усадьбе Преньи, которая находилась на территории кантона и ранее была собственностью Жозефины, ни к чему не привела[159]. Тогда Гортензия арендовала дом в городке Экс-ле-Бен, в Савойе, куда к ней приехали ближайшая подруга Луиза Кошеле и аббат Бертран.

Проблема заключалась в том, что в соответствии с венскими договоренностями союзников Франция передавала Савойю Королевству Сардиния (Пьемонт). В это время происходила замена австрийской военной администрации на сардинскую. Пьемонтцы враждебно относились к бывшей королеве Голландии и ее семейству. Они даже не могли свободно передвигаться и покидали дом под бдительным присмотром сардинцев. Как подчеркивает Ридли, австрийцы и на этот раз пришли на помощь Гортензии[160]. Они возмутились и потребовали от сардинцев позволить французам свободно передвигаться, поскольку те жили в Экс-ле-Бен.

Вскоре пришли новости, что расстрелян Лабедуайер, растерзан толпой маршал Брюн, арестован и будет предан суду маршал Ней. Некоторые знакомые бывшей королевы были просто изгнаны со своей службы. Каждый раз она глубоко вздыхала, услышав очередную горестную историю[161]. Дополнительным ударом стал визит Шарля де Флао. Вместо поддержки он сообщил, что любит дочь адмирала, лорда Джорджа Элфинстона[162], Маргарет, и собирается на ней жениться. Более того, Шарль сразу же примкнул к Наполеону I во время «Ста дней» и сражался на поле Ватерлоо. Теперь он был в бегах. Власти потребовали от Гортензии удалить «преступника», иначе они не ручались за безопасность бывшей королевы и ее окружения[163]. Можно только удивляться тому, как она стойко переносила все те несчастья, которые сыпались на ее голову.

Вместе с тем именно в Экс-ле-Бен все стали чувствовать себя немного лучше. Угроза физического насилия отошла на второй план. Мальчики вновь начали свои занятия с аббатом Бертраном и вместе с соседскими детьми весело играли во дворе дома. Женщины сумели организовать быт. Одним словом, жизнь стала налаживаться. Правда, через несколько дней австрийцы предупредили, что роялисты не могут успокоиться и желают расправиться с бывшей королевой и домочадцами. Возможно, они постоянно следят за их домом, поэтому необходимо быть крайне осторожными[164].

В конце августа 1815 года в доме Гортензии появились два представителя Луи Бонапарта и потребовали исполнения решения парижского суда, по которому Наполеон Луи должен был отправиться к отцу в Италию. В сложившейся ситуации Гортензия пришла к выводу, что она не может удерживать старшего сына у себя и, кроме того, для него будет безопаснее жить у отца в Риме. Через месяц Наполеон Луи отправился в Италию. Позднее Луи Наполеон вспоминал, как ему было тяжело расставаться со старшим братом, кто всегда был для него опорой и советчиком. Они практически всегда проводили время вместе и буквально накануне отъезда весело играли в солдатиков во дворе дома в Экс-ле-Бен[165].

Юный Луи Наполеон заболел желтухой. Мать считала, что болезнь вызвана переживаниями впечатлительного мальчика от разлуки со своим братом[166]. Душевное самочувствие самой же бывшей королевы также было не лучшим. Время от времени она ощущала приступы депрессии. Аббат Бертран, госпожа Буре и другие окружавшие пытались всячески поддержать Гортензию и скрасить эти тяжелые дни. К ним частенько приезжали друзья и знакомые.

События развивались лавинообразно. 27 августа 1815 года союзные правительства обнародовали декларацию, в которой указывалось, что «места проживания членов семьи Бонапарта должны быть ограничены, поскольку их пребывание связано с поддержанием общественного порядка»[167]. Несмотря на это, союзники дали разрешение Луи Бонапарту проживать в Папском государстве, а Гортензии — в Швейцарии, где она должна была находиться под наблюдением британского, австрийского, русского, прусского и французского послов.

В тот момент, когда союзные правительства решали вопросы о пребывании членов семейства Бонапартов в европейских странах, на остров Святой Елены в воскресенье, 15 октября 1815 года, на фрегате HMS Northumberland в окружении других кораблей военно-морского флота Великобритании прибыл Наполеон I.

21 октября 1815 года союзники разрешили Гортензии и ее домочадцам жить в Швейцарии, в кантоне Санкт-Галлен (Сен-Галлен). Однако власти кантона Женева не предоставили ей визы на проезд через свою территорию. Бывшая королева не хотела жить в Санкт-Галлене, поскольку там не было знакомых и кантон находился дальше от Франции. Она обратилась к находившемуся в Париже капитану Эдуарду Война с просьбой помочь ей получить разрешение на проживание в городе Констанц, входившем в Великое герцогство Баден[168]. Дело было в том, что ее кузина и подруга, Стефания де Богарне, была замужем за великим герцогом Бадена Карлом Людвигом и проживание там представлялось более безопасным и комфортным. Благородный австрийский офицер в очередной раз пришел на помощь Гортензии и получил соответствующее разрешение.

Из Парижа также дошли новости о подписании Францией нового мирного договора с союзниками. Условия этого договора оказались гораздо жестче по сравнению с Парижским договором 1814 года. Границы Франции были определены по состоянию на 1 января 1790 года (по предыдущему договору — по состоянию на 1792 год), она уступала в пользу Нидерландов, Пруссии, германских княжеств, Сардинии (Пьемонта), Швейцарии ряд стратегически важных территорий (герцогство Бульонское, крепости Саарбрюккен, Саарлуи, Филиппвиль и Мариенбург, левый берег Лаутера с городом Ландау, часть Савойи и др.), получив незначительную компенсацию в Эльзасе и Лотарингии, а также анклав Авиньон. Монако было восстановлено как самостоятельное княжество.

Кроме того, согласно договору, по периметру страны в крепостях должны были на срок от 3 до 5 лет разместиться 150 тысяч солдат союзников, на содержание которых французское правительство должно было отчислять 1,75 миллиона франков в день. Предусматривалось, что Франция должна вернуть исторические и культурные ценности, какие были вывезены французскими войсками из оккупированных стран[169].

Парижский мирный договор 1815 года исключал возможность возвращения к власти во Франции представителей династии Бонапартов. Условия договора, выдвинутые союзниками, вызвали шок у французского общества и властей. Король Людовик XVIII протестовал, а министр иностранных дел Талейран подал в отставку[170]. Однако существенно изменить или улучшить условия международного договора Франция не смогла.

28 ноября 1815 года Гортензия, Луи Наполеон и остальные домочадцы покинули Экс-ле-Бен и отправились в Констанц. Их путь проходил по кантонам Женева, Берн, Во, Аргау, Цюрих и Тургау. Практически везде местные власти не были рады появлению родственников «узурпатора». Кое-где их задерживали для выяснения всех обстоятельств, связанных с проездом. С большим трудом только к вечеру 7 декабря они смогли добраться до Констанца и поселились в Hôtel de l’Aigle.

Через два дня появился камергер великого герцога Бадена и сообщил бывшей королеве, что Карл Людвиг не может предоставить им убежище на территории герцогства, поскольку союзники запретили укрывать бонапартистов. Гортензия, сославшись на усталость и болезнь, попросила оставить ее в Бадене до того, как она получит разрешение на проживание в Швейцарии, в кантоне Санкт-Галлен. Как говорит Ридли, «правительство Бадена смилостивилось, и она оставалась в Констанце семнадцать месяцев»[171]. По прошествии нескольких недель Гортензия сняла дом в районе Петерсхаузен, пригороде Констанца. Весной она хотела купить участок земли у Боденского озера и построить там дом, но местные власти отказали, напомнив, что ей разрешено только временное проживание. Тем временем 12 января 1816 года во Франции вышел королевский указ, запрещавший членам семьи Бонапарта въезд в королевство под страхом смертной казни[172]. Перспектива возвращения домой в ближайшем будущем исчезла. Приходилось обустраиваться на чужбине.

Пришли очередные новости от мужа. Проживая в Риме, Луи начал бракоразводный процесс под предлогом, что его заставили жениться на Гортензии помимо его воли. Ускорить данный процесс он желал по причине возможного брака на дочери одного из уважаемых горожан. Луи потребовал у Гортензии развода, но она отказала ему в этом. Бывшая королева не хотела и слышать о якобы насильственном принуждении Луи к женитьбе, а также отстаивала права своих детей[173]. Долгая тяжба, затеянная Луи, не понравилась отцу предполагаемой невесты и прелатам католической церкви.

В Констанце в очередной раз проявилось умение Гортензии не терять присутствия духа и бороться за себя и своих близких. Получив от властей Бадена временную передышку на несколько дней, она сумела неплохо обустроиться на достаточно продолжительный период времени. Постепенно ее домочадцы также начали приспосабливаться к любым условиям жизни.

За несколько месяцев Луи Наполеон получил прекрасный жизненный урок. Он стал свидетелем падения своего великого дяди в 1814 году и его неистребимого желания бороться в самых невероятных обстоятельствах. Еще более ярким оказался эпизод триумфального возвращения Наполеона I в Париж в марте 1815 года и все, что было связано со «Ста днями». В память врезалось, как император умело увлекал словами и делами своих соотечественников, поворачивая политическую ситуацию буквально за несколько дней в совершенно ином направлении. Впечатлительная детская душа оказалась в плену ярких событий наподобие грандиозного театрализованного действа, посвященного принятию новой конституции, на Марсовом поле 29 мая 1815 года. Луи Наполеон был свидетелем, как толпы парижан требовали от императора действий после поражения при Ватерлоо, и предательства некогда близких к нему людей. Это обстоятельство усугубило врожденное чувство скрытности у мальчика. Не доверять или доверять не в полной степени людям — это инстинкт самосохранения, поскольку неизвестно, как они отнесутся к тебе при иных политических раскладах. С другой стороны, он стал свидетелем бескорыстной дружбы и самопожертвования, когда люди (зачастую чужие или малознакомые) пытались укрывать и защищать его, брата и мать в 1814 и 1815 годах в условиях белого террора.

Гортензия всегда воспитывала сына в духе единения с простым народом. Она не только не противилась, но и приветствовала общение и игры своих сыновей с детьми из «простых» семей. Тут свою роль сыграло то, что, возможно, она сама ошибалась в жизни, полагая, что подавляющее большинство французов были сторонниками Наполеона Бонапарта. Поэтому события в Дижоне для нее оказались шоком. Оказывается, была и другая Франция, настроенная против Наполеона. Но она не изменила своим принципам и продолжала поощрять общение своего младшего сына с ребятами с улицы. Как в Экс-ле-Бен, так и в Констанце он увлеченно играл с ними, и взрослые при этом не делали каких-либо различий в социальном статусе детей. Однажды, убежав на улицу от своего учителя, аббата Бертрана (увы, весьма лениво подходил Луи к обучению), он встретил мальчиков, которые просили милостыню. Поскольку у него не было карманных денег, он не раздумывая подарил им свой пиджак и башмаки и босиком, в одной рубашке вернулся домой[174].

Тем временем жизнь в Констанце вошла в спокойное русло. Гортензия и все окружавшие почувствовали себя гораздо увереннее. Они прекрасно осознавали, что их положение в Германии не идет ни в какое сравнение с тем, что происходило в это время во Франции. Газеты, приезжавшие знакомые из Франции и просто слухи доносили ужасные новости о казнях, преследованиях и насилии, творимых сторонниками королевской власти над побежденными бонапартистами и бывшими революционерами.

В июне 1816 года Гортензия вместе с Луи Наполеоном посетила Евгения Богарне в Баварии. Он проживал в живописном имении Штарнберг недалеко от Мюнхена. В отличие от многих других Бонапартов, Евгений жил достаточно спокойно, поскольку после первого отречения отчима в 1814 году отошел от политики и не принял участия в событиях «Ста дней». За это королевские власти Франции были полностью в ладу с бывшим вице-королем Италии. У него также сохранились дружеские отношения с российским императором Александром I. В 1806 году Евгений женился на Августе Людовике Баварской, дочери баварского короля Максимилиана I. Причем и этот брак был отражением воли императора французов. Поэтому Евгений мог наслаждаться комфортной жизнью во владениях своего тестя. Эта встреча Гортензии с братом, после всех пережитых потрясений, была душевной и радостной. Луи Наполеон с удовольствием играл с детьми своего дяди и восторгался прекрасными видами озерно-лесной Баварии.

В сентябре 1816 года герцогиня Стефания де Богарне намерилась посетить Гортензию в Констанце. Этот приезд вызвал целую волну дипломатической переписки. Вначале французский посол в настойчивой форме напомнил о незаконном пребывании Гортензии в Констанце, а затем потребовал от баденских властей высылки бывшей королевы Голландии[175]. Затем уже и Гортензия получила любезное письмо от всесильного австрийского министра иностранных дел Меттерниха, в котором он сообщил, что если ей нравится жить на берегу Боденского озера, то Австрия будет приветствовать ее, сына и всех близких на австрийском берегу озера в городке Брегенц. Гортензия, как полагает Ридли, разгадала истинные намерения австрийского министра, кто хотел заманить ее и Луи Наполеона на свою территорию и более уже оттуда не выпускать. Австрия уже удерживала таким образом сына Наполеона I, римского короля, превратившегося просто в герцога Рейхштадтского[176]. Теперь это была политика великих держав: не позволять членам семейства бывшего императора французов проживать в небольших суверенных государствах. Гораздо спокойней держать их на территориях, подконтрольных союзникам. Гортензия ответила тактичным, но отрицательным письмом[177].

Через несколько месяцев Гортензия и Кошеле поехали на несколько дней в Швейцарию. Проезжая через кантон Тургау, бывшая королева обратила внимание на прелестный дом, расположенный на превосходном высоком берегу Нижнего озера (один из водоемов Боденского озера). Невдалеке от дома расположились деревни, церкви и замки, утопавшие в зелени. С высокого берега открывался превосходный вид на Нижнее озеро и расположенный вдалеке остров Райхенау. В феврале 1817 года она приобрела имение Арененберг у Иоганна фон Штренга. В договор покупки бывшая королева предусмотрительно включила пункт, в соответствии с которым сделка не имела силы в том случае, если союзные державы не позволят ей жить в кантоне Тургау[178].

Одновременно с этим она распорядилась начать работы по внешней и внутренней перестройке здания и созданию парковой зоны. Перестройка осуществлялась на манер интерьеров, какие были приняты в домах в Париже и загородных резиденциях времен Первой империи. В дальнейшем этот стиль получил общее название — имперский ампир. Со временем Гортензии удалось со вкусом обустроить этот дом, и он начал напоминать живой осколок наполеоновской Франции. По мере дальнейшего развития событий он все больше и больше напоминал центр великосветской жизни и бонапартизма.

Одновременно с совершением этой сделки Гортензия обратилась к брату с просьбой помочь ей приобрести еще какое-нибудь подходящее жилье в Баварии. Она также написала письмо царю Александру I с просьбой разрешить проживание в Баварии. Несмотря на то что вскоре она получила ответ из Министерства иностранных дел Российской империи, в котором ничего, по сути, не говорилось о ее просьбе, император употребил свое влияние, и вопрос был решен положительно[179]. Рассмотрев разные варианты, она предпочла купить дом в Аугсбурге.

* * *

Как мы видим, на широкую ногу жила Гортензия в изгнании, поэтому будет не лишним сказать несколько слов о материальном положении семейства Бонапартов.

Как-то мадам Летиция еще во времена правления ее сына, Наполеона I, сказала, что не верит во всех семейных королей и принцев и наступит день, когда они придут к матери за куском хлеба. В чем-то она оказалась права, а в чем-то и нет. В жизни клана Бонапартов наступила черная полоса. Они были изгнаны из Франции и ограничены на территории королевства в своих имущественных правах. Для многих это обернулось бы катастрофой, которая не позволила бы спокойно жить дальше, но это не про них. Большинство членов семейства Бонапартов в материальном плане продолжали чувствовать себя неплохо и после падения Первой империи. В практичности и изворотливости им точно не откажешь. Они лишились своих корон, но не доходов и комфортной жизни. Пример Гортензии показателен.

Она могла позволить себе и своим близким спокойно переезжать с одного места на другое, снимать достойное жилье, покупать недвижимость, перестраивать и обустраивать ее, покупать лошадей и картины, нанимать прислугу, преподавателей для детей, регулярно собирать гостей из высшего общества, путешествовать и многое другое. Британский историк Ридли по этому поводу говорит следующее: «С учетом всех невзгод, Гортензия в одном отношении была удачлива: она была чрезвычайно богата. Это было важнейшее обстоятельство в жизни ее семьи… Даже после того, как она потеряла пенсион по решению правительства Людовика XVIII, дом на улице Серютти и поместье Сен-Лё, у нее еще было состояние Жозефины почти на 4 миллиона франков, бóльшая часть которого состояла из собственности за пределами Франции, главным образом в Италии. Ее доход составлял около 70 000 франков в год — 275 000 фунтов без налогов по сегодняшним ценам (по состоянию на конец 1970-х годов XX века, на момент написания Ридли биографии Наполеона III. — Прим. авт.). У нее также было много драгоценностей, какие подарил ей Наполеон I, и время от времени она продавала алмаз или другую реликвию, когда срочно нуждалась в деньгах. И она, и Луи иногда жаловались на финансовые трудности и придерживались строгой экономии, но это никогда не было чем-то бóльшим, чем временная нехватка наличных денег, и при этом они всегда могли заимствовать деньги под гарантию своих активов»[180].

«Подавляющую часть состояния Гортензии, — пишет Бреслер, — составляло наследство Жозефины, которое было, в основном, в виде собственности за пределами Франции, и в ежегодном исчислении составляло около 400 000 фунтов без налогов по сегодняшним ценам (по состоянию на конец 1990-х годов XX века, на момент написания Бреслером биографии Наполеона III. — Прим. авт.). У нее также было много ценных украшений.

Ее богатство, впрочем, никогда не мешало ей или Луи периодически жаловаться на перерасход и вводить режим временной, но решительной экономии»[181].

В свою очередь, Стэктон добавляет, что «царь Александр ее простил и купил большую часть коллекции картин Мальмезона за хорошие деньги, а она продала столовое золото и серебро», а в Констанце ее брат, Евгений, «приехавший ее навестить, договорился, чтобы ей открыли кредитный счет во франкфуртском отделении Дома Ротшильдов под залог ее драгоценностей»[182]. Стэктон полагает, что в начале осени 1815 года Луиза Кошеле и аббат Бертран привезли Гортензии в Экс-ле-Бен значительные суммы денег и драгоценности, которые бывшая голландская королева не успела захватить из Парижа[183].

Супруг Гортензии Луи, как мы уже говорили, прибыльно избавился от собственности во Франции. Так, особняк в Париже он продал банкиру Торлония за 535 000 франков. По договоренности, банкир продолжал ссужать его деньгами, а после перепродажи имущества выплачивал ему разницу между покупкой и последующей продажей[184]. Луи купил недвижимость в Риме и Флоренции и особо себе ни в чем не отказывал.

Да и сама мадам Летиция, которая стала главой семейного клана, не особо была стеснена в средствах. В 1818 году она приобрела палаццо Ринуччини на площади Венеции в Риме и «жила на широкую ногу, окруженная бесчисленной челядью, включая камергера, и всегда выезжала в карете, дверцы которой украшал герб, подаренный ей сыном»[185].

* * *

6 мая 1817 года бывшая королева с сыном и домочадцами покинула Констанц и направилась в Аугсбург. Через несколько месяцев они уже из Аугсбурга переехали в Арененберг. Был заведен следующий график проживания: теплое время года — в Арененберге, а в холодную и ненастную пору — в Аугсбурге[186].

Великие державы не возражали против их проживания в Арененберге, хотя британский посол в Швейцарии Стратфорд Каннинг доложил лорду Каслри, что это место нежелательно для проживания Гортензии, поскольку секретному агенту было бы очень сложно продолжать наблюдение за домом, не раскрывая себя[187].

В октябре 1817 года опять напомнил о себе Луи Бонапарт. Он прислал Гортензии Наполеона Луи и хотел, чтобы она направила Луи Наполеона к нему в Италию. Мать была рада видеть старшего сына, но расставаться с младшим у нее не было никакого желания. Чтобы выйти из этой затруднительной ситуации, она с обоими сыновьями летом 1818 года поехала в Италию, где в Ливорно встретилась с супругом. Там, как пишет Ридли, Луи убедил мальчиков встать на колени перед матерью и просить ее вернуться к нему и жить всем вместе. Поведение мужа и использование сыновей в таких целях возмутило Гортензию, и она решительно отказалась жить с мужем и дать ему развод. В конечном итоге бывшая королева вместе с Луи Наполеоном уехала обратно в Швейцарию[188].

Осенью 1818 года произошло важное событие в жизни Луи Наполеона. Его учителем стал двадцатипятилетний Филипп Леба. По мере того как жизнь входила в спокойное русло, Гортензия уделяла все больше внимания образованию сына. Она непосредственно обучала его рисованию, танцам и хорошим манерам. В конечном итоге Луи Наполеон научился хорошо танцевать и рисовать. Хорошие манеры также стали отличительной чертой молодого человека. Хотя с рождения Луи Наполеон был недостаточно развит физически и имел хрупкое телосложение, он впоследствии усердно занимался верховой ездой и плаванием и со временем стал превосходным пловцом, а его физические кондиции развились в полной мере.

Однако Гортензия была недовольна успехами в изучении французской и латинской грамматики, математики и других предметов. Она пришла к выводу, что аббат Бертран недостаточно усердно занимается сыном[189], поэтому по совету друзей обратила внимание на умного и строгого молодого учителя — Филиппа Леба.

Филипп Леба был сыном одного из известнейших деятелей Великой французской революции Филиппа Франсуа Жозефа Леба. Леба-старший был членом Национального конвента (голосовал за казнь короля Людовика XVI) и Комитета общественной безопасности, находился в близких отношениях с Максимилианом Робеспьером и отличался радикальными взглядами. После термидорианского переворота был арестован и в заключении покончил жизнь самоубийством, не желая попасть под нож гильотины[190]. Его жена, Элизабет Леба, с пятимесячным сыном была также арестована и несколько месяцев содержалась в печально знаменитой тюрьме Conciergerie. После того как в конце 1794 года их освободили, Леба была вынуждена работать прачкой, чтобы прокормить малыша. Филипп выжил и через всю жизнь пронес любовь к своему отцу и Робеспьеру. Он был убежденным республиканцем.

Филипп Леба ненавидел приверженцев термидорианского режима и богатых. Он не был сторонником Наполеона Бонапарта, но Бурбонов не любил еще больше. В юношеском возрасте он ушел в армию и принимал участие в кампаниях 1813 и 1814 годов. В это время у него случилось личное горе. Незадолго до этого он женился на молодой женщине, но их ребенок умер вскоре после рождения[191]. Леба был любознательным человеком и много читал, поэтому он начал зарабатывать себе на жизнь, давая уроки. Все, кто нанимал Леба для обучения своих детей, лестно отзывались о нем.

Леба приехал в Арененберг в июне 1820 года. Обстоятельно переговорив с матерью и получив разрешение на работу с мальчиком, он взялся за его обучение. Через несколько недель учитель был поражен тем обстоятельством, что Луи, которому уже шел двенадцатый год, по уровню интеллектуального развития и знаний находился на уровне семилетнего ребенка[192]. Он не мог правильно изъясняться по-французски; почти не знал латинской грамматики; его познания в арифметике были ужасны; ему потребовалось полчаса, чтобы объяснить, что это за глагол, потому что ему было затруднительно объяснить даже те вещи, которые он действительно понимал. Леба пришел к выводу, что отсталость в развитии ребенка была следствием того, что у него нет строгой дисциплины и прилежания к ежедневному тяжелому труду. Луи Наполеон был типичным избалованным ребенком из высшего общества. Хлебнув многого в жизни, Леба не испытывал робости перед представителями императорской семьи и смело взялся за дело.

Прежде всего учитель ввел строгий распорядок дня[193]: 6 утра — подъем, с 6 до 7 — прогулка (в том числе по горам), с 7 до 10 — занятия (французская и латинская грамматика), в 10.30 — завтрак, с 11.30 — уроки по арифметике, немецкому и греческому языкам, с 15.00 до 16.00 — занятия плаванием, с 16.00 до 18.00 — занятия по истории, географии, в 18.00 — ужин и прогулка, с 20.00 до 21.00 — повторение пройденного за день, и в 21.00 Луи шел спать, падая от усталости. После вольницы, какая была у Луи при аббате Бертране, жизнь с новым учителем стала непривычной и тяжелой. Леба был строг, но справедлив, не позволял лениться и заставлял много работать. Занятия занимали в день до девяти с половиной часов.

В первое время избалованный мальчишка всячески сопротивлялся, стал нервным и беспокойным. Леба полагал, что это связано с чрезмерными физическими нагрузками от занятий верховой ездой, плаванием и танцами. Он запретил все эти занятия (позволялось только плавание), и в последующем его единственной нагрузкой были прогулки с учителем, в ходе которых он также получал знания по астрономии и ботанике.

Осенью, когда семья переехала из Арененберга в Аугсбург, Филипп Леба посчитал, что мальчик все еще отстает, и увеличил время учебы[194]. Луи должен был вставать в 6.30 и, пока не ложился спать в 9 часов вечера, проводил за уроками одиннадцать с половиной часов, отвлекаясь на час для приема пищи и на два — для игр и физических упражнений. Луи очень нервничал, и почти каждую ночь ему снились кошмары, при этом он часто бодрствовал ночью в течение двух или трех часов. Леба решил не наказывать его за это, но и не проявлял снисхождения к слабостям ребенка.

Аббат Бертран позволял Луи иметь в комнате постоянно горящую свечу, поскольку мальчик боялся темноты. Леба же запретил свечи в комнате Луи. Через несколько дней мальчик больше не кричал половину ночи от ужаса. Суровые методы учителя дали свои результаты. Через несколько месяцев Гортензия была поражена прогрессом, которого достиг Луи в своих познаниях[195]. Она предоставила Леба полную свободу действий, но настояла, чтобы мальчик проводил час перед сном с ней и ее дамами в гостиной. Педагог не одобрил этот шаг, но ничего не мог поделать. Свободное время Луи также проводил со своим учителем. Время от времени они все вместе собирались в гостиной, где Леба учил своего подопечного участвовать в светской беседе.

Через некоторое время Леба предложил, чтобы Луи начал обучаться в школе Gymnasium в Аугсбурге, поскольку считал, что там высокий уровень преподавания и мальчики получают хорошее образование. Гортензия согласилась, и с апреля 1821 года Луи начал посещать Gymnasium. Ему трудно давалось изучение предметов на немецком языке (ведь его родной язык — французский), но Леба считал, что он сможет преодолеть это затруднение[196].

Результатами по немецкому языку Леба был удовлетворен, когда по итогам первого срока обучения в школе Луи оказался на пятьдесят четвертом месте из девяноста четырех учеников. В тесте надо было написать сочинение на немецком языке, сделать перевод с немецкого на латынь и решить задачу по математике. По итогам второго теста он уже был на пятидесятом месте, а третьего — в июне 1821 года — на двадцать четвертом. Леба поздравил себя с тем, что «одержал победу над материнской любовью»[197].

Гортензия и все домочадцы были просто в восторге, а аббат Бертран из Арененберга поздравил Леба, написав следующее: «Вы говорите, товарищ, что Луи прыгнул с пятьдесят какого-то до двадцать четвертого. Ну, какой триумф для вас, республиканских шавок! Мы, старые ультрас, не способны достичь таких потрясающих подвигов»[198].

В феврале 1822 года Луи занял четвертое место из шестидесяти шести в своем классе, хотя все остальные мальчики были немцами, сдававшими тест на родном языке.

* * *

5 мая 1821 года на острове Святой Елены умер Наполеон I. Эта новость дошла до Европы спустя два месяца. Для всех сторонников бывшего императора наступили скорбные дни.

Мадам Летиция потребовала у британских властей выдать ей тело сына. В обращении на имя министра иностранных дел Великобритании Каслри (лорда Лондондерри) она, в частности, писала: «Мать императора Наполеона намерена потребовать от его врагов выдачи праха ее сына. Она просит вас передать ее требование британскому кабинету Его Величества и лично Его Величеству… Государственные интересы и все то, что называется политикой, не имеют никакого отношения к безгласному праху. Какую цель преследует британское правительство, удерживая его у себя? Моему сыну теперь нет нужды в почестях, одного его имени достаточно для поддержания его славы, но я испытываю вполне понятную необходимость припасть к праху его. Я своими руками приготовила ему в скромной часовенке могилу. Я дала Наполеона Франции, всему миру. Во имя справедливости и человечности заклинаю вас не отвергать эту обращенную к вам мольбу…»[199].

Правительство Великобритании ей не ответило.

* * *

Гортензия с аббатом Бертраном была в Бадене, когда они узнали о смерти императора на Святой Елене. 14 июля Бертран направил Леба письмо, в котором попросил сообщить племяннику императора эту ужасную новость.

Леба выполнил просьбу Бертрана и освободил на три дня от занятий, чтобы юноша пришел в себя. 24 июля Луи написал матери: «Когда я поступаю неправильно, то думаю об этом великом человеке, и мне кажется, что чувствую, как его голос внутри меня говорит быть достойным имени Наполеона… Если мое обычное веселье иногда возвращается, это не значит, что мое сердце не грустит и что у меня нет постоянной ненависти к англичанам»[200].

Тем временем жизнь шла своим чередом. Под руководством наставника Луи продолжал делать дальнейшие успехи в учебе. Теперь они занимались алгеброй, древнегреческой литературой и другими предметами. Леба был все более и более удовлетворен результатами Луи, хотя все еще считал, что у мальчика нет достаточной концентрации и остаются проблемы с математикой. Как отмечает Ридли, учителя также беспокоило, что отец Луи время от времени просил прислать сына к нему в Италию. Это, по его мнению, привело бы к значительному перерыву в занятиях, и он поделился этими опасениями с Гортензией[201]. Она разделяла мнение наставника сына и любыми способами отсрочивала отъезд сына. Но в сентябре 1823 года Луи Бонапарт вместе со старшим сыном сам прибыл в Арененберг.

Приезд мужа стал неприятным событием в жизни Гортензии. Радовало, что можно было провести какое-то время с Наполеоном Луи. Супруг убедил Гортензию отпустить младшего сына вместе с наставником на короткий отдых в Богемию в Мариенбад (современные Марианске-Лазне в Чешской Республике. — Прим. авт.), мотивируя это тем, что мальчики могут провести время вместе под присмотром Леба. Однако время, проведенное Леба с Луи-старшим в Арененберге и Мариенбаде, только подтвердило его худшие опасения. Ему не нравился Луи Бонапарт за его лень и переменчивое настроение, и он был сильно огорчен, что Луи Наполеон практически ничего не делал в Мариенбаде, потому что отец постоянно предлагал ему различные пустые развлечения.

Филипп Леба был также обеспокоен, что начиная с зимы 1823/1824 года Гортензия начала брать Луи с собой в Италию и проводить полгода, с ноября по май, в Риме. Учитель поехал с ними, и его рассматривали как важного члена семьи. Со временем он познакомился с несколькими Бонапартами, принцами и принцессами, но это не доставило ему удовольствия, поскольку он начал чрезвычайно беспокоиться, что процесс обучения Луи ухудшился[202].

В столице Папского государства Луи стал поздно ложиться спать, каждый день в полдень ездил на лошади, возвращался к трем часам дня, на занятиях в пять часов вечера уже зевал и остаток дня проводил у своего отца. По пути из Арененберга в Рим и обратно он практически уже не занимался. Несколько раз в письмах к своей семье Леба жаловался, что дать хорошее образование во время дальних переездов не представляется возможным[203].

К слову сказать, Италия за несколько лет стала излюбленным местом для членов семейства Бонапартов. Здесь обосновались мадам Летиция и ее брат, кардинал Феш, Луи, Люсьен, Элиза и Полина Бонапарты, Каролина Мюрат. На зимнее время, как и Гортензия, в Италию постоянно приезжал Жером Бонапарт.

Кардинал Феш стал убежденным сторонником старого режима, папской власти и состоял в папском дворе и Коллегии кардиналов. Он перешел в лагерь реакционеров и приветствовал ограничения гражданских свобод в Папской области и других государствах на Апеннинском полуострове. Луи Бонапарт, как и его дядя, также начал рьяно придерживаться католицизма. Поэтому нет ничего удивительного, что убежденному республиканцу Филиппу Леба время от времени было тяжело общаться с такими родственниками его подопечного.

Луи Наполеону было шестнадцать лет, когда весной 1824 года пришлось спешно возвращаться из Италии в Баварию, где недавно умер Евгений Богарне. Между Римини и Болоньей Гортензия и Луи переправились через небольшую речушку Рубикон, предположительно в том месте, где в древности ее пересек Юлий Цезарь, когда шел на Рим. В засушливом мае по руслу реки едва бежала струйка воды, но Луи был очень рад увидеть Рубикон; он вышел из кареты и наполнил бутылку водой из ручья[204]. Через двадцать семь лет, в декабре 1851 года, когда Луи Наполеон задумает свой государственный переворот, он назовет этот план кодовым названием «Рубикон».

Тем временем во Франции сменился король. После того как во сне умер больной Людовик XVIII, на французский престол в сентябре 1824 года взошел его младший брат, шестидесятисемилетний граф д’Артуа, который стал Карлом X.

Карл X олицетворял собой крайние воззрения дворян-эмигрантов, которые вернулись во Францию после низложения Наполеона I. Они не желали признавать изменения, произошедшие в стране в результате революции. Поэтому он часто выступал оппонентом своему более здравомыслящему старшему брату, в частности, в вопросах возвращения конфискованной в результате революции собственности, использования государственного аппарата, сформированного во времена империи, принятия и соблюдения Конституционной хартии 1814 года и других.

Его правление ознаменовалось ужесточением политики по отношению к буржуазии, рабочему классу и парламенту. Расширились привилегии старого дворянства. Наметился отход от выполнения Конституционной хартии. В стране нарастало недовольство правлением Карла X и его приближенных.

* * *

Филипп Леба оставался с Луи Наполеоном в течение семи лет, до той поры, пока юноше не исполнилось девятнадцать лет. Он всем сердцем привязался к Луи и полюбил его; его тронула искренняя дружба, которая связала молодого принца с ним и его женой. Леба проявил исключительные способности преподавателя и наставника в целом. Его усилия имели потрясающий успех, и он смог сделать из избалованного, не очень развитого в интеллектуальном и духовном плане ребенка полноценного взрослого человека со знаниями и стремлением к ежедневному труду.

В конечном итоге республиканские взгляды и спартанский образ жизни Леба не могли не войти в противоречие с образом жизни и воззрениями аристократов, к кому относились Гортензия и ее сын. За несколько лет он близко познакомился со многими членами семейства Бонапартов и другими представителями высшего света и увидел их жизнь изнутри. Он прямо высказывался о праздности их образа жизни и своем неприятии этого.

В сентябре 1827 года Гортензия неожиданно уволила Леба, обидно уволила, без объяснения причин, практически указав на дверь. Для него и его жены это стало сильным ударом[205]. Причины увольнения, может быть, кроются в том, что бывшая королева начала настаивать на занятиях и увлечениях сына, которые должны были отражать его принадлежность к высшему обществу: верховая езда, праздные прогулки, охота, рауты и т. д. В этом Леба не только не был наставником и помощником, но выражал противоположные взгляды, поэтому его время прошло.

В октябре 1827 года Филипп Леба уехал в Париж и через некоторое время сделал блестящую академическую карьеру. Он стал большим специалистом в области археологии, античной и греческой истории и литературы. Много лет возглавлял библиотеку в Сорбонне. В 1858 году стал президентом Института Франции. Леба не изменил своим политическим убеждениям и не был сторонником Луи Наполеона, когда тот стал сначала президентом республики, а потом и императором. При этом он никогда не афишировал свою роль в судьбе Наполеона III. Единственный раз, когда жизнь их снова свела, оказался прием, который в первый день 1859 года император устроил для делегаций иностранных национальных академий, собравшихся в Париже. Леба, как президент Института Франции, представил делегации главе Франции. Но ни старый преподаватель, ни его ученик внешне не показали вида, что признали друг друга[206]. Филипп Леба умер в Париже 19 мая 1860 года.

Освободившись от занятий строгого наставника, следующие два года Луи провел в праздности и удовольствиях. Как говорит Бреслер, «он был молод, довольно красив, отличный наездник, с небольшими военными усами (знаменитая короткая, острая борода появится гораздо позже) и приятным голосом. Одним из ранних его удовольствий стал секс. Французский историк Кастело рассказывает, что Луи впервые влюбился в возрасте двенадцати лет в невысокую девочку в Аугсбурге. Он выложил ее имя из семян на клумбе для цветов, но Леба сердито смешал семена с землей. Однако в следующем году Луи поступил гораздо серьезней, чем просто выложенное имя девушки из семян. В возрасте тринадцати лет он потерял девственность с горничной по имени Элиза в Арененберге»[207].

Но была не только ранняя физическая страсть. Луи мог также быть романтичным и веселым в самом лучшем, «старомодном» понимании этого слова. Например, однажды пятнадцатилетний Луи гулял с тремя своими кузинами, дочерьми великого герцога Баденского, вдоль берега реки в Мангейме. Они говорили о золотом веке рыцарства, и девушки утверждали, что его больше нет. Луи возразил, что это неправда, но в этот самый момент порыв ветра сорвал декоративный цветок, украшавший шляпку одной из девушек, и унес в воду. «Мой дорогой Луи, — произнесла одна из девушек, — вот хорошая возможность для настоящего рыцаря показать свою доблесть!»[208]. Без разговоров, в одежде, Луи бросился в реку и достал цветок.

Годом позднее, когда Луи еще ходил в школу в Аугсбурге, ему понравилась одна девушка, которая сидела у окна. Хотя они прежде не виделись и не общались, Луи сказал Валери Мазуер, одной из подруг матери, что он запомнит эту девушку на всю жизнь[209]. По словам Кастело, «в подростковом возрасте Луи уже представлял угрозу для „молоденьких крестьянских девушек“ вокруг Арененберга. Однако, когда соседи подали его матери официальную жалобу, она только снисходительно улыбнулась»[210].

Луи был отличным наездником, первоклассным пловцом, хорошим гимнастом, искусным фехтовальщиком и превосходным стрелком. Другими словами, как говорит Бреслер, «возможно, он и был активнее в сексуальном плане по сравнению со своими сверстниками, но при этом он был совершенно нормальным, атлетически сложенным молодым человеком из высшего общества. Два года после увольнения его преподавателя прошли для него очень приятно, будь то в Арененберге летом или в Риме зимой, хотя, возможно, не для девушек, которых он лишил девственности или чьи сердца разбил»[211].

* * *

Тридцатые годы XIX века, когда Луи Наполеон вступил во взрослую жизнь, можно охарактеризовать как время надежд и молодежной романтики. Европа достаточно далеко отошла от революционных и наполеоновских войн. Затянулись шрамы войны. На континенте шли процессы промышленной революции и машинного производства, значительно окреп класс буржуазии. Технические новинки все больше и больше находили свое место в жизни людей. Постепенно крестьянская община вступала в процесс распада. Наметился рост городского населения за счет притока крестьян. Власти стали уделять гораздо большее внимание развитию городского хозяйства. Были достигнуты успехи в медицине и естествознании, литературе и искусстве. Неуклонно повышалась грамотность населения, и пресса становилась значимой силой в жизни общества. Гуманистические и философские идеи находили отклик у образованной части населения.

Молодые люди, особенно из обеспеченных слоев населения, начинали, в отличие от своих отцов, чувствовать себя гораздо более значимой силой. Некое притягательно магическое влияние на них оказывала романтика героев политических и военных баталий в Европе конца прошлого и начала текущего столетия, и прежде всего личность Наполеона Бонапарта. Легенда об императоре французов, активно поддержанная ветеранами Великой армии, начинала все больше входить в массовое сознание общества. Каждый человек, проявив усилия, может достичь самых высоких вершин и повлиять на ход событий — эта мысль прочно вошла во внутренний мир молодежи.

В условиях, когда монархи и высшие дворянские круги пытались обратить процесс общественного развития вспять, а церковь — отвоевать свои позиции после ударов революционной стихии, молодые люди считали себя обманутыми. Они не желали с этим мириться. Индивидуальная свобода оказалась под прессом режимов, которые боролись против лозунгов Великой революции — «Свобода. Равенство. Братство». Казалось, что отцы и деды жили неправильно и их пример не имел притягательной силы для нового поколения.

Душевные метания молодых людей совпали с общеполитическими и экономическими процессами в Европе. Решения Венского конгресса во многих регионах были восприняты с негодованием. Там, где французы всколыхнули надежды на улучшение, обновление, очищение от старых порядков, вернулись старые правители, церковники, цензоры, которые установили свои правила жизни. Это было особенно заметно в раздробленной Германии, Италии, Испании, Польше и других регионах. Проникновенно об этом сказал итальянский политик и революционер Джузеппе Мадзини: «Для всей Италии одним росчерком пера были стерты все наши свободы, вся наша реформа, все наши надежды… мы, итальянцы, не имеем ни парламента, ни трибун для политических выступлений, ни свободы прессы, ни свободы слова, ни возможности законных общественных собраний, ни хоть какого-нибудь средства выражения мнений, бурлящих в нас»[212]. В Италии, западной части Германии, Польше широко было распространенно мнение, что новые (по сути, старые) правители были навязаны силой и держались на иноземных штыках. В этих регионах набирала силу национально-освободительная борьба и стремление к объединению.

Передовое европейское сознание всколыхнули новости о событиях в Испании, Португалии, Италии и борьбе за национальное освобождение в Греции. В начале 1820-х годов в Испании началась борьба против короля Фердинанда VII из династии Бурбонов. Сохранить власть короля удалось только после вмешательства в испанские дела Священного союза и интервенции в 1823 году французских войск. В Португалии волнения завершились установлением конституционной монархии.

Летом 1820 года в Неаполе и Сицилии (Королевство обеих Сицилий) и весной 1821 года в Пьемонте (Сардинское королевство) произошли революции. Требования восставших: конституция, самоуправление, либеральные реформы. Революции удалось подавить только при помощи австрийских войск, которые по согласованию с другими монархическими державами Европы играли роль жандарма на всем итальянском полуострове.

В 1821 году всю Грецию охватило восстание против османского господства. В начале 1822 года греческое Национальное собрание провозгласило независимость страны. В ответ турецкое правительство всеми силами постаралось подавить восстание и вернуть Грецию в состав Османской империи. Греческое освободительное движение нашло горячий отклик на всем континенте. Был организован сбор средств для восставших, переправлялось оружие. Многие молодые люди желали отправиться в Грецию и принять непосредственное участие в борьбе с турками. Примером стал английский поэт Байрон, который на свои средства вооружил добровольческий отряд и возглавил его.

Быть романтичным и бескорыстным героем стало модно. Военная карьера издревле была в чести, и если общественное положение семьи к тому же было достаточно высоко, то перед молодым человеком открывался путь к славе, признанию и быстрому продвижению по карьерной лестнице. Часть молодых офицеров полагали, что своим примером они должны увлечь других — гражданских служащих и чиновников, студентов, торговцев, рабочих, крестьян и т. д. Так, в Испании и Португалии главными проводниками революционных идей и преобразований стала армия. Все эти обстоятельства благоприятствовали национально-освободительной и революционной борьбе.

* * *

В 1828 и 1829 годах Наполеон Луи и Луи Наполеон выказали горячее желание присоединиться к русской армии и участвовать в войне против Османской империи за освобождение Греции. Однако против этого выступили отец и, после некоторого раздумья, мать. Родители были едины в своем мнении, что если и бороться, то исключительно за Францию, а события в Греции — это война неизвестно за какие интересы[213].

В июне 1830 года Луи Наполеон поступил в военную школу в Туне (кантон Берн). Реализовать желание молодого человека обучаться в военной школе оказалось непростым шагом для швейцарских властей. Он был родственником Наполеона Бонапарта и сыном бывшей королевы Голландии, а также не имел швейцарского гражданства. Однако власти после некоторых колебаний позволили ему пройти курс обучения[214].

Школа специализировалась на подготовке кадров для артиллерии. Однако курс предполагал также и физическую подготовку будущих офицеров. Нагрузки оказались тяжелыми. Так, ежедневно подъем осуществлялся в 5.45, и за день кадеты с полной боевой выкладкой должны были пробегать более сорока километров по гористой местности. Часто они ночевали на земле под открытым небом. Луи Наполеон выдерживал физическую нагрузку, что с удовлетворением отмечало начальство.

Не прошло и месяца обучения в школе, как Тун достигла ошеломляющая новость о революции во Франции и падении Бурбонов. Примерно за год до этого оттуда уже приходили известия об ухудшении политической и экономической ситуации. В августе 1829 года было сформировано новое правительство во главе с графом Полиньяком. Правительство взяло курс на ужесточение политики по отношению к оппозиции. 2 марта 1830 года открылась совместная сессия палаты пэров и палаты депутатов. Карл X в своей тронной речи обрушился на либеральную оппозицию, обвинив ее в «преступных замыслах» против правительства. В ответ палата депутатов 16 марта приняла адрес, в котором высказала свое недовольство деятельностью министерства Полиньяка. В результате заседания палаты были прерваны до 1 сентября.

Под давлением крайне правых монархистов король 16 мая 1830 года распустил палату депутатов и назначил новые выборы на 23 июня и 3 июля. Однако выборы принесли победу оппозиции: либералы и конституционалисты получили 274 места из 428, а сторонники правительства — только 143. Понимая, чем это грозит, в правительстве лихорадочно пытались найти способы дезавуировать результаты выборов и ограничить оппозиционную печать.

26 июля 1830 года были опубликованы шесть королевских указов (июльские ордонансы), строго ограничивавшие издание газет и журналов. Вновь избранная палата депутатов распускалась. Новые выборы назначались на 6 и 13 сентября. Они должны были проходить на основе новой избирательной системы, в соответствии с которой право голоса предоставлялось почти исключительно крупным землевладельцам. Число членов палаты депутатов уменьшалось с 428 до 258, а ее права были урезаны.

Эффект, какой произвели ордонансы на население, был ошеломляющим. Уже через несколько часов Париж покрылся баррикадами, и народ взялся за оружие. Власть оказалась в растерянности, несколько полков регулярной армии перешли на сторону восставших. Попытки правительственных войск разогнать повстанцев окончились неудачей. 29 июля 1830 года вооруженная толпа завладела королевской резиденцией, дворцом Тюильри, и подняла над ней трехцветное знамя. Верные королю части начали покидать столицу.

Обескураженный Карл X в это время находился в Сен-Клу. Получая донесения о потере контроля над городом, он попытался разрядить ситуацию, сменив правительство и отменив ордонансы. Однако время было упущено, и в Париже начала формироваться новая власть.

30 июля 1830 года депутаты распущенной палаты объявили герцога Луи Филиппа Орлеанского «наместником королевства» (временным правителем, лейтенант-генералом королевства). 2 августа Карл X отрекся от престола в пользу своего внука, герцога Бордоского, до совершеннолетия которого назначил Луи Филиппа регентом. Через несколько дней Карл X вместе со своей семьей бежал в Англию. Палата депутатов предложила Луи Филиппу корону, которую он принял 9 августа 1830 года.

В конце августа начались волнения в Брюсселе, которые вскоре охватили всю Бельгию и были направлены против владычества Нидерландов. Поздней осенью началось восстание в Царстве Польском, основной его целью стала борьба за независимость и объединение польских земель. День ото дня можно было ожидать начало волнений в Италии. Недовольство правящими режимами ощущалось повсеместно — с севера полуострова, находившегося под контролем Австрийской империи, до юга, Королевства обеих Сицилий, вотчиной Бурбонов. Даже поговаривали, что в бурные революционные июльские дни на площадях и улицах столицы были слышны крики «Vive Napoléon III!»[215]. Народных надежд на сына Наполеона I, превратившегося в австрийского принца Франца, герцога Рейхштадтского, и жившего постоянно в Вене под наблюдением дедушки, австрийского императора Франца I, становилось все меньше и меньше.

Можно только представить, с каким вниманием ловил каждое слово с родины молодой Луи Наполеон. «Мы очень спокойны в нашем маленьком уголке в тот момент, когда все больше людей борются за наши самые дорогие интересы», — писал он с жаром матери[216]. Скорее всего и сердце самой Гортензии стало биться гораздо учащенней. Жозеф и Люсьен Бонапарты особой тяги к власти в последние годы не выказывали, а муж или сыновья вполне могли украсить собой трон Франции. Однако их чаяниям не суждено было сбыться. В сентябре 1830 года новая королевская власть подтвердила, что продолжает действовать запрет на возвращение Бонапартов в страну под страхом смертной казни[217].

Осенью 1830 года Луи Наполеон испросил в военной школе Туна отпуск и отправился в Арененберг, откуда с матерью в октябре того же года по давно заведенному порядку поехал в Италию. По дороге они заехали во Флоренцию, где находился Луи Бонапарт со старшим сыном. Именно эта встреча в столице Тосканы изменила судьбу будущего императора французов. Можно только предположить, как это произошло.

Наполеону Луи было уже двадцать шесть лет, и большую часть своей сознательной жизни он прожил в Италии. У него были замечательные задатки, которые в свое время мать пыталась развить. Однако последующая жизнь с отцом повлияла на его характер. По мнению некоторых историков, он стал «болезненным, неразговорчивым лицемером, боявшимся высказать свое мнение»[218]. Попросту говоря, стал скрытным человеком. Правда, как только он оказывался наедине с матерью и братом, к нему возвращались прежние качества, и люди отзывались о нем положительно.

Представляется, что это все же чересчур негативная оценка. Жизнь рядом с таким неординарным отцом (к тому же ставшим рьяным церковником), несомненно, должна была наложить свой отпечаток, но не до такой степени. Иначе трудно объяснить, почему молодой человек из высшего общества в конечном итоге примкнул к революционному движению (или стал революционером?) в Италии. Наполеон Луи осознанно проникся духом национально-освободительной борьбы итальянского народа и полагал, что все это отголоски республиканских веяний еще со времен, когда Бонапарты были хозяевами Апеннинского полуострова.

Сомнений нет в одном: революция во Франции и падение Бурбонов, революционное движение в других европейских государствах, а также волнения, охватившие Италию, стали предметом разговоров между братьями и во всем семействе Бонапартов. Поэтому, скорее всего, именно Наполеон Луи увлек младшего брата в революционные события в Италии в начале 1830-х годов. Насколько глубоким было их участие, стали они членами революционных организаций? Точного ответа на этот вопрос до сих пор не имеется. Вот что по этому поводу говорит Ридли: «В 30-е годы XIX века ходили слухи, что Наполеон Луи и Луи Наполеон были членами организации карбонариев (члены тайного, строго законспирированного общества, ставившие своей целью изгнание иноземных войск и объединение Италии. — Прим. авт.), и историки с тех пор спорят об истинности этих слухов. Нет ничего удивительного, принимая во внимание секретность организации, что невозможно точно доказать или опровергнуть их членство. В своей деятельности карбонарии полагались на симпатию и помощь сторонников и тех, кого сегодня называют „попутчиками“, и неважно, были ли Наполеон Луи и Луи Наполеон на самом деле членами организации или только ее попутчиками. Много лет спустя, в Чизлхерсте, когда уже не было причин скрывать правду, Луи Наполеон рассказал другу, что он некогда был карбонарием. В 1908 году его вдова Евгения повторила то же самое в своем письме, отправленном итальянскому историку Луцио. Возможно, Наполеон Луи, постоянно проживавший в Италии, был членом организации, а Луи Наполеон, проводивший половину года в Швейцарии, только попутчиком»[219]. Другой историк, Бреслер, полагает, что Наполеон Луи «в ноябре 1830 года рассказал своему младшему брату Луи Наполеону о том, что он дал тайную клятву члена карбонариев»[220].

Наполеон Луи был человеком действия и предпочитал совершать решительные шаги, как в личной, так и в общественной жизни. Он полагал, что придет время, и династия Бонапартов не просто вернется во Францию, но будет на вершине власти. Принимая во внимание, что старший брат пользовался непререкаемым авторитетом у младшего, а Луи Наполеон имел склонность к романтике и богатому воображению, участие обоих братьев в революционном движении Италии представляется вполне реальной вещью.

Луи Наполеон вместе с матерью приехал в Рим в конце ноября 1830 года. Через несколько дней неожиданно умер папа Пий VIII, а выборы следующего понтифика сильно затянулись. Наступило безвластие. При этом ситуация в Папском государстве и так была чрезвычайно накалена. За последние годы в Риме значительно укрепились позиции реакционного духовенства, которое всеми силами сопротивлялось либерализму и гражданским свободам. Папская власть прокляла терпимость, усилила цензуру, увеличила пошлины, вновь загнала евреев в гетто и обязала триста из них, проживавших в Риме, еженедельно посещать христианскую проповедь. В Папской области восстанавливалась старая аристократия и, как в прежние времена, вводились церковные суды. Папа взял образование под жесткий контроль, в поддержку морали вводились тысячи установлений, регулировавших различные мелочи. Играть в азартные игры по воскресеньям и в постные дни запрещалось под страхом тюремного заключения. Свободная продажа алкоголя оказалась под запретом. На месте просвещенного современного государства возник полицейский режим со шпионами и доносителями.

Всеми этими обстоятельствами попытались воспользоваться разномастные группы недовольных. В городе расцвела атмосфера заговоров. В эту борьбу включился и Луи Наполеон. Молодой и горячий парень всячески пытался показывать свое участие в поддержке итальянских патриотов. Луи Наполеон открыто ездил по улицам города на лошади, седло которой было украшено в красные, белые и зеленые цвета флага единой Италии[221].

11 декабря 1830 года он оказался вовлеченным в перестрелку между повстанцами и полицией. Луи Наполеону удалось сбежать невредимым[222]. В той же перестрелке получил ранения двадцатисемилетний доктор из Милана Анри Конно, сын француза и итальянки. Именно там, в Риме, завязалась дружба этих двух людей, которая продолжалась всю жизнь.

Похождения Луи Наполеона не остались незамеченными тайной полицией. В тот же вечер палаццо Располи, которое снимала Гортензия, было окружено папскими гвардейцами, и ей объявили, что Луи Наполеон должен под их присмотром немедленно покинуть Папскую область. Гортензии пришлось подчиниться, но при прощании с матерью он успел шепнуть ей, что в соседней комнате он укрыл одного из заговорщиков, и попросил позаботиться о нем[223]. Гортензия выполнила его просьбу. При этом она все же была довольна, что сын будет в безопасности за пределами Папской области и сможет отправиться к отцу.

Приехав во Флоренцию, Луи Наполеон рассказал все брату, и они, вопреки настойчивому требованию отца прекратить опасные затеи, открыто заявили о поддержке революционеров. В эти же дни Луи Наполеон не без удовлетворения написал одному из друзей: «Вы, наверно, слышали, что меня заставили покинуть Рим. Видимо, кардиналы боялись меня. Некоторые люди говорят, что я очень обижен этим оскорблением, но они ошибаются. Есть правительства, преследование которых для меня большая честь»[224].

Революционный романтизм и необдуманные порывы братьев не одобряла и мать. Ей, пережившей много на своем веку, ситуация в Италии представлялась в несколько ином свете. «Итальянцы могут не сомневаться в минуты возбуждения, что избавятся от бремени, которое угнетает их, — писала Гортензия 8 января 1831 года сыновьям, — но я не думаю, что у них есть средства и возможности длительной борьбы в одиночку против мощи, которая противостоит им»[225]. Далее она говорила, что итальянцы не смогли по достоинству оценить время, когда они были объединены под властью французской империи, страна разобщена и нет единства в действиях, против повстанцев уже выступает Австрийская империя. Восстание в какой-то одной части Италии (она имела в виду конкретно область Романья) не принесет успеха и приведет только к неудаче. «Италия ничего не может сделать без Франции, и она должна терпеливо ждать, пока Франция не приведет свои дела в порядок»[226], — подчеркнула бывшая королева. Ее слова оказались во многом пророческими.

В середине января вспыхнуло восстание в герцогстве Модена, перекинувшееся впоследствии на северную часть Папской области, в региональном центре, городе Болонье, было провозглашено создание временного правительства и свержение папы.

Наполеон Луи и Луи Наполеон покинули Флоренцию и присоединились к восставшим. Луи Бонапарт был вне себя: его сыновья ослушались и не подчинились его запрету. Братья получили письмо от матери, и ее доводы показались им разумными. Они действительно хотели последовать ее совету, но брат одного из вождей мятежников, Менотти, вместе с товарищами уговорил Наполеона Луи и Луи Наполеона вступить в ряды восставших[227].

Менотти предполагал, что братья, наследники великого Наполеона, станут хорошей афишей для простых итальянцев, к тому же во Франции сменилась власть и на троне новый король, который избран по воле народа, и по революционной традиции французы окажут поддержку итальянцам. Все эти обстоятельства, по мнению Менотти, давали большие шансы на успех[228]. Правда, в тех условиях это было больше похоже на то, что Наполеон Луи и Луи Наполеон оказались заложниками авантюристов.

В этот момент в Риме был наконец избран новый папа. Им стал кардинал Бартоломео Капеллари, принявший имя Григория XVI. Восстание в Модене и на севере Папского государства грозило смести власть папы и привести к установлению республики. Григорию XVI было уже шестьдесят пять лет; он имел богатый жизненный опыт. Новый папа был сторонником абсолютизма и поддерживал тесные отношения с австрийским канцлером Меттернихом. Он твердо решил воспользоваться помощью Австрии.

Тем временем восстание, словно искры пожара при порывах ветра, быстро распространялось по северу Папской области: 4 февраля оно уже бушевало в Болонье, 6 февраля — в Феррари, 8 февраля — в Анконе, 14 февраля — в Перудже и 16 февраля — в Пезаро. 12 февраля 1831 года произошло выступление в Риме, но оно было подавлено папскими войсками. Однако власти продолжали испытывать чувство неуверенности в своих силах.

Гортензия была в Риме, когда узнала о событиях в Модене и на севере Папской области. В столице все были возбуждены. Поскольку в городе было много французов, то многие обращались к бывшей королеве за советом и помощью. Однако все ее мысли были заняты сыновьями. Она спешно покинула город и направилась во Флоренцию, но сыновья, по обыкновению, не встретили ее по дороге. Во Флоренции ей доставили письмо от Луи Наполеона, в котором он, в частности, писал следующее: «Ваша любовь поймет нас. Мы взяли на себя обязательство и не можем отказаться от него. Имя, что мы носим, обязывает нас помогать страдающим людям, которые обращаются к нам»[229].

Позднее Гортензия получила еще одно письмо от младшего сына, там были такие строчки: «Впервые я знаю, что значит жить! Прежде я ничего не делал, подобно растению. Нельзя себе и представить более справедливое или почетное положение, нежели наше»[230]. Эти письма потрясли ее. Горю не было предела. Сыновья ввязались в бессмысленную авантюру. Она срочно написала ответное письмо, в котором умоляла их вернуться[231]. На следующий день приехал взволнованный муж и попросил Гортензию предпринять все усилия для поиска сыновей.

От одного знакомого пришло сообщение, что Наполеона Луи и Луи Наполеона видели недалеко от Фолиньо, где они в составе революционных отрядов организуют оборону[232]. Поговаривали, что они руководят восставшими и даже собираются напасть на тюрьму в городке Чивита Кастеллана. Убитый горем, Луи Бонапарт отправился к австрийскому послу во Флоренции с просьбой помочь в поиске и возвращении сыновей, а Гортензия согласилась поехать на границу Тосканы и оттуда организовать их спасение.

Революционная армия насчитывала около 6–6,5 тысячи бойцов. Основная группа, около 4 тысяч добровольцев, под командованием бывшего полковника наполеоновской армии Пьера Арманди действовала против австрийцев на севере Романьи, а другая — около 2–2,5 тысячи — под командованием генерала Джузеппе Серконьяни продвигалась на юг, к Риму. Эти группы были разбиты на небольшие отряды. Проблемой революционных войск была их плохая выучка, нехватка вооружения, кадровых офицеров и отсутствие координации между ними.

После того как братья покинули Флоренцию, они присоединились к отрядам Серконьяни в Сполето, где, как утверждает Ридли, «их тепло приняли и каждый получил под свою команду небольшой отряд»[233]. Через несколько дней бойцы Серконьяни достигли городка Терни в семидесяти километрах от Рима. Здесь они разделились: Наполеон Луи пошел на юго-восток, а отряд Луи Наполеона — прямо на Рим и достиг городка Отриколи, в шестидесяти километрах от столицы. В Отриколи революционные бойцы столкнулись с регулярными частями папской армии. Произошла перестрелка, которая перешла в рукопашный бой. Луи Наполеон принял самое активное участие в этом сражении. Он несколько раз подвергался смертельной опасности и только благодаря удаче и мужеству своих товарищей смог избежать неприятностей[234].

Сообщение о том, что братья в рядах повстанцев сражаются против правительственных войск, потрясла членов клана Бонапартов. Их отец продолжал обращаться то к австрийцам, то к папским властям с просьбой помочь вызволить сыновей из революционных рядов. Жером Бонапарт, кардинал Феш и жена Наполеона Луи, дочь Жозефа Бонапарта, Шарлотта обратились к папе Григорию XVI с просьбой даровать прощение братьям. Жером Бонапарт послал в Терни своего человека с письмом, в котором требовал от племянников покинуть повстанческие войска. Однако Наполеон Луи ответил, что папа незамедлительно должен ввести в государстве конституцию, отменить цензуру и даровать гражданам личные свободы[235]. Тогда Жером Бонапарт и кардинал Феш обратились к Арманди (ранее этот офицер был некоторое время близок к семейству Бонапартов и был учителем Луи Наполеона) с просьбой отослать братьев из повстанческой армии.

Дело приняло международный оборот. Французские дипломатические представители в Риме и Флоренции заявили, что Франция не собирается вмешиваться в дела итальянских государств и участие членов семейства Бонапартов в восстании считает незаконным. Австрийские дипломаты заняли еще более жесткую позицию. По их мнению, Наполеон Луи и Луи Наполеон были просто преступниками, которых следовало казнить[236].

Руководители восстания в Герцогстве Модена и Романьи были раздосадованы: они рассчитывали, что новое французское правительство окажет помощь итальянским революционерам. Арманди попросил генерала Серконьяни отослать братьев в Анкону, а потом в Болонью. Здесь они оказались без дела. Идиллические порывы были напрасны. Их юношескому разочарованию не было предела.

17 февраля 1831 года границу Папской области перешли австрийские войска и стали быстро продвигаться к Романье. В то же время с юга наступали папские войска. Соотношение сил было неравным, и поэтому повстанцы повсеместно терпели поражения. Австрийцы объявили амнистию тем, кто добровольно сложит оружие, но зачинщики и руководители мятежа не могли рассчитывать на снисхождение. Они подлежали суду и казни.

5 марта 1831 года Луи Наполеон с печалью писал своей матери: «Интриги дяди Жерома и папы настолько успешны, что мы были обязаны покинуть армию»[237]. Теперь они стали беглецами и вынуждены скрываться. О возвращении в Тоскану не было и речи. Австрийцы предупредили местные власти о запрете на их пребывание на территории герцогства.

Под влиянием всех этих событий и новостей Гортензия просто обезумела. Она не знала, где ее сыновья и живы ли они. Это был главный вопрос, но даже если она их найдет — куда ехать дальше? Австрийская империя объявила их в розыск. Где найти убежище? О возвращении в Швейцарию также уже не могло быть и речи. Единственной страной в Европе, которая, по мнению Гортензии, могла дать им хотя бы временное убежище, была Великобритания. Там издавна находили кров политические эмигранты из других стран, в том числе из Италии.

Британским послом в Тоскане был лорд Сеймур. Гортензия была с ним в хороших отношениях и обратилась к нему за помощью. Англичанин откликнулся на просьбу бывшей королевы. Он обеспечил ее тремя британскими паспортами на имя «госпожи Гамильтон и ее двух сыновей»[238] и пообещал проинформировать правительство своей страны, что она прибудет на территорию Великобритании.

Тем временем Наполеон Луи и Луи Наполеон задумали вернуться в Анкону и сражаться там с австрийцами. В случае поражения были даже планы отправиться в Польшу и бороться на стороне восставших против российских императорских войск. 6 марта 1830 года они покинули Болонью и вечером 10 марта достигли Форли. Однако здоровье Наполеона Луи с каждым днем становилось все хуже. Он ослабел настолько, что не смог продолжить путь дальше, и остался лежать в постели. Все товарищи, которые были вместе с братьями, ушли на соединение с отрядами Арманди.

Луи Наполеон все это время ухаживал за братом. Послали за местным доктором, но он не смог вначале поставить диагноз, правда, лекарства выписал. Когда 15 марта доктор определил, что это корь, шансов на спасение уже не было. Наполеон Луи умер в три часа дня 17 марта 1831 года. Луи Наполеон, не дожидаясь погребения брата, покинул Форли, куда через несколько дней вступили австрийские части. Он был очень болен и с трудом мог передвигаться.

Тем временем Гортензия, получив британские паспорта, покинула Флоренцию 12 марта, а 19 марта около Фолиньо получила записку от Луи Наполеона, в которой сообщалось, что Наполеон Луи сильно болен в Форли и просил поспешить к нему[239]. На следующий день она встретила Луи Наполеона в небольшом городке Пезаро на Адриатическом побережье. Со слезами на глазах, она услышала, что два дня назад ее старший сын, Наполеон Луи, умер от кори на руках брата в Форли. Материнскому горю не было предела, но самое ужасное было еще впереди.

Австрийцы быстро оккупировали Романью и приближались к Пезаро. Не теряя времени, Гортензия взялась за дело. Она повезла сына в Анкону, где находился дом, принадлежавший семейству ее брата, Евгения Богарне. В это время в городе скопилось множество повстанцев, которые, скрываясь от австрийцев, хотели перебраться на британскую территорию, остров Корфу. Это было сопряжено с огромной опасностью, поскольку воды Адриатики патрулировали австрийские корабли. Бывшая королева не отважилась отправиться в Британию морским путем, а решила укрыться в Анконе, вылечить сына и по подложным британским паспортам через Францию достигнуть берегов Англии.

Хотя во Франции действовал запрет на въезд Бонапартов, Гортензия здраво рассудила, что вряд ли король и его правительство в случае их раскрытия пойдут на крайнюю меру наказания[240]. Чтобы запутать преследователей, она распорядилась погрузить вещи сына на корабль, отходивший на Корфу, и рассказала знакомым, что сын отправился на другой берег Адриатики. Она велела Луи Наполеону написать письмо отцу и рассказать о своем бегстве на этот британский остров.

29 марта 1831 года в Анкону вошли австрийцы и немедленно реквизировали дом Богарне для проживания своего командующего, генерала фон Гепперта, со штабными офицерами. На все просьбы Гортензии не выселять ее из дома австрийцы ответили категорическим отказом. К счастью, бывшая королева случайно узнала, что в Анконе находится полковник фон Война, кто сопровождал ее в поездке из Франции в 1815 году. Она обратилась к нему за помощью[241], и австрийцы позволили Гортензии и домочадцам остаться на несколько дней в доме. Гортензия заняла несколько комнат на втором этаже, в одной из которых лежал больной Луи Наполеон. Ей и близким стоило огромных усилий скрывать Луи Наполеона от посторонних глаз: приглушать кашель и хрипы больного, чтобы они не были слышны в доме, незаметно ухаживать за ним и т. п. Гортензия под видом лечения своей простуды договорилась с местным врачом-итальянцем, который каждый день приходил осматривать сына. Все усилия оказались ненапрасными. Через несколько дней доктор заявил, что Луи Наполеон может отправиться в путь.

Гортензия обратилась к генералу фон Гепперту с просьбой помочь получить документы для проезда через территорию, контролируемую австрийцами. Она объяснила генералу, что хочет посетить пасхальное богослужение в Лорето, в тридцати километрах к юго-западу от Анконы. Австрийский генерал оказался любезен, и вскоре французы имели проездные документы[242].

В пасхальное воскресенье, 3 апреля, рано утром французы тихо спустились на первый этаж, прошли мимо спящих австрийцев и вышли из дома, рядом с которым их уже поджидали несколько карет. Бывшая королева решила во время поездки использовать паспорт «герцогини Сен-Лё» с двумя слугами или британский паспорт «госпожи Гамильтон» с сыновьями. В зависимости от обстоятельств роль слуги или сына играл Луи Наполеон, а второго слуги или сына — беглый итальянский повстанец маркиз Заппи, примерно одного возраста с Наполеоном Луи.

После того как они достигли Лорето и прослушали мессу, путешественники отправились дальше, на северо-запад, по направлению к французской границе. Может быть, пасхальное богослужение стало для них добрым напутствием. Им пришлось преодолеть несколько городов, границ и государств. Везде проверяли документы и интересовались целью их поездки, кое-где власти попустительствовали им, а кое-где с пристрастием досматривали вещи и относились с недоверием. В Мачерати сочувствующие люди узнали переодетого Луи Наполеона, но не сообщили об этом властям, а в Толентино австрийцы получили сигнал о проезде «бунтовщика», но отнеслись к доносу с прохладцей[243].

8 апреля 1831 года путешественники въехали в пределы Великого герцогства Лукка. Здесь их поджидала еще одна неприятная новость. Стало ясно, что маркиз Заппи также заболел корью. Оставив его лечиться в Лукке, они отправились дальше в Массе, который находился уже в герцогстве Модена.

На остановке в Массе произошел неприятный случай. Английский путешественник, увидев карету Гортензии с кучером, одетым в английскую ливрею, обратился к «госпоже Гамильтон» и ее сыну как к соотечественникам. Гортензия не говорила по-английски, а Луи Наполеон говорил сносно, но с сильным французским акцентом. Ситуация стала тревожно-напряженной. Через несколько секунд англичанин вежливо извинился, сказав Луи Наполеону: «Мне жаль, я думал, что вы англичане»[244]. К счастью, когда они добрались до Генуи, британский консул сразу же выдал им визы как «соотечественникам», не попросив о встрече.

14 апреля 1831 года Гортензия и ее спутники пересекли границу Королевства Сардиния (Пьемонт) и Франции, которая проходила по реке Вар. Впервые за многие годы они ступили на французскую землю. 16 апреля путешественники приехали в Монтелимар, где Луи Наполеон написал письмо королю Луи Филиппу, в котором объяснил свое появление во Франции и выказал желание служить во французской армии. Он, в частности, говорил, что «был вынужден бежать из Италии… потому что принял священное дело народной независимости, но безжалостный закон изгоняет меня с ее земли. Единственная цель — вернуться во Францию, и я буду счастлив, если однажды смогу сражаться за свою страну. Франция и Ваше Величество могут полагаться на мою клятву и благодарность»[245]. Мать была тронута содержанием письма, но убедила сына не отправлять его адресату. Наверно, богатый жизненный опыт подсказывал ей другие пути решения вопроса о пребывании на территории Франции. 18 апреля 1831 года они прибыли в Лион.

Биографы Наполеона III обращают внимание на тот факт, что здесь, в Лионе, маркиз Заппи по секрету рассказал одной из фрейлин Гортензии, Валери Мазуер, о том, что он слышал в Анконе: Наполеон Луи умер в Форли вовсе не от кори, а его убил один из карбонариев, граф Орсини, который выполнил приказ организации — убить молодого принца за то, что тот не захотел по причине родственных связей наступать со своим отрядом на Рим[246]. Мазуер была в ужасе от сообщения маркиза, но согласилась не раскрывать этот секрет Гортензии или Луи Наполеону.

В Фонтенбло путешественники присоединились к туристам, которые осматривали местные достопримечательности. Гортензия скрыла свое лицо за вуалью, предусмотрительно полагая, что кто-то из старых слуг или служащих мог ее узнать. Она также незаметно обратила внимание своего сына на часовню, где его крестили в 1810 году. Весьма забавно, что туристы в тот день, осматривая здания и вслушиваясь в рассказы о былом, даже не подозревали, что история сама снизошла к ним и находилась среди них.

В субботний день 23 апреля они въехали в Париж и сняли номера в Hôtel de Hollande, примыкавшем к Вандомской площади. Из окон своих комнат они могли лицезреть посреди площади колонну, которая прославляла победы императорской армии. Изначально на колонне была статуя Наполеона I, но после Реставрации ее срочно убрали. Теперь на ней была статуя короля Генриха IV, но парижане продолжали относиться к ней как к наполеоновской.

Гортензия попросила Валери Мазуер написать письмо доктору короля и проинформировать его, что если он придет в Hôtel de Hollande и спросит госпожу Гамильтон, то она передаст ему сообщение от королевы Гортензии. Когда он прибыл, то был весьма поражен, увидев перед собой бывшую королеву и услышав, что Луи Наполеон также в Париже[247].

На следующий день Гортензию и Луи Наполеона в гостинице посетил премьер-министр Франции Казимир Перье. Итогом этих визитов и переговоров стало то, что поздним вечером 26 апреля 1831 года король и королева Франции конфиденциально приняли Гортензию в Пале-Рояль[248]. В ходе беседы Луи Филипп уверил ее, что он не поддерживает закон об изгнании Бонапартов из страны, но в данный момент этот закон действовует и будут большие проблемы, если станет известно, что Гортензия и ее сын находятся на территории Франции и, более того, встречались с королем и премьер-министром. Гортензия ответила, что они во Франции проездом по пути в Англию, и пообещала как можно скорее отправиться дальше, на острова. В свою очередь, король пообещал, что ей будет предоставлена французская виза, когда они осенью поедут из Англии в Швейцарию[249].

Справедливости ради надо сказать, что «король-гражданин» или, как его называли сами французы, «король-буржуа» имел доброе сердце и обладал здравомыслием. Однако выполнить свое обещание бывшей королеве не удалось. У сына поднялась температура и воспалилось горло. Он слег в постель. Гортензия попросила работников гостиницы вызвать доктора. Как замечает Ридли, «они ответили „госпоже Гамильтон“, что в Париже имеются врачи-англичане, которых можно вызвать; но она объяснила им, что является англичанкой только по факту замужества, а по рождению — француженка, поэтому предпочла бы французского доктора»[250]. После осмотра врач диагностировал, что Луи Наполеон подвержен приступам кори и прописал полный покой и больничный режим.

Тем временем французское правительство начало выражать явные признаки беспокойства тем фактом, что Гортензия и Луи Наполеон продолжали оставаться в Париже. Приближалось 5 мая — десятая годовщина со дня кончины Наполеона I, поэтому члены правительства не исключали возможности паломничества по этому случаю бонапартистов к Вандомской колонне.

Гортензия объяснила французским официальным лицам, что сын слишком болен, чтобы продолжить путь. Дело дошло до того, что Луи Филипп прислал своего личного врача, чтобы удостовериться в правоте слов бывшей королевы и убедить ее отправиться в Англию[251]. Переговоры ни к чему не привели. К тому же и королевский лекарь посоветовал оставить больного в покое еще на несколько дней, чтобы он смог поправить свое здоровье и накопить сил.

Наступило 5 мая 1831 года. Самые худшие опасения правительства начали сбываться. Из окон гостиницы было хорошо видно, как с раннего утра на Вандомской площади стали собираться толпы людей, и вскоре постамент, на котором была воздвигнута колонна, полностью утонул в море цветов. А люди все подходили и подходили, заполняя собой всю площадь и прилегавшие улицы. Более того, в толпе упорно муссировались слухи, что в Париже находятся приемная дочь и племянник императора. Некоторые открыто утверждали, что они находятся даже здесь, на площади, в гуще людской массы[252]. Полиция приложила немало усилий, пытаясь прекратить эти разговоры и призвать к порядку их зачинщиков. С наступлением сумерек власти приступили к очистке площади от цветов. На следующий день в разных районах города произошли столкновения между полицией и бонапартистами.

Только днем 6 мая 1831 года Гортензия, Луи Наполеон, Валери Мазуер и Шарль Телен покинули столицу Франции. Маркиз Заппи остался в Париже. Через четыре дня они достигли Кале и на британском корабле Royal George пересекли Ла-Манш и сошли на берег в Дувре. Первую ночь на английской земле путешественники провели в старинном городке Кентербери. Достигнув на следующий день столицы, они поселились в Fenton’s Hotel, но уже через несколько дней сняли дом на улице Георга, 30.

В Лондоне Луи Наполеона осмотрел известный доктор Генри Холланд. При его непосредственном участии и лечении самочувствие Луи Наполеона стало значительно лучше, и вскоре он смог вести полноценную жизнь молодого человека. Улучшение здоровья оказалась кстати, поскольку политическая и общественная жизнь Великобритании вызвала живейший интерес у Луи Наполеона. Все, что он видел вокруг, было для него в новинку, и он жадно впитывал местную действительность.

В те времена столица островного государства считалась образцом либерализма и демократии. Королевская власть была введена в рамки конституционных норм, а исполнительная власть в лице правительства сосредоточила в своих руках реальные рычаги государственной власти. В свою очередь, правительство было вынуждено считаться с мнением парламента. Благодаря газетам, парламентские дискуссии получили широкий резонанс в обществе. Печать стала значимой силой и активно включилась в политическую жизнь. Предвыборная борьба партий и открытое столкновение различных точек зрения, которые уже давно укоренились в сознании британцев, для большинства иностранцев были в диковинку. Они с нескрываемым изумлением наблюдали за внутриполитическими страстями, черпая опыт и для себя. К тому же страна переживала бурный период промышленной революции, а экономика Великобритании стала своеобразным полигоном и прообразом развития для менее развитых континентальных стран.

На Британских островах издавна находили убежище революционеры, бунтари, инакомыслящие, которые преследовались властями на родине или просто не могли жить на континенте. Здесь встречались итальянские карбонарии, польские инсургенты, греческие повстанцы, французские республиканцы и другие. В этой атмосфере Луи Наполеон не мог не чувствовать себя как рыба в воде. Жизнь в Британии ярко отражалась в его душе и помыслах.

В течение трех месяцев пребывания в стране он был тепло принят в обществе вигов, куда его ввела кузина Кристина Дадли Стюарт, дочь Люсьена Бонапарта, встречался с членами партии тори, познакомился с некоторыми членами правительства, представителями политического и делового истеблишмента, военными. В числе тех, с кем он пообщался, были лорд Генри Брум, генерал сэр Роберт Вильсон, госпожа Сеймур (мать Георга Сеймура, британского посланника во Флоренции, кто снабдил Гортензию подложными британскими паспортами), Хариотт Меллон (герцогиня Сент-Олбанс), Анна Рассел (герцогиня Бедфорд) и другие.

Пребывание в Англии имело огромное значение для Луи Наполеона. Он познакомился с влиятельными людьми, был представлен в высшем обществе, получил общее представление о политической и социальной структуре страны, методах и инструментах политической борьбы, об образе мысли и жизни британцев, ознакомился с некоторыми техническими новинками (устройство загородного дома, системы орошения, отопительные системы, элементы городского хозяйства) и веяниями в промышленности и сельском хозяйстве. Первый приезд на Британские острова оставил неизгладимый след на всю жизнь у будущего правителя Франции.

Вместе с тем в английских и французских газетах появились статьи и комментарии, где обсуждалось пребывание Гортензии и Луи Наполеона в Англии. Возникли различные слухи о политических планах бывшей королевы и ее сына, маршрутах переезда, в том числе через территорию Франции, их контактах с официальными лицами и т. д. Дело дошло до того, что Луи Наполеон написал ряд опровержений в английские и французские газеты, а члены французской палаты депутатов призвали премьер-министра Перье отчитаться по данному вопросу[253].

Получив обещанные Луи Филиппом визы, Гортензия и Луи Наполеон 7 августа 1831 года покинули Великобританию. Во Франции, в Булони, Гортензия показала сыну место, где располагался штаб Наполеона I в 1805 году, в ходе подготовки армии к высадке на Британские острова[254]. Они проследовали через Сен-Лё и Мальмезон, но Гортензия в первом случае не захотела входить в дом, а во втором поместье было закрыто для публики. Она намеревалась провести несколько дней в Париже, но передумала после того, как сын заявил, что если в столице будут демонстрации, то он к ним присоединится[255].

В день рождения Наполеона I, 15 августа, они были в Бургундии, в городке Санс. Пользуясь прелестным летним деньком, Гортензия и Луи Наполеон пошли прогуляться по городу. В предпоследний день августа 1831 года бывшая королева с сыном приехали в Арененберг. Вскоре Луи Наполеон получил письмо от польских эмигрантов из Парижа с предложением возглавить отряд поляков и отправиться в Польшу для борьбы против Российской империи[256].

В европейских странах уже несколько месяцев с сочувствием наблюдали за борьбой польского народа за восстановление независимости. Мощные эмигрантские круги поляков, прежде всего во Франции и Великобритании, требовали действенных мер от местных правительств, направленных на поддержку восставших поляков. В свое время выходцы из Польши и Великого княжества Литовского в составе французской императорской армии приняли самое активное участие в войнах против российской монархии. Они полагали, что организация Наполеоном I Великого герцогства Варшавского была первым шагом по воссозданию Речи Посполитой в границах до первого раздела страны.

Правда, если британское правительство не было склонно втягиваться в события на континенте и заняло позицию нейтралитета, то во Франции развернулась оживленная дискуссия в прессе и обществе. Вопрос о поддержке поляков обсуждался в правительстве и палате депутатов. Раздавались призывы оказать прямую вооруженную помощь и направить в Польшу армию. Находясь еще в Великобритании, Луи Наполеон также проявил живейший интерес к событиям в Польше. Он регулярно стал писать статьи в газеты, в которых призывал правительства Франции и Великобритании вмешаться в события в Польше и послать войска. Особенно острые стрелы критики были направлены против правительства Луи Филиппа[257].

В своем призыве польские эмигранты предлагали Луи Наполеону приехать в Париж и вместе с ними через Гавр морским путем отправиться на Балтику, в Польшу, атаковать российские прибрежные крепости, совершить рейд вглубь территории империи и тем самым помочь осажденной Варшаве[258]. Учитывая свой недавний революционный опыт в Италии, Луи Наполеон отклонил предложение поляков. Он полагал, что в условиях военного превосходства русской армии и неудачного хода боевых действий шансов на успех не было. Однако представляется, что главным в его решении не участвовать в этом проекте было то, что он твердо решил больше не становиться политическим символом в руках других, а добиваться собственной власти во Франции. А найти поддержку во Франции можно, это показали события 5–6 мая 1831 года в Париже.

К этому времени для Луи Наполеона стал более понятным и прозрачным политический расклад сил во Франции, других европейских странах, а также ситуация внутри семейства Бонапартов. В конце июля 1832 года пришло сообщение, что в Шёнбрунне от туберкулеза скончался сын Наполеона I, герцог Рейхштадтский (Наполеон II). В ситуации, когда братья бывшего императора французов (Жозеф, Люсьен, Луи и Жером Бонапарты) уже много лет не выказывали никакого желания участвовать в политической борьбе и добиваться власти, а старший брат, Наполеон Луи, скончался в марте 1831 года в Форли, единственным прямым претендентом на первенство в семействе и политике оказался Луи Наполеон.

Проблема заключалась в том, что для подавляющей части бонапартистов Луи Наполеон оставался практически неизвестен, а их чаяния, связанные с приходом к власти, никак не были связаны с ним. Луи Наполеон обладал звучным именем, но не имел политического багажа и известности. И если он твердо решил реализовать свои политические амбиции, то покорение вершин популярности становилось для него наиважнейшей задачей. Ближайшее будущее должно было это подтвердить.

Глава 4

Страсбург

Период с 1830 по 1832 год стал переломным в жизни Луи Наполеона.

Участие в революционных событиях в Италии, пребывание во Франции и Англии, национально-освободительная борьба в Греции, Бельгии и Польше наложили большой отпечаток на образ мыслей Луи Наполеона. Он стал проявлять гораздо больше интереса к серьезной литературе, экономической, философской и общественной мысли, внимательно прислушивался к политическим дискуссиям и вырабатывал собственную точку зрения. За последние годы он значительно вырос в интеллектуальном плане и возмужал физически. Стал умным и приятным собеседником, который не чурается общения как с простыми людьми, так и с представителями высшего общества. Именно в этот момент у Луи Наполеона начали формироваться ценные качества, без коих трудно быть успешным в политике, — жизненный опыт и интуиция.

Вскоре после возвращения в Арененберг в июне 1832 года Луи Наполеон опубликовал свою первую работу — «Политические мечты», в которой попытался сформулировать политические взгляды. Несомненно, на написание этой работы Луи Наполеона подвигло прежде всего недавнее наблюдение за политической борьбой и общественно-экономическими воззрениями во Франции и Великобритании.

В этой связи дадим общий срез мнений, какой был характерен для французского общества в начале 30-х годов XIX века. Сторонники Луи Филиппа (орлеанисты) превозносили его правление как наиболее правильный путь для страны, в которой нет ужасов революции («гильотины»), революционного деспотизма и реакции времен Бурбонов, когда дворяне-эмигранты и клерикалы хотели отобрать свободу (прежде всего экономическую) и собственность у народа и вернуть старые времена. Они утверждали, что уже созданы прекрасные возможности для развития наиболее продуктивного и производительного класса общества (буржуазия и передовое крестьянство). Эти люди и составляют костяк народа, показывая своим отношением к жизни и государству пример другим слоям общества. Орлеанисты говорили о Наполеоне I как об «узурпаторе» власти политической, но не отвергали его достижения в экономической и военной сфере, почитали славу императора и французских солдат, добытую на поле брани.

Роялисты (легитимисты) доказывали, что только монархи (Бурбоны), власть которых овеяна божьим началом и не подвержена крайним политическим течениям и непостоянствам людской любви, способны выражать интересы государства и его народа. Собственность дворян и церкви свята и должна быть возвращена прежним хозяевам, они знают, как управлять простым народом. Французы будут счастливы, осознавая постоянство и стабильность своей жизни при власти, передаваемой по древнему обычаю из поколения в поколение. Без трагизма революционного лихолетья и непомерного бунтарства и милитаризма узурпатора Наполеона страна прекрасно развивалась бы и не переживала тех бед, какие свалились на нее в последние десятилетия.

В условиях начавшейся промышленной революции все громче звучали голоса других общественных и политических деятелей о создании такого общества («социалистического общества»), где имущество и средства производства распределены по справедливости, материальные блага доступны всем и нет места для несправедливости и бедности. Эти люди отвергали всякую политическую и революционную деятельность. Насилие, по их мнению, тупиковый путь развития общества. поэтому необходимо объяснять и пропагандировать мирное «переустройство», что в конечном итоге приведет к счастливой жизни народа. Основоположниками этих воззрений можно назвать Анри Сен-Симона и Франсуа Фурье.

Однако, как мы уже говорили ранее, в стране была еще одна большая группа населения, связывавшая свои политические, экономические и социальные помыслы с временами и памятью императора французов. Луи Наполеон в своей работе и выступил рупором как своих собственных идей, так и этой части французского общества.

В «Политических мечтах» говорилось о том, что путь развития, указанный императором французов, является наиболее естественным для Франции. Нет радикализма революции и несправедливости старого режима. Первейшая потребность государства — независимость, свобода и стабильность. Для этого необходимо, чтобы было сильное правительство, которое, опираясь на волю народа, обеспечивало бы безопасность государства от внутренней и внешней тирании. Свободные граждане соглашаются осуществлять выбор своих представителей, единственными их отличиями были бы только возраст и заслуги перед обществом. «Для того чтобы компетентность распространялась через все классы, — утверждал Луи Наполеон, — не только необходимо, чтобы налоги были умеренными, но и правительство должно быть стабильным. Это успокоит граждан и даст им уверенность в будущем. Правительство будет стабильным, если государственные институты не будут исключительными; то есть когда они не будут покровительствовать какому-либо классу, а будут терпимы ко всем, особенно если будут находиться в гармонии с потребностями и желаниями большинства нации. Тогда единственной причиной для продвижения по службе станут заслуги перед страной»[259].

«Из того, о чем я говорю, — писал Луи Наполеон, — видно, что мои принципы полностью республиканские. Действительно, что может быть более привлекательным, чем мечты об империи добродетели, развитии наших способностей и прогрессе цивилизации? Если в моем проекте конституции я предпочитаю монархическую форму, то лишь потому, что считаю: именно такое правление лучше подходит для Франции, поскольку оно дает гарантии спокойствия, власти и свободы»[260].

В условиях, когда Франция окружена странами, продолжал Луи Наполеон, обладавшими многочисленными армиями и представлявшими внешнюю угрозу, «республика не сможет отразить вторжение и подавить гражданскую агитацию, не прибегая к жестким мерам, которые могут поставить под угрозу свободу. Я желаю правительства, которое может обеспечить все преимущества республики без его отрицательных качеств. Одним словом, правительство, что будет сильным без деспотизма, свободным без анархии, независимым без завоеваний»[261].

Далее говорилось, что во Франции должен быть установлен конституционный режим, основанный на трех ветвях власти: народ — как узаконенная власть через выборы или плебисциты, законодатели — как законодательная власть и император — как исполнительная. Необходимо провести свободные выборы в нижнюю палату (палату депутатов), кандидаты в которую избираются исходя не из происхождения и богатства, а в силу своих способностей и возраста. «Больше не будет аристократии по рождению или аристократии богатства: будут только личные качества»[262]. В верхнюю палату (палату сенаторов) назначаются люди, отличившиеся особыми заслугами. «Можно быть сенатором, только когда вы оказываете выдающуюся услугу стране. Таким образом, нация будет представлена двумя палатами: одна из них будет состоять из людей, кого народ посчитает наиболее достойными для обсуждения своих интересов, а другая — из тех, кого нация признает как имеющими наибольшие заслуги перед страной»[263].

Относительно императора автор полагал, что каждый новый правитель должен получать одобрение народа, а если он откажется, то парламент должен предложить другого кандидата. В этом есть кардинальное отличие от королевской власти, которую люди не одобряют и она становится «постоянным источником разногласий». Предлагаемый механизм власти представляет собой гарантию «против политических взрывов»[264].

Признавая, что имеются разные точки зрения на механизм власти, а также то, что наиболее энергичной партией в стране являются патриоты, которые в большинстве своем исповедуют республиканские принципы, Луи Наполеон продолжал подчеркивать, что верховным судьей остается народ. И только неукоснительная реализация воли народа может предотвратить гражданскую войну и привести все стороны к согласию[265]. В завершении своей работы Луи Наполеон призвал всех честных патриотов, представителей политических течений объединиться для исполнения воли народа, и тогда «мы будем представлять в Европе впечатляющее зрелище великого народа, организующего себя без эксцессов, идущего к свободе без хаоса»[266].

К моменту выхода брошюры «Политические мечты» в жизни ее авт. произошло важное событие. В апреле 1832 года Луи Наполеон стал гражданином кантона Тургау. При этом он открыто говорил, что не отказывается быть французом, но горд стать «гражданином свободной страны»[267].

Продолжая творчески трудиться, Луи Наполеон в июле 1833 года в парижском издательстве Alphonse Levavasseur опубликовал работу «Политические и военные размышления о Швейцарии». Историки и биографы обращают внимание на то, что на обложке этой брошюры были указаны следующие инициалы авт.: «Par Napoléon-Louis-C. Bonaparte, fils de Louis-Bonaparte, ex-roi de Hollande»[268]. Упоминание об отце, Луи Бонапарте, бывшем короле Голландии, как мы увидим в дальнейшем, весьма неслучайно и имеет конкретную долгосрочную цель. В этой связи историк Ридли подметил, что со «времени смерти старшего брата Луи Наполеон представлял себя и подписывал письма как „Наполеон Луи Бонапарт“, но продолжал в переписке со знакомыми и в прессе подписываться „Принц Луи Наполеон“ или чаще просто „Принц Луи Бонапарт“»[269].

В этой работе Луи Наполеон поддержал требования швейцарских радикалов о создании сильного центрального правительства страны. Великие державы в 1815 году восстановили старую швейцарскую конституцию, которая действовала до французского вторжения в 1798 году. В ней кантоны были фактически независимы и объединены только в вопросах внешней политики и обороны. Фактически швейцарская конфедерация представляла собой рыхлый союз разрозненных кантонов.

У федерального правительства не было реальных рычагов, а его функции поочередно исполняли администрации трех кантонов: Берн, Цюрих и Люцерн. Такая система поддерживалась консерваторами, но радикалы желали заменить ее и сформировать мощное центральное правительство, действовавшее в стране во времена Наполеона I. Такое правительство было бы способно ликвидировать торговые ограничения, налагаемые властями кантонов, и устаревшие законы, предусматривавшие в некоторых из католических кантонов даже пытки и другие варварские обычаи.

Кроме того, Луи Наполеон критиковал существующую военную систему Швейцарии, при которой вооруженные силы также контролировались отдельными кантонами[270]. В этих условиях они не могли эффективно защищать страну в целом, что явно не шло на пользу централизации и безопасности государства. В конечном итоге означенные проблемы привели к гражданской войне 1847 года, в которой победили войска радикалов под командованием генерала Дюфура. Эта победа и привела к установлению современной системы политического устройства и федерального правительства Швейцарии.

В своей борьбе, к неудовольствию Австрии, Пруссии и Франции, швейцарские либералы могли рассчитывать на помощь старых наполеоновских солдат (генерал Дюфур служил в армии императорской Франции), кто после Реставрации остался без работы на родине. Отряды кочевавших по Европе солдат старой императорской армии с готовностью принимали участие в борьбе за независимость Греции, Италии и Польши.

В работе Луи Наполеон делал ссылки на ситуацию во Франции и критиковал тех либеральных французских деятелей, которые были готовы заимствовать иностранную политическую систему, прежде всего США или Великобритании, указывая на разные географические, исторические и экономические основы функционирования этих государств[271]. В частности, он говорил об островном статусе Великобритании и об отсутствии, в отличие от Франции, угроз для внешних границ Соединенных Штатов Америки; разной плотности и хозяйственной деятельности населения во все трех государствах и т. д. Более того, автор предупреждал, что федеральная система, которая может быть со временем выстроена в Швейцарии, также не должна быть скопирована во Франции, поскольку не соответствует характеру страны[272].

После возвращения в Швейцарию Луи Наполеон продолжил свое обучение в военной школе в Туне. В общей сложности он прослужил под командованием генерала Дюфура четыре года. Однако служба не была особенно обременительной. Много времени Луи Наполеон проводил в Арененберге, где с увлечением занимался верховой ездой, охотой, принимал гостей или сам отправлялся в гости, а также был вовлечен в бесчисленные амурные приключения. К этому весьма располагал статус молодого богатого красивого офицера. Как пишут биографы, «сейчас в Швейцарии, в свои двадцать с небольшим, он флиртовал с женщинами всех сословий — с дочерями друзей его матери, которые посещали Арененберг, с женами дворян и торговцев из Констанца, служанками местных гостиниц, читая им отрывки из романтических романов и поэм Ла Мотт Фуке, Вальтера Скотта и его любимого авт., Шиллера, или выводя серенады при лунном свете, то есть делая все то, что ожидалось от любовника 1830-х годов. Соседи рассказывали истории о хорошенькой барменше в ближайшей гостинице в Эрматингене, которой Луи Наполеон помогал мыть посуду и одновременно страстно пел любовные песни»[273].

Гортензия спокойно относилась к любовным похождениям сына. Но дошедшие до нее осенью 1832 года слухи, что Луи Наполеон предложил свою руку и сердце прекрасной вдове-соседке госпоже Сонье, вывели ее из равновесия. Она сама предложила сыну вместе с его итальянским другом графом Франческо Арезе уехать от греха подальше на некоторое время в Англию[274].

В ноябре 1832 года Луи Наполеон и Арезе покинули Арененберг и через Бельгию отправились к побережью. Один из дней в Бельгии они посвятили осмотру Ватерлоо и местности, где состоялось знаменитое сражение в 1815 году. Особую заинтересованность молодые люди проявили к ферме Бель-Альянс, на которой в том сражении располагался штаб Наполеона I.

Перед тем как отправиться в Великобританию, Луи Наполеон тайно пересек границу Франции и поехал в Кале, где посетил знаменитого генерала Жильбера Лафайета, кому уже было семьдесят пять лет. Несмотря на свой солидный возраст, герой войны за независимость в Америке и Великой французской революции сыграл колоссальную роль в Июльской революции 1830 года и установлении власти короля Луи Филиппа. Сейчас генерал был в отставке, но стал признанным лидером пропольских сил во французском обществе. Он горячо ратовал за вооруженное выступление Франции на стороне восставших поляков против царского режима.

По прибытии в Лондон Луи Наполеон был принят своим дядей, Жозефом Бонапартом, только недавно он прибыл в Великобританию из Северной Америки и жил под именем графа Сюрвиллье. После многих лет расставания отношения у них были весьма настороженными, но встреча прошла хорошо, и они расстались в отличном расположении духа.

В Лондоне Луи Наполеон встречался с политиками и общественными деятелями, завел несколько интересных знакомств и, как водится, не был обделен женским вниманием. Сотрудники французского посольства с напряженным вниманием наблюдали за его жизнью в столице Англии и время от времени неодобрительно отзывались о нем и его политической активности. Раздраженно ворчал по этому поводу и престарелый посол Франции Талейран.

В ходе этой поездки Луи Наполеон впервые посетил индустриальные центральные и северные районы Англии, ознакомился с политическими процессами и изменениями в избирательной системе. Он посетил Бирмингем и Ланкастер, а в марте 1833 года впервые в своей жизни проехал по железной дороге от Манчестера до Ливерпуля, которая была введена в строй чуть более двух лет назад. В письме своему другу Нарциссу Вильяру, учителю старшего брата, Луи Наполеон дал подробное описание железнодорожного полотна и состава, количества пассажиров, организации движения и всего, что окружало движение по железной дороге. Как пишет Милза, Луи Наполеон в письме указал, что они ехали со скоростью 24 километра в час[275], хотя Ридли утверждает, что средняя скорость составляла 27 миль в час и пассажиры поезда проехали расстояние от Манчестера до Ливерпуля (36 миль) за один час и двадцать минут[276].

Зимой в Лондоне Луи Наполеон заболел. Поднялась температура, болело горло, и общее состояние напоминало примерно то, что было несколько лет назад в Италии и Париже. Он слег в постель. В этой связи Ридли указывает, что начиная со времени участия Луи Наполеона в революционных событиях в Италии и заболевания корью в 1831 году у него всю оставшуюся жизнь периодически наблюдались приступы тяжелой болезни, сопровождаемые ухудшением общего состояния здоровья, высокой температурой и болями в горле. Это время Луи Наполеон был вынужден проводить большей частью в постели[277].

Вот и сейчас больной Луи был постоянно дома. Это его угнетало. Чтобы не тратить время, он взялся за чтение романа Гюго «Собор Парижской Богоматери», который пытался осилить еще в свою первую поездку в Англию. Однако и на этот раз было прочитано немного. Как отзывался сам больной, прочтение этой книги не только не улучшило самочувствие, но сделало его еще хуже[278].

* * *

Луи Наполеон возвратился в Швейцарию в мае 1833 года (Арезе поехал в Милан) и вернулся к тому же образу жизни, какой вел до отъезда в Великобританию. Продолжая обучение в военной школе в Туне, он написал специализированное руководство по артиллерийскому делу Manuel d’artillerie à l’usage des officiers d’artillerie de la République helvétique. В 1836 году эта работа была одновременно опубликована в Швейцарии и во Франции и получила высокую оценку специалистов. На титульном листе работы значилось имя авт.: «Принц Наполеон — Луи Бонапарт».

Луи Наполеон смог в полной мере воспользоваться новой книгой для популяризации своего имени во французской армии. Всем знакомым офицерам он послал экземпляр книги с сопроводительным письмом, в котором высказывал глубочайшее уважение, просил прочитать издание и изложить свое мнение, а также передать книгу любому, кто проявит заинтересованность в ее прочтении. Всем, кто обратился к нему с письмами, дал ответ[279].

Луи Наполеон внимательно следил за событиями во Франции, был рад переговорить с каждым французом, кто посещал Арененберг. А приезжавших было много. Среди них можно выделить писателя и драматурга Александра Дюма, политика, дипломата и писателя Франсуа Рене де Шатобриана, известную общественную деятельницу мадам Рекамье, писательницу Дельфину де Жирарден. От окружающих не скрывались его оценки политической жизни страны и критика в адрес короля.

В апреле 1834 года в Лионе произошло восстание рабочих под экономическими лозунгами, которые вскоре переросли в политические. Раздавались голоса, призывавшие к установлению республики. Дело дошло до прямого столкновения рабочих с правительственными войсками. Прослышав об этом выступлении, Луи Наполеон бросился в Женеву с надеждой перейти французскую границу и присоединиться к восставшим[280]. Однако через несколько дней правительственные войска подавили лионское восстание, и недовольный Луи вернулся домой.

Тем временем познания Луи Наполеона в военном деле были оценены на службе. В июле 1834 года власти кантона Берн присвоили ему звание капитана в артиллерийском полку[281]. Его товарищи по службе и горожане, присутствовавшие на торжественной церемонии присвоения, с воодушевлением кричали вслед гарцующему на лошади молодому офицеру «Vive Napoleón!»[282]

В это время также произошел ряд событий в личной жизни Луи Наполеона. Осенью 1835 года несколько европейских газет опубликовали материалы, в которых утверждалось, что Луи Наполеон рассматривается в качестве мужа Марии да Глории, королевы Португалии, овдовевшей после смерти Огюста Богарне, старшего сына Евгения Богарне[283]. Однако эти статьи оказались не более чем слухами. Португальское правительство рассчитывало выдать королеву замуж за сына французского короля Луи Филиппа, но после дипломатических переговоров мужем королевы стал принц Фердинанд Саксен-Кобург-Готский.

Гортензия задумывалась о женитьбе сына и рассматривала разные партии. Но породниться с одним из королевских семейств было весьма проблематично, поскольку великие державы продолжали внимательно следить за представителями семейства Бонапартов. Многие королевские дома также не хотели портить отношения с сильными мира сего. При этом кандидатура Луи Наполеона вызывала особое неприятие из-за его активности и политической позиции. Одно время в качестве хорошего варианта для женитьбы Луи Наполеона предлагалась кандидатура дочери генерала Арриги де Казановы, герцога Падуи. Этот вариант был привлекателен еще тем, что генерал был очень богат и в качестве приданого предусматривались деньги на сумму более 600 тысяч ливров[284]. Практичная Гортензия сразу же начала вести разговор об 1 миллионе ливров.

Однако Луи Наполеон не выказывал желания жениться. Его помыслы были о Франции, и связывать себя узами семейной жизни с иностранками он не желал. Правда, он написал письмо отцу, в котором просил совета по поводу брака с дочерью герцога Падуи[285]. Луи Бонапарт ответил, что он не поддерживает эту идею, и к неудовольствию Гортензии, дальнейшие разговоры о свадьбе, сошли на нет.

С позицией отца по данному вопросу Луи Наполеон с радостью согласился, хотя к этому моменту у него сложились с ним напряженные отношения. Бывший король Голландии не одобрил продвижение сына по службе в швейцарской армии, поскольку считал, что «ни при каких обстоятельствах… нельзя служить армии чужого государства. Конечно, военная профессия — самая лучшая и самая почетная… до тех пор, пока защищаешь свою собственную страну. В противном случае… это самая презренная профессия из всех»[286]. Более того, он критиковал сына, что тот жертвовал деньги на строительство местной деревенской школы и производство пушек для швейцарской армии.

Гортензию раздражало, что сын не хотел серьезно рассматривать в качестве будущей жены кандидатуры женщин, которых она сама выбирала и предлагала. При этом до нее доходили слухи, что Луи не прочь жениться и даже предпринимает на этом поприще определенные шаги. Так, она узнала, что сын добивался расположения Луизы де Грене, приемной дочери маркиза де Грене, проживавшего в своем поместье недалеко от Арененберга. Поскольку Луиза де Грене не приняла ухаживания молодого человека, он захотел непременно добиться ее благосклонности и жениться на ней. Гортензия воспротивилась этому плану, считая, что девушка не партия для ее сына.

В ноябре 1835 года Арененберг посетил Жером Бонапарт, князь Монфортский, с детьми — тридцатилетним Жеромом Наполеоном Бонапарт-Патерсоном, пятнадцатилетней Матильдой и тринадцатилетним Наполеоном Жозефом, получившим в семье прозвище Плон-Плон из-за того, что был толстым. Они пробыли в городе две недели и затем отправились в Италию. Весной следующего года они опять приехали к Гортензии и Луи Наполеону и провели в Арененберге уже два месяца. Еще в детстве сын Гортензии и отпрыски Жерома встречались в Италии и весело проводили время. Но сейчас, став взрослыми людьми, они смотрели друг на друга другими глазами.

Через некоторое время Луи Наполеон страстно влюбился в Матильду. Она была красавицей и обладала живым умом, могла поддержать светскую беседу и блеснуть познаниями. Ей уже наскучил отцовский дом, и она была не против изменить кое-что в своей жизни. Луи Наполеон просто не мог оторвать свой взор от ее правильных, красивых черт лица, гибкого девичьего стана, белых мраморных плеч, которые постоянно соблазнительно открывались в платьях с глубоким декольте (она любила носить такие платья и знала в них толк, что вызывало раздражение у стареющих дам двора Гортензии).

Если раньше Луи Наполеона было трудно заставить остаться дома, то теперь он каждый вечер проводил в Арененберге, постоянно находясь на виду у Матильды. Они прелестно щебетали, могли остаться вдвоем, и Луи не преминул блеснуть своей галантностью и умением петь романтические песни. Как говорит Стэктон, «на шестнадцатилетие Луи подарил ей кольцо с бирюзой, венок из незабудок в серебряной оправе и устроил ночную регату на Боденском озере»[287].

От Гортензии не скрылись взгляды сына и знаки внимания, которые он постоянно оказывал Матильде. Она начала хлопотать о браке между ними. Трудности возникли после смерти в ноябре 1835 года матери Матильды, Екатерины Вюртембергской, когда Жером Бонапарт и его семейство оказались в стесненных материальных обстоятельствах. Луи Бонапарт был категорически против этого брака, указав на то, что в случае женитьбы годовое содержание сына составит не более шести тысяч франков. «Женись, но на богатой, нравственной молодой женщине из хорошей семьи», — писал из Италии бывший король Голландии[288]. Король Вюртемберга также был категоричен и ответил, что не одобряет этот брак с Луи Наполеоном и оставит Матильду без приданого[289].

Гортензия потеряла дар речи, когда Жером Бонапарт заявил, что после свадьбы он собирается обосноваться в Арененберге. К тому же выяснилось, что и сама Матильда не особо горит желанием выйти замуж за Луи Наполеона. Он казался ей малопонятным и неискренним. «Если бы я вышла за него замуж, то бы разбила ему голову, чтобы узнать, что там внутри», — впоследствии объясняла она[290]. В конечном итоге Жером Бонапарт с семейством покинул Арененберг и отправился в Италию.

Гортензия и все домашние полагали, что отъезд Матильды[291] скажется на восприимчивой и романтичной душе Луи, но они ошиблись: вскоре произойдет событие, которое подведет незримую черту в жизни Луи Наполеона.

* * *

По мнению биографов и историков, точкой отсчета восхождения к власти Луи Наполеона следует считать посещение летом 1836 года Арененберга молодым человеком по имени Жан Жильбер Виктор Фиален. Он познакомился с Луи Наполеоном, и на всю жизнь они стали друзьями.

Виктор Фиален родился 11 января 1808 года в Сен-Жермен-Лепинасс (Лотарингия) в семье сборщика налогов. После гибели отца в сражении у Саламанки в 1812 году его взял на воспитание дядя. В 1825 году он вступил во французскую армию и в 1828-м окончил кавалерийскую школу в Сомюре, получив чин сержанта.

Вначале Виктор Фиален придерживался роялистских взглядов, но потом встал на республиканские позиции и во время Июльской революции 1830 года в Париже отказался стрелять в народ, присоединившись к восставшим. После установления режима Луи Филиппа был уволен из армии за свои республиканские убеждения. Стал рьяным сторонником Наполеона I, издавал газеты, пропагандировавшие наполеоновские идеи. Отличался авантюрным складом характера, решительностью, беспринципностью, обладал даром агитатора и был готов на все для достижения поставленных целей. В 1831 году случайно столкнулся на улице Аугсбурга с Луи Наполеоном, что привело его к мысли о поддержке племянника бывшего императора.

С целью посещения в июле 1835 года Арененберга Виктор Фиален, который к этому времени принял древний титул своих предков «виконта де Персиньи», добился получения рекомендательного письма от Жерома Бонапарта, с кем встретился в Лондоне с целью уговорить его возглавить восстание против Луи Филиппа[292]. Фанатично преданный наполеоновской идее, приятный молодой человек с армейской выправкой и деятельным нравом был принят в Арененберге с распростертыми объятиями. Луи Наполеон и Виктор Персиньи прекрасно дополняли друг друга и оказывали магическое воздействие друг на друга. Они решили объединить свои усилия.

Летом 1836 года Луи Наполеон и Персиньи запланировали государственный переворот во Франции. Скорее всего душой восстания был опять же Персиньи, который предпочитал действия бесконечным разговорам. Со временем он приобрел большое влияние на Луи Наполеона, и тот с радостью принял план своего друга.

Июльская революция 1830 года не оправдала надежды больших групп населения Франции. Рабочие, часть крестьянства и мелкой буржуазии были недовольны установлением власти крупной буржуазии, банкиров и биржевиков. Промышленный переворот сопровождался обнищанием части крестьянства и их перемещением в города, где были ужасные условия жизни. Недовольны властью были роялисты, республиканцы, бонапартисты. Политики республиканского толка вещали о том, что революция обманула ожидания народа, а роялисты проклинали «узурпаторскую» власть.

Правительство Луи Филиппа проводило осторожную внешнюю политику, стараясь не вступать в противоречия с великими державами, что вызывало дополнительное раздражение у части общества, ностальгировавшего по славным временам наполеоновской Франции. Сторонники империи и многие военные ловко пользовались сложившейся ситуацией, утверждая, что Франция постоянно сдает свои позиции и превратилась в страну, с которой никто не считается. Время от времени в армии вспыхивали мятежи против власти. Во Франции росли бонапартистские настроения. Участились выступления рабочих и крестьян. Экономические лозунги превращались в политические, что вынуждало правительство жестко реагировать на них (подавление выступлений в Париже в июне 1832-го и апреле 1834 года, в Лионе в ноябре 1831-го и апреле 1835 года и т. д.), и это только усугубляло ситуацию.

Однако при этом следовало учитывать, что июльский режим сменил власть ненавистных Бурбонов, опирался на буржуазию и зажиточные слои населения, а не на военную силу, создал основу для либеральной и свободной экономики, пытался не допустить торжества крайне правых и левых взглядов во внутренней и внешней политике.

Недовольством власти Луи Филиппа и решили воспользоваться Персиньи и Луи Наполеон. За несколько месяцев они подготовили план, по которому в Страсбурге предполагалось поднять гарнизон, провозгласить империю и призвать народ и армию свергнуть правительство. С этой целью намечалось начать поход из Страсбурга на Париж наподобие того, триумфально совершенного Наполеоном I в марте 1815 года. Впоследствии Луи Наполеон говорил, что императором должен был стать Жозеф Бонапарт, к кому переходила власть в соответствии с декретом Сената от 1804 года[293]. Кандидатура императора подлежала одобрению на всенародном референдуме.

Страсбург как место начала восстания был выбран не случайно. Город находился недалеко от территории Швейцарии, граничил с Великим герцогством Баден (граница проходила по Рейну, через него был переброшен мост), многие офицеры и солдаты гарнизона, общей численностью 10 тысяч человек, сочувствовали бонапартистам. В группу заговорщиков вошли полковник Водре, командовавший артиллерийским полком в Страсбурге, майор Брюс; майор Дени Паркен, муж одной из бывших фрейлин Гортензии, Луизы Кошеле, проживавший недалеко от Арененберга; лейтенант Арман Лэти, лейтенант де Кверель, известная певица Элеонора Гордон.

Гордон была дочерью офицера наполеоновской гвардии и вдовой британского офицера, на тот момент ей было 28 лет. Она была страстной бонапартистской. Не без ее участия удалось привлечь к заговору полковника Водре. Водре и Паркен были старыми солдатами еще императорской армии, а Водре участвовал в знаменитом сражении при Ватерлоо в 1815 году. Кроме того, ему пообещали, что он станет генералом. Остальным заговорщикам не было и тридцати лет.

Попытки втянуть в заговор высших офицеров в лице генерала Теофиля Вуароля, командующего гарнизоном Страсбурга, генерала Реми Эксельмана и помощника Вуароля полковника де Франковиля не увенчались успехом. Более того, Вуароль даже успел отослать в военное министерство телеграмму с предупреждением о возможной попытке мятежа в Страсбурге.

В августе 1836 года Луи Наполеон тайно посетил Страсбург и встретился с офицерами гарнизона[294]. Все, с кем он встречался, довольно тепло и дружески с ним разговаривали, но большинство уклонилось от прямых обещаний поддержать заговор.

25 октября 1836 года Луи Наполеон покинул Арененберг, предварительно сказав Гортензии, что едет на охоту в Германию. Гортензия, которая пребывала в неведении, дала ему обручальное кольцо Жозефины в качестве талисмана[295]. На следующий день он встретился со своими товарищами по «тайному делу» во Фрайбурге, а 28 октября, благополучно перейдя мост через Рейн, оказался в Страсбурге. Заговорщики сняли небольшой дом на улице Фонтен, 24. Здесь было место их сбора. Вскоре в доме собралось пятнадцать человек, среди них были Луи Наполеон, Персиньи, Водре, Паркен, Лэти и Элеонора Гордон. Несколько дней они обсуждали план предстоявших действий. Луи Наполеон призывал к бескровному восстанию, подчеркивая, что это не военный мятеж.

Первоначально датой начала восстания было определено раннее утро 31 октября, но впоследствии, в целях предотвращения любых попыток предательства, решили перенести начало на сутки вперед[296].

В ночь с 29 на 30 октября Луи Наполеон не спал. Он слишком нервничал и не мог заснуть. Склонившись над столом, он писал и правил проекты обращений к народу Франции[297], жителям Страсбурга[298] и армии[299].

Обращение к народу Франции

Вы преданы! Ваши политические интересы, ваши коммерческие интересы, ваша честь, ваша слава проданы иностранцам. Кем? Людьми, которые воспользовались вашей замечательной Революцией и отвергают все ее принципы. Разве это правительство — без правды, без чести, без великодушия; институты — без силы, законы — без свободы, мир — без благосостояния и безопасности; короче говоря, настоящее — без будущего, за что мы сражаемся уже сорок лет? В 1830 году во Франции к власти пришло правительство, созданное без консультации с жителями Парижа, провинций или французской армией. Все, что было сделано без вашего согласия, является незаконным.

Только Национальное собрание, избранное гражданами, имеет право выбирать, что лучше всего подходит для Франции. Гордясь своим происхождением, обеспеченным четырьмя миллионами голосов, которые призвали меня на престол, я предстаю перед вами как представитель суверенитета народа. Настало время, чтобы из хаоса партий был услышан национальный голос. Настало время, чтобы крики свободы изменили вас для того, чтобы отбросить бремя позора, угнетавшее нашу милую Францию. Разве вы не видите, что люди, которые управляют общественными делами, все еще являются предателями 1814 и 1815 годов, палачами маршала Нея?! Можете ли вы доверять этим людям? Они делают все, чтобы угодить Священному союзу. Повинуясь Священному союзу, они бросили наших союзников; чтобы сохранить себя, они вооружили брата против брата; они обагрили наши города кровью; они попрали наши симпатии, наши желания и наши права. Неблагодарные люди! Они помнят баррикады только для того, чтобы строить форты. Не понимая Великую Нацию, они пресмыкаются перед сильными и унижают слабых. Наш старый трехцветный флаг страдает, продолжая и дальше оставаться в их руках. Французы! Пусть память о великом человеке, который так много сделал для славы и процветания страны, воодушевит вас! Уверенный в святости моего дела, я появился перед вами с Волей Императора Наполеона в одной руке и шпагой Аустерлица в другой. В Риме, когда люди увидели окровавленный труп Цезаря, свергли своих лицемерных угнетателей. Французы, Наполеон величественней Цезаря — он символ цивилизации XIX века. Преданный принципам Императора, я не знаю других интересов, кроме ваших; никакой другой славы, кроме славы Франции и человечества. Без ненависти, без злобы, свободный от всякого партийного духа, я призываю встать под Имперским орлом всех, кто чувствует, как в его груди бьется французское сердце. Я посвятил свою жизнь достижению великой миссии. Со скалы Святой Елены луч заходящего солнца перешел в мою душу. Я знаю, как сохранить священный огонь живым. Я знаю, как победить или умереть за народное дело. Люди 1789 года, люди 20 марта 1815 года, люди 1830 года — поднимайтесь! Посмотрите на тех, кто управляет вами, и на торжественную эмблему орла — символ свободы, и делайте свой выбор! Да здравствует Франция! Да здравствует Свобода!

Наполеон

Обращение к жителям Страсбурга

Эльзасцы! Вам выпала честь быть первыми, кто сверг власть раба Священного союза, который ежедневно ставил под угрозу наше будущее как цивилизованного народа. Правительство Луи Филиппа особенно ненавидело вас, жителей Страсбурга, потому что они ненавидели все, что было великим, благородным и национальным. Они ударили по вашей чести, когда уничтожили ваши легионы, нанесли ущерб вашим интересам, когда повысили импортные пошлины и разрешили установить иностранные таможни, парализующие вашу торговлю. Жители Страсбурга! Вы положили руки на свои раны. Вы призвали меня встать рядом с вами, чтобы мы могли вместе победить или умереть за дело народа. Под вашим руководством и руководством солдат я наконец-то, после долгого изгнания, ступаю на священную землю родной страны. Спасибо вам! Эльзасцы, мое имя — это флаг, который должен возвратить вашу великую память, и вы должны знать, что этот флаг несгибаем перед фракциями и иностранцами и склоняется только перед величием народа. Честь, страна, свобода — вот наша движущая сила и наша цель. В 1830 году Париж показал нам, как следует свергать нечестивое правительство. Давайте, в свою очередь, покажем ему, как утверждается свобода великого народа. Жители Страсбурга! Завтра мы пойдем на Париж, чтобы очистить столицу от предателей и угнетателей. Организовывайте свои национальные батальоны, вызывающие испуг у непопулярного правительства. Охраняйте в наше отсутствие ваш город, бульвар независимости Франции, который сегодня является колыбелью возрождения. Пусть в ваших стенах царит порядок и мир, пусть добрый гений Франции вместе с вами смотрит с ваших бастионов. Эльзасцы! С великим народом возможны великие свершения. Моя вера во французский народ безгранична!

Наполеон

Обращение к армии

Солдаты! Пришло время возвратить вашу древнюю славу. Созданные для славы, вы меньше других можете терпеть позорную роль, которую вас заставляют исполнять. Правительство, предающее наши гражданские интересы, также марает нашу воинскую честь.

Засранцы! Неужели они думают, что племя героев Арколи, Аустерлица и Ваграма иссякло?! Вот! Лев Ватерлоо продолжает стоять на наших границах. Вот! Юненг разрушен. Вот! Школа 1815 года не признана. Вот! Почетный Легион дождем проливается над авантюристами и отказан храбрейшим. Вот! Наш флаг не развевается над теми местами, где наше оружие торжествовало! Короче, везде измена, трусость, чуждое влияние и громкие призывы ко мне: давайте изгоним варваров из Капитолия! Солдаты! Вернем орлов, которых мы носили в великие времена. Враги Франции не могут терпеть их вида. Избавим страну от предателей и угнетателей, защитим права народа, защитим Францию и ее союзников от вторжения — вот путь, куда призывает вас честь! В этом ваша возвышенная миссия! Французские солдаты! Каким бы ни было ваше прошлое, приходите и становитесь под возрожденным триколором, символом ваших интересов и вашей славы. Разделенная страна, преданная свобода, страдающее человечество, слава в печали рассчитывают на вас. Вы будете вровень с судьбами, которые помогут вам. Солдаты Республики! Солдаты Империи! Пусть мое имя пробудит в вас старый пыл. И вы, молодые солдаты, родившиеся, как и я, под звуки орудий Ваграма, помните, что вы дети солдат Великой армии. Солнце сотен побед сияло над нашими колыбелями. Пусть наши славные поступки или наша смерть будут достойны нашего рождения. С небес великая тень Наполеона будет направлять наше оружие и, удовлетворенная нашими усилиями, скажет: «Они были достойны их отцов». Да здравствует Франция! Да здравствует Свобода!

Наполеон

Затем он написал два письма Гортензии, в одном из них сообщал, что восстание закончилось успехом, а во втором — потерпело неудачу[300]. Какое послать письмо, зависело от результатов восстания.

В 4.30 утра воскресенья, 30 октября 1836 года, все конспираторы (за исключением Гордон) покинули дом на улице Фонтен. Совсем недавно прошел снег. Мерцавшие огни города отблеском отражались на снегу, который покрыл землю. Отряд заговорщиков разделился. Одни направились к дому генерала Вуароля и главы полиции, другие на телеграфную станцию, чтобы отпечатать обращения, подготовленные племянником бывшего императора.

Луи Наполеон вместе с полковником Водре пошел к аустерлицким казармам в южной части города, где располагался 4-й артиллерийский полк, которым командовал Водре. Луи Наполеон был одет в форму артиллерийского полковника, с треуголкой Наполеона I на голове и орденом Почетного легиона на груди. Водре был одет в генеральскую форму.

В 5 часов утра Водре построил свой полк во внутреннем дворе казарм, обратился к солдатам с речью и сообщил, что по всей Франции прокатилась волна восстаний и началась революция. В этот момент на плацу появился Луи Наполеон. Полковник представил его войскам и призвал солдат присоединиться к революции и поддержать племянника великого императора[301]. Расчет был точен. В этом полку когда-то начинал свою службу молодым лейтенантом Наполеон Бонапарт, и этот же полк поддержал императора в 1815 году.

Луи Наполеон развернул триколор и поднял вверх императорского орла. Воздух казарм огласился громогласными криками «Vive l’Empereur!», и весь полк с воодушевлением присоединился к своим офицерам. Луи Наполеон во главе полка направился к центру города.

К этому времени на улицах уже появились горожане — кто по делам, а кто привлеченный шумом на улице. Увидев проходивший возбужденный полк во главе с полковником и осведомившись, в чем дело, многие стали кричать вслед солдатам: «Да здравствует Император! Да здравствует Свобода!» Некоторые бонапартисты истошно завопили: «Да здравствует Наполеон III!»

Граждане-республиканцы попытались организовать собственную демонстрацию с криками «Да здравствует Президент Республики!».

От полка отделилось несколько отрядов, которые направились в казармы 3-го артиллерийского полка и бригаду понтонеров. Однако, как пишет Ридли, если бы Луи Наполеон имел опыт организации военных переворотов, то он немедля сам направился бы в казармы 3-го артиллерийского полка. С этим полком можно было бы завладеть 150 орудиями и сразу решить ситуацию с противостоянием других частей в свою пользу. При помощи орудий племянник императора получил бы полный контроль над всем городом[302].

Луи Наполеон отверг эти предложения, поскольку не хотел вооруженного противостояния и не был намерен предъявлять угрозы гарнизону и жителям Страсбурга. Он стремился получить поддержку силой убеждения. Вместо этого Луи Наполеон направился в дом генерала Вуароля, где Паркен и другие заговорщики безрезультатно пытались убедить генерала присоединиться к ним. Когда Вуароль в очередной раз отказался и в ответ на слова Луи Наполеона о восстании отдал приказ его арестовать, заговорщики поместили генерала в отдельную комнату под замок[303]. В этой комнате был выход на лестницу, чего мятежники не заметили. Оставшись один, генерал быстро воспользовался лестницей и покинул дом.

Тем временем племянник императора направился к казармам 46-го пехотного полка. Тут, как полагает Ридли, Луи Наполеон совершил еще одну ошибку. Вместо того чтобы войти в казармы в сопровождении всей возбужденной массы солдат 4-го полка и тем самым убедить пехотинцев, что переворот проходит успешно, он вошел лишь с несколькими своими сторонниками[304]. Как только Луи Наполеон стал говорить, по толпе собравшихся пехотинцев пронесся недовольный гул. Командир пехотинцев полковник Тайлонди крикнул: «Солдаты, вас обманули!» Другой офицер добавил: «Человек, которого вам представляют как наследника императора, всего лишь переодетый актер — он просто племянник полковника Водре»[305]. Обступившие пехотинцы закричали: «Vive le Roi!»

Тайлонди приказал тут же арестовать Луи Наполеона и тех, кто был с ним рядом[306]. Небольшая группа заговорщиков отступила к стене казармы. Луи Наполеон, убежденный, что не должна быть пролита кровь французов, запретил своим сторонникам пользоваться оружием. Один из них, Паркен, пустил в ход кулаки, и теперь они кровоточили.

— Вы ранены, — сказал Луи Наполеон, — Вы пролили кровь за меня.

— Лучше бы у меня не было ни капли крови, — ответил Паркен. — Я бы предпочел, чтобы вы оказались в безопасности, рядом с королевой в Арененберге.

— Нас расстреляют, но мы умрем благородно, — заявил Луи Наполеон[307].

Какие-то рабочие забрались на стену и стали швырять камни. Луи Наполеон и остальные заговорщики сдались. К 8.30 переворот провалился. Были арестованы все участники мятежа, за исключением Персиньи, который, переодевшись в гражданскую одежду, бежал в Кель на другой стороне Рейна.

О подробностях мятежа и его подавлении в Париже узнали только к утру 1 ноября[308]. Несколько часов король и члены правительства были в полном неведении относительно реального положения дел в Страсбурге. Обрывочная информация только усугубляла ситуацию. Приезд де Франковиля с официальным рапортом Вуароля несколько успокоил короля и министров[309]. Но неизбежно встал вопрос: что делать дальше?

Тем временем в общей суматохе, по ошибке, в Арененберг было направлено письмо Луи Наполеона с информацией об успехе восстания[310]. Только сейчас Гортензия и домочадцы поняли, куда поехал молодой принц. Несколько часов они полагали, что авантюра Луи Наполеона удалась, но вскоре появился Персиньи, и в газетах поместили сообщения о провале мятежа и аресте его участников.

Официальное мнение во Франции и Европе было единодушным — это попытка группы авантюристов совершить государственное преступление. Заговорщики должны понести самое суровое наказание. При этом официальная французская печать пыталась подчеркнуть, что события в Страсбурге показали стабильность июльского режима, стремление народа к спокойной мирной жизни и отторжение легитимистских и республиканских идей[311].

В Европе к попытке бонапартистского переворота отнеслись настороженно, газеты отмечали, что Луи Наполеон выступил в роли смешного опереточного героя. Так, в Германии Frankfurter Journal процитировал слова Меттерниха: «Бонапартизм без Бонапарта — это абсурд, — и добавил: — Разумные люди понимают, что амбициозный молодой человек не мог этого сделать». Издание назвало Луи Наполеона «молодым глупцом, без гениальности, без таланта и без славы»[312]. При этом сам Луи Наполеон явно не раскаивался в содеянном. В письме к матери он высказался следующим образом: «О чем я должен беспокоиться? О взволнованной толпе, которая назовет меня сумасшедшим, потому что я потерпел неудачу, или вознесла бы мои достоинства, если бы я преуспел?»[313]

Однако в самом французском обществе разброс мнений был куда шире, нежели в сообщениях официальной печати. Республиканцы были недовольны, легитимисты ободрены попыткой смещения власти «самозванцев», а бонапартисты разочарованы. При этом все понимали, что позиции режима не так прочны, как об этом говорили власти, и — что еще более важно — Франция впервые услышала имя молодого человека, который был племянником великого императора.

Луи Наполеон ошибся, когда предположил, что участников заговора расстреляют. Их поместили в местную тюрьму, а он даже получил в свое распоряжение отдельную камеру с удобствами и персональным слугой. На первых же допросах Луи Наполеон и Водре заявили, что только они несут ответственность за попытку восстания, а остальные участники ничего не знали о планах переворота до утра 30 октября[314]. Вряд ли следователи поверили сказанному, но официальные заявления были сделаны и зафиксированы в протоколах.

Король и члены правительства несколько раз собирались, чтобы решить судьбу заговорщиков, но к единому мнению так и не пришли. Поэтому 13 ноября 1836 года было объявлено, что король принял решение не предпринимать никаких дальнейших разбирательств по отношению к Луи Наполеону и выслать его на военном корабле в США[315]. Остальные участники заговора должны были предстать перед судом за государственную измену.

9 ноября 1836 года в камеру к Луи Наполеону вошли генерал Вуароль и местный префект полиции. Не отвечая на вопросы заключенного, они вывели его из тюрьмы и посадили в карету, которая уже через несколько минут двигалась по дороге в сторону Парижа. В столице Луи Наполеона поместили в префектуре полиции и вскоре доставили на беседу с префектом полиции генералом Габриэлем Дёлессером. Генерал проинформировал заключенного, что его отправляют в Америку. Луи Наполеон начал протестовать, заявив, что желает участвовать в судебном процессе и на нем защищать своих товарищей. Генерал ответил, что в 1832 году после попытки роялистского мятежа из страны также была выслана герцогиня де Бёри, и правительство решило с Луи Наполеоном поступить аналогичным образом. Сделать по данному вопросу он более ничего не может[316]. В тот же день Луи Наполеона отправили в Лорьян, куда он прибыл в 2 часа ночи 15 ноября. Утром он должен был взойти на борт фрегата Andromède и отправиться в Америку. Однако из-за погодных условий корабль отплыл 21 ноября 1836 года.

Не успел племянник императора ступить на палубу корабля, как местный супрефект вручил ему 15 тысяч франков на расходы в США. Как предполагают некоторые историки, эти деньги не были подарком короля, а были частью денег (из 200 тысяч франков), изъятых у Луи Наполеона при аресте в Страсбурге[317]. Другие, наоборот, отдают должное щедрости и доброте короля[318]. При прощании супрефект пожелал бывшему заключенному всего наилучшего и выразил надежду, что придет день, когда тот вернется во Францию в качестве добропорядочного гражданина. «Я не могу вернуться, — ответил Луи Наполеон, — пока лев Ватерлоо продолжает сторожить границы»[319].

Тем временем в Арененберге ловили каждое слово из Франции. Валери Мазуер срочно поехала в Страсбург. Как только стало известно о предстоявшем суде, Гортензия поспешила в Париж, чтобы добиться аудиенции у Луи Филиппа и просить его о снисхождении по отношению к сыну. Однако как только она достигла Вири, ей сообщили, что Луи Наполеон отправлен в США, и она вернулась в Арененберг[320].

Бывшая королева была в полной уверенности, что сын на пути в Северную Америку, но в реальности судно Andromède двигалось в Южную Америку. Капитан корабля получил секретный приказ, в соответствии с которым вначале следовало плыть в Бразилию[321]. 10 января 1837 года фрегат пришвартовался в гавани Рио-де-Жанейро. Луи Наполеону было запрещено сходить на берег, и более месяца, пока судно было в гавани бразильского города, он все время находился на борту корабля.

В начале февраля 1837 года Andromède снялась с якоря и отправилась на север, в сторону США. После двух месяцев плавания фрегат достиг Виргинии, вошел в устье Чесапикского залива и пришвартовался в гавани Норфолка. Впервые с 21 ноября 1836 года Луи Наполеон почувствовал под ногами твердую землю. Он сошел на берег в Норфолке. Произошло это 30 марта 1837 года.

За то время, что Луи Наполеон был в пути, во Франции произошло чрезвычайно важное событие. Состоялся суд над остальными участниками заговора 30 октября 1836 года в Страсбурге. О его исходе руководитель заговора узнал гораздо позже. Судебный процесс открылся 6 января 1837 года в Страсбурге. Он вызвал огромный интерес у публики и прессы. Уже за несколько часов до его начала все места для присутствующих были заполнены. В ходе процесса адвокаты потребовали оправдательного приговора для всех обвиняемых на основании того, что главный обвиняемый (он же и вдохновитель заговора), Луи Наполеон, находится на свободе[322]. Поэтому закон должен быть единым для всех — остальные также должны быть отпущены на свободу.

Попытки обвинения переломить ситуацию и продемонстрировать суду присяжных и публике всю пагубность государственной измены и насильственного изменения власти, предпринятых обвиняемыми, ни к чему не привели. Через двенадцать дней суд присяжных под крики публики «Оправдать! Оправдать!» вынес оправдательный приговор, и все обвиняемые под громогласное рукоплескание публики были освобождены[323]. Оппозиционная пресса была в восторге, официальные издания и правительственные чиновники утверждали, что они не согласны, но верховенство суда — одно из важнейших завоеваний революции, поэтому решение суда не может быть пересмотрено.

Первые несколько дней пребывания в Норфолке Луи Наполеон вместе с офицерами Andromède весело и шумно отдохнул. Попрощавшись с командой корабля, он на речных судах отправился в Балтимор, откуда через Филадельфию попал в Нью-Йорк. Его поразило, как быстро, с комфортом можно передвигаться по рекам. Луи Наполеон поселился на Бродвее в Washington Hotel. Его порадовало, что здесь его уже ждали письма от матери и друзей. Из писем и газет он узнал, что большинство представителей семейства Бонапартов с негодованием восприняли его попытку мятежа. Жозеф и Жером Бонапарты публично отреклись от племянника. Дядя Жером заявил, что Луи Наполеон не Бонапарт, а незаконнорожденный сын и он не выдаст свою дочь замуж за государственного преступника[324]. Луи Бонапарт во всех грехах обвинял жену, прекратил выплату сыну пособия и конфисковал выручку от продажи части своего имущества[325]. Однако бывший заключенный довольно легко перенес неприятные новости из Европы и с увлечением открывал для себя жизнь в Новом Свете.

В то время в Нью-Йорке проживало более 300 тысяч человек, и каждые двадцать лет численность горожан удваивалась[326]. Стиль жизни в североамериканских штатах отличался от европейского: здесь в чести была индивидуальная свобода, дух предпринимательства и реализация личных амбиций. Относительно недавно освободившаяся от опеки Англии, страна активно формировала свою экономическую и политическую системы, осваивала новые территории.

Молодой, красивый, знатный и свободолюбивый приезжий был тепло принят в американском обществе. В местных газетах напечатали сообщения о его приезде и пребывании в Америке. По дороге из Филадельфии в Нью-Йорк Луи Наполеон познакомился с известным религиозным деятелем, капелланом военно-морского флота, преподобным отцом Стюартом, который на несколько дней вместе со своим братом стал для него гидом по Нью-Йорку. Кроме того, Стюарт оказал содействие Луи Наполеону в знакомстве с некоторыми уважаемыми жителями города.

Большой радостью для него стала встреча с другом, графом Арезе, и своим верным слугой Шарлем Теленом, которые специально приехали к нему в Нью-Йорке[327]. В первые же дни Луи Наполеон познакомился с генералами Джеймсом Уэббом и Уинфильдом Скоттом. Через много лет генерал Джеймс Уэбб будет вести переговоры с Наполеоном III, договариваясь о выводе французских войск из Мексики.

Многие знатные американцы с готовностью принимали принца у себя дома. Луи Наполеон откликался на все приглашения. Буквально с утра до поздней ночи он был на разных раутах, встречах, вечеринках. Здесь он познакомился с именитыми писателями Вашингтоном Ирвингом и Фенимором Купером, поэтом Фитц-Грин Галлеком, известными политиками, военными и дипломатами.

Американцы, как правило, находили французского джентльмена «застенчивым, сдержанным и хорошо воспитанным»[328]. Правда, Галлек высказался так: «Мне он казался скучным и вялым. И среди мужчин он, безусловно, таким и был, но в окружении молодых дам оживлялся. Иногда он говорил: „Когда я встану во главе Франции“ или „Когда я стану императором“. Я тогда смотрел на него как на сумасшедшего… Он был довольно скучным человеком — наподобие Вашингтона[329] (имеется в виду Джордж Вашингтон. — Прим. авт.)». Обычным ритуалом стало общение с дамами, которые неизменно отмечали его превосходные манеры.

Луи Наполеон имел свой взгляд на американцев. Он считал их странными и шумными людьми[330]. Пытаясь понять американцев, он много с ними общался, в частности задерживаясь часами у бильярда в холле гостиницы. Луи нашел Америку «страной торговцев» и «спекулянтов», где наиболее трудолюбивые стремятся устроить свою жизнь, не считаясь с риском и возможными потерями. Это обстоятельство, по мнению француза, сильно отличало американцев от людей и сложившегося менталитета во Франции и Швейцарии. В новинку для него было и рабство, что он наблюдал на улицах Нью-Йорка и других американских городов. Это явление он называл «отвратительным»[331].

В конечном итоге Луи Наполеон пришел к выводу, что США — это молодое государство, которому только предстоит сформировать свою внутреннюю структуру и культуру. «Эта страна обладает огромной материальной силой, но полностью несовершенна с точки зрения моральной силы», — писал Луи Наполеон[332]. Он полагал, что Америка, совсем недавно бывшая колонией, еще не смогла полностью выйти из этого состояния.

Далее Луи Наполеон утверждал, что «в принципе, каждая [американская] колония [штат] — настоящая республика. Эта ассоциация людей, имеющих равные права, договорилась вместе работать над созиданием своей страны. И неважно, кто у них главный: губернатор или президент. Они требуют… только нескольких полицейских правил… Здесь есть свобода приобретать, но не свобода пользоваться; есть право действовать, но не думать»[333]. И в завершение он сделал следующий вывод: «Процесс перехода [от менталитета колонии к менталитету зрелого национального государства] идет ежедневно… Но я не думаю, что он пройдет без кризисов и судорог»[334].

И все же стиль и ритм жизни в Америке нравились Луи Наполеону, и он был готов задержаться там подольше. По его просьбе новые американские друзья провели несколько экскурсий по местным предприятиям. Он проявил живейший интерес к процессу производства и техническим новинкам. Так, его особое внимание сосредоточилось на экспериментах, связанных с электромагнитом.

Вместе с графом Арезе Луи Наполеон совершил путешествие в Вашингтон, осмотрел Ниагарский водопад и, переправившись через озеро Онтарио, на несколько часов оказался в Канаде. Они уже начали строить планы на дальнейшие путешествия, как вдруг непредвиденные обстоятельства заставили срочно подумать о возвращении в Европу. Луи Наполеон получил сообщение о тяжелой болезни матери[335]. Оказалось, что у Гортензии рак матки и предстояла сложная операция. С учетом характера болезни и времени, необходимого для возвращения домой, шансы застать мать живой были небольшими.

Перед тем как покинуть страну, Луи Наполеон 6 июня 1837 года направил президенту США Мартину Ван Бюрену письмо, в котором выражал сожаление, что лично не познакомился с ним в Вашингтоне. Луи говорил о том, что «судьба привела» его в Америку и он желал изучить страну, а также «людей и институты, добившихся больших достижений в торговле и промышленности, чем мы сделали в Европе оружием». Далее он сообщил, что хотел проехать «по стране, которая вызвала мою симпатию, поскольку ее история и процветание тесно связаны с памятью о нашей французской славе», но обстоятельства, связанные с тяжелой болезнью матери, требуют возвращения. Луи Наполеон проинформировал президента, что направляется в Англию, откуда намерен попасть в Швейцарию. Подробное изложение своих планов по пребыванию в Америке и проезду домой Луи Наполеон объяснил тем, что «клевета… заставляет людей полагать, что я заключил соглашение с правительством Франции».

В завершение письма француз заявил, что президент «должен знать, что имя, какое я ношу, ни на мгновение не дает мне права отклониться от пути, по которому ведет моя совесть, моя честь и мой долг. Прошу Ваше Превосходительство рассматривать это письмо в качестве доказательства моего уважения к человеку, кто занимает место Джорджа Вашингтона»[336]. Не вдаваясь в суть дела, следует отметить, что характер и тон письма больше соответствовал обращению главы одного государства к другому или, как минимум, разговору равных по статусу людей.

12 июня 1837 года Луи Наполеон на пакетботе George Washington отплыл из Нью-Йорка в Ливерпуль. По прибытии 10 июля 1837 года в Ливерпуль он сразу же обратился к французскому, бельгийскому и прусскому правительствам за получением транзитных виз. Все посольства ответили отказом[337]. Французы делали все возможное, чтобы бывший заговорщик не перебрался на континент.

Тогда Луи Наполеон получил проездные документы из швейцарского консульства в Лондоне на фальшивый паспорт гражданина США Робинсона и вечером 30 июля 1837 года тайно покинул столицу Англии. Переночевав в Ричмонде, он неожиданно вернулся в Лондон и взял билет на омнибус до городка Грейвзенд. Здесь он намеревался пересесть на корабль, который должен был доставить его на континент. По некоторым данным, лондонская полиция по приказу министра внутренних дел Джона Рассела внимательно следила за всеми перемещениями Луи Наполеона и информировала об этом французское посольство[338]. Но ночевка в Ричмонде спутала все карты полиции, и она потеряла его след.

Тем временем Луи Наполеон благополучно переправился через Ла-Манш и сошел на берег в Роттердаме, впервые оказавшись в стране, где несколько десятилетий назад правили его отец и мать. Проехав Рейнские провинции Пруссии и Баден, вечером 4 августа 1837 года Луи Наполеон оказался в Арененберге.

Гортензия с радостью и слезами встретила сына. Она уже потеряла надежду увидеть его. Мать сильно похудела и, мучаясь от боли, практически постоянно находилась в постели. Доктор Конно, наблюдавший за ней, решил, что операцию из-за слишком большого риска делать нежелательно[339]. Но приезд сына и решение не ложиться под нож взбодрили ее, и она даже начала делать небольшие прогулки. Правда, с каждой минутой это становилось делать все труднее и труднее, несмотря на морфий, который ей давал доктор.

Луи Наполеон был счастлив застать мать еще живой, но подметил, что порядок в доме и за его пределами без зоркого присмотра хозяйки начал приходить в упадок. Пришло время ему отвечать за Арененберг и последние часы жизни самого дорого человека в его жизни. Теперь он уже постоянно находился у постели матери. 5 октября 1837 года дочь Жозефины Богарне, падчерица Наполеона I, бывшая королева Голландии и мать Луи Наполеона скончалась. Ей было пятьдесят четыре года. «Мать умерла на моих руках сегодня в пять часов»[340], — написал потрясенный Луи Наполеон отцу. Последние часы жизни матери он провел у ее кровати на коленях и в слезах.

В ту секунду, когда Гортензия сделала последний вздох, мир для Луи Наполеона буквально перевернулся. Он потерял самого близкого человека, ангела-хранителя, кто всю свою жизнь посвятил ему, заботился, охранял и оберегал от всех несчастий и невзгод. Много раз мать, подвергаясь опасности, спасала его в самых тяжелых обстоятельствах. Она была не просто матерью, а верным, добрым, умным другом. Об этом свидетельствуют переписка между ними и те послания, которые она ему адресовала.

По меркам первой половины XIX века это было необычно и далеко выходило за пределы общепринятых тогда норм.

Наверно, справедливо будет сказать, что Луи Наполеон в последние годы привнес много негативного в жизнь своей матери. Его авантюрные поступки (например, в Италии в 1831 году или в Страсбурге в 1836-м) не могли не сказаться на переживаниях Гортензии и способствовали развитию болезни. Вот об этом, представляется, и думал Луи Наполеон (как, впрочем, и должен делать любой нормальный здравомыслящий человек) в часы, когда пришло осознание потери самого дорого человека в жизни — матери.

Гортензия, несомненно, оказалась наиболее последовательным и верным хранителем наполеоновского духа. Арененберг стал кусочком Первой империи и ярким светочем наполеоновской эпохи, который привлекал всех, кто готов был продолжать чтить императора и его идеи. Она сыграла огромнейшую роль в воспитании сына в духе благоговейного отношения к империи и ее главе. Плоды ее деятельности оказали большое влияние на дальнейшую судьбу Франции и Европы.

Глава 5

Булонь

В небольшой церкви Эрматингена 8 октября 1837 года прошла панихида по усопшей королеве Голландии (именно так и говорили на панихиде — «королева Голландии»[341]). Траурно-величественная атмосфера. Звучал «Реквием» Моцарта, и церковную службу проводил местный епископ. Собралось много жителей окрестных деревень. Хозяйка Арененберга пользовалась любовью и уважением соседей.

В своем завещании Гортензия попросила похоронить ее рядом с матерью в Мальмезоне, в церкви Сен-Пьер-Сен-Поль в Рюэйе[342]. Это желание бывшей королевы было исполнено 8 января 1838 года. На церемонии погребения присутствовали Валери Мазуер, Шарль де Флао, Огюст де Морни, маршал Николя Удино, генерал Реми Эксельман, несколько чиновников, офицеров и солдат Первой империи, другие лица.

Луи Наполеон не получил разрешения французских властей въехать на территорию королевства, и на траурном мероприятии его представлял кузен Таше де ла Пажери. После смерти матери из ее бумаг и рассказа Валери Мазуер он узнал, что у него есть еще один брат — Огюст де Морни[343]. Эта новость несколько огорчила Луи, но вскоре это чувство ушло.

Преданная Валери Мазуер поселилась недалеко от Рюэйе, в аббатстве Буа, чтобы ухаживать за могилой.

Отношения между Луи Наполеоном и отцом, которые были испорчены после мятежа в Страсбурге, на фоне семейного горя несколько улучшились. Отец написал сыну письмо со словами соболезнования. «Я не удивлен, но я с печалью узнал о смерти твоей бедной матери», — говорилось в послании[344]. Луи Бонапарт предложил оплатить одну мессу за упокой ее души и половину стоимости памятника работы Бартолини. При этом Луи Бонапарт был извещен, что по завещанию супруга ничего ему не оставила. В этом он обвинил авантюрную попытку военного переворота сына. «Я должен воспользоваться случаем и сообщить вам, — писал бывший король принцессе де Латур д’Овернь, — какой вред мой сын причинил своей матери, но вы узнаете об этом из газет, а я не хочу утомлять себя бесполезными формальностями»[345].

Письма соболезнования прислали Люсьен и Жозеф Бонапарты, а вот Жером Бонапарт никак не откликнулся. В этом нет ничего удивительного, поскольку старшее поколение Бонапартов постоянно ссорилось, вспоминая старые обиды, но потом мирилось. Однако по прошествии некоторого времени мирные отношения снова перетекали в склоки.

В январе 1838 года Луи Наполеон переехал в Готтлибен, в нескольких километрах от Констанца, и вместе с лейтенантом Арманом Лэти поселился на третьем этаже запущенного средневекового готического замка. Замок был известен тем, что во время Констанцского собора в начале XV века в нем останавливался папа Иоанн XXIII и церковный реформатор Ян Гус. Вокруг был разбит прекрасный парк. Несколько лет назад замок купила Гортензия и предполагала его восстановить. Теперь он пригодился сыну.

Луи не захотел оставаться в Арененберге. Он уволил прислугу, предварительно выплатив деньги, завещанные им Гортензией, и позволил взять кое-какие дорогие им вещи. Оставил только несколько человек, которые должны были присматривать за поместьем.

Тем временем французское правительство потребовало у швейцарских властей выдворить Луи Наполеона за пределы Швейцарии. Свое требование французы объяснили тем, что перед высылкой в Америку он дал слово чести не возвращаться в Европу[346]. Кроме того, присутствие Луи Наполеона вблизи границ Франции угрожает ее интересам, поскольку «он открыто осмеливается продолжать свои преступные интриги»[347]. Поэтому король Луи Филипп «имеет право потребовать от Швейцарии прекратить его дальнейшее присутствие на швейцарской земле»[348], поскольку Луи Наполеон никогда не отказывался от французского гражданства.

Швейцарское правительство ответило, что не может сразу удовлетворить требования Луи Филиппа, так как Луи Наполеон является гражданином кантона Тургау, поэтому окончательное решение по данному вопросу остается за властями Тургау[349]. На эти доводы соседей французы ответили, что если власти Швейцарии не предпримут соответствующих мер по выдворению Луи Наполеона, то Франция отзовет посла, закроет посольство и готова применить силу[350]. Более того, французы подкрепили свои слова военными приготовлениями у швейцарской границы.

Масла в огонь непростых отношений двух государств добавила публикация в июне 1838 года в Париже книги Армана Лэти «Историческая справка о событиях 30 октября 1836 года». Хотя автором книги значился Лэти, реально над ней в Готтлибене также работал и Луи Наполеон. В книге с бонапартистских позиций давалось описание событий в Страсбурге в конце октября 1836 года. В работе утверждалось, что восстание имело успех у солдат гарнизона и жителей города. Делался вывод, что при определенных обстоятельствах восставшие имели шансы на победу.

Публикация вызвала взрыв возмущения властей, части общества и официальной печати. Раздались голоса принять действенные меры и наказать виновных. Глава правительства граф Матьё Моле, который во времена Первой империи был министром юстиции, принял соответствующие меры и отдал приказ арестовать Лэти[351]. Основанием для ареста явились антигосударственная пропаганда и призыв к мятежу.

На этот раз правительство, усвоив уроки недавнего прошлого, не допустило разбирательства дела в обычном суде присяжных. Судебный процесс проходил в верхней палате парламента — палате пэров. Решением пэров он был приговорен к пяти годам тюремного заключения и штрафу в размере 10 тысяч франков. Кроме того, после освобождения из тюрьмы Лэти должен был оставаться под надзором полиции до конца своей жизни[352].

Весь процесс и решение по делу Лэти вызвали шквал возмущения в обществе и в оппозиционной печати. Сама процедура рассмотрения дела в палате пэров, а не в суде была встречена всеобщим осуждением. Во всех слоях общества шли разговоры о целенаправленном преследовании борцов с июльским режимом. Неожиданно для властей дело Лэти добавило популярности бонапартистам.

Тем временем французские власти не собирались идти на какие-либо уступки, и 1 августа 1838 года глава правительства Моле направил официальное требование швейцарцам о выдворении Луи Наполеона из страны. Посол Франции герцог де Монтебелло, сын наполеоновского маршала Жана Ланна, передал в Люцерне швейцарским властям гневное послание от королевского правительства[353]. Однако большинство кантонов высказалось в поддержку племянника Наполеона I, и федеральные власти Швейцарии начали консультации с властями кантона Тургау.

На фоне падения своей популярности французское правительство предприняло решительные меры во внешней политике. Из Лиона к границам Швейцарии была направлена 25-тысячная армия. Французские части вошли в демилитаризованную зону округа Жекс, который был закрыт для военных и таможенных властей Франции в соответствии с договорами 1814–1815 годов. Официальная печать требовала наказать швейцарцев и тем самым укрепить международный престиж страны. В воздухе замаячил призрак войны между двумя странами.

Страны — гаранты международных договоров и послевоенных границ — Австрия, Пруссия и Россия — оказали полную дипломатическую поддержку Франции. Великий герцог Бадена уведомил швейцарские власти, что в случае вооруженного конфликта территория герцогства будет закрыта для граждан Швейцарии[354].

Либералы в Швейцарии были возмущены военным и дипломатическим давлением на страну и предлагали оказать вооруженное сопротивление. Они считали неприемлемым поддаваться на наглые требования иностранных государств и высылать своих граждан из страны.

Луи Наполеон написал властям Тургау, что отрицает какие-либо враждебные планы, какие он якобы замышляет в Арененберге против французского правительства. Как гражданин Швейцарии, он хочет единственного — спокойной жизни в кантоне Тургау, но «благодарит своих соотечественников за защиту своих прав и национальной свободы»[355].

Историк Ридли утверждает, что «пять лет спустя Луи Наполеон рассказал своему другу, что он сам желал, чтобы его выдворили из Швейцарии, что придало бы ему ореол мученика. Это он убедил Лэти опубликовать книгу, чтобы спровоцировать Луи Филиппа потребовать его изгнания»[356]. «Возможно, — продолжает далее британский специалист, — это умный ход, но несомненно, что Луи Наполеон был в восторге от международной рекламы, которую получил в результате действий французского правительства. Во всей Европе люди испытывали отвращение к зрелищу, когда четыре великих державы объединились ради того, чтобы запугивать маленькую страну с целью изгнать одного молодого человека»[357].

Вместе с тем представляется весьма сомнительным, чтобы летом 1838 года можно было точно просчитать реакцию французского правительства и общества на публикацию книги Лэти. Вполне вероятно, что книга не вызвала бы большого интереса или, в случае недовольства ею властями, рассматривалась бы в обычном суде, что повышало шансы на оправдательный приговор. Могла сложиться ситуация, когда правительство Луи Филиппа не стало бы предъявлять требований к Швейцарии или решало этот вопрос каким-либо иным способом. Поэтому к словам Луи Наполеона о заранее продуманном плане намеренной провокации следует относиться с определенной степенью настороженности, а вот искренность чувств, испытанных племянником бывшего императора от небывалого взлета общественного внимания к своей персоне во Франции и в Европе, наоборот, вызывает полное доверие.

Спектакль международного масштаба по изгнанию Луи Наполеона из Швейцарии продолжал раскручиваться. Забеспокоилось правительство Великобритании, когда стало ясно, что французы реально готовы начать вторжение, а Австрийская империя всячески будет в этом способствовать Франции.

Тем временем совет кантонов Швейцарии большинством голосов опять поддержал Луи Наполеона при условии, что он даст обязательство не замышлять планов против Франции и откажется от любых притязаний на французское гражданство[358]. Министр иностранных дел Великобритании Генри Палмерстон предложил международное посредничество и начал убеждать швейцарцев в том, что можно выслать Луи Наполеона из страны, но при этом найти такое решение, которое удовлетворит все стороны[359].

22 сентября 1838 года Луи Наполеон обратился к властям Тургау. В письме он выразил благодарность народу Швейцарии и особенно жителям Тургау за поддержку и высказал пожелание покинуть Швейцарию, чтобы не подвергать страну опасности войны и вторжения иностранных войск. «Добровольно покидая единственную страну в Европе, — писал Луи Наполеон, — где я нашел поддержку и защиту, уходя из тех мест, которые по многим причинам стали мне дороги, я надеюсь, что смогу доказать народу Швейцарии, что достоин уважения и любви, какими они меня наградили»[360]. В заключение Луи Наполеон высказал надежду, что придет время, когда он сможет вернуться.

Власти Швейцарии проинформировали правительство Франции, что Луи Наполеон выразил желание добровольно покинуть страну. Однако этот ответ не удовлетворил не в меру разгоряченных французов, и они потребовали безусловной высылки в ближайшие дни Луи Наполеона, а не потакания его собственным желаниям. В конце сентября 1838 года французские войска вблизи швейцарской границы были приведены в полную боевую готовность[361].

Общественное мнение в Швейцарии было возмущено и требовало также привести войска в боевую готовность и оказать сопротивление агрессору. В начале октября призрак войны был уже на самом пороге швейцарского дома. Вся абсурдность ситуации вокруг одного человека привела к тому, что общественное мнение по всей Европе было однозначно на стороне Швейцарии и Луи Наполеона[362]. Даже во Франции многие были склонны обвинять свое правительство в глупости. Бонапартисты просто потирали от радости руки и находились в центре общественного внимания.

Бóльшая часть континентальной прессы также публиковала материалы, которые симпатизировали небольшой альпийской стране и племяннику бывшего императора. Луи Филипп, его министры, а также правительства стран, что поддержали в данном вопросе Францию, были выставлены в негативном свете. В конечном итоге граф Моле был вынужден смягчить тон своих требований и обещал наладить отношения со Швейцарией, если Луи Наполеон немедленно покинет территорию этой страны.

Проницательный и умный австрийский канцлер Меттерних попытался исправить ситуацию и предложил Луи Наполеону поселиться в Австрии и оказывать всяческую поддержку[363]. Однако, как и в 1816 году, Луи вслед за своей матерью отказался от «заманчивых» предложений Меттерниха. Луи Наполеон решил отправиться в Великобританию и обратился в британское консульство за паспортом[364]. Через несколько дней его просьба была удовлетворена.

14 октября 1838 года Луи Наполеон покинул Арененберг[365] и отправился в Констанц. Многие жители Тургау, прослышав о проезде Луи, специально выходили на дорогу, чтобы поприветствовать его. Из окон домов выглядывали мужчины и женщины и криками подбадривали добровольного изгнанника. Где-то кидали цветы. Простая дорога путешественника превратилась в триумфальное шествие невинного изгнанника.

Пересекая границу между Швейцарией и Баденом, Луи в последний раз обернулся и бросил свой взгляд на швейцарские поля и видневшийся вдали лес. Это был тот же человек, который в июле 1815 года, будучи еще мальчиком, удивленно рассматривал неизвестную страну. Правда, теперь это был взгляд уже взрослого человека, навсегда прощавшегося со своей второй родиной.

Своеобразный итог всего дела подвело старейшее французское издание La Gazette de France, которое в своей передовице, обращенной к правительству, написало: «Что вы сделали? Получили принца Луи в Англии вместо Швейцарии? В конечном итоге Лондон ближе к Парижу, нежели Арененберг»[366]. А газета L’Europe Industrielle высказала сокровенную фразу, что Луи Наполеон «больше не является гражданином Швейцарии; теперь он Наполеон III»[367].

Многие в Германии также хотели посмотреть на человека, из-за кого только что в центре Европы могла начаться война. Дороги, по каким проезжал Луи Наполеон, заполнялись любопытствующими. В Мангейме и Дюссельдорфе Луи приветствовали толпы людей. Практически везде Луи Наполеон слышал слова поддержки и одобрения. Приехав в Роттердам, Луи не стал сразу переправляться на британский берег, а на несколько часов заехал в Гаагу, чтобы посмотреть на бывшую столицу королевства своих родителей.

25 октября 1838 года Луи Наполеон поселился в лондонском Fenton’s Hotel. Великобритания встретила Луи Наполеона с распростертыми объятиями. Общественное мнение страны и печать (даже те издания, которые не были расположены к бонапартизму и лично к Луи Наполеону) выражали слова сочувствия и поддержки. Практически все британские политики готовы были вести диалог и встречаться с опальным деятелем. Если ранее Луи был близок к партии вигов, то теперь и члены партии тори охотно шли на контакт с ним. Более того, желание встретиться с изгнанником выразил и знаменитый герцог Веллингтон, кто пользовался огромным авторитетом и влиянием в английском обществе[368].

Луи Наполеон сблизился с такими известными британскими политиками, как Чарльз Уильям Вен (маркиз Лондондерри) и Джеймс Ховард Харрис (лорд Малмсбери). Радушный прием был обеспечен в самых аристократических семействах Великобритании. Он познакомился с писателями, политическими и общественными деятелями: Эдуардом Бульвер-Литтоном, Бенджамином Дизраэли, Чарльзом Диккенсом. Впору было составлять распорядок дня, в котором бесконечной чередой шли завтраки, обеды, встречи, рауты, ужины и вечеринки. В конце августа 1839 года в замке Эглинтон Луи Наполеон даже принял участие в аристократическом рыцарском турнире, напоминавшем турниры времен Средневековья[369].

По правде говоря, составлять расписание дня для Луи Наполеона было кому. С ним в Лондоне были врач и доверенное лицо Анри Конно, Виктор де Персиньи, генерал Тристан де Монтолон и полковник Водре, Шарль Дени Паркен и виконт Анри де Кверель, банкир Джузеппе Орси, секретарь Альфред д’Аламбер, верный слуга Телен и другие. Вся сопровождавшая команда Луи составляла двадцать человек.

При посещении известных мест Лондона (например, лондонского Тауэра, Арсенала, резиденции лорд-мэра Лондона, Банка Англии и других) Луи Наполеон удостаивался приветствий и почестей, какие соответствовали статусу члена правящего дома. Сам себя он называл «принц Луи» или «принц Луи Бонапарт». На развернувшуюся в британском обществе и прессе дискуссию о том, кем же является Луи Наполеон, был получен ответ: статус «принца» был определен в Фонтенблоском договоре от 1814 года, который подписали все великие державы[370].

Особый интерес к Луи Наполеону, естественно, проявило французское посольство. Французы пытались получить информацию о всех его передвижениях и встречах. Однако на этот раз британская сторона наотрез отказалась сотрудничать с французами и предоставлять какие-либо сведения о принце. Правительство Франции запросило британскую сторону о перспективах пребывания Луи Наполеона на территории Великобритании[371]. Этот запрос вызвал открытое недовольство членов правительства, общества и прессы. Газеты негодовали и задавались вопросом: а не выдвинет ли Франция ультимативные требования к Англии, как это она проделала со Швейцарией?

Дело «принца Луи» наложило дополнительный негативный отпечаток на весьма непростые отношения, сложившиеся в последние годы между Великобританией и Францией. Луи Филипп был королем, кого привел к власти восставший народ, а не божественное право, что в глазах европейских аристократов уже было ересью. Снова замаячил призрак сильной Франции, включившейся в борьбу за гегемонию в Европе. Французское правительство активизировало свою внешнюю политику за пределами европейского континента, в частности, посредством продолжения экспансии в Алжире, Египте, Сирии, в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Предпринимались шаги по укреплению своих политических и экономических интересов в Испании, Португалии, итальянских государствах. Быстрые темпы экономического развития, мощное движение по пути промышленной революции и формирование крупного фабрично-заводского сектора экономики, высокие тарифные пошлины и ограничения на импорт делали Францию весьма опасным конкурентом Великобритании. Все это привело к тому, что в британском правительстве и истеблишменте сложился круг влиятельных персон, которые занимали яростные антифранцузские позиции.

В этой связи премьер-министр Великобритании Уильям Лэм (виконт Мельбурн) в категоричной форме проинформировал французского посла, что «в соответствии с английскими законами британское правительство не обладает полномочиями предписывать человеку его место жительства»[372].

Как выглядел Луи Наполеон в Лондоне, можно судить по следующим оценкам его новых британских знакомых. Так, Уильям Фрейзер говорит, что принц «всегда носил темные цвета, его брюки были подвязаны снизу и плащ постоянно застегнут»[373].

Драматург и антиквар Джеймс Планш в первый раз, когда они встретились, подумал, что Луи Наполеон был единственным человеком в Англии, кто отваживался носить огромного алмазного орла и рубиновую застежку, которыми его черный атласный платок прикреплялся к вечернему платью[374].

Британский журналист и общественный деятель Чарльз Гревиль после одного из званых обедов в феврале 1839 года, где присутствовал Луи Наполеон, дал тому следующую характеристику: «…невысокий, толстоватый, вульгарного вида мужчина без малейшего сходства со своим имперским дядей и отсутствием всяческого интеллекта на лице»[375].

Через некоторое время Луи Наполеон арендовал дом у лорда Кардигана на Carlton Terrace с видом на Сент-Джеймсский парк. Здесь он прожил около года. В декабре 1839 года он перебрался в красивый двухэтажный угловой дом[376] на Carlton Gardens, который арендовал у Фредерика Робинсона (графа Рипона).

Луи Наполеон Бонапарт в 1839 году.

Рисунок. Художник А. Орсе, 1839

Более того, граф Рипон познакомил Луи Наполеона с представителями семейства Палмерстонов, в том числе с Генри Джоном Темплом, кто в это время был министром иностранных дел Великобритании. Человек широких взглядов, владевший несколькими языками, виконт Палмерстон был хорошо проинформирован о делах во Франции, на Апеннинском полуострове и достаточно быстро нашел общие точки соприкосновения с Луи Наполеоном. Впоследствии, во времена Второй империи, их знакомство и общие интересы нашли логическое продолжение в ходе формирования межгосударственных отношений между Францией и Великобританией.

Пикантность ситуации заключалась в том, что круг знакомств и установившиеся контакты Луи Наполеона в Англии были гораздо шире и продуктивнее, чем во Франции. Удивительно, что англичане воспринимали принца как француза и разговаривали с ним как с высокопоставленным представителем Франции.

В столице Англии Луи Наполеон пытался жить на широкую ногу. Он хотел соответствовать образу жизни представителей высшего британского общества, но с каждым днем делать это становилось все труднее. Современный американский историк Алан Cтраус-Шом о финансовой стороне жизни Луи Наполеона в этот период пишет следующее: «Перемещение домашнего хозяйства было дорогостоящим логистическим усилием для Луи Наполеона, включая выплаченные им жалованье и зарплаты, не говоря уже о проживании и питании. В последующем он сталкивался с одним финансовым кризисом за другим. Страсбургское дело потянуло на несколько сотен тысяч франков в виде взяток, пособий и судебных издержек. Гортензия оставила общего имущества на сумму три с половиной миллиона франков, но последовавшие выплаты по завещанию друзьям и персоналу, а также секретные суммы для незаконнорожденного сына Огюста де Морни привели к тому, что наследство матери быстро исчезало. И это несмотря на то, что бывший король Луи послал своему сыну еще 600 000 франков. Кроме того, принц готовился поддержать две парижские газеты, Le Commerce и Le Capitole (причем только Le Capitole должна была получить 140 000 франков напрямую из кармана Луи Наполеона). Эти издания должны были пропагандировать наполеоновские политические взгляды и создавать благоприятное общественное мнение. Издания стоят денег, редакторы стоят денег. В свете этого становится более понятным решение принца приблизить к себе банкира графа Орси»[377]. При этом Страус-Шом добавляет, что в хозяйстве у Луи Наполеона насчитывалось также «два элегантных французских ландо́ и девять лошадей»[378].

Лондонский дом Луи Наполеона на Carlton Gardens был в некотором роде отражением обстановки в Арененберге. Комнаты были увешаны портретами Гортензии, Наполеона I, Жозефины, Марии Луизы и короля Рима. В одном из залов размещался мраморный бюст Наполеона I работы Антонио Кановы, драгоценные камни императора, коронационное кольцо, трехцветный пояс, который, как предполагалось, носил генерал Бонапарт в битве у пирамид. Среди драгоценностей, как поговаривали, находился даже артефакт времен Карла Великого[379]. В доме также были дорогие книги, манускрипты, разнообразное холодное оружие.

Во всем административном блеске проявил себя в Лондоне Персиньи. Его роль, состоявшая в том, что Луи Наполеон вскоре стал одним из самых желанных гостей в салонах благородных семейств и аристократических клубов, просто огромна. Много лет спустя Дизраэли в одном из своих последних литературных произведений, романе «Эндимион», практически документально охарактеризовал быт Луи Наполеона в Лондоне, кого в романе вывел в роли принца Флорестана, а Персиньи — в роли герцога Сен-Анджело. Вот что он писал: «Герцог Сен-Анджело с большим искусством вел хозяйство в доме на Carlton Gardens. Завершенная обстановка и утонченная кухня. Обеды дважды в неделю… Для молодого человека, особенно начинающего политика, это был интересный и полезный дом… Принц поощрял разговор, хотя сам был склонен больше молчать. Однако когда он говорил, то его краткие замечания и ясно выраженный взгляд были поразительными и запоминающимися»[380].

Персиньи не только смог мастерски обставить быт Луи Наполеона, но и проделал большую работу, чтобы в самом выгодном свете представить принца в британском обществе. Создавалось впечатление, что принц изначально рожден для утонченных мероприятий и блестящего общества. Луи Наполеон, например, разъезжал по Лондону в шикарных каретах с имперскими орлами на дверцах. Его выезды всегда обставлялись с помпой. Рядом с домом постоянно толпились зеваки и газетчики, которые ловили моменты выезда или возвращения принца. Когда он направлялся в театр, то Персиньи с кем-нибудь еще из ближайшего окружения принца в элегантной униформе стоял на запятках кареты.

В то же время видимая для широкой публики сторона жизни Луи Наполеона в Англии не должна никого вводить в заблуждение. В этот период Луи не только отдавался прелестям жизни, но и работал, пытаясь почерпнуть дополнительные знания в области международных отношений, экономики, а также более глубоко изучить британскую политическую и экономическую системы и подготовиться к активной политической борьбе.

Прежде всего, особый интерес вызывали события в Европе. Так, в столице Англии в это время проходили два международных конгресса, посвященных статусу Бельгии (завершился подписанием Лондонского договора от 19 апреля 1839 года) и режиму судоходства в проливах Босфор и Дарданеллы (завершился подписанием Лондонской конвенции о проливах от 13 июля 1841 года).

Азиатский регион привлекал не меньше внимания. Война между Великобританией и Афганистаном (впоследствии вошедшая в историю как Первая англо-афганская война) была в самом разгаре. Началась война между Великобританией и Китаем (Первая опиумная война). Продолжался бесконечный обмен упреками между Великобританией и Францией по «восточному вопросу» (комплекс проблемных вопросов в Сирии, Египте и Турции). Немалый интерес вызвали сообщения об открытиях британских путешественников и мореплавателей. Англичане проявляли завидную активность во всех уголках земного шара.

Живо увлекаясь всем новым, принц приобрел и прочитал книгу Чарльза Дарвина «Путешествие натуралиста вокруг света на корабле „Бигль“», неустанно следил за научными исследованиями Майкла Фарадея в области электричества, которые нашли отражение в серии статей под названием «Экспериментальные исследования по электричеству». Луи Наполеон следил за развитием сети британских железных дорог и техническими новинками. Большое внимание привлекло сообщение о завершении постройки в ноябре 1839 года первого морского железного военного судна Nemesis, которое было оснащено как парусами, так и двумя паровыми машинами. Прорыв англичан в технологии производства морских судов привел Луи Наполеона к мысли отправиться в путешествие по промышленному району Мидленда, в том числе посетить Бирмингем, чтобы самому ознакомиться с производством паровых машин[381]. Однако из-за мощных выступлений в этом регионе чартистов и последовавших беспорядков поездку пришлось отложить.

Луи Наполеон посетил Манчестер, Ливерпуль — крупнейшие города графства Ланкашир[382]. Везде его интересовали вопросы промышленного производства и использования на практике технических нововведений.

В 1839 году в Брюсселе вышла очередная брошюра «принца Наполеона-Луи Бонапарта» под названием «Наполеоновские идеи». В ней автор изложил идеи, которыми руководствовался Наполеон I в начале века, и попытался адаптировать их для Франции и Европы в современных условиях. Самого себя в этой брошюре Луи Наполеон позиционировал как «врага всех абсолютных теорий и всех нравственных пристрастий. Я не имею никакого отношения к какой-либо партии, какой-либо секте или какому-либо правительству. Мой голос свободен, как и мои мысли. Я люблю свободу!»[383]

Красной нитью через всю работу прошла идея о том, что главным достижением Наполеона I было «примирение Порядка и Свободы, права народа и принципов власти»[384]. Император сделал это посредством создания мощного централизованного государства, воплощенного в наследственной династии, которая управлялась исключительно с согласия народа. «Основа [имперской системы] демократична, потому что вся власть исходит от народа, а организация — иерархична»[385]. Это государство было выше всех политических фракций. Оно защищало равенство и свободу, но охраняло право и порядок. Государство руководило социальным прогрессом путем активного продвижения сельского хозяйства, промышленности и торговли. Это улучшило состояние масс посредством благотворительных учреждений для бедных, реализации проектов общественных работ для безработных и общего экономического процветания.

Относительно внешней политики автор брошюры утверждал, что Наполеон I воевал исключительно ради обороны Франции, его армии были передовыми, национальными по духу, но ставили перед собой цель создать Европейскую ассоциацию народов для замены международного беспорядка[386].

Через год основные посылы брошюры «Наполеоновские идеи» легли в основу статьи «Наполеоновская идея». В этой работе Луи Наполеон писал, что один или два раза за тысячелетие история создает великого лидера, который трансформирует общество, и оно существует в таком виде в течение нескольких последующих столетий. Только следуя за таким лидером и придерживаясь его принципов после его смерти, нация может достичь своего спасения. На протяжении веков народы Иордана следовали закону Моисея; империя, созданная Магометом, все еще сохраняется на Востоке; политика Юлия Цезаря сохраняла римское единство в течение шестисот лет, а феодальная и религиозная системы, созданные Карлом Великим, управляли Европой в течение восьми столетий. Люди 1840 года знали в своей жизни лидера, кто объединил в себе все качества и величие Моисея, Магомета, Цезаря и Карла Великого[387]. «Мы ищем где угодно, — утверждал Луи Наполеон, — но только не в его указаниях, политических примерах и синтезе»[388]. Далее он говорил о том, что свобода и тирания взаимосвязаны, а между видимым и реальностью существует противоречие.

Луи Наполеон доказывал, что люди ошибаются, не обращая внимания на идеи и принципы, какими руководствовался император Наполеон I. Когда диктатура Наполеона I была свергнута, многие посчитали это триумфом либеральных институтов, но падение императора привело к победе реакции и старому режиму, тогда как его абсолютное правление только защитило завоевания Французской революции и предотвратило уничтожение ее либеральных доктрин со стороны объединившихся монархов Европы. Люди, восхищавшиеся олигархической английской системой, назывались либералами, а тех, кто поддерживал «опекунство и демократическую силу плебейского героя»[389], заклеймили как сторонников абсолютизма. Наполеон I был инструментом революции. Он спас революцию, избавившись от ее недостатков, централизовал государственное управление и распространил образование. Император стремился к миру, предлагая мир после каждой победы. «Все наши войны пришли из Англии»[390], которая хотела восстановить аристократическое правление во Франции, потому что она не понимала, что феодальная аристократия Франции не была просвещенной аристократией Англии.

Исторический прогресс, по мнению Луи Наполеона, был делом нескольких великих людей, каждый из них делал больше предыдущего. История двигалась от Александра Македонского к Цезарю, от Цезаря к Константину, от Константина к Карлу Великому, от Карла Великого к Наполеону. «В настоящее время, — писал Луи Наполеон, — только два правительства выполняют свой исторический долг, это правительства двух гигантов на противоположных концах мира — США и России»[391]. В Соединенных Штатах правительство практически не вмешивалось в жизнь своих граждан и позволило им по собственной инициативе устремиться на Запад. В России благодаря исключительно только имперской династии удалось в течение полутора веков вытащить народ из варварства. Однако Франция Генриха IV, Людовика XIV, Карно и Наполеона утратила свое предназначение настолько, что даже не выплачивала пенсии инвалидам, которые сражались в битве при Ватерлоо.

Для чего необходима наполеоновская идея? — спрашивал Луи Наполеон. Орлеанистский режим Луи Филиппа не смог улучшить условия для бедных и уменьшить налоги. Идея Наполеона I была основана на принципах вечной справедливости… Она заменяет наследственную систему старых аристократий иерархической системой, что обеспечивает равенство, вознаграждает заслуги и гарантирует порядок. Наполеоновская система находит элемент прочности и стабильности в демократии, потому что она дисциплинирует демократию. Это не подвластно ни нерешительным шагам партий, ни страстям толпы[392].

Луи Наполеон считал французов братьями, кого нужно было примирить, а различные народы Европы членами одной великой семьи. Он стремился не опрокинуть общество, а реорганизовать его. «Наполеоновская идея по своей природе представляет собой идею мира, а не войны; идею порядка и преобразований, а не потрясений»[393]. Луи Наполеон призывал к разуму, а не к силе, но при этом предупреждал, что если подвергнется преследованиям, то снова возьмет свой шлем и пику.

В 1840 году в Париже в издательстве Alphonse Levavasseur вышло сочинение Виктора де Персиньи «Письма из Лондона», в котором описывалась жизнь Луи Наполеона и его пребывание в Лондоне. Персиньи не скупился давать картины непритязательной жизни принца в детстве и молодости, а также трудовые будни в Лондоне. Типичный день Луи Наполеона в столице Великобритании в изложении Персиньи выглядел следующим образом: «С шести утра и до полудня он работает в своем кабинете, после чего делает небольшой перерыв на завтрак. Завтрак занимает не больше десяти минут, и далее он читает газеты, делает выписки и заметки самых важных новостей за день. В два часа принимает посетителей, в четыре выходит по делам, в пять делает конные прогулки (в парке), в семь обедает. Затем, как правило, он возвращается в свой кабинет, чтобы несколько часов поработать… Что касается его вкусов и привычек, то они относятся к человеку, который обращает внимание исключительно на серьезную сторону жизни. Он не приемлет роскоши для себя. Утром он одевается на целый день, причем наиболее просто среди домашнего окружения, хотя в его внешности всегда замечается определенная военная элегантность… Он расходует все свои деньги на благотворительные проекты, на создание и поддержку школ, приютов для бедных, на изучение и расширение своих знаний, а также на публикации своих политических и военных трудов»[394].

Талантливый пропагандист, Персиньи смог на страницах своего литературного труда создать образ скромного, трудолюбивого человека, стремившегося в соответствии со своим великим именем и принципами неустанно бороться с ненавистным режимом и принести благодать французскому народу. Необходимо отметить, что вышеуказанный образ Луи Наполеона создавался усилиями не только одного Персиньи. К этому приложили руку все члены его лондонской команды.

Следует особо подчеркнуть, что огромная роль в написании привлекательного портрета принца Луи Наполеона для публики принадлежит Анри Конно, который был не только семейным доктором, но и доверенным лицом, очень близким к Луи Наполеону. В это время он исполнял функции советника, личного секретаря. Луи смело доверял доктору Конно различные поручения деликатного свойства, что тот с честью выполнял.

Сочинение Персиньи широко разошлось по Парижу и всей Франции, попав на благодатную почву. Не имея твердой опоры в обществе, окруженные многочисленными оппонентами, Луи Филипп и его правительство попытались сыграть на чувстве ностальгии широких слоев населения по временам Первой империи. Для этого были свои причины. За несколько лет стало понятно, что от революции 1830 года получили выгоду, прежде всего, высокопоставленные чиновники, крупные буржуа, банкиры и биржевики. В тяжелом положении оказались многие крестьянские хозяйства (крестьянство оставалось преобладавшей частью населения Франции), рабочие и мелкая буржуазия. Несмотря на то что были созданы благоприятные условия для развития буржуазного уклада жизни и экономических свобод, лозунг «Обогащайтесь», как никакой другой, отражал это время. При этом во времена Июльской монархии произошло глубокое имущественное расслоение, образовался огромный разрыв между наиболее богатой и остальной частью населения, расширился круг бедноты и нищеты.

Время правления Луи Филиппа совпало с ростом населения, активной миграцией крестьян в поисках работы из деревень в города и их превращением в работников наемного труда. Формировались крупные районы фабричного производства (Парижский регион, Эльзас, Нормандия, Лотарингия, бассейн реки Луары, Лионский регион и др.), что приводило к чрезвычайно высокой концентрации населения. Только за 1827–1834 годы количество работников в текстильной отрасли в Верхнем Рейне увеличилось на 135 %, население городка Рубе (округ Лилль) за десять лет — с 1831 по 1841 год — возросло с 8000 до 34 000, Сент-Этьена — с 16 000 до 54 000 человек[395].

Условия труда и жизни рабочих были тяжелыми, процветала нещадная эксплуатация труда, включая женский и детский. Женщины и дети зачастую работали по 12–14 часов в сутки. Повсеместно наблюдалась бытовая неустроенность, скученность, антисанитария. Стремительно росла заболеваемость туберкулезом, тифом. Время от времени вспыхивали эпидемии холеры. Процветали аморальность, пьянство, преступность. Об огромных проблемах со здоровьем населения свидетельствует то, что «в 1840 году из каждых 10 000 молодых людей, призванных на военную службу из десяти французских департаментов, которые считались промышленными, 9000 были забракованы как физически непригодные»[396].

Заработная плата сильно отличалась по отраслям и регионам. Несмотря на то что производство сельскохозяйственной и промышленной продукции увеличилось, потребление было неравномерным, и часто доходы рабочих не поспевали за ростом стоимости жизни, а также не могли обеспечивать семьи рабочих в период болезней или кризисов в экономике. Современные исследователи подсчитали, что «семья рабочего была в бедственном положении, если ее доходы составляли менее 750 франков в год. Не говоря уже о временах экономического кризиса или эпидемий, когда множество семейств не могли достичь и этого показателя»[397].

В этих условиях рабочие становились значимой частью общества, которая начала осознавать свои интересы. Если вначале рабочие выступали с экономическими лозунгами, то в последующем они выдвигали уже политические. Рабочие стали одной из движущих сил революции 1830 года, но не получили от нее ничего, поэтому они стали искать опору в своем участии в различных политических течениях и организациях. Популярностью пользовались республиканцы и бонапартисты. С 1831 по 1834 год только брошюр с республиканской пропагандой разошлось по стране не менее 6 миллионов копий[398]. Поэтому нет ничего удивительного, что время от времени королевство сотрясали рабочие выступления. Особо среди них можно выделить восстания рабочих в городе Лионе в 1831 и 1834 годах, в Париже в 1832 и 1840 годах и др.

При этом Франция достаточно активно развивалась. Значительно укрепился фабрично-заводской сектор экономики. Шла быстрая механизация труда — сначала в легкой промышленности, а в последующем в металлургической, машиностроительной и других отраслях тяжелой промышленности. Быстро росло строительство шоссейных дорог и речных каналов. В 1827 году была открыта первая в стране железная дорога (протяженностью 23 километра) между городами Сент-Этьен и Андрезье, которая одновременно стала первой железной дорогой в континентальной Европе. Высокие темпы показывала внешняя торговля. Так, если в 1830 году ее оборот составил 13 % валового внутреннего продукта страны, то к 1850 году — 29 %[399].

Значительный прогресс наблюдался в сельском хозяйстве. В северных и северо-восточных департаментах в крупных хозяйствах получили распространение передовые способы земледелия, увеличились посевные площади и урожайность отдельных культур, ширилась капиталистическая аренда земли фермерами, применявшими наемную рабочую силу. При этом развитие сельского хозяйства и различных форм товарного производства усилило расслоение крестьянства.

В то же время период правления Луи Филиппа был отмечен и социальным прогрессом: отменены телесные наказания в учебных заведениях, начато преобразование пенитенциарной системы, заложены основы народного образования (каждая община предоставляла здание для школы и жалованье учителям) и др.

Еще одним результатом революции 1830 года стало обеспечение парламентаризма и прав личности, некоторое расширение господствующего класса. Однако характер этого класса остался прежним. Как монархия Бурбонов была господством крупной буржуазии, так им осталась и монархия Луи Филиппа. Но если в первом случае буржуазии приходилось отстаивать свои права от посягательств феодального дворянства, то во втором опасность появилась снизу, преимущественно со стороны мелкой буржуазии и рабочих, которые стали республиканской оппозицией, имевшей лишь очень слабую возможность действовать через парламент. Это не значит, что парламент был однороден; в нем были партии, сменявшиеся у кормила власти, боровшиеся друг с другом, но наиболее серьезная и опасная оппозиция находилась вне палаты. Если главным требованием оппозиции в эпоху Реставрации было соблюдение уже существовавшей Хартии 1814 года, с ее свободой слова и иными правами личности, то главные требования оппозиции сейчас сводились к изменению конституции, введению всеобщего избирательного права.

При этом наиболее дальновидные политики, как А. Тьера, Ф. Минье, К. Перье, делали определенные выводы из революции 1830 года. Они видели не только порыв масс, но и стихийность толпы, временами необузданность (кровавые эксцессы, грабежи и т. д.), наличие разнонаправленных интересов, хотя и не оформленных идеологически, которые далеко уже не совпадали друг с другом. Все это могло создавать угрозу для государственного строя, их интересам и благосостоянию, тому режиму, какой они всеми силами поддерживали. Несколько раз вспыхивали мятежи (роялистские, бонапартистские), а на короля Луи Филиппа в период с 1835 по 1846 год было совершено не менее шести покушений. Поэтому во время Июльской монархии власти старались оперативно реагировать на выступления оппозиции и жестко подавлять всякое неповиновение.

Во внешней политике сказывалась двойственность поведения Франции на европейской арене и за ее пределами. Если по отношению к великим державам Франция проводила осмотрительную и временами осторожную политику, то по отношению к другим странам она придерживалась твердой и решительной политики. Во время Июльской монархии Луи Филипп осуществлял политику брачных союзов, которая должна была создать прочную основу для дружественных отношений между странами и признания за рубежом Орлеанской династии как законной и не несущей идеи революции.

Правительство Франции продолжало неукоснительно соблюдать решения Венского конгресса и международных договоров, завершивших наполеоновские войны. Это вызвало яростную критику со стороны бонапартистов и левых, которые считали, что правительство предает национальные интересы и сдает свои позиции. Оппозиция ловко использовала этот фактор, чтобы воздействовать на народ. К этому времени в народной памяти стерлись беды и невзгоды бесконечных войн первого императора. Шрамы войны затянулись, но ностальгия по победам и имперскому величию осталась. В крестьянстве крепко сидела мысль о «народном императоре», кто гарантировал стабильность и достаток. Поэтому правительство решило использовать «имперскую память» в целях укрепления своего авторитета и консолидации общества.

В этой связи по инициативе короля в 1833 году была заново установлена статуя Наполеона I на Вандомской колонне, а в 1836-м завершено строительство Триумфальной арки, символизировавшей победы Великой армии. Были разрешены собрания бывших офицеров императорской гвардии, а в армию призваны солдаты гвардии, которые еще могли нести службу[400]. Пересмотрены пенсии военнослужащим Первой империи.

В недрах французского правительства зародилась мысль вернуть прах Наполеона I с острова Святой Елены во Францию. Это была достаточно здравая идея, это могло бы на некоторое время укрепить престиж власти. Одним из инициаторов этого плана был историк и премьер-министр Тьер. По его словам, возвращение тела императора должно было прекратить «величайшие муки Святой Елены, столь же смиренные, что и муки Христа, но более длительные»[401]. Предложение правительства нашло поддержку парламента, и весной 1840 года французы начали переговоры с британским правительством по данному вопросу.

Начало процесса по возвращению праха императора всколыхнуло французское общество. Стало модным говорить о своей службе при Первой империи. Поседевшие старики с гордостью вытащили свою старую военную форму и ордена, чтобы снова оказаться в центре внимания. Уже никто не прятал портреты и образы императора, которые можно было увидеть на каждом шагу. Казалось, что само слово «la gloire» («слава») вместе с телом Наполеона I снова возвращалось во Францию.

Однако не все в Европе были рады такому повороту дел. Австрийский канцлер Меттерних полагал, что правительство Луи Филиппа совершает огромную ошибку, создавая культ Наполеона I. Чем больше французы будут почитать императора, тем больше они захотят, чтобы их правителем стал его племянник[402].

Приходившие новости о действиях правительства Луи Филиппа и настроениях во французском обществе по отношению к Наполеону I не могли не радовать Луи Наполеона. Он твердо был убежден, что за последние годы значительно укрепил свои позиции. Ридли пишет, что «в 1840 году Луи Наполеон надеялся подбить французов свергнуть Луи Филиппа и восстановить династию Бонапартов. Он получил значительную поддержку. С одной стороны, от впечатлительного короля Жозефа, который в это время стал с ним дружен в Лондоне. С другой стороны, он приобрел симпатию у многих социалистов. В 1839 году лидер французских коммунистов Этьен Кабе посетил его в Лондоне, и они обстоятельно пообщались. И когда в том же году Барбес попытался поднять неудачное социалистическое восстание в Париже, именно Луи Наполеона ошибочно обвинили в том, что он был связан с повстанцами»[403].

12 мая 1840 года министр внутренних дел Франции граф Шарль де Ремюза под гром аплодисментов объявил в палате депутатов, что с правительством Великобритании достигнута договоренность о возвращении праха Наполеона I во Францию[404]. Эта новость быстро распространилась по Франции и Европе. Король поручил своему сыну, принцу де Жуанвилю, доставить прах императора во Францию. Одновременно началась подготовка к торжественной церемонии перезахоронения Наполеона I в Доме инвалидов в Париже. 7 июля 1840 года из Тулона в сторону острова Святой Елены отплыли фрегат La Belle Poule и корвет La Favorite.

Между тем летом 1840 года значительно ухудшились отношения между Францией и другими великими европейскими державами (Австрией, Великобританией, Пруссией и Россией) в связи с обстановкой на Восточном Средиземноморье. В 1839 году началась турецко-египетская война, в которой Франция решительно встала на сторону египетского правителя Мухаммеда Али, а остальные великие державы поддержали турецкого султана Махмуда II и его сына султана Абдул-Меджида I.

Французский кабинет во главе с Тьером считал необходимым сохранение безусловного влияния Франции в регионе даже ценой войны с другими европейскими странами и Турцией. В этих целях были начаты военные приготовления и перевод армии и флота на военное положение. В ответ на это правительства Австрии, Великобритании, Пруссии и России также начали военные приготовления в Европе, а австрийские и британские войска при участии прусских военных советников приняли активное участие в боевых действиях между Египтом и Турцией.

Общее напряжение в Европе нарастало. Французское общество затаив дыхание следило за всеми новостями, касающимися «восточного вопроса» и возвращения праха императора на родину. Именно этим моментом и решили воспользоваться Луи Наполеон и его сторонники. План заключался в том, чтобы высадиться на французском побережье в Булони, поднять местный гарнизон и, укрепившись там, начать военный поход на Париж. Предполагалось, что королевская армия встанет под наполеоновские знамена, которые будет нести племянник императора. В столице предполагалось провозгласить временное правительство и провести референдум о воссоздании империи во главе с братом Наполеона I, императором Жозефом Бонапартом (сам же Жозеф Бонапарт понятия не имел о планах своего племянника[405]). Именно император Жозеф Бонапарт и его правительство, по мнению Луи Наполеона, должны были встречать тело Наполеона I во Франции.

Началась подготовка операции по высадке на континент. Тайно связались с некоторыми офицерами гарнизона в Булони, и даже поговаривали, что переворот готов поддержать маршал Бертран Клозель[406]. Луи Наполеон отобрал около шестидесяти человек. В их числе значились Конно, Персиньи, генерал Монтолон, Паркен, Орси, Телен. Среди участников намечавшегося похода были несколько итальянцев и поляков.

За военную часть операции отвечал генерал де Монтолон. Он был самым опытным и авторитетным среди всех участников. После падения Наполеона I в 1815 году последовал за ним на остров Святой Елены и был со своим государем до самой его кончины. Бывший император назначил его своим душеприказчиком и завещал часть своих бумаг. Генерал вернулся с острова Святой Елены в 1821 году. Вместе с генералом Гаспаром Гурго в Париже издал мемуары «Mémoires pour server à l’histoire de France, sous le règne de Napoléon, écrits à Sainte-Hélène, sous sa dictée». В 1840 году он примкнул к Луи Наполеону.

Тайно в Бирмингеме было закуплено оружие и французская военная форма[407]. Под видом туристической поездки в Гамбург для шестидесяти человек было зафрахтовано судно Edinburgh Castle (по другим сведениям, пароход носил название City ofEdinburgh[408]).

Большинство участников заговора «тайно собрались в большом доме рядом с Грейвсендом, что принадлежал таинственной даме, известной иногда как госпожа Мэри Эдвардс, а иногда как графиня д’Эспель, которая, по данным газеты The Times и других газет, была любовницей Луи Наполеона»[409]. Для большей секретности предприятия было решено разделиться на несколько групп и ждать парохода в разных местах вдоль Темзы (в Лондоне и Грейвсенде) и в Рамсгейте.

3 августа 1840 года в Лондоне весь закупленный груз был погружен на Edinburgh Castle, и судно курсировало вдоль реки, подбирая всех участников заговора. Паркен, пока ждал пароход, увидел у продавца птиц маленького орла, и ему в голову пришла блестящая идея — купить его, принести на борт, а потом символически выпустить императорского орла на волю на французской земле[410].

На следующий день в Грейвсенде на пароход поднялся Луи Наполеон, и Edinburgh Castle отправился в сторону французского побережья. Ночью Луи Наполеон в своей каюте провел совещание с наиболее доверенными людьми[411]. Их было двенадцать человек. На вопрос о дальнейших действиях трое посчитали необходимым отказаться от плана восстания и вернуться обратно в Лондон, а остальные девять — продолжить движение к побережью Франции и попытаться поднять гарнизон в Булони. В случае неудачи в Булони они предложили двинуться в Сент-Омер, где, по слухам, гарнизон был лоялен к бонапартистам.

Вскоре Луи Наполеон объявил капитану судна, что корабль не идет в Гамбург, а должен пришвартоваться у французского побережья в Вимерё, откуда они пойдут в Булонь и поднимут там восстание[412]. Разгневанный капитан не собирался участвовать в мятеже, но был силой принужден идти во Францию.

Луи Наполеон собрал всех в салоне парохода и сказал, что они плывут во Францию и поднимут гарнизон Булони. Если в Булони им будет сопутствовать удача, то «так же точно, как солнце на небе, мы будем в Париже в течение нескольких дней. Тогда история скажет, что только с горсткой таких храбрых людей, как вы, я совершил это великое и славное начинание»[413]. Тем временем Конно в одной из кают отпечатал обращения Луи Наполеона к жителям Булони, Франции и армии.

В три часа ночи 6 августа 1840 года Edinburgh Castle бросил якорь в Вимерё, неподалеку от Булони. Все участники заговора облачились в форму 42-го пехотного полка (по другим сведениям, заговорщики ошиблись, и на них была форма 40-го полка[414]) и на лодках добрались до берега. В момент высадки их заметили таможенники и поинтересовались, кто они и что они тут делают. Заговорщики ответили, что они солдаты 42-го полка и из Дюнкерка возвращаются обратно в свой полк в Булонь. Ночная суета неизвестных людей, их сбивчивые ответы вызвали у таможенников недоумение, и они послали за своим начальством.

Не дожидаясь дальнейших разборок с таможенниками, Луи Наполеон, Монтолон и их люди направились к городу и, проследовав через городские ворота, воспользовавшись паролем, который они получили от одного из своих сторонников в гарнизоне города, лейтенанта Аладениза, вошли в казармы 42-го полка. Некоторые заговорщики отделились от основного отряда и с прокламациями в руках пошли по улицам города, раздавая обращения Луи Наполеона всем, кто попадался на глаза.

Войдя в казармы полка, Луи Наполеон, Монтолон и другие заговорщики неожиданно столкнулись с командиром полка капитаном Коль-Пуйжелье, который, как предполагалось ранее, должен был в этот день отсутствовать. Капитан поинтересовался, кто они и что делают в расположении полка. В ответ генерал де Монтолон обратился к Коль-Пуйжелье со словами: «Здесь принц Луи Наполеон. Следуйте за нами, капитан!»[415]. Однако капитан не смутился и ответил: «Принц Луи или нет, но я вас не знаю»[416]. Следом командир полка добавил, что весьма абсурдно требовать власть, основываясь на наследственном праве. Затем он потребовал от Луи Наполеона, Монтолона и других немедленно покинуть казармы[417]. Разразился громкий шум, бонапартисты кричали на капитана, а Коль-Пуйжелье — на заговорщиков. Кое-кто из сотоварищей Луи Наполеона сделал попытку применить к капитану силу. Завязалась потасовка. В этот самый момент разгоряченный Луи Наполеон выхватил пистолет и попытался выстрелить в воздух, но пуля рикошетом ранила одного из солдат гарнизона. Этот выстрел стал своеобразным сигналом: солдаты полка, разобрав свое оружие, изготовились стрелять в заговорщиков. Луи Наполеон начал истошно кричать, что выстрел был случайным и он не желает пролития французской крови[418]. Заговорщики начали быстро проталкиваться к выходу из казарм.

Тем временем на улицах стали собираться жители Булони и солдаты местной Национальной гвардии. Они рассматривали и оживленно обсуждали прокламации Луи Наполеона. Кое-где прозвучали крики «Vive l’Empereur!». Однако основная масса не поддержала эти начинания, а гвардейцы с криками «Vive le Roi!» заявили, что готовы сражаться за Луи Филиппа[419].

Возбужденные заговорщики не увидели поддержки на улицах Булони и, не зная, что предпринять, спешно направились к выходу из города. Одни предлагали идти к колонне, посвященной Великой армии, и там сражаться до конца, а другие — немедленно двигаться в Вимёр и там грузиться на Edinburgh Castle. Они еще не знали, что корабль уже был арестован французской таможней, а капитан и члены команды начали давать показания.

Сначала Луи Наполеон отказался идти, он прижался к железным перилам памятника и сказал, что умрет здесь[420]. Но спутники принца оттащили своего вожака от постамента и, найдя на берегу лодку, погрузились в нее.

В это время к берегу подбежали бойцы Национальной гвардии и таможенники и открыли по лодке огонь. Лодка перевернулась, и все оказались в воде. Гвардейцы продолжали стрелять по плавающим людям. Два человека были застрелены, несколько ранены. Две пули пробили одежду Луи Наполеона. Через несколько минут гвардейцы и таможенники вытащили из воды Луи Наполеона и его товарищей. Только одному заговорщику удалось скрыться[421]. Под усиленной охраной все были отправлены в местную тюрьму Vieux Château.

Началось расследование. Капитан и члены команды Edinburgh Castle убедили французские власти в том, что они и понятия не имели о преступных намерениях пассажиров парохода, а все их действия были вынужденными. Через несколько дней судно было освобождено и со всей командой отбыло в Англию.

Ночью 8 августа 1840 года Луи Наполеон был переведен в крепость Ам около Сен-Квентина для того, чтобы предотвратить его контакты с остальными заключенными, оставшимися в Булони. Четыре дня спустя его этапировали в Париж и разместили в знаменитой тюрьме Conciergerie.

В пятницу, 7 августа 1840 года, в бюллетене французского военного министерства появилось следующее сообщение: «Французская территория подверглась нападению банды авантюристов, которые были сброшены обратно в море, откуда их еле выловили. Луи Бонапарт и все его последователи были схвачены, убиты или утонули»[422].

Более того, Луи Филипп и его министры единодушно заявили, что были очень удивлены этим «смехотворным делом»[423]. Саркастический тон правительства и военного ведомства подхватила французская и иностранная пресса.

«Господин Луи Бонапарт поставил себя в такое невозможное положение, к которому никто сегодня во Франции не может иметь ни малейшего сочувствия или жалости», — заявила La Presse. «Его действия „одиозны“, поскольку они „смешны“. Он даже не был главой политической партии, просто „искаженная карикатура“ одной из них», — продолжала газета[424].

«Эта попытка в Булони вызвала у нас чувство возмущения, перемешанное с жалостью», — писал Le Journal des Débats. «Все эти орлы, все эти драматические прокламации, эти абсурдные имперские притязания господина Луи Бонапарта… — это последствия безумия. Эти дела вышли далеко за пределы смешного, это сумасшествие даже больше, чем… перестрелка 1836 года [в Страсбурге]. Это перестало быть просто комедией, потому, что на этот раз „текла кровь“ и были трупы»[425].

«Его [Луи Наполеона] одержимость как претендента [на престол Бонапарта] действительно вызывает удивление», — рассуждала умеренная Le Constitutionnel. Издание удивлялось, что была предпринята «попытка покорить Францию с некоторыми» представителями давно ушедшей империи и «отрядом слуг, замаскированных под солдат»[426].

Газеты издевались над Луи Наполеоном, его сторонниками, слугами и камердинерами, переодетыми в солдатскую форму, они и понятия не имели об обращении с оружием, живо расписывали картины фальшивого орла, который перелетает «от шпилей соборов к шпилю Нотр-Дам»[427], в то время как настоящий орел, забытый Паркеном, мучается в закрытом трюме корабля. На карикатурах Луи Наполеона и других испуганных заговорщиков весело и со смехом крюками достают из воды солдаты Национальной гвардии[428].

Родственники Луи Наполеона попытались сразу же откреститься от него и единодушно заявили, что его действия — чистейшей воды авантюра. Услышав известие о попытке переворота сына, Луи Бонапарт в свойственной ему манере спокойно зашторил ставни и отправился спать[429]. Однако через несколько дней он заявил, что Луи Наполеон стал «жертвой постыдного заговора, соблазненный льстецами, лживыми друзьями и, возможно, коварного совета». «Сын попал в „ужасающую ловушку“, — продолжал бывший король, — поскольку совершенно невозможно, чтобы человек, который не испытывает недостатка в [финансовых] средства и в здравом уме, с широко открытыми глазами охотно бросился бы в такую [политическую] пропасть»[430].

Иллюзии, которые были у Луи Наполеона и его сторонников в Лондоне, быстро рассеялись. Попытка восстания в Булони оказалась еще менее удачной, чем в Страсбурге. Если в Эльзасе бонапартистов поддержали многие солдаты и офицеры, а на улицах слышались слова поддержки от местных жителей, то в Па-де-Кале солдаты и офицеры в своей массе не пошли за Луи Наполеоном, а горожане даже помогали вылавливать заговорщиков. Как оказалось, Луи Наполеону и его сторонникам ситуация во Франции виделась из Лондона в несколько искаженном виде, который не соответствовал истинному положению дел и запасу прочности правительства Луи Филиппа.

Еще одним результатом провала в Булони стало то, что Луи Наполеон понес огромные финансовые потери. Какие именно? Об этом уже достаточно долго дискутируют историки и исследователи жизни Наполеона III. Историк Страус-Шом приводит выдержку из письма Луи Наполеона своему другу Нарциссу Вийяру, в котором сообщает, что «булонское предприятие стоило ему 400 000 франков золотом (или 5 160 000 долларов США в современных ценах (по состоянию на 2017 год. — Прим. авт.), захваченных в порту и, по крайней мере, еще 100 000 франков (1 290 000 долларов США), изъятых при аресте»[431]. Кроме того, флорентийский банкир Джузеппе Орси профинансировал выступление в Булони на общую сумму в 20 000 фунтов стерлингов (2 200 000 долларов США).

Другой историк, Уолтер Джир, повествует о том, что Луи Наполеон отдал распоряжение продать все его ценные бумаги, чтобы покрыть расходы на экспедицию в Булонь. Накануне отъезда во Францию Орси заготовил сумму в 20 000 фунтов стерлингов в золоте и британские банкноты. Часть этих средств была потеряна в море во время попытки бегства. Кроме того, во время ареста власти отобрали у Луи Наполеона 160 000 франков, впоследствии возвращенные[432].

По подсчетам Бреслера, Луи Наполеон, «чтобы профинансировать государственный переворот, продал драгоценностей и произведений искусства на 100 000 франков, землю в Италии за 300 000 франков и на 1 400 000 франков ценных бумаг Венского банка. Таким образом, всего 1 800 000 франков (около 4 194 000 фунтов стерлингов в современных ценах) (здесь и далее по состоянию на 1999 год. — Прим. авт.). Кроме того, он занял 20 000 фунтов (более чем 1 миллион фунтов стерлингов) в Лондоне у итальянского банкира графа Джузеппе Орси, которого знал с тех времен, когда они вместе сражались против Папы в 1831 году»[433].

Британский биограф императора Ридли добавляет, что на борт Edinburgh Castle 4 августа в Лондоне была загружена карета, девять лошадей, ящики с оружием, амуниция, комплекты военной формы на шестьдесят человек, а также золота на сумму в 20 000 фунтов стерлингов и британские банкноты[434].

На этот раз Луи Наполеону и другим заговорщикам рассчитывать на особое снисхождение правительства не приходилось. Вопрос стоял о смертной казни. Хотя некоторые обнадеживавшие предпосылки, что они все же смогут сохранить жизнь, были. Например, с 1822 года во Франции за политические преступления никто не был казнен[435], а авторитетное издание Le Journal des Débats вынесло свой вердикт: поскольку все, что было в Булони, даже не комедия, а просто выходка сумасшедших, то «никто не убивает сумасшедших людей, а просто изолирует их»[436].

Луи Наполеон и еще пятьдесят два заговорщика предстали перед судом палаты пэров за государственную измену. Судебный процесс не доверили обычному суду присяжных. Предварительное расследование, которое как правило при уголовных делах проводилось королевской прокуратурой, на этот раз было поручено специальной комиссии из семи членов палаты пэров, возглавляемой канцлером королевства и председателем палаты пэров, бароном Этьеном-Дени Паскье. В эту комиссию вошел также герцог Деказ, кого общественная молва когда-то приписала в любовники королевы Гортензии и сделала отцом Луи Наполеона.

Во время предварительного расследования Луи Наполеон проявил завидную стойкость и самообладание, очень мало говорил, однако сразу же заявил, что ответственность за попытку государственного переворота должен нести единолично, поскольку никто из его товарищей заранее не знал о его плане восстания.

Судебный процесс начался 28 сентября 1840 года в Люксембургском дворце и продлился шесть дней. Это был странный суд. Ирония этого дела заключалась в том, что в суде над Луи Наполеоном принимали участие лица, некогда облеченные доверием Наполеона I: четыре бывших министра, шесть маршалов, 56 генералов, 14 государственных советников, 19 префектов, семь посланников и 21 камергер[437]. Даже председатель палаты пэров Паскье был префектом полиции Парижа при императоре французов[438]. Из 312 пэров 160 некогда были на службе у Наполеона I, а тех, кто действительно не был связан с временами Первой империи, было меньшинство — 152 человека[439].

Общественным обвинителем выступал Франсуа Эмиль Франк-Карре, а защиту Луи Наполеона осуществляли три адвоката: Пьер-Антуан Беррье, Тома Мари и Фердинанд Барро (брат известного в последующем политика времен Второй республики Одилона Барро).

По установленной процедуре обвиняемые могли свободно говорить в суде или доверить это право своим адвокатам. В первый же день процесса после оглашения обвинения и выступления Франка-Карре слово взял Луи Наполеон и сказал следующее: «Впервые в моей жизни мне наконец-то позволено говорить во Франции и свободно общаться с французами. Несмотря на то что меня окружают охранники, несмотря на обвинения, которые я только что слышал, я стою здесь, в стенах Сената, о чем так много воспоминаний из моего раннего детства… Я не могу поверить, что должен оправдывать себя здесь и что вы можете быть моими судьями»[440].

Далее он отметил, что народ Франции никогда не голосовал за отмену референдума 1804 года и что Жозеф Бонапарт был единственным законным правителем Франции. Луи Наполеон подчеркнул: не следует думать, будто он «хотел попытаться реставрировать империю во Франции» без одобрения народа на плебисците. «Относительно моего предприятия в Булони, — продолжал Луи Наполеон, — у меня не было сообщников. Я один несу ответственность… Сейчас перед вами я символизирую следующее — принцип, причину и поражение. Принцип — суверенитет народа, причина — наша Империя, поражение — Ватерлоо. Принцип — вы знаете. Причина — вы же сами служили, а поражение — вы сами желаете отомстить (Англии. — Прим. авт.). Поэтому ясно, что нет разногласий между вами и мною. Как представитель политического дела, я не могу принять вашей политической юрисдикции судить о моих желаниях и действиях… И если вы являетесь победителем народа, то я не могу ожидать от вас справедливости и не прошу вашего снисхождения»[441].

Произнося свою речь, Луи Наполеон в элегантном темном сюртуке с орденом Почетного легиона на груди, выглядел хорошо. На следующий день газеты отметили уверенность и убежденность, с какой говорил обвиняемый. Хотя от публики не скрылось, что в речи подсудимого слышался заметный иностранный акцент[442].

После выступления Луи Наполеона последовали вопросы от пэров и обвинения:

— Какова ваша профессия? — спросил Паскье.

— Французский принц в изгнании, — ответил Луи Наполеон.

— По какому праву вы носите орден Почетного легиона?

— Я нашел его в своей колыбели[443].

Смысл последовавших ответов Луи Наполеона сводился к тому, что он один задумал план восстания в Булони и его товарищи не знали о его намерениях. Если кого и обвинять, то только его одного. «Мотивы чести и предусмотрительности не позволяют мне раскрывать, — сказал гордо Луи Наполеон, — насколько далекоидущими и обоснованными были мои основания рассчитывать на успех»[444]. Он даже не стал произносить фамилий людей, которые были с ним в Булони или помогали в Англии. Все, кто был арестован в Булони, по мнению Луи Наполеона, должны быть отпущены на свободу, поскольку они невиновны, а их мысли и идеи созвучны с мыслями и идеями большинства французов. А в целом этот судебный процесс над ним и его товарищами неправедный.

Судебное разбирательство продолжалось в последующие дни. Пламенную обличительную речь произнес общественный обвинитель Франк-Карре, в ходе которой особо подчеркнул, что Луи Наполеон был совершенно неспособной личностью: «Шпага Аустерлица слишком тяжела для ваших слабеньких рук… И позвольте мне просто указать вам, что Франция имеет больше прав произносить имя императора, чем вы!»[445]

Не менее страстным было выступление адвоката Беррье, кто полностью отметал обвинения в «государственной измене» от своих подзащитных.

В конечном итоге 6 октября 1840 года суд признал, что 6 августа 1840 года Луи Наполеон сознательно и преднамеренно «вторгся во Францию» и вошел в Булонь, чтобы силой оружия свергнуть законное правительство. В этой связи суд постановил осудить Луи Наполеона Бонапарта к «бессрочному тюремному заключению в крепости, расположенной на континентальной территории королевства»[446]. Пьер Буре был оправдан за отсутствием доказательств его вины. Лейтенант Аладениз был приговорен к каторжным работам в колониях. Генерал Монтолон, Паркен, Ломбард и Персиньи получили по двадцать лет тюремного заключения, Дафф де Месано — пятнадцать лет, а Орси и Конно — по пять лет[447].

Приговоры зачитали заключенным в их камерах. Когда Луи Наполеону огласили, что он приговорен к «вечному заключению», то он с улыбкой переспросил: «Сколько длится вечность во Франции?»[448]. Естественно, ответа на такой вопрос не последовало, но настроение Луи Наполеона было не самым лучшим.

«Я не хочу покидать свою тюрьму здесь, в Париже, не поблагодарив Вас еще раз за все Ваши благородные услуги. Понятия не имею, что теперь меня ждет», — писал Луи Наполеон своему адвокату Беррье[449]. На следующий день, 7 октября 1840 года, Луи Наполеона перевезли в крепость Ам.

По иронии судьбы, в тот же день у острова Святой Елены бросили якорь La Belle Poule и La Favorite, а 15 октября на борт фрегата La Belle Poule подняли прах Наполеона I. 30 ноября корабли пришвартовались в порту Шербура. Далее «груз государственного значения» через Гавр по Сене отправился в столицу.

Поздно вечером 14 декабря 1840 года останки императора прибыли в Курбевуа. Более полугода король и правительство[450] готовились к торжественной церемонии перезахоронения императора в столице. И этот день настал. Вторник, 15 декабря 1840 года. Несмотря на холодную погоду (четырнадцать градусов ниже нуля), на улицах собралась огромная масса парижан, жителей других регионов Франции, иностранцев. По разным данным, от 400 до 500 тысяч человек[451].

Гроб с останками Наполеона I поставили на катафалк, накрыли толстой золотисто-пурпурной материей с императорским гербом и на огромной четырехколесной повозке повезли по Елисейским Полям и через мост к Дому инвалидов. По всему маршруту движения колесницы выстроились войска. Процессией командовал семидесятитрехлетний маршал Николя Удино. За повозкой, в своей овеянной боями и славой униформе, шли оставшиеся в живых солдаты императорской гвардии и вели белого скакуна, он был украшен малиновым бархатным седлом, декорированным золотом. Это было седло Наполеона, в котором он сидел в битве при Маренго.

В Доме инвалидов установили трибуну.

— Сир, — доложил принц де Жуанвиль, — передаю вам тело Наполеона.

— Принимаю его от имени Франции, — ответил Луи Филипп[452].

Прогремел артиллерийский залп, и гроб опустили в саркофаг, стоявший в крипте собора. В кристально чистом морозном воздухе столицы непрерывно разносилось многоголосое «Vive l’Empereur!».

Не все в Европе восприняли перезахоронение Наполеона I как восстановление «исторической справедливости». Австрийский канцлер Меттерних только сокрушенно покачивал головой, когда читал сообщения своих дипломатов из Парижа и газетные репортажи. Ни к чему хорошему, по его мнению, все эти наполеоновские почести не приведут.

В эти же дни Луи Наполеон в крепости Ам, мысленно обращаясь к духу императора, написал следующее: «Сир, Вы возвращаетесь в свою столицу, и народ приветствует Ваше возвращение. Но я, из глубины своей тюрьмы, не вижу ничего, кроме проблеска солнечного света, который освещает Ваши похороны… Из Вашего роскошного кортежа, презирающего почтение некоторых людей, Вы на мгновенье бросили взгляд на мое темное жилище и, вспомнив ласки, какие расточали мне в детстве, сказали: „Ты страдаешь за меня, друг, я доволен тобой!“»[453].

Глава 6

Узник замка Ам

Городок Ам располагается на севере Франции в исторической области Пикардия, департамент Сомма. Ближайшие крупные города — Сен-Квентин, Амьен и Компьен. От Ама до Парижа — 130 километров, до границы c Бельгией — около 100 километров и до побережья — 180 километров. Первые упоминания о городе относятся к X веку. Многие годы достопримечательностью Ама были средневековый замок[454], возведенный и реконструированный в XIII–XV веках, и cобор Нотр-Дам XVI–XVII веков.

В конце XVII века под руководством знаменитого маршала Вобана были проведены фортификационные работы по укреплению замка. Потеряв со временем свое военно-стратегическое значение, замок превратился в государственную тюрьму. В нем содержались такие известные люди, как мореплаватель и пират Жак Кассар, деятель Великой французской революции граф Оноре Габриэль Мирабо, наполеоновский маршал Бон Жанно де Монсей, государственный деятель и бывший премьер-министр Франции Жюль де Полиньяк (принц де Полиньяк) и др.

Замок Ам представлял собой классический пример средневековой архитектуры. Это был вытянутый прямоугольник, по углам находились башни. Внутренние строения располагались таким образом, что в центре был большой, хорошо просматриваемый двор. Весь замковый комплекс по периметру окружало открытое пространство, которое было ограничено еще одной внешней широкой стеной и последующими рвами. Войти в тюрьму можно было только посредством двух разводных мостов, внутреннего и внешнего. Дорога от центрального входа уходила в город.

Замок-тюрьма Ам имел дурную славу из-за холодного влажного климата. Рядом протекала река Сомма. Глинистая почва способствовала образованию болот и ядовитых испарений. Поскольку тюрьма располагалась в низине, то здесь постоянно концентрировалась влага, которая в холодное время года превращалась в туман и иней.

В тот момент, когда Луи Наполеон[455] стал вынужденным «обитателем» замка, его гарнизон насчитывал 400 солдат и офицеров[456]. Считалось, что замок Ам — первоклассная тюрьма, откуда сбежать невозможно. Разделить место заточения вместе с Луи Наполеоном пожелали генерал де Монтолон и доктор Конно. В Ам также последовал и верный слуга Луи Наполеона — Телен, он не был осужден и мог по своему усмотрению свободно входить и выходить из замка[457].

Камера Луи Наполеона находилась в одном из двухэтажных строений в центре тюрьмы. Для того чтобы попасть в камеру осужденного принца, необходимо было вначале зайти в караульное помещение, пройти по длинному белому коридору первого этажа, где располагалась камера генерала де Монтолона, подняться по лестнице на второй этаж, там были камеры Луи Наполеона и Конно, а также комната для Телена и столовая. Камера Луи Наполеона состояла из двух небольших квадратных белых комнат с кирпичными полами, одна из которых была гостиной с видом на внутренний двор, а вторая — спальней. «У меня есть кровать… стол, комод и шесть стульев. Как видите, у меня есть все, что нужно», — написал знакомой принц[458].

Через некоторое время простая и аскетичная обстановка камеры кардинально поменялась. «Вскоре камера, — по словам Страус-Шома, — была заполнена мебелью, подаренной друзьями, в том числе коврами, шторами, картинами, диваном, креслом для чтения и тахтой, не говоря уже о семейных портретах Бонапартов, бюстов, книг… После своего визита Луи Блан охарактеризовал камеру принца как „обеспеченную всем, что необходимо для внутреннего комфорта“»[459].

Луи Наполеон в замке Ам.

Гравюра. Художник А. Филиппото, 1853

Расходы правительства на питание троих «булонских» заключенных составляли 21 франк в день, включая вино и свежую дичь[460]. Пищу готовили на тюремной кухне и подавали в гостиную Луи Наполеона, куда также приходили Конно и Монтолон. Вечером они же играли в карты (как правило, в вист) под бокал вина, иногда к ним присоединялись Телен или комендант тюрьмы Демарль. Луи Наполеон имел возможность получать нужные ему книги и свободно писать[461]. Каждое утро он работал с книгами по различным отраслям знаний (политика, история, военное дело, экономика, сельское хозяйство и др.), делал переводы (в том числе своего любимого авт. Фридриха Шиллера) и писал различные заметки и статьи. С помощью местного химика Акара он приобщился к химическим опытам, что дало возможность подготовить специальную записку в Академию наук о проводимости электричества. Из академии пришел похвальный лист, и исследования принца были приняты для дальнейшего изучения[462]. Впо следствии Луи Наполеон с удовольствием говорил, что получил образование в «Университете Ама»[463].

Принц также мог получать после предварительного просмотра Демарлем письма от своих друзей и знакомых и отвечать на них. Поскольку «булонское дело» и последующий судебный процесс имели широкий резонанс в мире, на его имя приходило много корреспонденции на английском, немецком, итальянском и других языках. Эти послания отправлялись предварительно в Париж и только после одобрения оттуда передавались Луи Наполеону. Такая же схема практиковалась, когда заключенный отвечал на иностранных языках.

Каждое утро после завтрака Луи Наполеон выходил на улицу и шел на валы. Несмотря на то что везде находились часовые, за ним неотступно шел полицейский в штатском, кто «следил за тем, чтобы ни один из солдат гарнизона не ослушался распоряжения правительства, которое запрещало разговаривать с заключенным и его приветствовать»[464].

Через некоторое время Луи Наполеону разрешили сделать небольшой цветник в одном из углов крепостных валов. Этому занятию он с удовольствием посвящал много времени. Разведение цветов и ухаживание за ними напоминали ему времена Арененберга и прекрасные цветочные насаждения, которые самозабвенно создавала там его мать.

Привыкший к физическим упражнениям, заключенный несколько раз испрашивал разрешения позволить ему заниматься верховой ездой. После некоторого колебания в Париже согласились, и Луи Наполеон несколько месяцев катался на лошади[465]. Правда, выездка была позволена только на небольшом участке двора и в присутствии охраны, что принцу чрезвычайно не нравилось. В 1842 году он отказался от верховой езды.

Жизнь стала удобной, хотя и монотонно-рутинной. Даже обязанности коменданта тюрьмы осматривать камеру заключенного четыре раза в день стали восприниматься буднично и вскоре превратились в пустую формальность[466]. Строгость режима постепенно ослабла, и жена коменданта тюрьмы стала регулярно приглашать Луи Наполеона на домашние ужины и вечерние игры в карты.

С разрешения правительства Луи Наполеона могли посещать его родные, друзья и знакомые. Этим правом воспользовалось множество людей. Это были знакомые по Арененбергу дамы из окружения его матери: Грене, Сальваж, Корну, а также Вильяр, Гордон, баронесса де Босси, де Кверель, Джейн О’Хара, Лэти, Дюма, Шатобриан, Харрис (лорд Малмсбери) и др. Среди тех, кто побывал в замке Ам, были газетчики и публицисты, бывшие офицеры или сыновья бывших наполеоновских офицеров, французы и иностранцы. Чтобы увидеться с осужденным, приезжали даже из США. Более того, встретился с Луи Наполеоном и его старый друг, банкир Орси, который, отсидев «свое», вышел на свободу[467].

Был еще один посетитель Луи Наполеона, кто мог с разрешения коменданта тюрьмы постоянно видеться с осужденным без уведомления Парижа. Это была местная двадцатилетняя красивая прачка Элеонора Верже-Камю, более известная в городе как Александрин. Вполне возможно, что это была установка властей — увлечь Луи Наполеона красивой молодой женщиной, но на ближайшие годы она действительно стала его любовницей[468]. Комендант тюрьмы прекрасно был обо всем осведомлен, но делал вид, что ничего не происходит. Только осенью 1842 года, когда Александрин забеременела, комендант сказал Луи Наполеону, что ее надо срочно удалить из Ама, чтобы избежать скандала. В ответ Луи Наполеон пообещал ее отослать, но всю осень и начало зимы она продолжала оставаться в городе, и тогда Демарль был вынужден написать обо всем в военное министерство[469].

Луи Наполеон очень привязался к Александрин, но был вынужден предпринять какие-то шаги. В конце декабря он попросил Гортензию Корну устроить ее у себя в Париже. Корну выполнила просьбу принца, хотя отношения между ней и Александрин не сложились. Корну думала, что девушку интересуют только деньги. Через некоторое время Луи Наполеону стало известно, что Александрин была недовольна отношением к себе со стороны хозяйки. Тогда он написал Корну и попросил ее не думать плохо о его возлюбленной и быть очень доброй к ней. Когда в феврале 1843 года у Александрин родился мальчик Эжен, Луи Наполеон написал Корну письмо с просьбой прислать ему портрет матери и ребенка[470].

После рождения ребенка Александрин снова вернулась в Ам, и отношения между ней и Луи Наполеоном возобновились. Два года спустя она снова забеременела, и Луи Наполеон опять договорился с Корну, чтобы она позаботилась об Александрин[471]. В марте 1845 года в Париже родился второй мальчик, которого назвали Людовиком. К чести Луи Наполеона необходимо сказать, что он никогда не забывал о своих внебрачных детях и старался помочь им и их матери. Впоследствии, уже в годы Второй империи, они получили титулы графов[472].

* * *

Бонапартисты и газеты, которые их поддерживали, много говорили о тяжелых условиях содержания Луи Наполеона в замке Ам. Они требовали улучшения тюремных условий для него и других осужденных. Этому давал повод и сам заключенный. В одном из протестов в правительство он говорил, что ему и его товарищам отпущено на питание только по 7 франков в день, в то время как Жюль де Полиньяк и другие министры короля Карла X, отбывавшие наказание в замке Ам после революции 1830 года, получали питание на 10 франков в день[473].

Бонапартисты говорили о суровом и влажном климате Ама, плохом состоянии камер местной тюрьмы, строгом режиме содержания и так далее. Эти жалобы подхватывались и другими оппозиционными силами во Франции, а также иностранной прессой и политиками. Вот что по этому поводу говорит Ридли: «Единственной жалобой Луи Наполеона, имеющей действительно реальное основание (за исключением климата в Аме), было плохое состояние его камеры. Во всех комнатах были дыры в потолках, обои шелушились, а кирпичные полы были разбиты и постоянно покрыты влагой. Лестница была в аварийном состоянии. Однако правительство отказалось тратить деньги на ремонт; оно предлагало провести соответствующие работы за счет Луи Наполеона. Но он не согласился на это, заявив, что не несет ответственности за содержание французских тюрем. В конце концов, после того как у него развился ревматизм и врачи подтвердили, что влага и аварийное состояние крепости ставит под угрозу его здоровье, коменданту было позволено потратить 600 франков на ремонт и выполнить самую срочную работу»[474].

Со времени Наполеона I бонапартизм представлял собой двойственность революционного движения: с одной стороны — лидер, избранный голосами народа, а с другой — тот же лидер, но пропитанный духом королевского величия, страстно ощущавший свои привилегии. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, несмотря на свои социалистические призывы и идеи, которые Луи Наполеон излагал в книгах в Аме, он одновременно требовал особого отношения к себе из-за королевского происхождения. Например, в письме от 22 мая 1841 года на имя министра внутренних дел Луи Наполеон так выражал свое недовольство: «Правительство, признавшее легитимность главы моей семьи, обязано признать меня принцем и относиться ко мне как к таковому… Его поведение будет непоследовательным и подлым, если оно будет относиться ко мне, являющемуся сыном короля, племянником императора и союзником всех суверенов Европы, как к обычному заключенному… Суверенитет народа сделал моего дядю императором, моего отца королем, а меня — французским принцем по происхождению… Если в первый раз в жизни я заявляю о своем происхождении, то только потому, что чувство гордости должно соответствовать человеку в моем положении»[475]. Этот и другие протесты, которые заключенный направил в правительство, были подписаны «Наполеон Луи Бонапарт».

Подводя черту под темой условий содержания Луи Наполеона в крепости Ам, историк Ридли полагает, что, несмотря на громкие заявления бонапартистов о тяжелых условиях в замке Ам, «заключение в крепости, на которое был осужден Луи Наполеон, являлось самой почетной и мягкой формой тюремного заключения, какое допускало тогда французское законодательство. Жить в Аме было гораздо проще, нежели в обычных лагерях для политических заключенных во Франции… Намного хуже, например, было итальянским революционерам в австрийских тюрьмах, чартистам и ирландским националистам в пенитенциарных учреждениях в Великобритании или каторжных колониях в Тасмании, а также забастовщикам, профсоюзным лидерам и осужденным по неполитическим делам в тюрьмах и плавучих тюрьмах во Франции. Радикалы и республиканцы жаловались на разницу между условиями тюремного содержания Луи Наполеона и условиями содержания социалистов и республиканцев во времена Луи Филиппа. Но, по мнению графа Орси, кто был в заключении вместе с Персиньи и несколькими другими осужденными по „булонскому делу“ в крепости Дуллан, условия там были лишь незначительно хуже, чем у Луи Наполеона в Аме. У них не было каких-либо привилегий, которых были лишены заключенные-республиканцы в Дуллане»[476].

Важно взглянуть на вышеозначенную тему не просто с точки зрения выяснения истины, но и того, как это преподносилось в политических целях. Содержание в тюрьмах Франции в первой половине XIX века было чрезвычайно суровым, и многие бонапартисты познали это на себе. Так если Луи Наполеон, содержался в целом вполне сносно и даже где-то неплохо, то другие заключенные находились в гораздо худшем положении. Некоторые товарищи принца не смогли пережить заключение, например майор Паркен, который умер в Дуллане, или полковники Войсен и Лаборде, оказавшиеся в доме для умалишенных в Шайо[477]. Поэтому говорить, что все бонапартисты имели «райские» условия содержания, было бы неправильно. Другое дело, как это использовалось в политической борьбе и агитации.

Луи Наполеон был талантливым человеком в плане создания правильного образа в глазах простого обывателя. Всю свою политическую жизнь он чутко улавливал общественные настроения и мнения, которые овладевали в данный момент умами народа. При этом не стоит переоценивать степень общественных ожиданий от результатов деяний Луи Наполеона. Его неожиданные на первый взгляд решения и успехи были плодами заранее продуманных действий и шагов. Многие считали, что успешные начинания и дела принца были стечением благоприятных обстоятельств, случайностью или даже сродни некоему «чуду». Но это было не так. Как никто из современных политиков, Луи Наполеон умел воздействовать на массы и подготавливать политический ландшафт для своих поступков.

Племянник императора, как мастеровитый режиссер, умело дирижировал своими сторонниками и союзниками, но при этом у многих создавалось ложное впечатление, что он не способен управлять или твердо придерживаться какого-либо самостоятельного курса. Внешний вид апатичного, неторопливого человека с мягкими манерами и негромким голосом вводил в заблуждение и усыплял бдительность политических оппонентов. Принц продолжил и развил методы работы первого императора французов по воздействию на общественное мнение «правильными» идеями, а также мощью печатного слова. Инструментарий, использованный в этой области Луи Наполеоном, стал предметом изучения и подражания для многих политиков XIX и XX веков.

Поэтому протесты и письма Луи Наполеона из замка Ам тотчас же становились широко известными в обществе и за границей. Вполне сносные по меркам первой половины XIX века условия содержания в замке Ам превратились в глазах общества в невыносимые страдания невинного героя. Миф приобрел огромную силу и притягательность, заменив собою правду. В то время как во Франции невиданными темпами шел процесс восстановления культа Наполеона I, его племянник шахматными ходами подготавливал себе общественное поле для эффектного возвращения в политическую жизнь.

* * *

Период пребывания Луи Наполеона в замке Ам можно охарактеризовать как время творческого расцвета. Осужденный постоянно публиковался в местных оппозиционных изданиях Le Progrès du Pas-de-Calais и Le Guetteur de Saint-Quentin. Его статьи касались различных сторон политической, экономической и социальной жизни Пикардии и Франции. Они отличались своей «зубастостью» по отношению к политике, проводимой правительством. Каждая статья подвергалась предварительной цензуре, но, несмотря на то что содержала в себе резкую критику власти, успешно выходила в свет. Время Луи Филиппа не было бесчеловечным и отличалось определенной степенью мягкости и толерантности по отношению к политическим противникам.

Луи Наполеон все время размышлял над более обстоятельными работами. При помощи друзей и благодаря поддержке крупнейших библиотек страны он начал собирать материалы для написания биографии Карла Великого[478]. Принц постоянно говорил, что Карл Великий — одна из знаковых фигур мировой истории, деятель, который смог дать толчок политическому, экономическому и социальному прогрессу на несколько столетий вперед[479]. Великая личность современности, Наполеон I принял эстафету у Карла Великого, поэтому глава франкского государства вызывал особый интерес у Луи Наполеона. Однако через некоторое время принц отказался от мысли изложить биографию короля франков, поскольку посчитал, что тюремные условия не позволяют заняться написанием столь масштабной работы. Вместо этого он написал еще одну книгу об артиллерии. Это был исторический обзор развития артиллерийских орудий и систем с XIV века до конца царствования Людовика XIII.

В мае 1841 года Луи Наполеон опубликовал «Исторические очерки с 1688 по 1830 год». В этой работе автор давал свое видение ситуации в Англии в XVII веке и во Франции в XVIII — начале XIX века, а также уделил особое внимание английской революции 1688 года и французским революциям 1789 и 1830 годов. Луи Наполеон пришел к выводу, что кровавый диктаторский режим Кромвеля в Англии был в конечном итоге сокрушен посредством «славной революции» 1688 года, а во главе государства встал прогрессивный король Вильгельм III. По мнению Луи Наполеона, Вильгельм III, хоть и был менее интеллектуально одаренным по сравнению с Яковом II Стюартом, победил, потому что выражал волю народа[480]. В этой связи автор замечает, что англичане, добровольно подчинившись деспотизму королевы Елизаветы I, восстали против более мягкого Карла I Стюарта. Этот факт позволил ему сделать заключение, что «правительство может безнаказанно нарушать законность и даже свободу, но если оно не ставит себя открыто во главе интересов цивилизации, то дни его будут сочтены»[481].

Режим якобинцев во Франции был заменен на республику и империю. Империя принесла стабильность, порядок и убрала крайние проявления революции 1789 года. После Реставрации и возращения во Францию Бурбонов потребовалась революция 1830 года, которая установила компромиссный режим Луи Филиппа.

В 1842 году вышла работа Луи Наполеона «Изучение вопроса о сахаре». Публикация о развитии сахарной промышленности во Франции получила широкий резонанс в обществе. «Сахарный вопрос» имел давнюю историю и в первой половине XIX века приобрел особую остроту по нескольким причинам. В XVII–XVIII веках сахар производился из тростника в колониях и ввозился во Францию. При этом применялся труд рабов, а стоимость продукта была чрезвычайно высокой. В ходе наполеоновских войн Англия атаковала французские колонии и подорвала торговлю между ними и метрополией. Во Франции возник дефицит колониальных товаров, прежде всего сахара. В результате Наполеон I стал содействовать выращиванию сахарной свеклы и поощрять производство из нее сахара.

Французские плантаторы в колониях столкнулись с проблемой торговли сахаром и использования труда рабов. В 1794 году якобинцы отменили рабство, но Наполеон I восстановил его в колониях. При этом французы поддерживали работорговлю и ввозили на свои острова Карибского моря (Вест-Индию) рабов из Африки. Во время «Ста дней» в 1815 году император французов пошел на отмену работорговли, но в период Реставрации торговля рабами активно продолжилась, в том числе с использованием портов континентальной Франции (в частности, через Нант[482]).

В ходе Венского конгресса 1814–1815 годов главы великих держав обсуждали вопросы колоний и придерживались мнения о необходимости запретить работорговлю. Они предоставили Великобритании право пресекать торговлю и транспортировку рабов на море[483]. В этих целях Англия начала заключать двусторонние соглашения по данному вопросу. Британские военные корабли получили возможность останавливать, обыскивать или арестовывать любые суда, которые подозревались в перевозке рабов или были причастны к работорговле. Эти действия британцев вызвали недовольство во Франции.

В 1834 году рабство в Британской империи было отменено. Усилились международные требования по прекращению работорговли, и в 1841 году французское правительство было вынуждено подписать соответствующее соглашение с Великобританией[484]. Проблемы, которые возникли в связи с этим у всех причастных к работорговле, а также усилившаяся конкуренция со стороны европейских производителей сахара из свеклы вызвали шквал возмущения у французских работорговцев и плантаторов. Французское общество по данному вопросу разделилось. В стране возникли группы влияния и лоббирования, как со стороны работорговцев и плантаторов, так и производителей свекловичного сахара.

В брошюре «Изучение вопроса о сахаре» Луи Наполеон горячо защищал производство сахара из свеклы на континентальной территории страны. Он доказывал, что решения императора французов были правильными, поскольку эти меры содействовали развитию местной промышленности (и не только в связи с чрезвычайной ситуацией военного времени и блокадой), а также делали сахар дешевле и более доступным для широких слоев населения[485]. При этом Луи Наполеон был возмущен притеснениями Англией французских торговцев «живым товаром» и проблемами плантаторов. Этот упрек он адресовал правительству Луи Филиппа, которое, по его мнению, разоряло французов в угоду британцам и позволило свободно досматривать и арестовывать французские суда[486].

В этой части критики правительства можно рассмотреть и черты личного отношения авт. к вопросу об использовании негров в качестве рабов, поскольку Бонапарты были всегда последовательными сторонниками негритянского рабства. Наполеон I презирал аболиционистов Французской революции как сентиментальных добродетелей и отправил армию в Санто-Доминго в безуспешной попытке снова захватить колонию, чтобы восстановить рабство. Семейству Жозефины де Пажери на Мартинике всегда принадлежали рабы. И будучи уже во Франции, Жозефина де Богарне также использовала рабов в своем домашнем хозяйстве.

Это хорошо запомнил Луи Наполеон, который проводил много времени у бабушки. Впоследствии Наполеон III оказывал влияние на рабство своими идеями авторитарного и патерналистского правления. По сути, он никогда не отрицал рабство как форму хозяйствования. И хотя Наполеон III не восстановил рабство, которое было окончательно упразднено республиканским правительством в 1848 году, его симпатия к рабовладельцам была одним из факторов, который повлиял на его отношение в пользу Юга в ходе Гражданской войны в США.

Луи Наполеон считал, что низкооплачиваемый белый фабричный рабочий в Великобритании и Франции был более угнетен и заслуживает гораздо большего сочувствия, чем ленивый негритянский раб в Вест-Индии. Но с той же жестокой откровенностью, которая всегда была более заметной во французской, чем в британской политической полемике, Луи Наполеон оправдывал сохранение рабства в своей брошюре по вопросу о сахарной свекле только по соображениям французских личных интересов. Отменить рабство было бы равнозначно упразднению французской колониальной сахарной промышленности, что поставило бы крест на дешевом продукте для бедных во Франции и сделало бы интересы 90 тысяч негритянских рабов превалировавшими над интересами 100 тысяч свободных рабочих во Франции. Если бы Франция последовала примеру Великобритании и компенсировала работорговцам издержки за отмену рабства, это стало бы налогом на французов в пользу колонистов. Однако «колонии были созданы ради метрополии, а не метрополия ради колоний»[487].

Луи Наполеон вернулся к вопросу об обращении с неграми и праве на обыск кораблей в статье в Le Progrès du Pas-de-Calais от 4 февраля 1843 года. Он подверг нападкам тех гуманитариев, которые «были невосприимчивы к нищете французского пролетария, страданиям рабочего, живущего под собственной крышей, но как только некоторые несправедливости совершаются на наших антиподах (острова Антиподов — группа островов в Тихом океане. — Прим. авт.), то тогда они поднимают несусветный крик»[488]. Луи Наполеон указал на то, что попытки британского флота пресечь работорговлю сильно ухудшили условия содержания негров на кораблях, которые их перевозили, поскольку теперь они загружались в гораздо большем количестве, чем раньше. Более того, теперь рабовладельцы просто выбрасывали «живой товар» в море перед тем, как судно должно было попасть на досмотр британским военным кораблям. Он утверждал, что англичане использовали подавление работорговли как предлог для отмщения Франции[489].

Твердые позиции Луи Наполеона, высказанные в его статьях по вопросам защиты национальных интересов Франции, не остались незамеченными и нашли отклик в широких слоях французского общества. Это наложилось на общее недовольство, связанное с тем, что Франция не пошла на дальнейшую конфронтацию с великими державами (Австрией, Великобританией, Пруссией и Россией) по вопросу Восточного Средиземноморья.

Австрия, Великобритания и Пруссия при поддержке России активно вмешались на стороне турок в войну между Османской империей и Египтом. Франция не стала оказывать военную помощь своему союзнику, правителю Египта Мухаммеду Али. Сторонник твердой позиции по данному вопросу, премьер-министр Франции Тьер и его кабинет подали в отставку, и новое французское правительство Н. Сульта — Ф. Гизо пошло на уступки, утратив, по мнению многих, тем самым свое влияние в Египте и Средиземноморье.

Большое внимание Луи Наполеон в своих публикациях уделил вопросам положения рабочих и бедноты, усилению роли государства в экономических процессах, стимулированию национальной промышленности. Эта позиция заключенного обратила на себя внимание социалистов, рабочих лидеров и интеллектуалов.

В 1844 году в Париже выходит новая брошюра «принца Наполеона Луи Бонапарта» под названием «Преодоление пауперизма». В этой работе принц яростно выступил за «право на труд», которое провозглашали социалистические и радикальные круги и их лидеры. Это был смелый ход, поскольку «право на труд» осуждалось ортодоксальными либеральными экономистами как катастрофическая и опасная доктрина, которая разрушила бы национальную экономику, вмешиваясь в законы спроса и предложения, а также ликвидировала бы безработицу, обеспечивавшую работодателя дешевой рабочей силой.

Более того, принц Наполеон предложил принять законодательство, дающее право создавать ассоциации рабочих, которые имели бы возможность приобретать пустующие земли (речь шла о 9 миллионах гектаров земель) во Франции. Государство предоставило бы деньги этим ассоциациям, чтобы они могли заплатить землевладельцам текущую рыночную арендную плату за землю, а ассоциации в свою очередь должны были бы вернуть деньги государству в виде четырех ежегодных платежей. Безработные горожане, по мысли Луи Наполеона, смогли бы получить работу на земле в качестве сельскохозяйственных работников и были бы обеспечены трудом и разумной заработной платой, а также возможностью наслаждаться здоровой жизнью на земле, пока они снова не найдут работу в промышленности. Ассоциации посредством продажи своей сельскохозяйственной продукции станут платить заработную плату рабочим и погашать кредит государству[490].

Когда критики возражали, что расходы на создание подобных ассоциаций станут обузой для налогоплательщика, то Луи Наполеон отмечал, что это будет стоить государству около 300 миллионов франков по сравнению с «300 миллионами франков, расходуемыми ежегодно на военные цели, 120 миллионами франков на строительство новых тюрем, 300 миллионами франков на укрепление Парижа, миллиардом в качестве компенсации эмигрантам, которые бежали от революции 1789 года, и двумя миллиардами в качестве контрибуции союзникам в соответствии с мирным договором 1815 года»[491].

«Идеи, выдвинутые Луи Наполеоном, — по словам Ридли, — не были оригинальными, поскольку они являлись переработанными мыслями Ипполита Мансьо, высказанными в книге, опубликованной в 1829 году. Но работа „Преодоление пауперизма“ обрадовала социалистов, они впервые нашли национального деятеля, лидера мощной политической фракции, которая была готова серьезно относиться к их идеям вместо того, чтобы отвергать их как глупые и утопические.

Лидер социалистов Луи Блан посетил Луи Наполеона в Аме, и ему было разрешено провести с ним три дня. Жорж Санд также посетила его. Как Блан, так и Санд сказали ему, что согласны с тем, что он написал в брошюре „Преодоление пауперизма“, но при этом они не могли примириться с его бонапартизмом, что означало неравенство и королевские привилегии, а также подчинение народа воле самодержца-императора. Жорж Санд писала, что была огорчена, что некоторые из ее друзей-социалистов считали Луи Наполеона их самым опасным противником, потому что он выдвинул привлекательную социалистическую программу, которая могла ввести в заблуждение рабочих и лишить их поддержки. Луи Наполеон отреагировал на их критику своим обычным аргументом: если бы они жили в идеальном, спокойном мире, он был бы республиканцем, но поскольку делу народа угрожают армии иностранных деспотов, они нуждаются в имперском диктаторе, наподобие Наполеона I, кто должен ими руководить и охранять»[492].

К словам блестящего британского историка добавим, что Луи Наполеон умел слушать и слышать. Он предоставлял собеседнику возможность высказаться и при этом мог изложить свою точку зрения таким образом, что у слушателей оставалось неизменно приятное впечатление от общения с принцем. Казалось, что просто не оставалось места для нерешаемых вопросов. Это было сильной стороной Луи Наполеона в обыденной жизни, при этом в политике данное качество приобретало особое значение.

В качестве примера скажем, что после общения с заключенным Санд была просто очарована им. Поздравляя Луи Наполеона в мае 1844 года, она отметила, что «Ваши заботы и литературные труды доказывают, что у нас будет в Вашем лице замечательный гражданин», а в своем дневнике писательница записала, что «в настоящее время принц… являет собой благородный пример для всех могущественных людей в мире»[493].

В период отбывания наказания в Аме Луи Наполеон оказался в центре европейского и американского общественного мнения и газет в связи с планами по сооружению в Центральной Америке межокеанского канала. Начиная с XVI века возникали различные проекты по прокладке канала между Атлантическим и Тихим океанами, который позволил бы значительно сократить путь между двумя океанами, сделать короче дорогу из Европы в Австралию, Новую Зеландию, Восточную Азию.

Строительство канала между двумя океанами вызывало интерес у многих государств (Испания, Португалия, Великобритания, Франция, Голландия, США). Кроме того, новые государства и образования, которые появлялись в Центральной Америке, неистово боролись, чтобы именно по их территории прошел канал, за счет чего они получили бы серьезный импульс к своему экономическому и политическому развитию. В периоды кризисов и крупных вооруженных конфликтов эти прожекты уходили в тень. Однако выгода от функционирования такого канала была очевидна, и поэтому политики, военные и деловые люди возвращались к вопросу межокеанской дороги вновь и вновь. Значительный рост мировой экономики и торговли, быстрое развитие США, продвижение североамериканцев к западному, тихоокеанскому побережью привело к тому, что в конце 30-х — начале 40-х годов XIX века проект сооружения канала получил новую тональность и актуальность.

В 1838 году обрела независимость Никарагуа, которая начала активно продвигать идею о сооружении межокеанского канала на своей территории. Наиболее узким участком суши, отделявшим два океана, был перешеек Панама, но правительство Никарагуа, ссылаясь на трудности сооружения канала в Панаме (скалистые почвы), предлагало строить его на территории именно своей страны, через озеро Никарагуа и реку Сан-Хуан. Таким образом, из никарагуанского перешейка в 260 километров работы надо было бы осуществить только на участке приблизительно в 50 километров. Никарагуа — страна бедная, поэтому предлагалось создать международную компанию с привлечением иностранных акционеров и инвесторов. В качестве председателя компании была выдвинута кандидатура Луи Наполеона. Звучное имя принца должно было привлечь внимание деловых партнеров и мирового сообщества[494].

В 1842 году никарагуанцы предложили французскому правительству освободить Луи Наполеона из тюрьмы при условии, что он даст честное слово отправиться в Никарагуа и остаться там. Это предложение встретило возражения со стороны заключенного, поскольку он считал, что получение свободы таким образом было предательством делу, которому он служил, и будет неодобрительно воспринято французами[495].

Тем временем яростная борьба за место сооружения канала продолжалась, и власти Никарагуа не собирались сдаваться. Летом 1844 года в Париж отправился специальный представитель правительства Никарагуа Франсиско де Кастельон, кто должен был убедить французов оказать дипломатическую и финансовую поддержку строительству канала. Французское правительство, рассмотрев предложение стран Центральной Америки, решило не принимать участия в проекте по прокладке канала, поскольку это неминуемо привело бы к столкновению с интересами Великобритании и США[496].

Франция хорошо помнила египетский кризис начала 1840-х годов, а также чувствовала недовольство Великобритании и других европейских государств активной захватнической политикой Парижа в Алжире. Поэтому французские власти небезосновательно опасались, что в случае явного участия в «никарагуанском проекте» страна столкнется с огромными проблемами во внешней политике.

Однако правительство Луи Филиппа не стало возражать против просьбы Кастельона посетить Луи Наполеона в Аме. Кастельон приехал в Ам и в ходе разговора с Луи Наполеоном попытался убедить последнего стать руководителем новой компании (предположительно, бельгийской), которая стала бы строить межокеанский канал, а также сказал, что при положительном решении принца название канала могло бы звучать как Canal Napoléon de Nicaragua[497].

Луи Наполеона заинтересовало предложение Кастельона. По итогам переговоров он написал письмо Корну с просьбой найти и прислать ему издания, посвященные Центральной Америке и планам сооружения межокеанского канала. Заключенный несколько месяцев посвятил изучению данного вопроса, и в 1846 году вышла его брошюра по проблеме строительства «Никарагуанского канала».

В этой работе он защищал проект строительства канала и убеждал читателей в преимуществах никарагуанского маршрута по сравнению с другими. Призывая поддержать «проект в Никарагуа», Луи Наполеон активно использовал исторические примеры развития таких важнейших торговых центров, как Тир, Карфаген, Константинополь, Венеция, Генуя, Амстердам, Ливерпуль и Лондон. Подобно тому, как Константинополь был центром старого мира, Масая в Никарагуа должен был, по мнению принца, стать центром нового мира. «Гораздо лучше, чем Константинополь, — писал Луи Наполеон, — государство Никарагуа может стать связующим звеном для огромной мировой торговли, поскольку для Соединенных Штатов Америки это будет самый короткий путь в Китай и Восточную Индию, а для Англии и остальной Европы — в Новую Голландию, Полинезию и западный берег Америки. Поэтому Никарагуа может добиться необычайной степени процветания и величия»[498].

Однако всем этим прожектам препятствовал ряд серьезных обстоятельств: соперничество великих держав, спад мировой экономики, проблемы с поиском потенциальных инвесторов, нестабильность и ожесточенная внутриполитическая борьба в Никарагуа.

Кроме того, в жизни Луи Наполеона произошло несколько важных событий, какие также повлияли на его дальнейшие жизненные планы. 28 июля 1844 года во Флоренции умер Жозеф Бонапарт, который последние годы жил в Италии. По законодательству Первой империи права на императорскую корону перешли к брату Жозефа, Луи Бонапарту. При этом было хорошо известно, что Луи Бонапарт страдал от хронических болезней и постепенно угасал. Поэтому бонапартисты обоснованно считали, что следующим хозяином императорской короны после Луи Бонапарта станет Луи Наполеон.

Между Луи Бонапартом и Луи Наполеоном не было каких-либо контактов несколько лет. Луи Наполеон был наслышан об отрицательной реакции его отца на попытку государственного переворота в Булони и внимательно прочитал в газетах все, что говорилось об этом. Он остро переживал по этому поводу. «Булонское дело» и судебный процесс внесли дополнительный негатив в отношения между ними, которые и так были непростыми.

В сентябре 1845 года в замке Ам Луи Наполеона неожиданно посетил близкий друг Луи Бонапарта, Сильвестре Поджиоли[499]. Он передал Луи Наполеону письмо от отца и поведал, что Луи Бонапарт тяжело болен и, скорее всего, ему недолго осталось жить. Из рассказа итальянца Луи Наполеон с удивлением узнал, что мнение отца о событиях в Булони и в целом о его деятельности изменилось. Отец обращался к французским властям с просьбой освободить сына, пытался использовать свои старые контакты, друзей и знакомых, чтобы облегчить судьбу Луи Наполеона, и открыто называл себя «отцом мученика»[500].

Бонапартистское движение явно шло в гору и пользовалось популярностью, так что принадлежать к клану Бонапартов снова стало выгодным и престижным. В некоторых слоях общества сложилось мнение, что власти просто опасаются Луи Наполеона и никогда не пойдут на сокращение срока тюремного заключения или хотя бы на какое-то послабление.

В ответном послании отцу от 19 сентября 1845 года Луи Наполеон взволнованно написал: «Вчера, впервые за пять лет, я почувствовал радость при получении Вашего дружелюбного письма… Отец, я разделяю Ваше мнение… что единственное истинное счастье в этом мире заключается во взаимной привязанности существ, созданных, чтобы любить друг друга. Что больше всего меня взволновало и тронуло, это Ваше желание видеть меня снова. Это Ваше желание и есть команда для меня»[501]. Завершая письмо, Луи Наполеон поблагодарил отца за все усилия, которые он предпринял, чтобы облегчить его участь.

Как и в 1831 году, Луи Наполеон решил действовать, чтобы застать отца еще живым. Он обратился к министру внутренних дел Шарлю Дюшателю с просьбой временно освободить его из тюрьмы и дать возможность поехать в Италию[502]. Получив отрицательный ответ, Луи Наполеон написал прошение на имя Луи Филиппа с просьбой выпустить его под честное слово из тюрьмы, чтобы он смог наведать умиравшего отца в Италии, а после его смерти вернуться обратно в замок Ам[503]. Однако и на это обращение Луи Наполеон получил отказ.

Если в человеческом плане запрет на посещение умиравшего отца был тяжелым ударом для Луи Наполеона, то политические дивиденды из этого факта оказались куда более позитивными. В глазах определенной части общества правительство поступило негуманно, а просьбы заключенного нашли поддержку даже среди некоторых депутатов палаты представителей[504]. Эти обстоятельства и склонили Луи Наполеона к мысли о побеге из тюрьмы. Через несколько дней в разговоре с Конно, который, отбыв свой пятилетний срок, уже добровольно оставался в замке, принц сообщил, что достаточно много времени провел в заточении и настал момент покинуть тюрьму и Францию[505].

Побег из тюрьмы Ама представлялся чрезвычайно трудной задачей. Как уже отмечалось, в замке было 400 солдат и офицеров, из которых на дежурстве постоянно находилось шестьдесят охранников, на стенах круглосуточно несли вахту несколько десятков часовых, вдоль внешней стороны укреплений тюрьмы ходили солдаты, а в коридоре у лестницы на второй этаж, где была камера Луи Наполеона, на посту дежурили еще два караульных.

Луи Наполеон несколько месяцев обсуждал с доктором Конно и верным слугой Теленом разные проекты бегства из тюрьмы. Однако наиболее осязаемые черты план побега начал приобретать после того, как весной 1846 года Демарль сообщил принцу, что вскоре в замке наконец-то начнутся долгожданные ремонтные работы[506]. Кроме того, выяснилось, что в тюрьму будут приходить рабочие, которые непосредственно займутся строительно-отделочными работами.

Луи Наполеону пришла идея, что если он сможет сойти за рабочего, участвовавшего в ремонтных работах, то появится шанс выйти за пределы тюрьмы. При этом все равно необходимо будет пройти мимо двух охранников у лестницы, еще одного у входа в караульное помещение, остаться незамеченным во дворе, проходя под окнами квартиры коменданта тюрьмы, и выйти через главные ворота замка, охраняемые солдатами. Луи Наполеон посвятил в свой план Конно и Телена. Оба сошлись на том, что побег под видом рабочего имеет перспективы. При этом заговорщики решили не ставить в известность шестидесятидвухлетнего генерала Монтолона, чтобы не подвергать его опасности.

Началась подготовка к побегу. Прежде всего, Телен связался с бонапартистами в Париже. От их имени было составлено письмо для Луи Наполеона, в нем говорилось, что бонапартисты располагают информацией об амнистии, приуроченной к парламентским выборам в августе[507]. В этой связи бонапартисты выражали надежду на сокращение тюремного срока. Подразумевалось, что правительственная цензура ознакомится с этим письмом и у властей не будет повода ужесточать режим пребывания заключенного, а Луи Наполеон должен будет отбросить всякую мысль о побеге в надежде попасть под амнистию. Кроме того, слуга смог раздобыть фальшивые французские паспорта, которые могли бы помочь пересечь границу с Бельгией.

В середине мая в замке появились рабочие. Внимательно понаблюдав за ними и работами, развернувшимся в тюрьме, Луи Наполеон, Конно и Телен составили подробный план побега. Они заметили, что рабочие прибывают в замок к 5 часам утра. Их тщательно досматривают и после этого впускают на территорию тюрьмы. Вечером, после окончания рабочего дня, их на выходе досматривают уже в присутствии коменданта тюрьмы. При этом в течение дня из замка иногда выходят рабочие, которые уносят мусор к свалкам, устроенным за пределами территории замка. Эти рабочие не подвергались особому досмотру. Как правило, их сопровождал один из охранников.

Еще одним ценным наблюдением было то, что некоторое время у основания лестницы, ведущей на второй этаж к камере Луи Наполеона, оставался только один надзиратель, поскольку его напарник в некоторые дни в шесть часов утра отправлялся за газетами для гарнизона замка. Кроме того, учитывая, что комендант тюрьмы Демарль в такой час еще отдыхал, то миновать окна его квартиры представлялось наиболее безопасным. Поэтому было решено, что Луи Наполеон сбреет усы и бакенбарды, переоденется в робу рабочего[508] и в шесть утра покинет камеру, пройдет по коридору мимо караульного помещения и выйдет во двор тюрьмы[509]. В это время во дворе тюрьмы должен будет прогуливаться с собакой Телен. В его обязанности входило отвлекать внимание охраны и рабочих, а в случае необходимости помочь своему хозяину, когда тот будет пересекать двор и проходить главные ворота замка.

Намечалось, что, если все пойдет гладко, Луи Наполеон выйдет из замка и пешком отправится по дороге к городу Ам. Луи Наполеон никогда не был в Аме, за исключением случаев, когда почти шесть лет назад его ночью привезли в замок из Булони, отвезли на суд в Париж и вернули обратно после приговора. Но он тщательно изучил и запомнил карту города, воспользовавшись своими навыками, приобретенными во время службы в швейцарской армии в Туне[510].

Телен нанял карету без извозчика, которую должен был оставить за пределами замка. Договорились, что, если все пойдет удачно, он на карете догонит своего хозяина, и они тотчас же отправятся в Сен-Квентин. Доехав до Сен-Квентина, они должны будут быстро отыскать дилижанс, отправлявшийся в Валансьен, и на нем добраться до железнодорожной станции, где пересесть на брюссельский поезд[511].

Тем временем доктор Конно должен был создать видимость болезни Луи Наполеона, тем самым вводя охранников в заблуждение. Это позволило бы не сразу установить факт побега заключенного.

В своих планах заговорщики уделили большое внимание вопросу возможного преследования. Они просчитали, что поскольку через Ам не проходит телеграфная линия, то Луи Наполеон и Телен смогут беспрепятственно добраться до Сен-Квентина и выехать в Валансьен. В Валансьене их шансы на успех будут чрезвычайно высоки.

Побег был намечен на субботу, 23 мая 1846 года. Телен доставил Луи Наполеону робу столяра и сапоги на высоком каблуке, которые делали принца выше ростом. Все приготовления были завершены, но в пятницу вечером, 22 мая, Демарль неожиданно сообщил, что на следующий день к принцу приедут посетители из Англии[512]. Оказалось, что Луи Наполеон пригласил их еще несколько месяцев назад, но они только сейчас получили в Париже необходимое разрешение.

Это обстоятельство поставило весь план побега под угрозу срыва. Даже если удастся выбраться из замка рано утром, то днем, во время визита английских гостей, станет известно об исчезновении принца, и времени для того, чтобы покинуть пределы Франции, будет недостаточно. Поэтому было решено отложить побег и ждать следующего случая, когда охранник в коридоре опять уйдет за газетами.

День 23 мая Луи Наполеон провел со своими английскими посетителями, но после их ухода Телен, к своему ужасу, обнаружил, что строители почти закончили свою работу и, возможно, не появятся на следующей неделе. Осознавая, что необходимо что-нибудь предпринять, Телен попросил рабочих установить в его камере дополнительные книжные шкафы[513]. Рабочие согласились сделать это в понедельник. Это был, по всей вероятности, последний шанс на побег, хотя в этот день не надо было забирать газеты.

Нервы у заговорщиков были напряжены до предела. Ночь с воскресенья на понедельник была бессонной у всех троих. Однако в пять часов утра рабочие, как и было договорено, появились в замке. Луи Наполеон, Конно и Телен осторожно наблюдали из окон своих комнат за всем происходившим. Прошла смена караула, у лестницы в коридоре появились два новых надзирателя, известных своей особой ретивостью. Это не входило в планы заговорщиков. Все пошло не так.

Охранники в коридоре и у лестницы должны были смениться только через два часа, в семь утра. Однако в это время во дворе уже будут люди, и комендант крепости проснется, что делало дорогу через внутренний двор тюрьмы гораздо рискованней. Кроме того, как назло, никто из прибывших рабочих не был одет в робу столяра, похожую на комбинезон Луи Наполеона. Это обстоятельство делало побег еще более непредсказуемым и опасным. Надо было принимать окончательное решение. И Луи Наполеон сделал выбор — бежать.

Прежде всего, Телен сбрил усы и бакенбарды принца. Беглец быстро надел робу столяра и натянул сапоги на высоком каблуке, при помощи слуги аккуратно надел парик. В карманы положил наиболее драгоценные вещи: письма матери и императора Наполеона. Он долго сомневался, брать ли их с собой. В случае досмотра эти письма могли выдать его, но он решил, что возьмет их в качестве счастливых талисманов. Кроме того, он взял кинжал, поскольку решил, что на этот раз не сдастся живым, чтобы больше не становиться объектом всеобщих насмешек в случае очередного провала[514].

Теперь необходимо было дождаться, когда сменятся надзиратели у лестницы. Неожиданно внизу, в коридоре, послышались громкие голоса — это был развод караула. На час раньше, чем обычно! Удача повернулась к заговорщикам. Стало ясно — настал момент действовать. Убедившись, что надзиратели сменились, Телен пригласил рабочих немного отдохнуть в его комнате. Удостоверившись, что рабочие проследовали туда, слуга помог Луи Наполеону положить заранее приготовленную книжную полку на его правое плечо. Окинув напоследок взглядом принца, Телен подозвал собаку, взял поводок и пошел по лестнице вниз. Вслед за ним двинулся Луи Наполеон, который нес полку таким образом, чтобы максимально скрыть лицо от охранников, расположившихся справа от лестницы. У него во рту была белая глиняная трубка.

Увидев Телена с собакой и рабочего с массивной полкой, надзиратели посторонились, чтобы избежать удара доской. Луи Наполеон медленно начал проходить мимо них, но в этот момент уронил трубку. Склонившись под тяжестью доски, принц левой рукой поднял трубку и пошел дальше. Охранники безразличным взглядом посмотрели на рабочего и продолжили свой разговор. Трюк с полкой успешно повторился у караульного помещения. Телен и Луи Наполеон вышли во двор и медленно начали пересекать внутреннее пространство тюрьмы по направлению к главным воротам замка. Во дворе уже были несколько рабочих и солдат, но никто на них не обратил внимания.

У главных ворот Луи Наполеон прошел мимо офицера, начальника поста, который читал какое-то письмо. Углубившись в чтение, офицер не обратил внимания на выходившего рабочего. Равнодушно к беглецу отнеслись также и остальные солдаты поста охраны главных ворот тюрьмы. Проходя подъемный мост на выход из замка, Луи Наполеон встретил двух рабочих, которые входили в тюрьму. Рабочие удивились, увидев его, и, когда сблизились, громко позвали. Принц остановился, как будто взяв паузу на отдых, переложил полку на левое плечо, поместив ее между собой и приближавшимися рабочими. Когда беглец проходил мимо них, он услышал, как один из них сказал другому: «Почему Берто?»[515]. Не останавливаясь, Луи Наполеон пересек подъемный мост и пошел по направлению к городу.

Восхитительное майское утро радовало глаз и обещало замечательный солнечный день. Щебетание птиц упоительно разливалось в чистом весеннем воздухе. Луи Наполеон наконец-то после многих лет заточения оказался на свободе. Хотя многое пошло не так, ему повезло. Хорошо изучив карту, беглец нашел дорогу на Сен-Квентин и прошел по ней несколько километров. Не теряя чувства предосторожности, он продолжал нести полку. Через некоторое время принца догнала карета, которой управлял Телен. Бросив полку в канаву, Луи Наполеон взобрался на козлы и сел управлять каретой. Телен занял место пассажира. Расчет был на то, что Телена, который частенько появлялся в Аме, могли узнать горожане. И чтобы не вызывать подозрений, его место было определено в салоне экипажа. Таким образом они без приключений проехали город. Выехав из Ама, Луи Наполеон переоделся в свою обычную одежду и уселся на пассажирское место, а Телен — на место извозчика.

Они добрались до Сен-Квентина, где Телен пошел покупать билеты на места в дилижансе, отправлявшемся в Валансьен. Пока слуга договаривался, Луи Наполеон боковыми улицами добрался до дороги на Камбре и остановился в ожидании Телена с дилижансом. Ждать пришлось довольно долго — Телена все не было. Нервы были на пределе. Не выдержав, Луи Наполеон остановил одну из проезжавших карет и поинтересовался у извозчика и пассажира, не видели ли они дилижанс на Валансьен. Те ответили, что нет. К своему удивлению и ужасу, Луи Наполеон обнаружил, что разговаривает с прокурором Сен-Квентина[516]. Однако все обошлось.

Через некоторое время появился долгожданный дилижанс. На нем заговорщики быстро добрались до Валансьена. Часы показывали 14.15. Перед посадкой в поезд на Брюссель беглец и его слуга должны были пройти пограничный контроль. К счастью для Луи Наполеона и Телена, пограничники отнеслись к исполнению своих обязанностей формально, и фальшивого паспорта слуги оказалось достаточно, чтобы обоих без проблем пропустили на платформу вокзала.

До отправления поезда пришлось ждать еще час с четвертью. На вокзале было много жандармов, и возможны были всякие неожиданности. Хотя до Бельгии оставалось меньше пятнадцати километров и спасение уже было близко, процесс ожидания заставлял нервничать. Сгорая от нетерпения, Луи Наполеон даже высказал идею нанять карету и на ней отправиться в Бельгию. Правда, от нее тут же отказались, поскольку после введения в строй железнодорожного сообщения между двумя странами проезд границы в карете мог бы вызвать подозрения.

Внезапно к Телену подошел человек и поздоровался с ним по имени. Это был жандарм из города Ам, одетый в штатское. Оказывается, он в этот день не работал и поехал в Валансьен по личным делам. Не обращая внимания на Луи Наполеона, жандарм поинтересовался у Телена, что он здесь делает и здоров ли принц Луи Наполеон. Телен не растерялся и ответил, что больше не находится на службе у принца, а устроился на работу в компанию Северной железной дороги в Валансьене[517]. Попрощавшись, жандарм ушел. Озираясь, заговорщики остались ждать поезда.

Тем временем в замке Ам все складывалось удачно. После обеда, как и было заведено, к Луи Наполеону решил заглянуть Демарль. Его встретил доктор Конно и сказал, что принцу нездоровится и он в постели. Комендант не стал настаивать на посещении больного и, попросив доктора передать принцу пожелание хорошего самочувствия, выразил уверенность, что Луи Наполеон присоединится к вечерней игре в карты[518]. Не дождавшись вечером принца, комендант опять появился у дверей камеры Луи Наполеона и, не дослушав очередные объяснения Конно, вошел внутрь. Обнаружив, что заключенного в камере нет, не стал поднимать шума и срочно организовывать поиски беглеца. Демарль составил отчет о происшествии и отправил нарочных с этим документом в Париж и Амьен[519]. Но и после этого он не стал предпринимать каких-либо действий, за исключением взятия под стражу доктора Конно[520].

Брюссельский поезд прибыл на вокзал Валансьена точно по расписанию, в четыре часа дня. Облегченно вдохнув, заговорщики устроились в вагоне и через полчаса пересекли границу.

Оказавшись в Брюсселе, Луи Наполеон и Телен решили не задерживаться в столице Бельгии. Они здраво рассудили, что поскольку между двумя государствами действовал договор о выдаче преступников, то опасность быть задержанными и выданными французским властям остается. Через несколько часов беглецы отправились на побережье, в Остенде. Там они купили билеты на корабль, отправлявшийся в Великобританию. Морское путешествие прошло без происшествий, и вечером в среду, 27 мая 1846 года, Луи Наполеон и Телен прибыли в Лондон.

Луи Наполеон и его слуга поселились в Brunswick Hotel наJermyn Street. Около гостиницы Луи Наполеон неожиданно столкнулся с лордом Малмсбери, который направлялся на званый ужин к герцогу Бофорту в Гамильтон-хаус[521]. Лорд Малмсбери был поражен, увидев перед собой Луи Наполеона. Буквально несколько месяцев назад он посетил его в замке Ам и искренне полагал, что не скоро опять сможет повидаться с осужденным принцем. Луи Наполеон рассеял изумление британца, поведав ему о своем успешном бегстве из мест заключения. В свою очередь, когда заговорил англичанин, наступило время удивляться уже Луи Наполеону: оказывается, никто в Лондоне, включая сотрудников французского посольства, не слышал о каком-либо побеге «государственного преступника» из замка Ам[522].

По словам Ридли, «Малмсбери отправился в Гамильтон-хаус, где за ужином должен был сидеть напротив графа де Ноай, атташе французского посольства. Когда уже садились за стол, Малмсбери спросил у Ноая: „Вы его видели?“ — „Кого?“ — ответил француз. „Луи Наполеона, — сказал Малмсбери, — он в Лондоне, только что сбежал“. Как позже отметил в своем дневнике Малмсбери: „Де Ноай одним движением сбросил руку дамы, которая держала его, и в один прыжок скрылся из зала… Я никогда не видел, чтобы человек выглядел так напуганно“. Эта история Малмсбери стала хитом сезона»[523].

Глава 7

Принц Луи Наполеон

В конце мая 1846 года Луи Наполеон снова оказался в столице Великобритании. На следующий день после прибытия в Лондон он написал письмо во французское посольство, в котором сообщал, что совершил побег с единственной целью повидаться со своим умиравшим отцом и не собирается участвовать в политике или нарушать спокойствие в Европе[524]. Аналогичные письма принц послал в адрес премьер-министра Великобритании сэра Роберта Пиля и министра иностранных дел лорда Джорджа Абердина[525].

И действительно, слова беглого принца не разошлись с делом. Он предпринял энергичные меры, чтобы отправиться к отцу в Италию. Однако сразу же столкнулся с огромными препятствиями — Бельгия и Австрия отказали в выдаче транзитной визы[526]. На совещании представителей посольств великих держав, которые располагались в Лондоне, было принято решение полностью исключить всяческие контакты с «преступником» и игнорировать его обращения[527]. Более того, бельгийские власти предупредили, что в случае появления Луи Наполеона на территории королевства он будет задержан и передан французским властям[528]. Поскольку бельгийский король Леопольд I был женат на дочери французского короля Луи Филиппа, Луизе Марии Орлеанской, сомнений в том, что бельгийцы исполнят свою угрозу, не было. Ситуацию дополнительно усугубило то обстоятельство, что великий герцог Тосканы Леопольд II категорично заявил о нежелательности пребывания беглого принца на территории герцогства[529].

Через два месяца хлопоты по поездке в Италию оказались напрасными. В Лондон пришло сообщение, что с 24 на 25 июля 1846 года 67-летний Луи Бонапарт скончался от инсульта. С этого момента в глазах всех бонапартистов права на императорскую корону полностью перешли к Луи Наполеону.

Новость о смерти отца стала очередным испытанием для Луи Наполеона, которое он тяжело переживал. Ему так и не удалось его увидеть. Осталось только несколько писем, какими они успели обменяться. Теперь Луи Наполеону не к кому было обращаться за советом, не от кого получать письма со словами одобрения и поддержки и чувствовать заботу. Однако также не было нужды перед кем-либо отчитываться и выслушивать в свой адрес гневные и раздраженные тирады. Самых близких людей больше не было рядом, и чувство одиночества становилось полноправным хозяином в душе и мыслях.

Несмотря на то что отец и сын не видели друг друга более пятнадцати лет, последние месяцы жизни и смерть Луи Бонапарта окончательно примирили его с Луи Наполеоном. Свою привязанность и любовь Луи Бонапарт доказал тем, что объявил Луи Наполеона «единственным сыном, который остается для меня»[530], и завещал ему наследство. В собственность принца перешли исторические реликвии «Императора Наполеона», дом во Флоренции, денежные средства в банке (около 1,2 миллиона франков) и земельные угодья, приносившие 60 тысяч франков годового дохода[531].

В это же время из Италии пришла еще одна новость, которая привлекла всеобщее внимание. Вместо умершего 1 июня 1846 года папы Григория XVI новым папой (под именем Пий IX) был избран 54-летний епископ Джованни Мария Мастаи де Ферретти. Новый папа пользовался репутацией либерала, а его избрание было встречено с воодушевлением всеми сторонниками реформ. Однако никто не мог и предположить, к каким последствиям приведет вступление нового папы в руководство католической церковью. В первый же месяц своего пребывания на троне он амнистировал более тысячи политических заключенных и изгнанников[532]. Через несколько недель по инициативе папы был устроен праздник в садах на Квиринале для лиц обоих полов.

Пий IX начал активно поощрять разработку планов строительства железных дорог, столь ненавистных его предшественнику, и устройство газового освещения на римских улицах, а также отменил цензуру и обеспечил полную свободу печати[533]. Началась реформа таможенных тарифов, в результате чего были достигнуты принципиальные договоренности о создании таможенного союза между Папской областью, Пьемонтом и Тосканой. В правительство Папской области были введены миряне. Последовала отмена нелепого закона папы Льва XII, обязывавшего иудеев посещать христианские проповеди раз в неделю, а также были расширены права местных властей. Еще бóльшую реакцию сторонников реформ вызвала нота протеста папы, направленная австрийскому канцлеру князю Меттерниху, связанная с занятием австрийскими войсками города Феррары[534]. Эти шаги главы католической церкви вызвали восторг во всех слоях общества, процесс либерализации на полуострове и объединения Италии в единое государство начал ассоциироваться с именем папы Пия IX и Папской областью.

Несмотря на смерть отца, первые месяцы жизни в Лондоне были для Луи Наполеона, по понятным причинам, весьма приятными. Он встретился со своими старыми друзьями и знакомыми: Бенджамином Дизраэли, Чарльзом Диккенсом, лордом Генри Палмерстоном, лордом Генри Брумом, лордом Арчибальдом Монтгомери, графом Альфредом д’Орсе, Маргаритой Гардинер (графиней Блессингтон) и другими. Стал завсегдатаем нескольких модных лондонских клубов: The Army and Navy Club, The Junior United Services Club, The Athenaeum и др. Посещал светские мероприятия, деловые и званые обеды и ужины, театральные постановки.

Британский высший свет снова принял его. Несколько загадочный, авантюрного склада принц пользовался большой популярностью. Английские газеты с удовольствием отводили места на своих полосах для описания светских мероприятий с участием бывшего узника замка Ам.

При этом вести блестящую жизнь в стиле высшего английского общества наподобие той, какой он наслаждался шесть-семь лет назад, Луи Наполеон уже не мог. Этому было простое объяснение: принц лишился львиной доли своих накоплений и доходов. К этому времени уже были распроданы поместье Арененберг и замок Готтлибен, исторические реликвии и ценности, бóльшая часть произведений искусств и ценных бумаг. Расточительный образ жизни и политические авантюры истощили материальные возможности племянника императора Наполеона.

Жарким летом 1846 года Луи Наполеон вместе с кузеном, Наполеоном Жозефом (Плон-Плоном), отправился на воды в городок Бат. Вначале они заняли самый лучший и дорогой номер люкс в Pulteney’s Hotel, но вскоре принц любезно отдал его маркизе Анжлси, чей муж потерял ногу в сражении при Ватерлоо. По словам Луи Наполеона, «это привилегия — оказать услугу жене столь выдающегося солдата»[535]. Анжлси была весьма признательна, и между ее семейством и принцем установились дружеские отношения.

В сентябре 1846 года к Луи Наполеону и Наполеону Жозефу в Бат на несколько дней присоединилась Корну с супругом. Они с удовольствием провели время, в том числе в путешествиях по графствам юго-западной Англии.

В октябре того же года Луи Наполеон обосновался в курортном Брайтоне. Здесь он наслаждался спокойствием и уютом, морским пейзажем и воздухом, а также возобновил свои длительные конные прогулки[536]. Время от времени посещал местный театр и общался с представителями высшего света, которые отдыхали на побережье.

Как и положено, героическую и загадочную фигуру 38-летнего принца постоянно окружало множество слухов, в том числе о его отношениях с женщинами. И не раз пересуды общества практически подводили его под венец вместе с той или иной представительницей какого-нибудь известного рода. При этом от глаз близко знавших его английских знакомых не скрылось, что принц заметно изменился физически и эмоционально. По мнению лорда Малмсбери, «его выражение стало более озабоченным, а плечи ссутулились»[537].

Тем временем засушливые лето и осень 1846 года сказались на экономике многих стран Европы. Неурожай основных сельскохозяйственных культур привел к тому, что за несколько месяцев взлетели цены на пшеницу, картофель, кукурузу, бобовые. Во Франции урожай 1845 года был приблизительно на 30 % меньше, чем годом ранее[538]. С осени 1846 года, когда неурожай оказался еще более значительным, хлебные цены, не превышавшие 22 франка за один гектолитр пшеницы, стали резко расти, и в конце мая 1847 года гектолитр пшеницы стоил в среднем 38 франков, а в отдельных районах — более 50 франков[539]. В историю страны 1847 год вошел под названием «года дорогого хлеба».

В дождливый 1845 и засушливый 1846 годы Франция претерпела и другие невзгоды: болезнь виноградников осенью 1845 года, недород шелковых коконов в метрополии и в колониях, недород чечевицы, бобов, гороха[540]. В Ирландии неурожай картофеля привел к голоду, что впервые, вопреки всем проповедям сторонников свободного рынка, ужаснуло британское общество. В Англии неблагоприятные погодные условия также сказались на сельском хозяйстве. Росли цены на продовольствие, снижались потребление и спрос на промышленную продукцию. Как следствие, замедлился рост промышленного производства и внешнеторгового оборота.

В ноябре 1846 года отдохнувший и посвежевший Луи Наполеон вернулся в Лондон. В начале 1847 года он снял небольшой кирпичный дом на King Street, недалеко от Piccadilly. Как говорит Страус-Шом: «Этот довольно скромный, за небольшую плату кирпичный дом на King Street отражал его новые, значительно сократившиеся материальные возможности: только секретарь, Телен, повар и пара горничных, а не прежние двадцать человек, которых он держал в Carlton Gardens, и более трезвый взгляд на ситуацию. Вскоре к нему присоединился его ближайший компаньон Анри Конно, освобожденный из Ама»[541]. Правда, от богемной атмосферы, царившей в большом доме на Carlton Terrace, остались только воспоминания. И все же он был счастлив, о чем и написал в начале февраля 1847 года своему другу Вильяру: «Я переселился за последние две недели в мой новый дом и впервые за семь лет наслаждаюсь удовольствием жить под собственной крышей»[542].

Каждый вечер принц прогуливался до St James’s Square, где с удовольствием играл в вист со своим старым приятелем Монтгомери, лордом Эглинтоном. По его приглашению Луи Наполеон на несколько дней приехал в замок Эглинтон в Шотландии, в котором не был с 1839 года, когда принял участие в знаменитом рыцарском турнире. Кроме того, принц посетил живописнейшие места северо-западной Шотландии — озера Лох-Ломонд и Лох-Кэтрин, а также лесные массивы Троссаха и очаровательный замок Дамбартон. Ненадолго посетил также Северную Ирландию[543]. Несколько дней вместе с герцогом Уильямом Гамильтоном, который был женат на Марии Амелии Баденской, дочери Стефании де Богарне, провел в средневековом замке Бродик на острове Арран[544]. Побывал в Лондондерри, в парке Виньярд, в графстве Дарем и нанес визит дантисту принца-регента Сэмюэлю Картрайту в Найзель, возле Севенокса[545].

Луи Наполеону понравились идиллически умиротворенная, спокойная атмосфера сельской Шотландии, отношения между дворянством и крестьянами, дружеское расположение, которое ему неизменно оказывали местные жители. Открытый и искренний характер шотландцев ему чрезвычайно импонировал.

У большинства британцев принц вызывал приятное впечатление. Его манера общения и поведения вполне вписывалась в британскую культуру, хотя некоторые суждения удивляли своей категоричностью. Не было также единства мнений относительно его политических взглядов. Например, как-то, находясь в гостях у участника знаменитого сражения при Ватерлоо полковника Дамера в Дорчестере, Луи Наполеон имел продолжительную беседу о политике с лордом Алванли, одним из генералов герцога Веллингтона. В ходе разговора принц поведал лорду, что будет делать, когда станет императором. Дамер, присутствовавший при этом, подумал, что Луи Наполеон очень «воспитанный» человек и имеет «тысячу хороших и приятных качеств», но, как он позднее сказал лорду, «в части политики, мой дорогой Алванли, он такой же чокнутый, как торговец шляпами»[546].

А в редакции газеты The Times, например, придерживались иной точки зрения. Однажды вечером журналист Форбс Кэмпбелл пригласил Луи Наполеона в офис издания, чтобы показать, как готовится выпуск газеты на следующий день. Один из коллег Кэмпбелла позднее сказал, что с удивлением обнаружил, как серьезно Луи Наполеон говорил о политике и не был, как им сообщили, «легкомысленным человеком развлечений»[547].

Сотрудники The Times, может быть, были и правы, но летом 1847 года Луи Наполеон, как и весь высший свет Британии, был полностью во власти развлечений, а точнее театрального искусства. Этот год ознаменовался тем, что в Лондоне с ошеломляющим успехом шли оперные, балетные и театральные постановки, в главных партиях выступали такие мировые знаменитости, как шведская оперная дива Женни Линд; проводившая последний сезон в своей блистательной карьере итальянская балерина Мария Тальони, а также ее молодые соперницы Карлотта Гризи, Фанни Черрито, Каролина Розати, замечательные французские актрисы Полин-Виржини Дежазе и Роз Шери. Хорошо знакомые постановки — «Сомнамбула», «Норма», «Эрнани», «Свадьба Фигаро», «Роберт-Дьявол» — чередовались с премьерами, а все театральное действо настолько заворожило публику, что постоянными зрителями лондонских театров в тот год стали королева Виктория и ее супруг принц Альберт.

22 июля 1847 года на сцене Королевского театра состоялась премьера оперы «Разбойники». За дирижерским пультом был сам автор музыки, 33-летний итальянский композитор Джузеппе Верди. На спектакле присутствовали королевская чета, премьер-министр лорд Рассел, герцог Веллингтон и другие британские и европейские аристократы. В их числе был и Луи Наполеон. Музыка очаровывала, а исполнители были в ударе. Раз за разом разгоряченная публика оглушительными овациями встречала арии Амалии в исполнении великолепной Линд. Премьера прошла с огромным успехом и получила восторженные отзывы прессы.

Луи Наполеон участвовал в специальной подписке среди аристократов, которая давала право посещать театральные постановки[548]. Он старался не пропускать наиболее значимые спектакли, и в этом весьма преуспел. В общей сложности в тот сезон Луи Наполеон посетил двадцать постановок, герцог Веллингтон — девятнадцать, королева Виктория и принц Альберт — восемнадцать[549].

Луи Наполеон, как и другие «господа», прекрасно ощущал себя в театральной среде. Он познакомился с Верди, подружился с одним из организаторов лондонского театрального сезона 1847 года, «очаровательным и предприимчивым евреем Бенджамином Леви, который взял себе имя Ламли и отказался от карьеры парламентского репортера, чтобы стать самым успешным театральным импресарио своего времени»[550].

По завершении театрального сезона Ламли пригласил принца на вечеринку в саду, которую он дал в своем доме в Фулхэме для оперных певцов и балетных танцоров. Там Луи Наполеон встретил Линд и был одним из танцоров в кадрили с Тальони, Гризи и Черрито[551]. У него и Тальони не было недоброжелательности друг к другу, которая существовала со времени их последней встречи восемь лет назад. Она считала его очаровательным, а он больше не пытался ее соблазнить.

Возможно, у него была любовь с красивой Шери во время ее сезона в комедиях Огюстена Скриба в апреле 1847 года, поскольку она позволяла ему посещать ее одну в своем доме. Он не добился успеха у другой французской актрисы, Эжени Дош, которая через два года после встречи с ним в 1846 году была первой исполнительницей роли главной героини Маргариты Готье в драме «Дама с камелиями». Она отказалась стать его любовницей и вместо него выбрала графа Пембрука, покинувшего ее несколько месяцев спустя[552].

Луи Наполеон компенсировал неудачу с Дош своим успехом с обворожительной Рашель. Элиза Феликс, дочь блуждавшего еврейского торговца, родилась в придорожной гостинице в Швейцарии и, воспитанная в трущобах Парижа, отправилась на французскую сцену под именем Рашель. Она стала самой известной актрисой в Европе и любовницей нескольких видных господ. Ее любовниками были Альфред де Мюссе и граф Валевский, сын Наполеона и польской графини Марии Валевской, который стал высокопоставленным дипломатом на службе Луи Филиппа[553]. Хотя она специализировалась в роли величественных и трагических героинь, в личной жизни Рашель была жизнерадостной и веселой, очень гордилась своим прошлым и еврейским происхождением.

«Moi toute juive», — любила она похвалиться[554]. Рашель стала любовницей Луи Наполеона летом 1846 года, после того как он увидел ее в роли Федры в одноименной трагедии Расина[555]. Ее любовные дела были такими же печально известными, как вспышки ярости, каким она иногда подвергала своих безуспешных и отставленных любовников.

Луи Наполеон восторженно отзывался о Рашель. Несомненно, она скрасила его пребывание в Англии в этот период времени, но гораздо важнее стало знакомство с другой женщиной, которая стала его любовницей и помощницей в делах. Эта женщина сыграла огромную роль не только в личной жизни принца, но и в политической. Ее звали Элизабет Энн Харриет, или просто Харриет Говард.

Один из самых авторитетных биографов Наполеона III, Ридли, пишет об этом следующее: «Существуют противоречивые истории о том, где он впервые встретил женщину, которая запомнилась в истории как „Мисс Говард“, хотя современники чаще всего ее называли „Миссис Говард“. Элизабет Энн Харриет родилась в 1823 году в Брайтоне, где ее дед владел Castle Hotel, а отец был сапожником. К тому времени, когда ей исполнилось двадцать четыре года, летом 1847 года, она была инструктором верховой езды в Кембридже, любовницей жокея Джеймса Мейсона, который в 1839 году выиграл первые Великие национальные скачки. Она с шиком жила в большом доме в районе St John’s Wood в качестве любовницы майора Фрэнсиса Мартина, служившего в лейб-гвардии. Однако маловероятно, что она когда-либо была обычной проституткой на Tottenham Court Road (одна из улиц Лондона. — Прим. авт.), как утверждали злые языки. Майор Мартин ввел ее в полупорядочную часть общества, где доминировали друзья Луи Наполеона, граф д’Орсе и леди Блессингтон. Согласно одной истории, мисс Говард впервые увидела Луи Наполеона и влюбилась в него, когда пошла понаблюдать за ним и его коллегами-конкурентами, готовившимися к турниру в Эглинтоне в таверне Eyre Arms, в St John’s Wood.

Элизабет Энн Харриет (Харриет Говард).

Художник Э. Каппелар, 1850

Другая история гласит, что она столкнулась с ним в тумане у Королевского театра в районе Haymarket в Лондоне зимой 1846/ 1847 года, и он проводил ее домой. Говард дала ему чаевые, предполагая, что он полицейский, но он появился на следующий день, представился и сказал, что сохранит монету, которую она ему дала, в качестве сувенира на всю оставшуюся жизнь. Скорее всего, леди Блессингтон познакомила их в Гор-Хаусе.

В это время мисс Говард была несчастна, поскольку майор Мартин, кого она очень любила, покинул ее. Ее тотчас начали преследовать несколько пэров и джентльменов, стремившихся занять место майора, но она выбрала Луи Наполеона. Среди тех, чьи домогательства она отвергла, был Александр Кинглейк, барристер, путешественник и писатель. Кинглейк не мог понять, как мисс Говард могла предпочесть Луи Наполеона, а не его. Позднее он стал членом парламента и в палате общин, а также на страницах своей книги об истории Крымской войны нещадно критиковал политику Наполеона III. Было высказано предположение, что это он делал из зависти к Луи Наполеону, кто обошел его на любовной стезе к мисс Говард. Однако представляется, что это большая несправедливость по отношению к Кинглейку, который отнюдь не был единственным англичанином, осуждавшим в то время Наполеона III.

Луи Наполеон поселил мисс Говард в доме номер 9 на Berkeley Street, недалеко от собственного дома на King Street. Она была ему преданна и чрезвычайно полезна. Несмотря на свое скромное происхождение, Говард была очень богата, получив большое наследство. Предоставив свои деньги и помощь в полное распоряжение Луи Наполеона и бонапартистского дела, она тем самым облегчила его финансовые трудности»[556].

Луи Наполеон был чрезвычайно доволен своими отношениями с Харриет Говард. С ее помощью удалось поправить финансовые дела. Кроме того, она, имевшая собственного сына, Мартина, взяла на воспитание двух сыновей Луи Наполеона от его связи с Элеонорой Верже-Камю (Александрин) — Эжена и Людовика[557].

Во второй половине 1847 года внимание Луи Наполеона опять было сосредоточено на ситуации во Франции. Там продолжал разворачиваться жесточайший социально-экономический кризис. Проблемы в сельском хозяйстве совпали с общей стагнацией в экономике. Наблюдалось снижение добычи угля и промышленного производства. В тяжелом положении оказались текстильная, строительная отрасли, железнодорожное строительство.

Проблемы в сельскохозяйственном и промышленном секторах привели к существенному снижению реальной заработной платы, обнищанию части населения в городах и многих сельскохозяйственных районах, росту безработицы и преступности.

Рынок ценных бумаг, который стремительно рос в предыдущие годы, начал резко откатываться назад. Подешевели акции многих компаний. Последовала череда банкротств. Возникла биржевая паника. Вкладчики массово начали изымать свои вклады. Государственный дефицит в 1847 году в размере 247 миллионов франков достиг 25 % бюджета[558]. Налоговая система была неспособна сбалансировать и обеспечить потребности государственного бюджета. Впервые с 1817 года Банк Франции повысил учетную ставку до 15 % годовых[559]. Золотой запас Банка Франции, который в 1845 году равнялся 320 миллионам франков, в январе 1847 года насчитывал всего 47 миллионов[560]. Правительство Ф. Гизо предпринимало отчаянные меры для стабилизации ситуации, но они не привели к положительным результатам. Банк Франции обратился к англичанам с просьбой получить кредит в размере 1 миллиона фунтов стерлингов[561].

В этих условиях общее недовольство, естественно, трансформировалось в активизацию политической и общественной жизни. Происходил процесс консолидации различных групп оппозиции (республиканцы, монархисты, бонапартисты, династическая оппозиция и др.). Гораздо более внушительную силу на политической карте страны начали представлять рабочие, имевшие уже к этому времени свои кружки, определенный идеологический инструментарий и лидеров.

По инициативе лидера «династической оппозиции» Одилона Барро начали проводиться публичные банкеты, во время которых произносились под видом тостов речи, содержавшие критику правительства и требование реформ. Банкеты проводились с целью подтолкнуть правительство к проведению реформ и тем самым, по мнению О. Барро, избежать революционного взрыва[562].

Законодательная сессия, открывшаяся 28 декабря 1847 года, проходила в бурной обстановке. Речи ораторов оппозиции изобличали правительство в продажности, расточительности, предательстве национальных интересов. Через несколько дней в своем выступлении депутат-либерал Алексис де Токвиль прямо заявил о неизбежности революции. По его словам, она должна произойти вследствие изношенности режима, консерватизма власти предержащей, недовольства сторонников всеобщего голосования, обнищания народа и возвращения сознания рабочих к идеям революции[563]. Правительство Луи Филиппа всячески пыталось отбиться от нападок оппозиции, в том числе используя репрессивный аппарат. Предстоявший 1848 год обещал быть во Франции весьма жарким.

Для Луи Наполеона 1847 год был в целом удачным, и он в приподнятом настроении с удовольствием принял приглашение семейства Анжлси провести Рождество в их живописном загородном доме в Бодесерте в Стаффордшире. Маркизы Анжлси славились своим гостеприимством, и к ним постоянно приезжали друзья и знакомые. Луи Наполеон на несколько дней оказался в уютной семейной обстановке. Дни проходили в беседах, прогулках по замечательному местному парку, за игрой на пианино и карточным столом.

На хозяев и всех гостей Луи Наполеон произвел самое приятное впечатление. Впоследствии они единодушно говорили, что он был «всегда вежливым»[564]. Луи Наполеон также наслаждался обществом добрых людей, в том числе привлекательных женщин. В числе гостей в Бодесерте была красивая графиня Десарт, и когда кто-то спросил Луи Наполеона, как ему понравился дом, он ответил, обратившись к графине: «Мне очень нравится Бодесерт, но еще больше красивая Десарт»[565].

Наступил новый, 1848 год, и никто в Бодесерте не мог и представить, что этот год станет одним из важнейших в истории континента, а Луи Наполеон станет хозяином Елисейского дворца в Париже и руководителем Франции.

Глава 8

1848 год. Гражданин Луи Наполеон

В начале января 1848 года восстало население города Палермо (остров Сицилия) против бурбонского правительства неаполитанского короля Фердинанда II. Вскоре остров отделился от остальной части королевства, и к концу января волнения перекинулись на материк, в том числе в столицу — Неаполь. Под напором революционных событий на юге вспыхнули волнения в герцогстве Тосканском.

29 января 1848 года неаполитанский король Фердинанд II объявил о введении конституции, свободе печати и создании гражданской милиции[566]. Через неделю о введении конституции было объявлено и в герцогстве Тосканском.

О желательности введения конституции в Сардинском (Пьемонтском) королевстве 11 февраля 1848 года заявил король Карл Альберт[567]. Конституция в форме Статута была введена 14 февраля. Королевство Сардиния также приняло решение о введении зелено-бело-красного флага, который уже был символом королевства и впервые появился в 1796 году[568].

Тем временем по Франции эхом разносились отголоски жарких парламентских дискуссий и настойчивых требований изменить ситуацию к лучшему. Оппозиционные газеты требовали перемен. Правительство не шло на уступки и пригрозило решительно подавить любые выступления. Началась волна преследований оппозиционных изданий. При этом на предупреждение о тревожной ситуации и возможных революционных выступлениях Луи Филипп отшутился, что зимой парижане революций не делают[569].

Однако оказалось — делают. Не добившись результатов в стенах парламента, оппозиционные лидеры вернулись к политике проведения банкетов. Новый большой банкет сторонников избирательной реформы в столице, назначенный на 19 января и тогда же запрещенный властями, был перенесен на 22 февраля[570]. Он должен был сопровождаться мирной уличной демонстрацией в защиту свободы собраний. После того как власти заявили, что не допустят ни банкета, ни демонстрации, лидеры оппозиции, хорошо осведомленные о решительном настроении жителей Парижа, решили подчиниться и банкет не проводить.

В ночь с 21 на 22 февраля 1848 года на стенах парижских домов был расклеен указ, запрещавший любые собрания, митинги и шествия. Вопреки этому, с раннего утра вторника, 22 февраля, толпы горожан с пением «Марсельезы» начали стекаться к местам, объявленным сборными пунктами запрещенной демонстрации. Некоторые демонстранты двинулись к королевскому дворцу. Кое-где начались стычки демонстрантов с полицией, а также с правительственными войсками. Наибольшей активностью среди восставших выделялись студенты и рабочие. Появились первые баррикады. Рабочие и студенты приступом взяли оружейные лавки, и в руках демонстрантов появились ружья и пистолеты. День в городе завершался под звуки стрельбы и стук молотков, разбивавших мостовые и возводивших все новые и новые баррикады.

На следующий день стычки и схватки восставших с войсками и полицией продолжали разрастаться. В борьбу вступили участники тайных обществ, число баррикадных бойцов в центре и рабочих предместьях неуклонно увеличивалось. Во второй половине дня в ряде районов Парижа начались полномасштабные боевые действия. В это время батальоны Национальной гвардии стали уклоняться от столкновений с восставшими и проявлять к ним сочувствие. В рядах гвардейцев раздались крики «Да здравствует реформа!» и «Долой Гизо!».

Вечером, с учетом неожиданного поворота дел, король отправил в отставку правительство Гизо и назначил новым главой правительства графа Луи-Матьё Моле, который пользовался репутацией либерального орлеаниста. Король также назначил командующим войсками в столице маршала Тома Робера Бюжо. Маршал ранее уже принимал участие в подавлении народных выступлений, поэтому это новость с негодованием была встречена восставшими.

В то же самое время на бульваре Капуцинок разыгралась кровавая драма: по безоружной колонне демонстрантов, направлявшихся к зданию Министерства иностранных дел, где проживал Гизо, открыло оружейный огонь подразделение, охранявшее министерство. Весть об этом мгновенно распространилась по городу и подлила масла в огонь. Под конец дня некоторые восточные районы города и предместья полностью перешли под контроль восставших.

Утром 24 февраля маршал Бюжо послал войска против восставших, забаррикадировавшихся в восточных кварталах города, но солдаты дрались крайне неохотно. Бóльшая часть Национальной гвардии вышла из повиновения командованию, а некоторые гвардейцы присоединились к восставшим.

Весьма тревожно и неспокойно было всю ночь и все утро в верхах политического олимпа. Началась правительственная лихорадка. Граф Моле отказался встать у руля правительства, следующим сразу же отказавшимся от этой должности стал Тьер, а после него и лидер династической оппозиции О. Барро. Все больше районов города переходили в руки народа. К 11 часам утра был захвачен Пале-Рояль. Тут завязалось настоящее сражение. Луи Филипп показался верхом перед войсками, но, встреченный крайне холодно и повсюду услышав крики «Да здравствует реформа!», вернулся во дворец. Он совершенно пал духом.

В полдень вооруженные отряды восставших начали штурм королевской резиденции — Тюильрийского дворца. Уступая давлению окружающих (в том числе собственных сыновей), король после долгих колебаний отрекся от престола в пользу малолетнего внука — графа Парижского, а его мать, герцогиню Орлеанскую, королевским указом назначили регентшей. После подписания отречения Луи Филипп, переодевшись в костюм парижского буржуа, вместе с бывшей королевой покинул Тюильри через боковой выход, но по пути к карете попал в толпу штурмовавших. Раздались крики, призывавшие расправиться с бывшим монархом. И только благодаря мужественным офицерам кирасирского полка, которые пришли на помощь Луи Филиппу и убедили разгоряченный народ «не брать грех на душу», удалось добраться до кареты и выбраться за пределы Парижа[571].

По пути следования, по воспоминаниям окружающих, бывший монарх в задумчивости повторил несколько раз одну и ту же фразу: «Как Карл X! Как Карл X!»[572]. В конечном итоге король, который восемнадцать лет назад пришел к власти на волне массового воодушевления и поддержки, олицетворявший идеи свободы и либерализма, оказался политическим банкротом, был всеми оставлен и под оскорбительные крики толпы вынужден позорно бежать из столицы. Днем 24 февраля 1848 года вооруженная толпа после яростного штурма захватила Тюильрийский дворец, королевский трон был перенесен на площадь Бастилии и под восторженные крики народа торжественно сожжен на огромном костре.

В те минуты, когда под троном начинал разгораться костер, в узком кругу депутатов и политиков интенсивно шло обсуждение кандидатуры на французский трон и членов нового правительства. Прозвучал призыв поддержать кандидатуру малолетнего графа Парижского на трон, а его матери — в качестве регентши. В газете Le National появился список членов правительства во главе с Альфонсом де Ламартином, составленный буржуазными республиканцами, а в газете Réforme был опубликован список правительства, подготовленный левыми республиканцами. Кое-где послышались голоса в поддержку главы бонапартистской партии Луи Наполеона[573].

В Бурбонском дворце заседала палата депутатов, и монархическое большинство палаты было готово поддержать регентство герцогини Орлеанской. Небольшая группа республиканцев, склонив на свою сторону Ламартина, выступила с предложением создать Временное правительство. Пламенную речь с трибуны произнес Ламартин. Развернулись бурные дебаты. Большинство депутатов продолжали настаивать на сохранении монархического строя. В это время в зал заседания ворвалась вооруженная толпа народа и под крики «Долой палату! Вон бессовестных торгашей! Да здравствует республика!»[574] вытолкала депутатов наружу.

Оставшиеся депутаты под давлением заполнивших зал повстанцев решили избрать Временное правительство. Одобрение присутствовавших получил список, помещенный в газете Le National. Через некоторое время одобрение получил также и список газеты Réforme.

Дальнейшее действо уже по устоявшейся революционной парижской традиции перенеслось в городскую ратушу. В присутствии многотысячной вооруженной толпы, заполнившей здание и площадь, был составлен и оглашен под одобрительные возгласы народа следующий список членов Временного правительства: А. Ламартин, Ф. Араго, Ж. Дюпон, Л.-А. Гарнье-Пажес, П. Мари, А. Кремье, А. Марраст, А. О. Ледрю-Роллен, Ф. Флокон, Луи Блан и Альбер — только последние четыре, предложенные редакцией Réforme, издавна держались республиканских взглядов. Председателем правительства был избран престарелый адвокат Ж. Дюпон де л’Эр, участник революций конца XVIII века и 1830 года. Дряхлый и больной старик, он большой роли не играл. Действительным главой Временного правительства стал Ламартин, взявший себе портфель министра иностранных дел, которого давно добивался. Луи Блан и Альбер были делегированы в состав правительства рабочими Парижа.

Таким образом, в правительстве были представлены: буржуазные республиканцы — Ж. Дюпон (глава правительства), А. Ламартин (министр иностранных дел), Ф. Араго (морской министр и по делам колоний), Л.-А. Гарнье-Пажес (вначале мэр Парижа, в дальнейшем — министр финансов), П. Мари (министр общественных работ), А. Кремье (министр юстиции), А. Марраст (мэр Парижа); мелкобуржуазные демократы — А. О. Ледрю-Роллен (министр внутренних дел), Ф. Флокон (с 11 мая 1848 министр земледелия и торговли) и социалисты — Луи Блан и Альбер (оба — министры без портфеля). Кроме того, префектом полиции Парижа стал самовыдвиженец — республиканец М.-Л. Коссидьер.

Завершение дня 24 февраля 1848 года прошло в кадровых назначениях и жарких дискуссиях о дальнейшей форме правления во Франции. Толпа требовала немедленного провозглашения республики. Однако со всей страстью своего ораторского искусства Ламартин доказывал, что Париж не может навязывать свою волю стране и вопрос о форме правления страны должен быть решен будущим Учредительным собранием, а Временное правительство может лишь выразить пожелание об установлении республики[575]. Некоторые члены нового правительства поддержали позицию Ламартина.

Утром 25 февраля 1848 года вооруженные массы народа заполнили площадь перед зданием городской ратуши, где заседало Временное правительство. Депутация от рабочих во главе со старым революционером доктором Распайем потребовала от правительства немедленного провозглашения республики и пригрозила новой революцией, если это требование не будет выполнено[576]. Членам правительства было дано два часа для принятия решения. Но еще до истечения этого срока на всех правительственных зданиях Парижа появилась сделанная большими буквами надпись: «Французская республика. Свобода, равенство, братство»[577]. Два часа спустя была официально провозглашена республика — вторая по счету.

Цепь событий, которая привела к объявлению в стране республики, несомненно, обращает на себя внимание. Прежде всего тем, что главной (и притом вооруженной) движущей силой революции стали рабочие. Это было впервые в истории. Буржуазные и демократические лидеры еще как-то пытались влиять на настроения революционной толпы, но делать это становилось все труднее. Временами вооруженные массы людей уже никого не слушали. Стихийность и революционная целесообразность брали верх.

В этих условиях правительство было вынуждено, несмотря на внутреннее несогласие с призывами, доносившимися с улиц Парижа, постоянно уступать вооруженной толпе и исполнять ее волю. Так, утром 25 февраля рабочие потребовали признания красного знамени государственным знаменем республики (в результате бурного обсуждения трехцветное знамя осталось, но с прикрепленной к древку красной розеткой), а через несколько часов следующая рабочая делегация, потрясая оружием, уже требовала признания «права на труд». Другая большая рабочая демонстрация заявила членам правительства, что желает немедленного издания декрета о праве на труд. Ламартин пытался убедить рабочих делегатов, что Временное правительство и без того заботится о положении трудящихся, но был прерван суровыми словами рабочего-коммуниста Марша: «Довольно слов, довольно поэзии! Народ не хочет больше фраз: он хозяин положения и приказывает вам немедленно декретировать право на труд»[578]. В итоге Луи Блан предложил текст декрета, по которому Временное правительство обязывалось «гарантировать рабочему его существование трудом» и «обеспечить работу для всех граждан».

В последующие дни правительство, не без давления, приняло чрезвычайно важные решения, направленные на улучшение положения рабочих и бедняков, в том числе: декрет о сокращении на 1 час рабочего времени (до 10 часов в Париже и до 11 часов в провинции); об уничтожении системы сдачи казенных работ подрядчикам, которые уже сами нанимали рабочих и нещадно их эксплуатировали; о снижении цен на хлеб; о предоставлении рабочим ассоциациям миллиона франков, оставшегося от цивильного листа[579] бывшего короля; о возврате из ломбардов заложенных бедняками предметов первой необходимости; об отмене классовых ограничений для вступления в Национальную гвардию; о введении всеобщего избирательного права для мужчин, достигших 21 года; об организации работы для безработных в национальных мастерских; о создании мобильной гвардии и др.

Это были важные и необходимые решения для улучшения жизни широких слоев населения, но несмотря даже на то, что многие члены правительства были искренними сторонниками республики и социальных реформ, выполнение действий под дулом оружия им явно пришлось не по душе. Это был урок, который запомнился французским политикам надолго. Впоследствии они будут стараться делать все, чтобы не повторять ошибок 1848 года.

Следующим важным моментом стало то, что в рабочей и в целом в трудовой массе населения Парижа начали набирать популярность радикальные идеи насильственного социального переустройства. Какова была конечная цель этих насильственных действий? Это было неясно, хотя лозунги уже имелись: «Республика труда», «Социальная и демократическая республика» и т. д. Но борьба с «буржуазией» и «всякими прочими зажиточными» уже началась, и велась она с помощью оружия.

Уроком февральских дней 1848 года было и то, что произошел радикальный слом старого государственного аппарата. Прежняя администрация и чиновничество уже никак не выполняли функции государственного управления, регулярные войска были выведены из города, полиция скрылась, авторитет власти неуклонно стремился к нулю. Все это непосредственным образом сказалось на повседневной жизни горожан. Хозяйственная жизнь в огромном городе начала замирать, не работало большинство лавок и магазинов, ощущались нехватка продуктов и признаки голода. В городе наблюдались повальный грабеж и самосуд. Весьма неуютно стало не только в рабочих кварталах и предместьях, но и в богатых западных и северо-западных районах Парижа. Многие богатые и зажиточные граждане стремились любыми путями выехать за пределы города.

Вместе с тем события, разворачивавшиеся в Париже, были весьма неоднозначно встречены в целом по стране. В большинстве своем Франция оставалась крестьянской страной, и ее судьба в конечном итоге решалась в провинции, хотя и с оглядкой на столичный мегаполис. Будущее революции и республики было неопределенным.

* * *

Благодаря телеграфу новости о событиях в Париже быстро достигли Лондона. Однако никаких подробностей не было, и это чрезвычайно нервировало Луи Наполеона. Он решил не мешкая отправиться во Францию.

Рано утром в субботу, 26 февраля 1848 года, Луи Наполеон, Орси и Телен покинули Лондон и направились в Дувр. Там они пересели на пароход и отплыли в Кале. В целях безопасности принц и его спутники представлялись англичанами и использовали фальшивые британские паспорта[580]. Луи Наполеон старался лишний раз не показываться на людях.

Во Франции, в порту Кале, офицер-пограничник спросил у Луи Наполеона, является ли тот англичанином. на что получил положительный ответ[581]. В половине двенадцатого дня Луи Наполеон, Орси и Телен покинули Кале и добрались до Амьена. В четыре часа дня в Амьене они пересели на парижский поезд, но состав был задержан толпой заключенных, освобожденных из близлежащей тюрьмы в Дулане. Распевая революционные песни и выкрикивая республиканские лозунги, бывшие заключенные хотели без билетов отправиться на этом же поезде в столицу. В возбужденной толпе, которая штурмовала состав, Орси узнал лейтенанта Аладениза. Оставив своих спутников, итальянец вышел из вагона и переговорил с ним. Он попросил никому не говорить, что в поезде находится Луи Наполеон.

Поздним вечером поезд прибыл в городок Крей, в пятидесяти километрах от Парижа. Было объявлено, что дальше состав не пойдет из-за разрушенного железнодорожного полотна. Луи Наполеон, Орси и Телен заночевали в вагоне.

Утром они наняли коляску до Парижа. На въезде в столицу путешественники натолкнулись на высокую баррикаду, которая появилась в первые часы революции. Как и все въезжавшие в Париж, по приказу командования Национальной гвардии Луи Наполеон, Орси и Телен вынуждены были взять по одному булыжнику из баррикады, помогая уборке уличных заграждений. Выполнив распоряжение гвардейцев, они попросили извозчика ехать по городу таким образом, чтобы больше не заниматься расчисткой улиц. Как говорит Ридли, «извозчик, посмеявшись над тремя хорошими буржуа»[582], все же смог провезти своих седоков таким образом, что они больше не встретили по пути уличные завалы.

Путешественники поселились в Hôtel des Princes на улице Ришелье. Луи Наполеон тотчас же установил контакты с местными бонапартистами. Они посоветовали принцу сообщить властям о своем появлении во Франции и в Париже. Следуя этому совету, Луи Наполеон написал Временному правительству следующее письмо[583]:

Господа! Парижане своим героизмом уничтожили последние следы иностранного нашествия. Я спешу обратно из своего изгнания, чтобы стать под флагом недавно провозглашенной Республики. Уменя нет никаких других амбиций, кроме как служить своей стране. Я объявляю Временному правительству о своем прибытии.

Тем временем новость о прибытии в столицу Луи Наполеона начала быстро распространяться среди бонапартистов. Они решили широко проинформировать парижан о своем лидере. Бонапартисты начали расклеивать на улицах города портреты принца с одним-единственным словом, написанным большими буквами: «Луи»[584]. Вечером перед входом в Hôtel des Princes собралась огромная толпа, но Луи Наполеон так и не показался в окнах гостиницы.

На следующий день, 29 февраля, в Hôtel des Princes пришли несколько депутатов и политиков различных партий, которые встретились с главой бонапартистской партии. Утром этого же дня в отеле появился генерал Монтолон, кого Луи Наполеон видел последний раз еще в замке Ам, и принес письмо от Временного правительства. В этом письме правительство просило принца немедленно покинуть Францию «во избежание обострения опасной ситуации»[585].

Не зная, что предпринять, Луи Наполеон собрал совещание своих сторонников. Некоторые из них посоветовали ему выполнить просьбу правительства и объявить, что он временно покидает Францию, чтобы своим присутствием не подвергать опасности внутриполитическую стабильность в стране. Однако Персиньи, только что освобожденный из тюрьмы, начал убеждать принца отказаться от этого намерения и таким образом заставить Временное правительство взять на себя ответственность за его депортацию[586].

Выслушав все мнения, принц принял окончательное решение. Он написал новое письмо в адрес правительства, в котором заявил, что с глубоким разочарованием узнал, что даже после тридцати трех лет изгнания он все еще не может жить на родине, но наилучшим доказательством его патриотизма станет отъезд из Франции, чтобы не ставить под сомнение безопасность республики[587]. 2 марта 1848 года Луи Наполеон покинул Париж. Его пребывание во Франции длилось всего пять дней.

* * *

Революция во Франции ускорила взрыв революций в других странах. Как только новость о провозглашении республики в Париже дошла до Рейна, 27 февраля начались народные демонстрации в Бадене и других небольших государствах Западной и Юго-Западной Германии.

В городе Кёльне (Пруссия) 3 марта демонстранты потребовали проведения демократических реформ. Вслед за рейнскими провинциями Пруссии с 6 марта начались массовые демонстрации в Берлине, которые в скором времени переросли в уличные бои с полицией и регулярными войсками.

13 марта 1848 года вспыхнула революция в Вене, заставившая австрийского императора Фердинанда I отправить в отставку всемогущего князя Меттерниха, в течение нескольких десятилетий проводившего политику крайней реакции, а также отменить цензуру и дать обещание созвать провинциальные сеймы (ландтаги) для выработки конституции[588]. В австрийское правительство были введены некоторые либеральные чиновники.

18 марта народное восстание в Берлине вынудило прусского короля Фридриха Вильгельма IV вывести войска из столицы, отменить в Пруссии цензуру и обещать введение конституционного строя[589].

22 марта восставшее население Милана в результате кровопролитных баррикадных боев изгнало из города австрийские войска. Ломбардия и Венеция отделились от Австрийской империи[590].

Революционное движение охватило все немецкие государства, всю Италию, распространилось на Венгрию, находившуюся под властью Австрийской империи, на Ирландию, добивавшуюся отделения от Англии, отозвалось и в Англии (новым подъемом чартистского движения), и в Бельгии, и в Испании, и в Дании, и в Швеции, и в дунайских княжествах (Молдавии и Валахии), стремившихся сбросить с себя власть турецкого султана. Впервые с момента окончания наполеоновских войн Европа снова была охвачена потрясениями, которые изменят ее политический и социальный ландшафт.

* * *

Спецификой революции в Париже в 1848 году, в отличие от событий 1789 и 1830 годов, было то, что на этот раз международная обстановка действительно благоприятствовала французской революции. Более того, в некоторых сопредельных с Францией странах одновременно с подъемом в них революционного движения звучали (правда, на низовом уровне) призывы обратиться за помощью к революционной Французской республике. В этих условиях Временное правительство Франции 5 марта 1848 года выпустило манифест, в котором говорилось, что «провозглашение Французской республики не представляет акта агрессии против какой-нибудь существующей в мире формы правлении. Война не является принципом Французской республики; она ее примет, но сама ее не начнет»[591].

В этом документе Франция осуждала трактаты 1815 года, которые утратили в глазах нового правительства свое правовое значение. Однако территориальные границы, установленные этими трактатами, принимались Французской республикой как основа и исходная точка отношений с другими нациями. При этом, если «по воле Провидения пробил час переустройства угнетенных наций в Европе или в других частях света и если какое-либо враждебное вмешательство будет угрожать Швейцарии или Италии, а равно мешать их внутренним преобразованиям, Французская республика сочтет себя вправе в свою очередь прибегнуть к оружию для защиты этих законных движений»[592].

Кроме того, в документе говорилось о том, что «Французская республика исполнена решимости никогда не затушевывать во внешнем мире своего демократического принципа. Она не позволит скрыть от взора народов мирное сияние свободы. Она провозглашает себя интеллектуальной и сердечной союзницей всех прав, всякого прогресса, всякого развития учреждений тех наций, которые желают жить теми же принципами, что и она. Она не будет вести подпольную подрывную пропаганду среди своих соседей… Но сиянием своих идей, зрелищем порядка и мира, какое надеется дать всему свету, она будет осуществлять единственный и честный прозелитизм, прозелитизм уважения и симпатии. Это отнюдь не война, это — неизбежная сила вещей. Это вовсе не означает, что Франция собирается зажечь мировой пожар, это значит, что она намерена блистать со своего места на горизонте народов, чтобы идти впереди их и одновременно руководить ими»[593].

В долгосрочном плане это было исключительно важное заявление, которое, по сути, говорило о том, что республиканская Франция выходит из системы Венских договоренностей и, в отличие от прежних режимов, при необходимости готова начать активную внешнюю политику, в том числе с помощью оружия.

* * *

Тем временем в революционном Париже продолжали развиваться события. В период с 25 по 26 февраля 1848 года Временное правительство издало ряд декретов, наиболее важными из них были: решение о формировании в городе добровольческой «мобильной Национальной гвардии» из 24 батальонов по тысяче человек в каждом и решение о создании общественных работ для безработных, так называемых национальных мастерских[594].

Первое решение дало возможность Временному правительству в условиях распада старого государственного аппарата и давления вооруженных рабочих масс создать организованные вооруженные формирования, подчинявшиеся исключительно правительству. Кроме того, мобильная Национальная гвардия позволяла снизить уровень безработицы среди молодежи, поскольку предоставляла молодым людям достаточно высокое жалованье (превышало солдатское в 6 раз) и отличное обмундирование. В батальоны Национальной гвардии назначались офицеры, преданные Временному правительству. Сразу же нашлось много желающих вступить в ряды гвардии.

Второе решение удовлетворяло требованиям о социальных реформах и снижении уровня безработицы. В парижских национальных мастерских рабочие занимались планировкой улиц и площадей, посадкой деревьев на бульварах, земляными работами для железнодорожного и вокзального строительства. Часто выполнялась абсолютно ненужная работа, которая не приносила никакой реальной пользы городу. В мастерских был введен уравнительный принцип оплаты труда — по 2 франка в день, независимо от производительности труда того или иного рабочего. Рабочие были организованы по-военному — в бригады, батальоны, роты, взводы и т. д. Плохой организацией труда в этих мастерских руководство стремилось дискредитировать идею социализма и подорвать веру рабочих в его осуществимость. В то же время правительство рассчитывало организацией национальных мастерских расколоть ряды рабочего класса.

Экономический кризис и вызванная им огромная безработица привели к тому, что к середине апреля в парижских мастерских было уже 35 тысяч, а еще через месяц — свыше 100 тысяч человек[595]. Для всей этой огромной массы скоро не хватило работы, и в национальных мастерских была введена сокращенная рабочая неделя с оплатой нерабочих дней по 1 франку. Подобные мастерские были созданы также в Лионе, Руане, Марселе, Реймсе и некоторых других промышленных центрах.

В стране в целом ситуация была тревожной. Поскольку основную часть населения составляли крестьяне, то уже с конца февраля крестьянское брожение охватило центральные, восточные, западные и южные регионы. Крестьянская беднота повсюду принялась восстанавливать старинное право использования общинных угодий и бывших общинных земель. В Эльзасе и в районах Верхней Гаронны и Верхних Пиренеев вспыхнули крестьянские волнения, направленные против крупных землевладельцев, ростовщиков и спекулянтов землей. Были зафиксированы случаи столкновения с местной администрацией и воинскими частями. В некоторых районах крестьяне отказывались платить арендные платежи за землю.

В условиях экономического кризиса революция стала дополнительным фактором падения экономической активности, сворачивания предпринимательской деятельности, роста инфляции, увеличения безработицы. В некоторых городах (Руан, Лилль и др.) в знак протеста против установленных Временным правительством новых ставок заработной платы предприниматели закрывали предприятия либо переводили их на сокращенную неделю.

Государственные финансы пришли в полное расстройство. Повсеместно началась биржевая, банковская и денежная паника. Вкладчики изымали вклады из банков и сберегательных касс, многие банки обанкротились. Угроза банкротства нависла над Банком Франции. Его акции упали в цене на 25 %, толпы людей повсюду осаждали кассы банка, требуя обмена его банкнот на звонкую монету[596].

В этих условиях правительство издало 15 марта 1848 года декрет, по которому банкноты Банка Франции не обменивались на монеты из драгоценных металлов и были объявлены обязательными к приему населением по их нарицательной стоимости вместо монеты[597]. В целях облегчения расчетов в течение месяца Банк Франции эмитировал новые банкноты номинальной стоимостью в 100 франков. Частные провинциальные банки были подчинены Банку Франции и превращены в его отделения. Для получения от Банка Франции ссуды правительство предоставило ему в залог государственные леса.

Следующим важнейшим решением Временного правительства стало принятие по предложению министра финансов Гарнье-Пажеса решения увеличить на один год на 45 % все прямые налоги на земельных собственников[598]. Новый 45-сантимовый налог (каждый франк старых налогов увеличивался на 45 сантимов) ложился своей тяжестью главным образом на плечи миллионов мелких собственников земли и крестьян. Новый налог, естественно, вызвал среди крестьян ненависть к республике, которая еще больше ухудшила их положение.

Этот налог пришелся кстати всем правым силам — от крупных капиталистов и землевладельцев до духовенства и чиновничества, кто с помощью газет развернул успешную пропагандистскую кампанию в провинции, направленную против парижского пролетариата, утверждая, что ради «бездельников-рабочих»[599] и был введен этот налог на крестьянство.

* * *

Отъезд Луи Наполеона не означал, что его имя исчезло из политической жизни революционной Франции. Бонапартисты всячески старались продолжать раскручивать своего лидера в массах, утверждая, что трудности, которые переживало Временное правительство и республика в целом, были связаны в том числе и с игнорированием их партии и их лидера[600]. Уже весной 1848 года Луи Наполеон стал своеобразной альтернативой членам правительства и лидерам тех политических партий и групп, влиявших на текущие события.

Этому также способствовало то, что социалисты и левые (в том числе такие известные люди, как Луи Блан, Арман Барбес, Альбер, Распай и др.) видели в нем своего сторонника, кто в своих трудах ратовал за социалистические и даже республиканские идеи и пропагандировал их. Национальные мастерские были созвучны идеям Луи Наполеона о сельскохозяйственных организациях рабочих и являлись одним из путей решения вопроса о безработице. Шаги правительства по усилению роли государства в экономической сфере могли трактоваться как реализация некоторых экономических идей Луи Наполеона и т. д.

Крестьянство, обиженное новой революционной властью и ее экономической политикой, видело в Луи Наполеоне альтернативу парижским смутьянам и продолжателя дела великого императора Наполеона I. Этим мыслям большинства населения страны способствовала эффективная пропаганда бонапартистов.

Широкую известность во Франции также получила новость о яростной революционной борьбе в Тоскане сына Люсьена Бонапарта, Шарля Люсьена Бонапарта. Он стал одним из самых ярких лидеров итальянских революционеров[601]. Поэтому многие левые во Франции предполагали, что и Луи Наполеон, известный как многолетний борец со старым режимом, будет истинным вождем французского революционного движения. Поэтому нет ничего удивительного, что время от времени на парижских улицах и площадях в ходе рабочих демонстраций наряду с призывами в поддержку левых лидеров все активней звучали крики «Vive Napoléon!»[602].

В марте — апреле 1848 года произошли значительные изменения в политической и общественной жизни Парижа и провинции. С учетом давних революционных традиций в борьбу впервые за долгие годы вновь включились широкие народные массы. Большую роль в общественном движении начали приобретать политические клубы, которые по примеру конца XVIII века снова начали возникать и выходить на первые роли в политической жизни. В условиях свободы слова заметная роль также принадлежала многочисленным печатным изданиям. В первые месяцы революции выходило около 160 газет самых различных направлений. В последующем их количество выросло до 300. К маю общий тираж только рабочих газет в столице составлял около 400 тысяч экземпляров[603].

К концу марта в Париже насчитывалось 145 клубов, а в течение следующих трех месяцев их число удвоилось[604]. Стремительно росло количество клубов и в провинции. Большинство из них не имело ясного политического лица и какой-либо оформленной организации. Однако все вместе они отражали всю политическую палитру — от монархизма до крайне левого коммунизма.

В этих непростых условиях Временное правительство назначило на 9 апреля 1848 года выборы в Учредительное собрание Франции, которые под давлением массовых демонстраций были перенесены на 23 апреля 1848 года.

По стране началось выдвижение кандидатов. Бонапартисты обратились к Луи Наполеону с призывом о выдвижении его кандидатуры на выборы. Однако Луи Наполеон отклонил это предложение[605]. Он посчитал, что шансы на избрание не столь очевидны и возможен провал, а это будет серьезным препятствием для политической карьеры в будущем. Возможно, это решение уже было продиктовано жизненным опытом и определенным политическим чутьем. В тридцать лет принц не раздумывая бросился бы в предвыборную борьбу, но в сорок лет мудрость диктовала уже другие поступки.

При этом другие члены клана Бонапартов — Наполеон Жозеф (Плон-Плон) и Пьер Наполеон Бонапарт как представители Корсики, а также Люсьен Мюрат как представитель департамента Сены — выдвинули свои кандидатуры и получили значительную поддержку избирателей[606].

Выборы в Учредительное собрание были поддержаны подавляющим числом населения. В них приняло участие свыше 9 миллионов человек. Проголосовало более 84 % избирателей — самая большая явка на выборах во Франции до конца XIX века. Результаты выборов оказались ошеломляющими для левых сил. Из 880 депутатских мест около 500 принадлежало буржуазным республиканцам, около 80 — мелкобуржуазным демократам и только 18 мест — депутатам от рабочих.

С точки зрения политических сил, места в парламенте распределились следующим образом[607]: Ламартин и умеренные республиканцы получили явное большинство — 500 мест, Тьер и орлеанисты — 200, Ледрю-Роллен, социалисты и радикалы — не более 100 депутатских мест, легитимисты — около 100. Наполеон Жозеф (Плон-Плон), Пьер Наполеон Бонапарт и Люсьен Мюрат были также избраны в Учредительное собрание.

Результаты выборов означали полное поражение рабочих и левых политический идей. Огромную лепту в политический расклад внесли голоса крестьян. У многих из них было стойкое неприятие республики, которая ухудшила их материальное положение. Бóльшая часть республиканцев солидаризировалась с монархистами и средними и мелкими собственниками, кому надоел диктат рабочих. По сравнению со столицей, остальная часть страны придерживалась более консервативных взглядов. К апрелю-маю реальная власть твердо перешла на сторону Временного правительства.

Недовольные результатами выборов, 27–28 апреля 1848 года восстали рабочие города Руана. Произошли вооруженные столкновения рабочих с войсками. В результате рабочие потеряли 11 человек убитыми и 81 — ранеными[608]. Эти события нашли широкий отклик в Париже и в других городах Франции.

Учредительное собрание начало свою работу 4 мая. С первых дней существования Учредительное собрание взяло курс на формирование буржуазной республики. Вместо Временного правительства 9 мая 1848 года было сформировано новое правительство — Исполнительная комиссия. В состав комиссии были включены Араго, Ламартин, Гарнье-Пажес, Мари и Ледрю-Роллен. В свою очередь Исполнительная комиссия назначила новых министров, из которых можно отметить министра внутренних дел Адриана Рекюра и военного министра Луи Эжена Кавеньяка. Ни социалисты, ни рабочие в комиссию и на министерские посты не попали.

Учредительное собрание приняло постановление, запрещавшее появляться в зале заседаний с петициями и требованиями[609]. В распоряжение председателя Учредительного собрания Филиппа Бюшеза передавались вооруженные силы страны. Ситуация изменилась в корне. Февральско-мартовские дни революции ушли в прошлое, вооруженная толпа уже не могла выдвигать и диктовать правительству условия. Подавляющее большинство газет и бóльшая часть граждан страны в условиях дальнейших экономических проблем и разгула криминала требовали наведения порядка и установления твердой власти как в центре, так и в провинции.

В то же время в рабочих кварталах Парижа нарастало недовольство деятельностью Учредительного собрания и Исполнительной комиссии. Лидеры рабочих Бланки, Альбер, Барбес, Распай и другие, а также некоторые левые клубы требовали смены курса правительственной политики, продолжения революции в духе февраля — марта и в этой связи призывали к массовым демонстрациям и свершению новой рабочей революции. В Париже неуклонно происходила дальнейшая радикализация позиций политических противников. Четко просматривались очертания гражданского противостояния. Для возгорания пламени не хватало только искры. Вскоре повод появился, и он был связан с Польшей.

Вслед за революционным движением в Европе весной 1848 года начались массовые антиавстрийские и антипрусские волнения поляков в Галиции и Познани. Для их подавления австрийские и прусские власти применили вооруженную силу. Поляки обратились за помощью к правительству революционной Франции. Между Францией и Польшей существовали давние исторические связи. В своей истории Польское государство неоднократно ориентировалось на Францию, а Французское государство, с учетом политических раскладов, часто выступало в защиту польских интересов. Революционная Франция была недовольна разделами Польши и утратой ею государственности, о чем громогласно заявляла, а Наполеон I в начале XIX века удачно разыгрывал «польскую карту» в противовес Австрии, России и Пруссии, поэтому события в Польше традиционно болезненно воспринимались во французском обществе.

В начале мая в Париже появились представители польских национальных комитетов Галиции и Познани, которые привезли обращение к французскому народу[610]. На 15 мая в Учредительном собрании было назначено обсуждение польского вопроса. 12 мая представители демократических клубов приняли предложение о проведении демонстрации 15 мая, чтобы представить Учредительному собранию петицию, требовавшую немедленного выступления Франции в защиту восставших поляков[611].

Утро 15 мая 1848 года в Париже выдалось солнечным. В легкой утренней дымке чувствовался аромат каштанов и свежести. Легкие облачка растворялись в лазурной голубой синеве, предвещая светлый добрый день. Несмотря на это, на многих улицах людей было меньше, чем обычно. Некоторые уличные торговцы предпочли вообще не открывать свои лавки. Уже несколько дней в городе только и было разговоров, что сегодня на центральные улицы города выйдет много, очень много народу. Вроде бы должны подняться восточные районы города. Этот рабочий люд пойдет к Люксембургскому дворцу, где заседает Учредительное собрание. Народ намерен потребовать решительных действий в помощь угнетенным полякам.

На демонстрацию в общей сложности вышло более 150 тысяч человек[612]. Уже на стадии сбора колонн со всех сторон начали звучать грозные призывы проучить Учредительное собрание и Исполнительную комиссию, заставить их выполнять волю народа. Ранее намеченные планы руководителей демократических клубов осуществить мирное шествие сразу рухнули. В руках некоторых демонстрантов появилось оружие. Движение сразу же стало стихийным и малоуправляемым.

Грозная многоголосая толпа все больше и больше заполняла улицы центра города, двигалась вдоль Сены, устремлялась по мостам через реку из северной части города в южную и, наконец, приблизилась к Бурбонскому дворцу, месту заседания Учредительного собрания. Кордон полиции и Национальной гвардии, который попытался воспрепятствовать дальнейшему движению людской массы, был сметен. Часть демонстрантов ворвалась в Бурбонский дворец и с шумом наводнила зал заседаний Учредительного собрания, требуя от депутатов немедленного решения о поддержке польского национального движения французской армией. Кое-где начались стычки и небольшие потасовки между депутатами и митингующими, часть депутатов любыми путями попыталась продраться сквозь возбужденную толпу и вырваться из здания.

Занявшие трибуну ораторы (петицию огласил Распай) потребовали от Учредительного собрания немедленного осуществления народных требований: активной поддержки борющихся за свою национальную независимость поляков путем объявления революционной войны России, Пруссии и Австрии; следствия и суда над убийцами руанских рабочих; создания «общественного комитета» для контроля за действиями правительства; введения налога на богатых (в размере 1 миллиарда франков); борьбы с нищетой масс; организации «министерства труда» для уничтожения эксплуатации человека человеком. Эти требования потонули в криках протеста. Видя, что ситуация выходит из-под контроля, Блан и Ледрю-Роллен попытались выступить и уговорить разгоряченный народ покинуть зал заседаний. Однако все было тщетно. Радикально настроенный Бланки прорвался к трибуне и в своей речи призвал присутствовавших поддержать независимость Польши. Кроме того, он напомнил о бедственном положении французского народа и потребовал, чтобы депутаты Учредительного собрания занялись обеспечением работы для трудящихся и провели расследование апрельских событий в Руане.

Оставшиеся депутаты пытались перекричать толпу и заявить, что готовы рассмотреть требования митингующих, но при условии, что толпа покинет зал заседаний и даст возможность депутатам работать. В этот момент на трибуну вскочил один из организаторов демонстрации, председатель «Централизаторского комитета» Юбер, и воскликнул: «Граждане! Именем народа, обманутого своими представителями, я объявляю Учредительное собрание распущенным!»[613]. В зале начался невообразимый шум и столпотворение. Группа демонстрантов завладела столом президиума собрания. Над столом председателя установили трехцветное знамя, увенчанное красным колпаком. Раздались крики: «К оружию! К оружию! В ратушу!» Со всех сторон послышались фамилии демократов и социалистов, которых предлагалось включить в новое правительство. В частности, предлагались кандидатуры Блана, Бланки, Распая, Барбеса, Альбера, Ледрю-Роллена и других. Принимая все это за повторение февральских событий и считая роспуск Учредительного собрания свершившимся фактом, демонстранты с криками «К оружию!» покинули Бурбонский дворец и устремились к городской ратуше.

Если работа Учредительного собрания была парализована, то Исполнительная комиссия продолжала функционировать и в срочном порядке мобилизовала буржуазные батальоны Национальной гвардии и столичного гарнизона. Были направлены сообщения о вводе в город частей регулярной армии. Эти части в скором времени восстановили порядок в районе Бурбонского дворца и начали боевые действия против кварталов, примыкавших к ратуше.

За это время в ратуше Барбес и Альбер приступили к работе, пытаясь сформировать новое правительство и принять ряд декретов. При этом никаких мер для обеспечения своей безопасности они не предприняли. Блан отказался войти в состав правительства. Бланки, считавший разгон Учредительного собрания преждевременным и обреченным на провал, не пришел в ратушу, а Ледрю-Роллен, кого участники демонстрации включили в состав нового правительства, возглавил войска, направившиеся к ратуше для разгона демонстрации и ареста ее руководителей.

Были предприняты попытки захватить Министерство внутренних дел и передать в провинцию по телеграфу сообщение о создании нового правительства. Однако они потерпели неудачу. Вскоре ратуша была захвачена войсками, Альбер и Барбес были арестованы. Митингующие не оказали сопротивления. В следующие дни были арестованы Распай, Бланки и другие революционные деятели и закрыт ряд социалистических клубов, а также газет.

Учтя уроки мятежа, правительство ликвидировало Люксембургскую комиссию, сместило префекта полиции Коссидьера (новым главой полиции стал умеренный республиканец Арист Труве-Шовель) и распустило «народную полицию», вместо которой была создана «республиканская гвардия» из полицейских подразделений. Активную работу провел новый военный министр Кавеньяк. К городу были подтянуты регулярные армейские части, проведена проверка на надежность частей столичного гарнизона, введены дополнительные воинские подразделения, смещены с должности некоторые офицеры.

На время политический пар был выпущен. Правительство показало свою способность с трудом, но все же держать удар. Вокруг Учредительного собрания и правительства постепенно консолидировались все силы — от монархистов до республиканцев — с целью борьбы с рабочими кварталами и анархией. Рабочие же продемонстрировали еще раз свою способность к массовым силовым методам борьбы. К ним также примыкали отряды Национальной гвардии из рабочих кварталов, работники национальных мастерских, сезонные рабочие, деклассированный и криминальный элемент. Правда, многие лидеры рабочих после событий 15 мая были арестованы, в то время как в правительстве и Учредительном собрании на первые роли выдвинулись сильные харизматичные личности, такие как генерал Кавеньяк, Мари, Тьер и др.

Майские события радикализировали общество, лидеры правительства и Учредительного собрания при поддержке буржуазных и промышленных кругов, а также прессы начали осуществлять решительные шаги по «умиротворению» страны, и прежде всего — рабочего сословия.

Мощное давление на правительство оказали деловые круги страны. Торговые палаты настойчиво требовали отмены декрета от 2 марта 1848 года о сокращении рабочего дня. Эти предложения были выдвинуты с учетом оживления деловой активности и роста производства в легкой промышленности. Отдельные предприниматели переходили на 12–14-часовой рабочий день. Количество рабочих в национальных мастерских превысило 110 тысяч, предприниматели и политики видели в них помеху для дальнейшего увеличения рабочего дня и сокращения заработной платы, а также постоянный фактор нестабильности в обществе. «Нам угрожает опасность, — писала 17 мая газета L’Assemblée nationale, — и как, в самом деле, не опасаться беспорядков, когда государство содержит за свой счет армию в 100 000 человек единственно для того, чтобы учить их бунтовать? Кто не знает, что национальные мастерские служат лучшей опорой для тех, кто хочет анархии и грабежей? Нужно уничтожить причины беспорядков… время полумер прошло». «Национальная гвардия, — писала та же газета, — хочет доказать свою преданность делу порядка; перед ней стоит дилемма: или силой принудить мятежников к спокойствию, или молча присутствовать при гибели общества. Национальная гвардия знает свои обязанности и в такой момент не станет колебаться: мы предпочитаем битву, отчаянную битву неизвестности и постоянному страху за завтрашний день»[614].

С докладом о национальных мастерских 28 мая 1848 года в Учредительном собрании выступил председатель комитета труда Альфред Пьер Фаллу. В своем выступлении Фаллу доказывал необходимость закрытия национальных мастерских по экономическим и политическим причинам. В частности, он говорил, что по мере улучшения экономической конъюнктуры частные предприниматели предъявляют и будут предъявлять все больший спрос на рабочую силу, но рабочие предпочитают оставаться в национальных мастерских, что и затрудняет восстановление деловой жизни. По словам докладчика, «национальные мастерские представляют собой в настоящий момент с промышленной точки зрения не что иное, как перманентную стачку, организованную и оплачиваемую по 170 тысяч франков в день, т. е. по 45 миллионов франков в год. С политической точки зрения — это активный очаг угрожающего нам брожения. С точки зрения финансовой — это ежедневное открытое расхищение государственных средств. С точки зрения моральной — это достойное сожаления извращение столь доблестного и чистого характера рабочего…»[615]

В то же время в ходе выступления Фаллу не акцентировал внимания на том, что национальные мастерские в весенние месяцы сыграли свою стабилизирующую роль в момент пика массовой безработицы, а также то, что именно мастерские ограничили возможность снижения заработной платы на частных предприятиях.

Учредительное собрание 30 мая 1848 года приняло декрет о реорганизации национальных мастерских и о высылке в провинцию всех рабочих, проживавших в департаменте Сены менее трех месяцев[616]. Декрет был опубликован 3 июня и вызвал огромное недовольство в рабочих кварталах Парижа.

* * *

4 июня 1848 года состоялись дополнительные выборы в Учредительное собрание. Успех на выборах в апреле принца Наполеона, Пьера Бонапарта и Люсьена Мюрата придал больше уверенности Луи Наполеону и его сторонникам.

Бонапартисты выдвинули Луи Наполеона в качестве кандидата на выборах в Париже, Приморской Шаранте, Йонне, Эрне, Сарте и на Корсике[617]. Избирательный штаб кандидата в депутаты Луи Наполеона располагался в Париже на улице d’Hauteville и passage des Panoramas. В штабе постоянно трудились старые соратники принца: Персиньи, Водре, Аладениз, Лэти, Конно, Элеонора Гордон и др.

В условиях нехватки денег и с учетом того, что Луи Наполеон находился за границей и не мог лично проводить избирательную кампанию, работникам его штаба пришлось приложить чрезвычайные усилия для продвижения своего кандидата. Борьба была упорной, поскольку только в Париже на 11 мест в Учредительном собрании было выдвинуто более 200 кандидатов[618]. Пришлось полагаться на плакаты, газетные статьи и личные встречи с избирателями в различных регионах страны.

Стратегия избирательной кампании принца строилась в первую очередь на завоевании симпатий патриотически настроенных слоев населения и социалистов. Упор делался на то, что избиратели, голосуя за Луи Наполеона, выражают протест против несправедливых договоров 1814–1815 годов, выражают протест против захватчиков, которые вторглись во Францию и преследовали Бонапартов.

Луи Наполеон был представлен в образе убежденного революционера и социалиста, борца за независимость и суверенитет французского, итальянского и швейцарского народов. Он, ведомый исключительно интересами народа, поднимал восстания против несправедливого режима, который поддерживался великими державами, и достойно переносил все тяготы репрессий и многолетнего тюремного заключения. Много говорилось о том, что Луи Наполеон посвятил себя служению народа и подготовил целую программу экономического развития страны, уделяя огромное внимание вопросам занятости, борьбы с бедностью, повышения доходов и развития свободного предпринимательства. Кроме того, кандидат в депутаты руководствуется исключительно интересами Франции и ее народа, поэтому готов бороться за достойное и подобающее место страны в Европе.

Большое влияние на избирателей оказало воззвание, подготовленное Лэти, но подписанное «Старый республиканец 92 года, солдат Цюриха и Ватерлоо, рабочий, сражавшийся на февральских баррикадах», там содержался призыв голосовать за «Луи Наполеона Бонапарта, сына Парижа… солдата итальянской независимости 1831 года», который в «Страсбурге и Булони провозгласил суверенитет народа и заплатил семью годами тюремного заключения»[619]. Подчеркивалось, что в феврале 1848 года кандидата приветствовало героическое население Парижа.

Бонапартисты заверяли избирателей, что Луи Наполеон был «одним из самых благородных детей Франции»[620] и что, хотя его усы и маленькая имперская бородка сделали внешний вид лица иным, нежели у дяди Наполеона, «наполеоновский тип» был точно воспроизведен в его чертах. По словам пропагандистов, принц всегда вел простую и скромную жизнь, был превосходным всадником и благодаря этому умению спас жизни матери и двоих ее детей, когда взбесившиеся лошади мчали их карету к пропасти на Боденском озере.

Хотя выборы в Париже 4 июня 1848 года не выявили четкой политической картины, усилия бонапартистов увенчались успехом. За Луи Наполеона проголосовал 84 431 избиратель, и он, заняв восьмое место, прошел в парламент[621].

Эта победа бонапартистов становится еще более понятной, если сравнить их результаты с результатами известных политиков, которые также участвовали в выборах в столице наряду с Луи Наполеоном. Первое место завоевал бывший член Временного правительства Коссидьер — 146 716 голосов; бывший член Временного правительства, умеренный республиканец Гудшо — 106 982 голоса; известный историк, политик и бывший глава французского правительства орлеанист Тьер — 97 546 голосов; знаменитый писатель и политик Гюго — 86 726 голосов; политик и социалист-теоретик Прудон — 74 118 голосов.

Кроме того, лидер бонапартистов был избран в Приморской Шаранте, Йонне и на Корсике. На родине императора Наполеона I, Корсике, Луи Наполеон победил с подавляющим преимуществом, где за него отдали свои голоса 35 903 человека из 38 197 зарегистрированных избирателей[622]. Не удалось пройти только в Эрне и Сарте.

Избрание Луи Наполеона вызвало тревогу среди консерваторов и умеренных республиканцев. Например, бывший католический священник и повстанецЛамене написал в Le People Constituant, что «имя Луи Бонапарт является флагом заговора», и осудил «этого молодого человека, которого послала нам Англия»[623]. Издание Journal de La Rochelle сообщило, что во время выборов в Приморской Шаранте тысячи крестьян отправились на избирательные участки с криками «Да здравствует Наполеон!», а в Сенте крестьяне прикрепили к своим шляпам бумажки, на них было написано «Луи Наполеон! Да здравствует Император! Долой республику!»[624].

В разнообразном по своей экономической и политической атмосфере металлургическом городе Шарлевиль в Арденнах — одном из немногих регионов Франции, где рабочие были заняты на фабриках, а не в небольших мастерских, — на ночь на улицах были выставлены плакаты, которые призывали народ взять оружие и сражаться под руководством Луи Наполеона против угнетателей народа. Эти плакаты заканчивались призывами: «Да здравствует Император!»[625]

Пугающие новости из провинции и дальнейшее углубление противоречий между различными политическими группировками в столице побудили лидеров революции и действующего правительства к решительным шагам. Хотя, как подчеркивает Ридли, ни Луи Наполеон, ни его парижский штаб и инициативная группа в провинции не могли отвечать за призывы крестьян и рабочих поддержать принца на выборах[626].

Депутаты правительственного блока опротестовали в Учредительном собрании избрание Луи Наполеона в парламент ввиду того, что срок о запрете нахождения Бонапартов на территории Франции оставался в силе[627]. 12 июня 1848 года в парламенте состоялось жаркое обсуждение вопроса о законности занятия Луи Наполеоном депутатского кресла. Правительство заявило, что Луи Наполеон не может быть депутатом, и отдало распоряжение арестовать принца в случае его появления на территории Франции[628].

На это бонапартисты ответили митингами и расклеили на стенах домов открытое письмо Луи Наполеона к парижским избирателям, в котором он поблагодарил их за избрание в парламент и призвал всех «объединиться вокруг алтаря отечества под знаменем Республики»[629]. Более того, в последующие дни в столице появилось семь новых бонапартистских изданий, каждое из них было обращено к конкретному слою населения. Например, газета Le Napoléon Républicain была обращена к социалистам, а Le Petit caporal и La Redingote grise предназначались для распространения в армии и среди бывших военнослужащих[630].

В эти дни бонапартисты устраивали шумные демонстрации на улицах Парижа и других городов с призывами поддержать Луи Наполеона и выкриками в его честь. В ходе дебатов в Учредительном собрании в защиту лидера бонапартистов выступили многие видные социалисты. Блан и Прудон резко осудили действия правительства и позицию депутатов и призвали восстановить право Луи Наполеона стать депутатом[631]. Один из активных сторонников Временного правительства, адвокат Жюль Фавр, не мог понять, как можно признать в качестве депутатов принца Наполеона и принца Пьера Бонапарта и отказать в этом праве Луи Наполеону.

Против главы бонапартистской партии выступили Ламартин, Ледрю-Роллен и генерал Кавеньяк. Военный министр в открытую заявил, что Луи Наполеон представляет собой угрозу для республики[632].

По словам Ридли, «прения в Учредительном собрании в течение следующих пяти дней продемонстрировали не только ненадежность парламента демократически избранных политиков во время революционной горячки, но и недобросовестность умеренных республиканцев. Настроение депутатов менялось ежечасно, когда один оратор следовал за другим. Ламартин пытался испугать их рассказами о бонапартистских заговорах против республики и о полке в Труа, который кричал „Vive l’Empereur!“.

Пока он говорил, бонапартисты и социалисты митинговали за пределами здания парламента во дворе Бурбонского дворца, требуя, чтобы Луи Наполеон мог занять свое место. Казалось, что речь Ламартина уже подходила к завершению, когда кто-то ворвался в зал и вручил ему прямо на трибуне записку. Он прочитал это письмо и сказал депутатам, что его только что проинформировали, что бонапартисты открыли огонь по войскам и Национальной гвардии, которые защищали Учредительное собрание. Трое солдат получили ранение. „Это первая капля крови запятнала вечно чистую и славную революцию 24 февраля“, — произнес Ламартин. Однако эта история была ложью. Не было выстрелов и не было раненых, но возмущенные депутаты начали выкрикивать антибонапартистские и антисоциалистические лозунги и проголосовали за поддержку решения правительства арестовать Луи Наполеона в случае его появления во Франции.

Но Ламартин и его товарищи совершили ошибку. Они не сразу потребовали поставить на голосование вопрос о том, разрешить ли Луи Наполеону занять место в Учредительном собрании. На следующее утро, еще до начала работы парламента, были арестованы Персиньи, Лэти и многие из демонстрантов-бонапартистов. Однако настроение депутатов уже качнулось в другую сторону, и они большинством голосов проголосовали за то, чтобы разрешить Луи Наполеону занять свое место среди них. Не прошло и двадцати четырех часов с момента, когда они одобрили решение правительства о его аресте»[633].

Положительный результат голосования по вопросу подтверждения депутатского статуса главы бонапартистов стал неожиданностью для умеренных республиканцев и членов правительства. Тогда они попытались сделать еще одну попытку не допустить присутствия Луи Наполеона в парламенте. 14 июня 1848 года противники принца распустили слух, который начал распространяться в прессе и среди населения, что бонапартисты готовят государственный переворот. Датой предполагаемого переворота назывались ближайшие дни.

В этот же день на другой стороне пролива Ла-Манш Луи Наполеон написал письмо председателю Учредительного собрания Антуану Сенару, в котором попытался убедить депутатский корпус в своей приверженности республиканскому режиму и отсутствии личных амбиций, направленных на смещение действующей власти. В частности, он писал, что собирался покинуть Лондон, чтобы принять на себя обязанности депутата, но не сделал этого до сих пор, потому что до него доходят беспочвенные слухи о его амбициях. Он не стремился к тому, чтобы быть представителем народа, и еще меньше желал власти, но «если бы люди возложили на меня обязанности, я бы знал, как их исполнять… Мое имя является символом порядка, национальности, славы, и я был бы очень огорчен, увидев, что оно используется для увеличения проблем и противоречий в нашей стране. Чтобы избежать таких несчастий, я предпочел бы остаться в изгнании и готов пойти на все жертвы ради благоденствия Франции»[634].

Однако письмо, после оглашения его в стенах Учредительного собрания, вызвало взрыв возмущения противников бонапартистов. Генерал Кавеньяк заявил, что письмо доказало, что Луи Наполеон представляет опасность для республики, поскольку в тексте не используется слово «республика»[635]. В ответ бонапартисты и социалисты потребовали, чтобы Сенар зачитал благодарственное письмо Луи Наполеона к парижским избирателям, в нем он призвал их «объединиться вокруг алтаря отечества под знаменем Республики»[636].

Кавеньяк и республиканцы начали кричать и требовать не оглашать письмо Луи Наполеона парижанам. Умеренный республиканец Дюпра предложил изъять благодарственное письмо принца, а Фавр, кто за два дня до этого высказывался в пользу Луи Наполеона, заявил, что письмо принца от 14 июня должно быть передано министру юстиции для рассмотрения вопроса о возбуждении уголовного дела.

И вновь Луи Наполеон был спасен отсрочкой, которая была согласована большинством после того, как некоторые депутаты потребовали немедленного голосования.

В то время, когда в Учредительном собрании проходила вышеописанная дискуссия, принц написал еще одно письмо председателю парламента Сенару, в нем он заявил, что ввиду трений, вызванных его избранием, он с сожалением отказывается от своего места[637]. К этому решению его подтолкнули статьи в свежих британских газетах, в которых перепечатывались материалы французских газет о предполагаемом мятеже бонапартистов.

Луи Наполеон и его друзья совершили буквально чудо — менее чем за сутки доставили это письмо в Париж и вручили Сенару еще до открытия заседания Учредительного собрания. Когда председатель зачитал письмо депутатам, в зале поднялся шум негодования, но предпринять каких-либо действий против главы бонапартистской партии было уже невозможно.

Правительственная и депутатская шумиха вокруг Луи Наполеона в конечном итоге имела обратный эффект. Неурядицы и проблемы в экономической сфере, ожесточенная внутриполитическая борьба, недовольство крестьян, промышленников и предпринимателей, нагнетание страстей и массовый психоз, связанные с новостями о возможных вооруженных выступлениях, делали повседневную жизнь рядового обывателя весьма непростой.

Французское общество получило перемены, которые оно много лет требовало, но сейчас возник спрос на стабильность и уверенность в завтрашнем дне. Передел собственности и требования рабочих и бедноты пугали и делали жизнь в стране неуютной. Толпа с оружием в руках под неопределенными лозунгами добивалась красной республики и становилась кошмарным сном для интеллигенции, служащих, чиновников и предпринимателей. Республика, которая ввела налог и всячески ущемляла крестьян, была им тем более не нужна. Церковь вспомнила репрессии, каким подверглась еще в ходе первой революции конца XVIII века, и не желала повторения тех событий. В армии и Национальной гвардии все громче звучали призывы навести порядок и приструнить «бездельников и смутьянов».

На этом фоне и на фоне бесконечно дискутировавших партий, политиков и депутатов Луи Наполеон представлялся реальной здоровой альтернативой, притом еще подвергавшейся несправедливым гонениям. Во французском обществе ширилось протестное голосование против процветавшей анархии, за стабильность и уверенность в завтрашнем дне. Луи Наполеон с его подчеркнуто выверенной позицией по неучастию во внутриполитической «возне» получал все большее одобрение народа и тем самым становился востребованным в стране. Дальнейшие события ускорили развязку.

7 июня 1848 года Учредительное собрание приняло закон против уличных сходок[638]. В соответствии с этим документом, сходка должна была считаться вооруженной, если в толпе оказался хотя бы один человек с оружием в руках и этот человек не был незамедлительно изгнан из ее рядов. Участникам сходок (особенно ночных) грозили строгие кары (тюремное заключение сроком до 10 лет). Однако накал политических страстей был уже чрезвычайно высок. Этот закон не остановил волну сходок и уличных митингов. Радикализация в столице приобретала необратимые черты.

22 июня 1848 года в правительственной газете Le Moniteur было опубликовано распоряжение Исполнительной комиссии (накануне одобренное Учредительным собранием), в котором говорилось, что все холостые рабочие в возрасте от 18 до 25 лет, внесенные в списки национальных мастерских, подлежали зачислению в армию, а остальные должны были либо стать безработными, либо отправиться на мелиоративные земельные работы в болотистую местность Солонь[639].

Ситуация с распоряжением усугублялась с нескольких сторон. Во-первых, ранее в Солонь на земельные работы уже отправились некоторые парижские рабочие, и по возвращении оттуда они рассказали своим товарищам о тяжелых условиях, какие ожидают тех, кто там собирается работать. Во-вторых, в рабочих кварталах моментально распространилось известие о разговоре между членом Исполнительной комиссии Мари и рабочей делегацией во главе с публицистом и одновременно лейтенантом национальных мастерских Луи Пюжолем, которые пришли в Исполнительную комиссию для выяснения ситуации. В ответ на требования рабочей делегации о соблюдении обязательств, принятых 24 февраля, и об отмене правительственного решения о роспуске национальных мастерских Мари в грубой форме ответил, что если рабочие не хотят уехать в провинцию сами, то правительство вышлет их из Парижа силой[640].

Ответ правительства вызвал бурю негодования. В городе до этого уже проходили многочисленные митинги и шествия. Однако разговор с Мари переполнил чашу терпения. Пюжоль призвал всех прийти в шесть часов вечера к площади Пантеона. Вечером на площади собралась толпа рабочих. Перед ними выступил Пюжоль и страстно призвал бороться за свои права. Свою речь он закончил требованием: «Работы и хлеба!» Собравшиеся выстроились в колонну, перешли Сену и направились в Сент-Антуанское предместье, откуда в 9 часов вечера вернулись обратно на левый берег.

Площадь Пантеона вновь наполнилась рабочими. Слово опять взял Пюжоль и заявил, что рабочие, проливавшие свою кровь в июле 1830 года и в феврале 1848 года, сумеют отстоять свои права с оружием в руках[641]. В ответ толпа поклялась не отступать. На 6 утра следующего дня был назначен сбор. Однако уже в эти минуты в кварталах Сен-Дени и Сен-Мартен начали возводить первые баррикады, а ночью прозвучали первые выстрелы.

На следующее утро в назначенное время тысячи рабочих вновь заполнили Площадь Пантеона. Как и накануне, с зажигательной речью выступил Пюжоль, в которой предложил двинуться в Сент-Антуанское предместье, а оттуда, запасшись оружием, к Учредительному собранию, чтобы разогнать его[642]. Разросшаяся по пути колонна перешла Сену и остановилась на площади Бастилии. Здесь, у памятника, посвященного июльским дням 1830 года, и на месте бывшей тюрьмы Бастилии, Пюжоль в очередной раз призвал многочисленную экзальтированную толпу совершить революцию.

В это же самое время проходило заседание Учредительного собрания. Обсуждался вопрос о национальных мастерских. Раздались предложения о смягчении позиции и поиске компромисса с учетом требований, выдвинутых накануне рабочей делегацией. Развернулись бурные прения, многие депутаты яростно отстаивали необходимость немедленного закрытия мастерских, которые стали угрозой общественного порядка и политической стабильности, а также повисли неподъемной финансовой гирей на шее молодой республики. В итоге Учредительное собрание утвердило представленный Фаллу законопроект о роспуске национальных мастерских в трехдневный срок[643].

Одновременно с этим в Учредительное собрание и Исполнительную комиссию начала поступать информация о происходящих событиях в восточной части города, в том числе о многочисленных митингах и возводимых баррикадах. Под влиянием этих новостей у многих членов правительства и депутатов начали сдавать нервы и возникли панические настроения.

В то же время в военном министерстве безостановочно шла работа. Военный министр Кавеньяк уже несколько дней стягивал регулярные части к столице и мобилизовал Национальную гвардию из буржуазных кварталов Парижа. Учитывая складывавшуюся обстановку, руководство военного министерства начало активно концентрировать войска (в том числе и артиллерийские части) в относительно спокойных западных районах столицы.

От площади Бастилии возбужденная колонна начала движение в северо-западном направлении, в сторону бульвара Тампль. По мере движения раздавались выкрики: «К оружию! На баррикады!» В ход пошли камни мостовой, пивные бочки, земляные мешки, деревья, балки, столы и стулья, тележки, опрокинутые кузова карет, котлы и станки. Раздались беспорядочные выстрелы. Демонстранты начали грабить лавки и охотиться на полицейских. С невероятной быстротой выросли баррикады. Некоторые достигали высоты трех-, четырехэтажных домов. В короткое время они охватили огромный полукруг, равный половине Парижа.

По оценкам, уже к вечеру 23 июня 1848 года в выступлении приняло участие около 40 тысяч человек[644]. К ним присоединились рабочие пригороды — Бельвилль, Менильмонтан, Монмартр, Ля-Виллет, Ля-Шапелль и Иври. Основную массу восставших составили рабочие национальных мастерских (как уже ранее говорилось, сформированных по военному образцу), безработные, деклассированные и уголовные элементы, а в некоторых районах — женщины и дети. Руководили баррикадами и местными боями рабочие-механики, литейщики, жестянщики, печатники, граверы по металлу, портные, пекари, шляпные мастера, мастера-обойщики, владельцы столярных мастерских, выходцы из демократической интеллигенции. Многие руководители были бригадирами национальных мастерских, офицерами Национальной гвардии, членами революционных обществ и клубов. Однако единого руководства и плана восстания не было, каждый район был предоставлен сам себе. В целом господствовали анархия, принцип силы, идея абстрактной борьбы с богатством и порядком как воплощение буржуазного строя.

День 23 июня 1848 года завершился успехом восставших, сумевших захватить бóльшую часть города. В стычках войска и отряды Национальной гвардии были оттеснены. Наступила ночь, временами шел дождь, раздавались выстрелы и кое-где колокольный звон. Город не спал.

Учредительное собрание заседало до глубокой ночи. Рано утром возбужденные депутаты опять были в зале заседаний Бурбонского дворца. Новости были одна тревожней другой. Мятежники продвигаются вперед, нависла угроза захвата городской ратуши, остров Сите полностью в их руках. Чаша весов клонилась в сторону восставших. Депутат Тьер призвал эвакуировать Учредительное собрание из города и вывести верные войска для подготовки и последующего планомерного наступления на столицу[645]. Многие депутаты с ним не согласились. Министры Исполнительного комитета пребывали в растерянности. Представители военного министерства доложили, что в столицу в срочном порядке вызываются из провинции дополнительные воинские части и армия выполнит свой долг перед республикой. Достигнув первоначальных успехов утром 24 июня и столкнувшись с мужественным сопротивлением регулярных армейских частей, восставшие остановились на достигнутых позициях, перейдя к пассивной обороне.

Учитывая сложившуюся ситуацию, Учредительное собрание распустило Исполнительную комиссию, обвинив ее в недостатке энергии, объявило Париж на осадном положении и передало всю власть в руки военного министра генерала Кавеньяка[646]. При этом Кавеньяк уже имел выработанный план борьбы с повстанцами, который заключался в концентрации войск на ключевых позициях, использовании артиллерии, занятии главных административных зданий и улиц столицы. Опыт июльских дней 1830 года и февральских дней 1848-го был учтен военным ведомством. «Терпение, — отвечал генерал Ламорисьер одному депутату, который жаловался на медлительность действий военного командования, — неужели вы думаете, что мы будем так глупы, чтобы разбивать наших солдат в такой день, как нынешний, на мелкие отряды по маленьким улицам предместий? Нет, нет! Мы дадим восставшим сконцентрироваться в тех кварталах, какие мы не можем отстоять, а потом двинемся туда, чтобы их уничтожить. На этот раз они от нас не уйдут»[647].

К вечеру 24 июня 1848 года правительственные войска начали контрнаступление и очистили кварталы левого берега Сены. В столицу продолжали прибывать армейские части, здесь концентрировались надежные батальоны Национальной и мобильной гвардий. Во главе правительственных войск стояли боевые генералы и офицеры, прошедшие школу алжирской и других колониальных войн.

25 июня 1848 года началось решительное наступление правительственных войск. Силы сторон, по разным оценкам, достигали: у правительства — до 140–150 тысяч регулярных войск, Национальной гвардии и мобилей; у повстанцев — 40–50 тысяч[648]. Повстанцы соорудили, по разным оценкам, от 414 до 600 баррикад[649]. В ряде районов баррикады были воздвигнуты таким образом, чтобы держать наступавших под перекрестным огнем и не давать возможности для планомерного продвижения и захвата баррикад. С учетом того, что Париж в целом в архитектурном плане оставался средневековым городом с узкими кривыми улицами и основной массив баррикад находился в густонаселенных рабочих районах, штурм этих укреплений представлялся чрезвычайно трудным делом. В этих условиях для подавления восстания широко использовалась артиллерия, которая просто сметала целые кварталы, ставшие центрами сопротивления повстанцев.

Париж за много веков видел всякое. Но такого размаха и накала борьбы никогда ранее! Это была полномасштабная гражданская война, в которой никто никого не жалел! Андре Моруа в книге о Викторе Гюго так описывает эти мрачные дни: «То была мрачная и жестокая гражданская война. На одной стороне — отчаяние народа, на другой — отчаяние общества. Виктор Гюго без особого энтузиазма встал на сторону общества. Обуздать восстание — дело нелегкое. Он был решительным противником своих коллег, которые с циничным удовлетворением воспользовались случаем, чтобы утопить в крови восстание. Но он полагал, что восстание черни против народа — „бессмысленный бунт толпы против жизненно необходимых для нее же самой принципов“ — должно быть подавлено. „Честный человек идет на это, и именно из любви к этой толпе вступает с ней в борьбу. Однако он сочувствует ей, хоть и сопротивляется!“»[650].

Гюго был одним из немногих депутатов, не боявшихся бывать на баррикадах, он читал инсургентам декреты, уговаривал защитников порядка: «Пора кончать с этим, друзья! Это убийственная война. Когда смело идут навстречу опасности, то всегда меньше жертв. Вперед!»[651]. Безоружный, он появлялся среди восставших, призывал их сложить оружие. Но страстно желая социального мира, борясь за его утверждение, он не любил ни Тьера, «маленького человечка, стремившегося своей ручонкой заглушить грозный рокот революции», ни Кавеньяка, «носатого и волосатого генерала, честного, но жестокого человека»[652].

Известный советский историк Александр Молок в книге «Июньские дни 1848 года в Париже» передает дух тех дней: «Четыре дня держались 40–45 тысяч восставших рабочих против вчетверо или даже впятеро более сильного противника, в изобилии снабженного боевыми припасами и поддержанного огнем мощной артиллерии. Героизм, проявленный ими в борьбе, поразил даже их заклятых врагов. „Инсургенты повсюду дерутся, как львы, — писал парижский корреспондент немецкой консервативной `Всеобщей газеты`. — Это борьба не на жизнь, а на смерть между лавочником и рабочим. Первый сражается с мужеством, внушенным страхом, второй — с мужеством, внушенным отчаянием“»[653].

Ожесточение, с каким сражались солдаты и офицеры армии Кавеньяка, хорошо передает следующее письмо капитана Национальной гвардии, описывавшего бои 23 и 24 июня: «Я пишу вам под трескотню мушкетов и гром пушек. В два часа мы заняли три баррикады в конце моста у собора Парижской Богоматери, затем мы двинулись по улице Сен-Мартен и прошли ее во всю длину. Выйдя на бульвар, мы увидели, что он оставлен и пуст. Мы прошли вверх по предместью до Тампля. Не доходя до казармы, мы остановились. В 200 шагах возвышалась внушительная баррикада, окруженная несколькими другими баррикадами и защищаемая 2000 бойцов. В течение двух часов мы вели с ними переговоры, но безуспешно. К 6 часам прибыла, наконец, артиллерия. Тогда инсургенты открыли огонь.

Пушки стали отвечать, и до 9 часов рассыпались кирпичи, и трескались окна от грохота снарядов. Огонь был ужасающий. Кровь лилась рекой… Всюду, куда ни взглянешь, мостовая красна от крови. Мои люди падали, сраженные пулями инсургентов. Последние сражались, как львы. Мы двадцать раз шли в наступление, двадцать раз нас отбивали. Число убитых громадно, число раненых еще больше. В 9 часов мы взяли баррикады в штыки. Сегодня (24 июня) мы все еще на ногах. Непрерывно раздаются выстрелы… Мы охраняем пленных, которых приводят каждую минуту. Среди них много раненых. Некоторых тут же пристреливают. Из моих 112 человек я потерял 53»[654].

Бойня и всеобщее озверение доходили до крайней точки. Многих пленных расстреляли на месте без всяких разбирательств.

В то же время в правительственных войсках также распространялась крайне негативная информация о восставших. Так, 25 июня был смертельно ранен в спину парижский архиепископ Огюст Аффра[655], кто в районе площади Бастилии выступил перед повстанцами, призывая к прекращению гражданской войны. Однако кто именно был истинным убийцей архиепископа, осталось неизвестным. В другом случае в районе предместья Жантильи погибли генерал Жан Бреа и его адъютант[656], которые вступили с повстанцами в переговоры, добиваясь их капитуляции, и были убиты в момент замешательства, вызванного слухами о появлении отрядов мобилей, когда часть повстанцев была до крайности взбудоражена вестью о расстрелах правительственными войсками пленных баррикадных бойцов.

Добиваясь своей цели, генерал Кавеньяк методично брал под свой контроль основные очаги сопротивления, выдавливая повстанцев из города в северо-восточные районы и предместья города. Уже 26 июня в руках восставших оставались только предместье Сент-Антуан, часть предместья Тампль и некоторые второстепенные участки. Во второй половине дня были заняты позиции восставших в Бельвилле, Менильмонтане и Ля-Виллет. К вечеру был отбит форт Монтрей.

Чтобы избежать ненужного кровопролития, Кавеньяк обратился к последним очагам сопротивления со следующим воззванием[657]:

Рабочие и вы все, поднявшие оружие против отечества и против республики, в последний раз во имя всего, что есть почитаемого, святого для людей, призываю вас сложить оружие. Учредительное собрание, вся нация просят вас об этом. Вам говорят, что вас ждет жестокая месть. Так говорят ваши и наши враги! Вам говорят, что вы будете хладнокровно принесены в жертву! Придите к нам, придите как раскаявшиеся и покорные закону братья, и объятия республики будут открыты для вас.

Как впоследствии заметил один историк-социалист: «Да, буржуазная республика была готова принять рабочих в свои объятия, но лишь для того, чтобы умертвить их»[658].

Справедливо это замечание или нет? И да, и нет! Насколько можно быть милосердным в условиях гражданской войны и пролитой крови? Как можно в экстремальных обстоятельствах сохранить «холодную» голову и не позволить себе впасть в крайность? Возможно ли вообще прощение, когда на твоих глазах погибают сотни людей, близкие люди, уничтожаются памятники и ценности, попираются те идеалы, в которые ты веришь? Вечные вопросы, какие необходимо отнести ко всей истории человечества. Но парижский июнь 1848 года дал свой ответ на них.

Восстание было подавлено. Начался террор. По мнению британского историка Зелдина, «восстание в июне 1848 года… показало, что классового характера противостояние не имело, ибо рабочие находились по обе стороны баррикад. В Национальной гвардии, подавившей восстание, были представлены все слои населения: собственники, лавочники, рабочие и интеллектуалы. Ведущую роль в репрессиях играли молодые рабочие, особенно приехавшие из провинции. Они были естественными врагами рабочих старшего возраста, которые имели работу и, не будучи обременены семьями, могли трудиться за меньшие деньги. Многие из них записались в garde mobile лишь потому, что нуждались в работе. Интересы молодых студентов и рабочих совпадали не всегда; более того, мятежники в массе своей вообще не были парижскими рабочими. Лишь каждый седьмой из них и каждый девятый среди арестованных родились в Париже… На сторону мятежников встали всевозможные безработные, бродяги, журналисты и даже деклассированные аристократы и обанкротившиеся банкиры. В обоих лагерях были представители всех слоев общества, и возглавлялись они отнюдь не только пролетариями… Если и существовала какая-нибудь категория, которую мятежники дружно ненавидели, то это были домовладельцы. Большинство восставших задолжали за квартиру, а февральская революция послужила им предлогом затянуть с оплатой. В последовавших арестах главным источником использованной полицией информации были доносы домовладельцев. Конфликт поколений, вражда между рабочими и лавочниками, вражда между отдельными личностями и неудовлетворенные надежды домохозяек — все сыграло свою роль в этой бойне»[659].

Как и во всяком масштабном драматическом событии, количество участников, пострадавших и жертв всегда приблизительно. Те июньско-июльские дни 1848 года не исключение. По приблизительным оценкам, в дни восстания и после него было убито порядка 11 тысяч восставших[660]. Пленных баррикадных бойцов расстреливали, бросали со связанными руками в Сену, морили голодом в подвалах общественных зданий, дворцов, казарм и крепостных фортов.

Декретом Учредительного собрания от 27 июня 1848 года для всех участников восстания вводилась ссылка без суда в заморские колонии Франции; «вожаки, зачинщики и подстрекатели»[661] подлежали суду военных трибуналов. Число арестованных в первые дни в Париже превысило 25 тысяч человек, из них в последующем после разбирательств были отпущены 14 тысяч. В ссылку было отправлено 4 тысячи человек[662].

Подавляющее число газет и общественное мнение требовали жестокого наказания восставших, истребления зачинщиков. Выявлялись факты самосуда и расправ. Генерал Кавеньяк пытался принимать меры к предотвращению насилия, издав прокламацию, в которой, в частности, говорилось: «В Париже я вижу победителей и побежденных; да будет вечно проклято имя мое, если я соглашусь видеть в нем жертвы»[663]. Однако в последующем его упрекали за то, что не помешал Учредительному собранию принять вышеуказанный Декрет от 27 июня и не запретил выдачу своим солдатам почетных наград, которые были неуместны в гражданском противостоянии.

Правые республиканцы и поддерживавшие их газеты в открытую обвинили бонапартистов и лично Луи Наполеона в подстрекательстве к восстанию и даже руководстве им[664]. Газеты публиковали материалы о том, что на средства главы бонапартистской партии закупалось оружие и переправлялось в столицу. Хотя доказательств этому, в конечном счете, предъявлено не было.

На Британских островах Луи Наполеон продолжал свою обычную жизнь. Он решал свои финансовые дела с помощью мисс Говард, посещал разные общественные мероприятия и светские вечеринки.

Политическая жизнь в Великобритании под влиянием событий во Франции и Европе стала гораздо напряженней. В апреле в Лондоне прошли массовые демонстрации чартистов, и Луи Наполеон на некоторое время даже переключил свое внимание на английскую внутриполитическую ситуацию. На два месяца он, как и многие английские молодые люди из состоятельных семей, записался в добровольные помощники полиции (специальный констебль) для противодействия чартистам и охраны общественного порядка в столице[665].

В июньском выступлении в Париже глава бонапартистской партии никакого участия не принимал. 21 июня 1848 года, когда социалистические рабочие в Париже собрались и начали призывать к восстанию, Луи Наполеон, по данным газет Morning Post, провел в Лондоне на балу у маркизы Эйлсбери[666].

А Ридли добавляет, что «среди гостей на балу был еще один француз, граф Алексис де Валлон. У него сложилось невысокое мнение о Луи Наполеоне. Через два дня он написал Мериме: „Увы! Достаточно просто посмотреть на то, как этот обыкновенный и пользующийся дурной славой маленький джентльмен сам понимает, насколько напрасны все надежды, которые на него возлагаются. Его фигура вряд ли подходит для той роли, какую он должен играть. Представьте себе маленького человека четырех с половиной футов, неприятного и вульгарного, с большими усами и глазами поросенка! Так много для его внешности. Относительно его нравственности: он живет открыто, что уже является скандалом по меркам английской морали, с пятнадцатисортной артисткой, очень, по общему признанию, красивой, по имени мисс Говард. Такое поведение не могло не закрыть перед ним двери лондонского высшего общества, которое выбросило его в мир актеров низкого сорта. Люди здесь убеждены, что если судьба все же поднимет его на какое-то высокое положение во Франции, то он будет опираться на Социалистическую коммунистическую партию и даже, возможно, на красных республиканцев“»[667]. Валлон добавил, что, когда он внимательно рассмотрел Луи Наполеона на балу у леди Эйлсбери, то «сказал себе, что для этого маленького претендента понадобится только один час, чтобы пробежать по бульвару в своем темном костюме и белом галстуке, чтобы его престиж был потерян навсегда»[668]. Ридли полагает, что французский граф в своей уничижительной оценке Луи Наполеона ошибся практически во всем[669].

* * *

Париж был оставлен на осадном положении. Все батальоны Национальной гвардии из рабочих районов города были распущены. Революционные клубы находились под строгим полицейским контролем. Власти приняли энергичные меры к разоружению населения. По имеющейся информации, к 4 июля во всем Париже было изъято свыше 100 тысяч одних только ружей[670] (не считая сабель, пистолетов и другого оружия).

Через несколько дней мирная жизнь опять воцарилась на улицах города. Париж ожил. По словам Александра Герцена, «толпы праздношатающихся снова появились на бульварах; нарядные дамы ездили в колясках и кабриолетах смотреть развалины домов и следы боев… И лишь частые патрули и партии арестованных напоминали страшные дни»[671].

В условиях господства военных порядков криминальная жизнь Парижа также на какое-то время замерла. Криминалитет ушел в подполье в прямом и в переносном смысле. На некоторое время на улицы города стало спокойней выходить, в том числе и в ночное время. Горожане (особенно ее средний и богатый слой) это оценили.

Биржа отметила торжество «порядка» в столице повышением курса государственных бумаг и некоторым общим оживлением дел[672]. С учетом того, что провинция (53 департамента направили добровольцев в Париж для подавления восстания[673]) отнеслась крайне отрицательно к вооруженному выступлению в столице, со всех концов страны в Учредительное собрание поступали приветствия и поздравления.

Верный своим внутренним республиканским убеждениям, Кавеньяк 29 июня 1848 года сложил свои особые диктаторские полномочия, какими ранее был наделен Учредительным собранием для подавления вооруженного мятежа в Париже. В ответ Учредительное собрание единодушно проголосовало за признательность генералу и назначило его президентом совета министров и главой исполнительной власти[674]. Произошла смена и председателя Учредительного собрания — им стал правый республиканец, редактор газеты Le National Арман Марраст.

Против этих постановлений парламента выступили только депутаты-социалисты. Принц Наполеон, Пьер Бонапарт, Люсьен Мюрат и другие депутаты-бонапартисты самоустранились от дискуссий и решений по данным вопросам.

Генерал Кавеньяк потребовал самых жестких мер, в результате которых были закрыты практически все оппозиционные газеты, в том числе и бонапартистского толка. Оставшиеся печатные издания должны были вносить предварительно большие суммы денег в качестве обеспечения хорошего поведения и соблюдения требований властей.

Генерал Кавеньяк также потребовал лишить депутатской неприкосновенности Блана и Коссидьера, которые обвинялись в подстрекательстве и руководстве выступлением 15 мая[675]. Оба бежали в Великобританию. По прибытии в Лондон Блана посетил Луи Наполеон, выразивший сочувствие ему и французским социалистам[676].

Зная реальное состояние экономики, Учредительное собрание и правительство Кавеньяка предприняли ряд решительных мер по ее стабилизации. Была восстановлена финансовая система, действовавшая в поздний период Июльской монархии; приведены в некоторый порядок финансовые дела Банка Франции, а также ограничен выпуск денег в свободное обращение; отклонены проекты по национализации железных дорог с выкупом у частных компаний; отклонены предложения по введению новых налогов; отменен декрет об ограничении рабочего дня и вновь введен 12-часовой рабочий день; распущены все провинциальные национальные мастерские; введен надзор над ценообразованием; подтвержден закон о 45-сантимовом налоге и введены дополнительные строгие меры по сбору недоимок по нему; восстановлено тюремное заключение за долги и др.

Эти шаги и благоприятная конъюнктура позволили осенью наблюдать определенное оживление в экономике с постепенным ростом объемов производства и потребления. В страну начали возвращаться капиталы, ранее вывезенные за пределы Франции. Предприниматели выражали сдержанный оптимизм.

При этом у населения и частично в армейских кругах наблюдалась неудовлетворенность деспотизмом правых республиканцев и лично генерала Кавеньяка. Крестьяне продолжали выражать глухое недовольство действиями правительства и депутатов. Их экономическое положение продолжало ухудшаться. Многие крупные промышленники, мелкие предприниматели, рабочие и беднота находили, что республика не отвечает их желаниям. Часть офицерского корпуса была недовольна жесткостью, бестактностью и грубостью генерала — диктатора республики. Молодые люди были поставлены под жесткий государственный контроль, а политические партии были значительно урезаны в своей деятельности.

В то же время в Учредительном собрании, в газетах, клубах и провинции развернулась дискуссия о дальнейшем политическом развитии страны. Анархия первых месяцев революции и жестокая междоусобная резня в июне качнули симпатии населения к политическим силам, не причастным как к революционной волне, так и к вооруженному столкновению. Одним из представителей этой третьей силы, несомненно, был глава бонапартистской партии Луи Наполеон. В обществе хорошо запомнились его действия, когда он в июне демонстративно отказался от депутатского мандата.

В конце августа Кавеньяк уступил давлению Учредительного собрания и приказал провести 17–18 сентября 1848 года дополнительные выборы на одиннадцать вакантных мест в парламенте, причем три из них приходились на Париж.

На депутатские места в столице правые республиканцы выдвинули, как и социалисты, трех кандидатов, одним из них был известный политический деятель, доктор Франсуа Распай, который в это время находился в тюрьме в Венсене. От партии орлеанистов на выборы шли банкир Ашиль Фульд и маршал Тома Бюжо. Еще одним «тяжеловесом» считался популярный журналист и политик Эмиль де Жирарден. Бонапартисты в качестве кандидата выдвинули Луи Наполеона.

Предполагалось, что победу в столице должны одержать ставленники власти и правящей правой республиканской партии. Однако результаты, которые были оглашены 21 сентября 1848 года, были ошеломляющими. Убедительную победу одержал Луи Наполеон[677]. За него отдали голоса 110 752 избирателя. Вторым финишировал Фульд с 78 891 голосом и третьим — Распай с 66 963. Кроме того, глава бонапартистской партии был избран еще от четырех избирательных округов[678], в том числе и на Корсике. К этому следует добавить, что в провинции практически везде победу одержали монархисты.

Когда в городской ратуше были объявлены результаты выборов, отряды Национальной гвардии дружно исполнили старую бонапартистскую песню Veillons au salut de l’Empire, а толпа кричала «Vive Napoléon! Vive l’Empereur!». Но на фондовой бирже котировки снизились на 1¼%[679].

Как только новость об итогах выборов дошла до Лондона, Луи Наполеон поспешно собрал вещи и покинул здание на King Street. Когда на следующее утро в дом наведался его хозяин, то он обнаружил, что кровать не прибрана и вода из мраморной ванны Луи Наполеона не спущена[680].

Глава 9

1848 год. Президент Луи Наполеон

Луи Наполеон приехал в Париж 24 сентября 1848 года и остановился в Hôtel du Rhin на Вандомской площади[681].

Тем временем по городу поползли самые невероятные слухи: Луи Наполеон уже арестован; войска получили приказ открывать огонь на поражение в случае демонстраций бонапартистов и так далее. Но внешне все выглядело довольно мирно. В газетах было опубликовано заявление Кавеньяка, что любые беспорядки будут пресекаться, но гражданин Луи Наполеон Бонапарт, как законно избранный представитель народа, будет занимать свое место в Учредительном собрании[682].

24 сентября 1848 года Луи Наполеон отправился в Бурбонский дворец, принял там присягу и занял место среди депутатов Учредительного собрания. В этот же день он впервые выступил с короткой речью, в которой сказал, что «спустя тридцать два года изгнания и ссылки я наконец возвращаюсь в свою страну и восстанавливаю все свои права в качестве гражданина Франции»[683]. Затем он еще раз обязался добросовестно исполнять депутатские обязанности и служить интересам республики.

Депутаты, большинство из которых долго и упорно сопротивлялись появлению в их рядах Луи Наполеона, молча выслушали слова новоизбранного депутата. Ни первая речь, ни сама фигура главы бонапартистов не впечатлили депутатов. Как точно подметил один из историков, у Луи Наполеона не было ни одного из тех качеств, какие были необходимы для политического успеха в Учредительном собрании Второй французской республики.

В этом эмоциональном органе, где вопросы решались не посредством партийной дисциплины и интриг лоббистов, а посредством ораторского искусства в стенах палаты, когда депутаты меняли свое мнение каждый час под влиянием очередного выступавшего, который мог в нужный момент поймать взгляд председателя и склонить своих коллег-депутатов при помощи искусно использованного резонировавшего голоса, театрального жеста и своевременной лжи. Такая тактика была отталкивающей и психологически невозможной для Луи Наполеона, и он был недееспособен в Учредительном собрании. С другой стороны, хотя он и не был парламентским оратором, производившим впечатление на французов, у него было имя — Наполеон Бонапарт[684].

Через два дня после прибытия в Париж Луи Наполеона посетили друг Ледрю-Роллена, радикальный депутат Жоли и лидеры социалистов Прудон и Шмельц. По словам Ридли, «Прудон был немного смущен, но успокоился, когда Жоли напомнил ему, что Луи Блан встречался с Луи Наполеоном в Лондоне три недели назад. Луи Наполеон был обаятелен, критиковал Кавеньяка и военное положение. Сказал Прудону, что не верит клевете, которая распространяется вокруг социалистов, но тот был насторожен и записал в свой дневник: „26 сентября. Посетил Луи Бонапарта. Человек кажется благонамеренным — голова и сердце рыцаря. Сильно одержим славой своего дяди, нежели какой-либо иной идеей. В противном случае — умеренные способности. Я очень сомневаюсь, что, как только его внимательно изучат и к нему придет широкая известность, он сможет достичь какого-либо успеха… Приписка: Не доверять ему. У каждого претендента есть привычка ухаживать за лидерами партий“»[685].

Следствием дискуссии в обществе, парламенте и правительстве о дальнейшем развитии республики стало формирование среди депутатов Учредительного собрания комитета, который начал работать над проектом конституции.

В конце сентября 1848 года, когда Луи Наполеон занял депутатское место, в парламенте шло активное обсуждение положений конституции. В проекте документа предусматривались следующие основополагающие принципы государственного устройства: верховная власть принадлежит народу; закреплялось всеобщее избирательное право; основами республики объявлялись семья, труд, собственность и общественный порядок; декларировались демократические права граждан; функционирование системы государственных органов должно было осуществляться на основе разделения властей.

Разработчики конституции отвергли революционные методы борьбы и объявили, что республика «стремится без новых потрясений, лишь последовательным и постоянным действием законов и учреждений поднять граждан на высшую ступень нравственности, просвещения и благосостояния»[686].

Большинство депутатов не поддержали предложение монархистов о создании двухпалатного парламента, который должен был состоять из нижней палаты (палаты депутатов), избираемой всеобщим прямым голосованием, и верхней палаты (сената), формируемой ограниченным кругом избирателей. Одобрение получило предложение о включении в конституцию статьи об однопалатном парламенте — Законодательном собрании, состоящем из 750 депутатов, избираемых на три года всеобщим тайным голосованием граждан старше 21 года[687].

Принимая во внимание опыт деятельности генерала Кавеньяка в качестве диктатора в период летнего противостояния, депутатский корпус после горячих дебатов пришел к решению ввести пост президента страны (на манер США), кто обладал бы широкими правами формирования правительства, назначения и смещения министров, чиновников, должностных лиц и руководства вооруженных сил. В конституции закреплялась норма, в соответствии с которой президент должен избираться на четыре года и не может быть переизбран на второй срок. Кто мог стать президентом? Это должен был быть француз по рождению не моложе 30 лет. Законодатели также предусмотрели, что заработная плата главы государства будет составлять 600 тысяч франков в год[688]. Президент не имел права распускать Законодательное собрание.

Учреждался Государственный совет, назначаемый на шесть лет Законодательным собранием, который должен был предварительно рассматривать законопроекты, исходившие как от правительства, так и от Законодательного собрания[689].

Важнейшей нормой жизнедеятельности республики становилась реализация принципа разделения властей. Государственная власть делилась на законодательную и исполнительную ветви, которые должны были выражать волю народа, уравновешивать друг друга и не допускать перекосов в государственной политике. В то же время в предложенном государственном устройстве имелся элемент риска и нестабильности в виде бесконтрольности Законодательного собрания и сильной, независимой от Законодательного собрания исполнительной власти в лице президента. Президент имел право налагать вето на законы, принятые Законодательным собранием, но этим правом он мог воспользоваться только с согласия Государственного совета[690].

Предполагалось, что при необходимости смещение главы государства должен осуществлять Конституционный суд, избранный Верховным судом. Президент должен был представить на выбор депутатов список из трех кандидатов на пост вице-президента республики, кто осуществлял бы президентские полномочия в случае отставки президента, его смерти или невозможности исполнять свои обязанности[691].

Президент назначал министров, которые были ответственны перед парламентом, но не указывалось, каким образом депутаты могли сместить нерадивых министров. В конституцию можно было внести изменения большинством в три четверти голосов депутатов Законодательного собрания, но только в последний год работы парламента[692].

Особо жаркими были дискуссии относительно формулы выбора президента республики. По республиканской логике, какая долго культивировалась в сознании общества, выбор главы государства должен был осуществляться посредством всенародного голосования. Однако результаты выборов в июне, августе и сентябре показали, что исход такого голосования может быть весьма неожиданным. Множество кандидатов, среди них были яркие личности, могли разделить голоса избирателей, что значительно повышало шансы тех кандидатов, которые не были ставленниками власти.

Уверенная победа Луи Наполеона в Париже на сентябрьских выборах только укрепила республиканское большинство в Учредительном собрании в этом мнении. Поэтому уже осенью 1848 года успех кандидата от правых республиканцев генерала Кавеньяка не представлялся столь уж безоговорочным. С учетом этого в комитете по разработке конституции и в стенах парламента высказывались различные мнения относительно механизма президентских выборов.

В комитете по разработке конституции Марраст предложил проводить выборы всенародным голосованием, но из пяти кандидатов, одобренных парламентом. Комитет отклонил это предложение, но согласился с другим, суть его заключалась в том, что если ни один кандидат на президентских выборах не получит абсолютного большинства по сравнению с другими кандидатами, которое должно составить не менее чем два миллиона голосов, то выборы президента передаются в Законодательное собрание[693]. Более того, поступило предложение поднять планку «абсолютного большинства» с двух до трех миллионов голосов. Это предложение не прошло, поскольку при таком условии на практике ни один кандидат не мог бы быть избран всенародным голосованием.

5 октября 1848 года Учредительное собрание рассмотрело предложение о том, чтобы президент был избран самим собранием, а не всенародным голосованием[694]. Положительное решение привело бы к тому, что депутаты — правые республиканцы могли бы спокойно провести на президентский пост своего кандидата — генерала Кавеньяка.

С пламенной речью против этого выступил Ламартин, который рассчитывал сам вступить в борьбу за президентское кресло. В начале революции он был признанным лидером и пользовался огромной популярностью. На апрельских выборах Ламартин победил в Париже с большим преимуществом, набрав более 259 тысяч голосов. Однако с тех пор потерял свое влияние и в дни июньского восстания был в тени генерала Кавеньяка. «При этом, — как полагает Ридли, — он не понимал, что его акции резко упали как в стране, так и в Учредительном собрании»[695]. Несмотря на это, речь Ламартина возымела свое действие, и депутаты большинством голосов проголосовали против предложения избирать президента в стенах парламента.

9 октября 1848 года депутат от левых Антони Туве внес предложение, в соответствии с ним ни один член семьи, некогда царствовавшей во Франции, не имел права баллотироваться на пост президента. Это предложение нашло отклик у большинства депутатов, поскольку многие понимали, против кого оно направлено. «Вся палата обратилась во внимание, — пишет Ридли, — когда Луи Наполеон, который не обращался к Учредительному собранию с тех пор, как принял депутатскую присягу за две недели до этого, направился к трибуне. Его речь была сродни катастрофе. Он сделал очень короткое заявление, остановившись при этом на две длинные паузы, когда сказал, что подошел к трибуне не для того, чтобы противостоять этому предложению, а только для того, чтобы заявить, что является лояльным гражданином республики, а не претендентом на трон. Затем, ко всеобщему удивлению и ужасу своих сторонников, покинул трибуну и занял свое место. Следом поднялся Туве и под общий смех заявил, что с учетом речи Луи Наполеона, которую они только что услышали, отзывает свое предложение, поскольку ясно, что нет никакой возможности, чтобы Бонапарт мог представлять опасность для республики или выиграть какие-либо выборы. Луи Наполеон продолжал сидеть неподвижно на своем месте, а волны смеха катились по рядам депутатов. При этом Тьер сказал коллеге, что Луи Наполеон, очевидно, — кретин»[696].

Мнение Тьера о племяннике императора могла разделить добрая половина депутатского корпуса, и это сказалось на работе Учредительного собрания. Например, 25 октября 1848 года депутат Клеман Тома выступил с обвинениями в адрес Луи Наполеона, суть которых сводилась к тому, что его участие в президентских выборах представляет угрозу для республики[697]. Для защиты родственника со своего места поднялся принц Наполеон Жозеф («Плон-Плон»), но его попытка дать отпор потонула в иронических криках: «Не ты!», «Луи!», «Другой!»

На трибуну пришлось подниматься Луи Наполеону. Его речь была краткой. Он заявил, что его критикуют за то, что он не выступает в Учредительном собрании, но, по его мнению, есть другие способы служить республике, нежели выступать с речами. Далее он добавил, что не собирается и в будущем обращаться с трибуны, если нет важных вещей, о которых следует говорить. Луи Наполеон завершил выступление заявлением, что выдвинет свою кандидатуру на предстоящих президентских выборах[698].

Тем временем Учредительное собрание определилось с датой проведения президентских выборов. Они должны были состояться 10 и 11 декабря 1848 года. В конце октября стало ясно, какие политические силы предложат избирателям своих кандидатов на пост главы государства. От правых республиканцев — Кавеньяк, от левых республиканцев — Ледрю-Роллен, от республиканцев-центристов — Ламартин, от социалистов — Распай и от бонапартистов — Луи Наполеон.

Отказались выдвигать своих кандидатов монархисты-легитимисты и орлеанисты. Легитимисты считали, что Францию столкнули с правильного пути еще в 1830 году и все творившееся в стране является беззаконием. Орлеанисты же полагали, что в текущей политической ситуации их лидеры (прежде всего Тьер и О. Барро) в процессе всенародных выборов не имеют шансов на избрание. Они еще в феврале 1848 года поддержали кандидатуру графа Парижского на французский трон. Но в качестве парламентской партии готовы были составить мощную конкуренцию республиканцам и пытаться корректировать курс государства в экономике, внутренней и внешней политике.

Лидеры орлеанистов, как испытанные политические бойцы, которые имели немалый опыт государственного управления и парламентских дискуссий во времена Июльской монархии, в первые же недели республики сначала сформировали «Комитет улицы Пуатье», а потом преобразовали его в «Партию порядка». Отвергая революционный путь, руководители «Партии порядка» — Тьер, Барро, Гизо, Гюго, Монталамбер, Фаллу и другие — определили следующие основные принципы своей партии: «Порядок, Собственность, Религия, Безопасность, Нравственность»[699].

Легитимисты и орлеанисты имели сторонников среди аристократов, духовенства, крупных промышленников, землевладельцев и части крестьянства, поэтому их позиция и предпочтения могли внести существенную лепту в ход президентских выборов.

3 ноября 1848 года Туве сделал еще одну попытку предотвратить участие Луи Наполеона в выборах. Он внес на рассмотрение парламента вопрос о запрете участвовать в президентских выборах членам семьи Бонапартов. Однако против этого предложения выступил глава правительства Кавеньяк, который отметил, что еще полгода назад поддержал бы Туве, но сейчас, когда народ проголосовал за депутата Луи Наполеона, исключать последнего из президентских выборов не представляется возможным[700].

На следующий день Учредительное собрание большинством голосов — 739 против 30 — проголосовало за принятие конституции республики. Против высказались Ледрю-Роллен и крайне левые депутаты[701]. 12 ноября 1848 года конституция была торжественно провозглашена на площади Согласия[702] в Париже.

Началась президентская кампания. Как и предполагалось, основными кандидатами на выборах стали Кавеньяк, Ледрю-Роллен, Ламартин, Распай, Шангарнье и Луи Наполеон. Изначально считалось, что наибольшие шансы имеет глава правительства Кавеньяк, который пользовался поддержкой большинства Учредительного собрания, но жестокое подавление июньского восстания, последовавшая расправа и непримиримые республиканские взгляды оттолкнули от него многих избирателей.

Ледрю-Роллен считался предателем, поскольку в июне поддержал Кавеньяка и расправу над восставшими. Распай и социалисты осудили его и отказались сотрудничать. С целью укрепить свои позиции Ледрю-Роллен основал партию под названием «Гора», которая должна была воскресить дух революционеров времен Великой французской революции.

Ламартин был лидером Февральской революции 1848 года и первоначально пользовался огромной популярностью, но к лету, особенно в июньские дни восстания, растерял авторитет и сторонников. «Он стал первым героем всеобщего избирательного права — никто не мог соперничать с ним в популярности. Однако спустя непродолжительное время обнаружилось его полное непонимание жизненных реалий, и власть была утрачена им так же внезапно, как и приобретена»[703], — писал об этом периоде политической деятельности Ламартина историк Зелдин.

Распай был представителем социалистов, которые подверглись разгрому после июня 1848 года. В это время он находился в тюремном заключении в Венсенне за участие в событиях 15 мая 1848 года. При этом у большой части избирателей сложилось мнение о нем и его сторонниках как о людях, которые пропагандируют насилие, передел собственности, ущемление крестьян и духовенства.

Генерал Шангарнье олицетворял собой ту часть армии, которая не являлась сторонником Кавеньяка. Он некоторое время командовал парижской Национальной гвардией, и многие считали, что генерал способен отобрать часть голосов у Кавеньяка. При определенных условиях Шангарнье был готов примкнуть к орлеанистам.

Совершенно иной была ситуация по отношению к формально независимому кандидату Луи Наполеону. «Как только было окончательно принято решение, что президент должен избираться всенародным голосованием, Луи Наполеон стал фаворитом»[704], — утверждает Ридли. «Избирательный триумф, — продолжает британский историк, — в сентябре превратил его за ночь из презренного аутсайдера в почти безусловного лидера президентской гонки, хотя акции на биржах неуклонно продолжали падать в ожидании его победы. Деловые люди были обеспокоены флиртом Луи Наполеона с социалистами и боялись, что, если он будет избран, радикалы Ледрю-Роллена немедленно поднимут восстание. Для Луи Наполеона было важно успокоить средние классы, и не было лучшего способа сделать это, чем получить поддержку Тьера и „Партии порядка“. Двадцать лет спустя Персиньи описал политическую стратегию, принятую Луи Наполеоном в 1848 году, следующим образом: сначала он обеспечил поддержку масс, в том числе социалистов и революционных рабочих, а затем получил поддержку консервативной буржуазии, провозгласив защиту закона, порядка и собственности. Если бы он не смог завоевать поддержку буржуазии, то призвал бы массы к нападению, и этим запугивал их»[705].

В том политическом пасьянсе, который сложился к декабрю 1848 года, кандидатуре Луи Наполеона симпатизировала часть крупной буржуазии, мелких лавочников и рабочих. Эти группы населения по разным причинам были настроены против действующего правительства, но их объединяло стремление к твердой власти и желание получить гарантии в политической и экономической сферах.

Массовую поддержку Луи Наполеон получил от крестьянства, которое ненавидело всех этих «городских смутьянов и революционеров», экономическое бремя, наложенное на них республиканским правительством. Крестьянство было крайне недовольно диктатом городов и увидело в племяннике императора Наполеона гарантию своей защиты и стабильные экономические условия. Миф о «крестьянском императоре Наполеоне I» имел широкое хождение среди сельских жителей.

Иерархи католической церкви и их паства также были настроены против революционеров и при определенных условиях рассматривали Луи Наполеона как человека, кто может соответствовать их интересам. Они оказали доверие главе бонапартистов.

Региональные и местные власти, уставшие от революционных потрясений, хаоса и неизвестности, с определенной ностальгией вспоминали времена монархии, что также делало их союзником Луи Наполеона.

Важную роль в эмоциональном восприятии избирателем предвыборной борьбы составляла патриотическая часть обещаний кандидатов в президенты. И здесь явное преимущество было за главой бонапартистов, поскольку имя Наполеона было овеяно воспоминаниями и легендами о славе наполеоновских походов и завоеваний. Луи Наполеон не скупился играть на патриотических струнах выборщиков.

Луи Наполеон получил поддержку от монархистов и орлеанистов, которые дружно выбрали его в противовес республиканцам и социалистам. При этом они рассчитывали, что принц станет подобием тарана, кто снесет республиканскую преграду, победит, но при этом будет полностью находиться под их влиянием. Тьер полагал, что Луи Наполеон не был самостоятельной фигурой, поэтому он будет вынужден прислушиваться к советам более опытных в политике людей. «Благо Франции требует от него покорности и безграничного подчинения тем, кто знает Францию лучше его»[706], — подчеркивал глава орлеанистов. В другом случае Тьер сравнил генерала Кавеньяка с Луи Наполеоном и подчеркнул, что если «расстегнуть Кавеньяка, то внутри можно найти красный цвет», а Луи Наполеон менее опасен, и с ним можно справиться. «Мы дадим ему женщин и будем держать его в руках»[707], — сказал Тьер.

По понятным причинам собственное выдвижение монархистов и орлеанистов на президентское кресло исключалось. «Многие мои друзья хотят, чтобы я выставил свою кандидатуру на выборах в противовес Луи Бонапарту. Они, как и я, думают, что только я смогу противостоять Бонапарту во имя принципа порядка. Однако, если я и могу противостоять, сомневаюсь, что мне удастся победить его на выборах, по крайней мере президентских»[708], — приводит Зелдин слова главы орлеанистской партии.

17 ноября 1848 года Луи Наполеон и Тьер впервые познакомились лично. По итогам этой встречи у Тьера сложилось мнение о характере собеседника как «кротком и добром, а ум немножко химерический»[709]. По отношению к главе орлеанистов Луи Наполеон был подчеркнуто вежлив и не раз говорил, что мнение и советы Тьера для него имеют важное значение.

В качестве условий поддержки Тьер предъявил Луи Наполеону следующие требования: ввести законодательные ограничения на деятельность политических клубов, разместить в Париже пятидесятитысячную армию, готовую подавить любые попытки выступлений, отказаться от поддержки радикальных революционных элементов в Германии и Италии.

Луи Наполеон трижды посетил Тьера в штаб-квартире «Партии порядка» на Rue de Poitiers. Кандидат в президенты согласился на все условия орлеанистов, в том числе и на то, что в случае его победы в правительство войдут представители «Партии порядка»[710]. Однако, по словам Ридли, Тьер не был полностью удовлетворен. «Когда Луи Наполеон, — продолжает британский историк, — показал ему проект своего предвыборного манифеста, то орлеанист отверг его как неприемлемый для „Партии порядка“. Тьер жаловался своим друзьям, что в манифесте слишком много говорится о социализме, что документ написан на плохом французском. Он прочитал Луи Наполеону лекцию о политике»[711]. Более того, Тьер подготовил проект предвыборного манифеста и посоветовал принцу не одеваться в униформу или слишком стильную одежду, а также сбрить усы и маленькую «имперскую бородку»[712].

Глава бонапартистов спокойно и смиренно слушал орлеаниста, а Тьер говорил своим друзьям, что Луи Наполеон невероятно слаб и глуп. Но «Луи Наполеон не сдвинулся с места. Он не сбрил усы и бородку и не принял манифест Тьера»[713]. Несмотря на это, поддержка «Партии порядка» и части монархистов была обеспечена.

Мощной была поддержка у Луи Наполеона и от значительной части интеллектуальной элиты страны. Ярким примером этого были Виктор Гюго и Александр Дюма. В биографии Гюго Андре Моруа пишет, что «госпожа Гамлен, альковная бонапартистка, восторгалась им. „Все объединятся вокруг него“, — говорила она. Заручившись поддержкой Леони д’Онэ, она стремилась вовлечь в свой лагерь Виктора Гюго и убедила Луи Наполеона нанести поэту визит. Принц появился на улице Тур-д’Овернь (с сентября 1848 года семья Гюго жила на этой улице в доме номер 37. — Прим. авт.) с почтительной пронырливостью. „Я хотел бы объясниться с вами, — сказал он. — На меня клевещут. Разве я произвожу на вас впечатление бестолкового человека? Говорят, что я хочу пойти по стопам Наполеона! Есть два человека, которых при большом честолюбии можно взять за образец, — Наполеон и Вашингтон. Один гениален, другой добродетелен… Наполеон более велик, но Вашингтон лучше его. Если нужно выбирать между преступным героем и честным гражданином, то я выбираю честного гражданина. Таково мое честолюбие“.

Гюго нашел, что принц — человек унылый и довольно безобразный, да еще какой-то растерянный, вроде лунатика, но в то же время он деликатен, серьезен, хорошо воспитан и осторожен»[714].

Другой биограф Гюго, Грэм Робб, отмечает, что «Гюго и Луи Наполеону, безусловно, было о чем поговорить и посплетничать… Луи Наполеон подарил Гюго свою книгу об артиллерии с дарственной надписью, и несколько часов спустя газета „Событие“ (в июле 1848 года была основана Гюго. — Прим. авт.) поддержала его кандидатуру. Накануне голосования „Событие“ выпустила приложение на одной полосе, которое состояло из трех слов, напечатанных сто раз: „Луи Наполеон Бонапарт“»[715].

Анри Труайя в книге «Александр Дюма» говорит, что в ноябре 1848 года Дюма в издании La Fraternité («Братство») заявил, что «сейчас у нас существуют две партии: партия National, представленная господином Кавеньяком, и партия Франции, представленная Луи Наполеоном. Само собой разумеется, я принадлежу к партии Луи Наполеона»[716].

Перед избирателями департамента Йонна в свое время он высказался пространнее: «Социализм действует. […] Красная Республика мечтает о новом 15 Мая, надеется на новое Июньское восстание. […] Надо победить одновременно внешнего врага и внутреннего врага. […] Мои политические враги — это господа Ледрю-Роллен, Лагранж, Ламене, Пьер Леру, Этьен Араго [тот самый, который несколькими годами раньше был для него образцом для подражания], Флокон и все те, кого называют монтаньярами. […] Мои политические друзья — это господа Тьер, Одилон Барро, Виктор Гюго, Эмиль де Жирарден, Дюпен, Бошар, Наполеон Бонапарт. Это именно те люди, кого анархисты именуют Реакцией. Это именно те люди, кого я именую Порядком»[717].

Позже Дюма сам объяснил, почему агитировал и голосовал не за Кавеньяка, а за Луи Наполеона: «…он [Кавеньяк], несмотря на свои заслуги, которые, как нам казалось, не нуждаются в поддержке, использовал… для своих целей республику… 23 июня, когда нужно было прийти на помощь своему народу, он проявил медлительность, в результате чего Париж был залит кровью, и нам трудно видеть в этой медлительности что-либо иное, чем нерешительность генерала или амбиции диктатора… Мы голосовали за Луи Наполеона, потому что его избрали депутатом пять департаментов, и это было выражение всеобщей воли… мы чувствовали, что его популярность, проникшая в самые темные слои общества, была плотиной, которая сдержит всех этих якобинцев, монтаньяров, санкюлотов… Все, что связано с ним, было надеждой; понятно, что эта надежда была инстинктивной, она опиралась на неизвестное»[718].

Тем временем предвыборная борьба входила в свою конечную стадию. Ледрю-Роллен попытался воскресить практику крупных общественных мероприятий под видом банкетов, весьма успешно использованную год назад. Социалисты провели несколько больших банкетов-митингов, на которых выступил Ледрю-Роллен. Наиболее крупной из них были демонстрация и митинг на Елисейских Полях, где приняли участие около 100 тысяч человек[719].

На удивление спокойно вел свою избирательную кампанию Кавеньяк. Правые республиканцы провели один крупный митинг в Chaussee d’Antin, но генерал на нем не появился[720]. Агитация шла вяло. Большинство депутатского корпуса из республиканцев продолжало верить в незыблемое преимущество Кавеньяка перед остальными кандидатами.

Совершенно по-иному подошли к избирательному процессу бонапартисты. Они проявили завидную энергию, натиск, выдумку, неиссякаемое желание дойти до «ума и сердца» каждого избирателя. Вот как об этом повествует Бреслер: «Персиньи, с обширными средствами, предоставленными Элизабет Говард, вел президентскую кампанию с использованием средств массовой информации таким образом, что она была по-настоящему современной по своему тону и интенсивности. Улицы Парижа и всех крупных городов Франции были наводнены афишами, листовками и плакатами; раздавались спичечные коробки, украшенные портретом Луи, медали на красных ленточках с его изображением, исполненным желтой, красной или серебряной медью, а также небольшие флажки, на которых было начертано: „Vive prince Louis!“ Персиньи подкупил журналистов, чтобы разместить благоприятные для Луи статьи в газетах, владельцы которых часто враждебно относились к его политическим воззрениям, а также приплачивал уличным певцам, чтобы они пели новые песни, восхвалявшие его достоинства. Он был мастером своего дела и намного опередил время.

Однако это была не просто пропаганда. Луи оказался сам по себе очень популярным кандидатом… был дружелюбным и доступным. В отличие от надменного Кавеньяка, в высшей степени осознавшего свой высокий военный статус, у Луи было умение его дяди устанавливать контакт с простым народом. Его легкое очарование было мощным оружием. В сопровождении Персиньи и других приверженцев он разъезжал по Парижу на лошади и приветствовал толпы на улицах, непринужденно разговаривал с солдатами в казармах. Он был современным кандидатом на выборах в современном стиле»[721].

Исследователи президентской избирательной гонки во Франции в 1848 году единодушно отмечают, что огромную роль в ней сыграла Говард, которая через несколько дней после избрания Луи Наполеона в Учредительное собрание в сентябре 1848 года последовала за ним в Париж. Она остановилась в Hôtels Meurice на улице Риволи, совсем недалеко от Hôtel du Rhin, где проживал Луи Наполеон[722]. Помимо того что Говард вложила в избирательную кампанию огромные средства, она также постоянно старалась оказать интеллектуальную помощь в продвижении своего кандидата. Многие ее задумки легли в основу успешной раскрутки Луи Наполеона. Наверно, не будет преувеличением сказать, что по ходу всей избирательной гонки за спиной бонапартистского кандидата в президенты постоянно выглядывала голова Говард.

Бонапартисты провели четыре крупных митинга в Париже, один из которых чуть не закончился потасовкой с социалистами. Луи Наполеон не появился ни на одном из них. Не обладая талантом публичных выступлений, он справедливо положился на другие избирательные технологии и не прогадал в этом.

Вместе с тем не должно складываться впечатление, что президентская гонка стала легкой прогулкой для Луи Наполеона. Весьма интересные факты об этой стороне предвыборной борьбы приводит Ридли. По его данным, генерала Кавеньяка поддерживало 190 французских газет, Луи Наполеона — 103 и Ледрю-Роллена — 48 изданий[723]. Кавеньяк активно использовал административный ресурс. Так, государственным служащим во многих случаях давали понять, что они должны голосовать за генерала[724]. Официальное военное издание Le Moniteur de l’armée, активно поддерживавшее военного диктатора, по распоряжению командования в обязательном порядке распространялось среди офицеров и солдат.

В периодических изданиях развернулись острая дискуссия и агитация, в которых правда смешалась с вымыслом, а аргументы с клеветой. Социалистические газеты называли Кавеньяка «мясником», «кровавым мясником», «кровавым Принцем» и «палачом»[725].

Изрядно досталось и Луи Наполеону. На страницах газет противники и недруги клеймили его как «претендента на императорский трон», «плейбоя», «прожигателя жизни», «Лилипутского Цезаря»[726]. Католикам и консерваторам внушали, что Луи Наполеон и его родственники выступали и выступают против Святого престола, устраивают кровавые восстания в Италии. Читатель мог узнать, что глава бонапартистов стрелял в людей во время мятежей в Страсбурге и Булони, вел жизнь «денди» в высшем британском обществе, тратил огромные деньги на участие в рыцарских турнирах и даже нанялся в полицию, чтобы дубинкой избивать чартистов, которые выходят на демонстрации, добиваясь улучшения прав трудящихся[727].

28 ноября 1848 года был опубликован предвыборный манифест Луи Наполеона. Но это был не тот документ, какой подготовили орлеанисты, что вызвало недовольство на Rue de Poitiers. В манифесте Луи Наполеон взывал к чувствам народа, призывал к единству партий. Он обещал стремиться к уменьшению налогов, увеличить денежное довольствие военнослужащих, уменьшить срок военной службы, строить дома для пожилых рабочих, защищать религию и семью, обеспечить свободу вероисповедания и религиозное образование. Кроме того, кандидат пообещал защищать частную собственность, которая была необходимой основой гражданской свободы, и принимать «промышленные законы», но не для того, чтобы «разорить богатых в интересах бедных»[728], а чтобы обеспечить благосостояние каждого и процветание всех.

В манифесте содержался намек на возможную амнистию для заключенных июньских повстанцев, но без твердых обещаний: «Я, познавший изгнание и неволю, горячо молюсь о наступлении дня, когда страна без опасных последствий сможет снять все запреты и стереть последние следы наших гражданских беспорядков»[729]. В завершение Луи Наполеон уверял, что не стремится к созданию империи и войнам, и пообещал «по прошествии четырех лет передать своему преемнику власть — твердой, свободу — неприкосновенной, прогресс — осуществившимся на деле»[730].

В конце ноября ход президентской кампании принял совершенно неожиданный поворот. Поводом к этому стали события в Италии. Революция, прокатившаяся по Апеннинскому полуострову, потрясла итальянские государства и привела к войне между Австрийской империей и несколькими итальянскими государствами во главе с Сардинским (Пьемонтским) королевством, которые добивались объединения страны.

Эти события испугали папу Пия IX, и он призвал итальянцев «забыть об идее объединения страны и поклясться в преданности правителям своих государств»[731]. По словам Джона Норвича, «по всей стране истинные патриоты Италии восприняли эту новость с ужасом. Ситуация сложилась так, что дело объединения страны не потерпело никакого ущерба: оно набрало такую силу, что остановить его было уже невозможно. Пострадала лишь репутация самого Пия. До сего дня он оставался героем. Теперь же его воспринимали как предателя… Его популярность испарилась за одну ночь. Теперь он оказался лицом к лицу с революцией»[732].

15 ноября 1848 года в Риме от руки революционера погиб первый министр Папского государства граф Пеллегрино Росси[733], а через несколько дней толпа штурмом захватила Папский дворец. В ночь на 24 ноября 1848 года, заручившись помощью французского посла и баварского посланника, переодевшись простым священником, папа Пий IX бежал в Неаполитанское королевство и укрылся в Гаэте[734]. Оттуда он обратился ко всем католическим государствам Европы с призывом прийти ему на помощь, восстановить его авторитет и подавить революцию в Риме[735]. Одним из лидеров революции был Шарль Люсьен Бонапарт, который приехал в Рим, сыграв ранее важную роль в свержении правительства великого герцога Тосканы Леопольда II во Флоренции[736].

Кавеньяк получил сообщение о событиях в Риме 25 ноября и молниеносно отреагировал на них словами: «Мы должны поторопиться помочь Папе». Следом генерал отдал приказ французской эскадре отправиться в Чивитавеккью, а также привести в боевую готовность отряд численностью 3500 солдат в Тулоне и Марселе[737].

28 ноября 1848 года с трибуны Учредительного собрания Кавеньяк проинформировал депутатов о событиях в Риме и своих приказах о подготовке войск для помощи папе Пию IX. Эта новость ошеломила депутатов. Неожиданно в защиту действий генерала выступили многие монархисты, но часть республиканцев и социалистов во главе с Ледрю-Ролленом яростно выступили против, назвав действия Кавеньяка «как позорное нападение на свободу народа Рима и нарушение недавно принятой конституции, в которой предусматривалось, что Франция никогда не будет подавлять свободу иностранных государств»[738].

В конечном итоге депутаты Учредительного собрания большинством голосов — 480 против 63 — поддержали действия главы правительства. Однако развернувшаяся дискуссия в парламенте и обществе больно ударила по депутату и кандидату в президенты страны Луи Наполеону. Глава бонапартистов не присутствовал в зале собрания, когда Кавеньяк рассказывал депутатам о римских делах, и при голосовании воздержался. Он сразу попал под шквал острой критики: консерваторы, монархисты и католики обвиняли его в связях и родстве с «красным преступником» Шарлем Люсьеном Бонапартом, «грехах молодости» и вооруженной борьбе против Святого престола; социалисты, республиканцы и радикалы требовали подтверждения приверженности «республиканским принципам и конституции»[739]. Нападки на Луи Наполеона перекинулись на газетные полосы и общественные прения, что грозило перевернуть весь ход президентской кампании. До выборов оставалось менее двух недель.

2 декабря 1848 года Луи Наполеон написал письмо в Le Constitutionnel и La Presse, которое было опубликовано 4 декабря. В нем кандидат в президенты утверждал следующее[740]:

Господа! Услышав, что были высказаны осуждающие комментарии относительно моего неучастия в голосовании по вопросу экспедиции в Чивитавеккью, я считаю своим долгом заявить, что, хотя твердо намерен поддерживать все меры, какие могут гарантировать свободу и полномочия Суверенного Понтифика, я не мог своим голосованием одобрить военную демонстрацию, которая кажется мне опасной даже для священных интересов, ради чего она затевается, и по своей сути может поставить под угрозу мир в Европе.

Кроме того, Луи Наполеон написал письмо апостольскому (папскому) нунцию во Франции, в котором заявил, что не одобряет деятельность Шарля Люсьена Бонапарта[741]. Расчет был на то, что данная позиция Луи Наполеона обязательно станет известна папе Пию IX. Этими письмами и заявлениями Луи Наполеон пытался сгладить ситуацию и не отпугнуть избирателей. Возможно, если бы до выборов оставалось больше времени, то количество отданных за Луи Наполеона голосов было бы значительно меньше.

3 декабря в газете L’Écho rochelais появилось письмо Тьера, в котором он заявил, что «Партия порядка» не удовлетворена полностью ни одним из кандидатов, но тем не менее призывает своих сторонников голосовать за Луи Наполеона как меньшее из зол[742]. В прессе также появились призывы голосовать за главу бонапартистов от маршала Бюжо, генералов Шангарнье и Удино, писателей Дюма, Гюго и лидеров монархистов. За Луи Наполеона призвали голосовать также 150 ведущих французских католических деятелей[743].

Последнюю публичную акцию в Париже сторонники Луи Наполеона провели 29 ноября 1848 года. После этого они уже массово не собирались. Недоброжелатели поговаривали, что это было связано с тем, что у них закончились деньги.

Снижение активности бонапартистов повлияло и на сторонников Кавеньяка. У них сложилось мнение, что если даже Луи Наполеон и наберет больше голосов, то он все равно не получит абсолютного большинства по сравнению с другими кандидатами или минимально необходимый отрыв в два миллиона голосов, в результате чего решение будет передано Учредительному собранию, где генерал наверняка победит. Как утверждает Ридли, это привело к тому, что цены на Парижской бирже подросли, а бизнесмены отдали распоряжение своим биржевым агентам покупать ценные бумаги в случае победы Кавеньяка и игнорировать их распоряжение о покупке в случае успеха Луи Наполеона[744].

Первый день голосования, воскресенье, 10 декабря 1848 года, выдался в Париже теплым и солнечным. Под стать погоде на избирательных участках было многолюдно: избиратели, представители кандидатов, партийные деятели, журналисты, зеваки. Неожиданностью стало активное участие в выборах горожан, которые продолжали голосовать и в понедельник, 11 декабря. Вопреки мнению некоторых скептиков, за эти дни в столице не было зафиксировано каких-либо беспорядков или нарушений.

Из регионов также приходили многочисленные новости о небывалой активности избирателей. Удивление вызывало воодушевление, с каким крестьяне массово пошли на избирательные участки. Местные префекты и супрефекты непрерывно докладывали в столицу, что крестьяне с радостью идут на выборы и не скрывают, за кого они отдают свои голоса. Долгое время к сельским жителям было пренебрежительное отношение, как к некой аморфной консервативной серой массе, не имевшей своей партии, газет и лидеров. Теперь же республике предстояло услышать голос основной части населения страны.

В дни голосования Луи Наполеон внешне был спокоен. Вечером 10 декабря он вместе с Наполеоном Жозефом («Плон-Плон») и принцессой Матильдой отправился на ужин к Тьеру и его друзьям[745]. На следующий день, когда стали приходить первые оптимистичные новости о настроениях избирателей, Луи Наполеон уже в качестве радушного хозяина принимал Тьера у себя.

Первые предварительные результаты голосования стали известны к вечеру 12 декабря. В последующие дни они уточнялись и официально были оглашены 20 декабря 1848 года. Окончательные результаты всеобщих президентских выборов во Франции потрясли всех и стали полнейшей неожиданностью. Из 9 миллионов 500 тысяч списочных избирателей в них приняло участие 7 327 345. Первое место с огромным перевесом занял Луи Наполеон — за него проголосовало 5 434 226 избирателей, или около 75 % всех принявших участие в выборах. Второе место досталось Кавеньяку. За него отдали свои голоса 1 448 107 человек, или 19,7 %. Далее кандидаты расположились в следующем порядке: Ледрю-Роллен — 370 119 (5,1 %), Распай — 36 329 (0,5 %), Ламартин — 17 910 (0,3 %) и Шангарнье — 4790 (0,1 %). За всех остальных кандидатов проголосовало 12 600 избирателей[746].

За Луи Наполеона проголосовало более 60 % всех избирателей страны. У него было абсолютное большинство в 62 из 85 департаментов Франции, и он занял первое место во всех департаментах, кроме четырех, а также во всех округах Парижа и во всех регионах с преобладанием сельского населения[747].

Луи Наполеону не удалось победить только в департаментах Финистер и Морбиан в Бретани, а также Буш-дю-Рон и Вар в Провансе. Эти регионы традиционно считались легитимистскими (монархическими), но, вопреки указаниям своих лидеров, массово проголосовали за республиканца Кавеньяка.

Победа лидера бонапартистов была полной и безоговорочной. Граждане республики пошли на избирательные участки с верой в лучшее и отдали свои голоса тому кандидату, который мог, по их мнению, воплотить эти надежды в жизнь. Многие с воодушевлением восприняли итоги выборов и от души поздравляли друг друга. В центре Парижа в среду, 20 декабря 1848 года, было многолюдно. Вдоль Елисейских Полей и площади Согласия, обоих берегов Сены выстроились конные и пешие армейские подразделения.

В этот день в Бурбонском дворце на заседании Учредительного собрания были официально оглашены результаты недавних выборов, и первый в истории Франции президент принял присягу. Депутаты бурно выражали свои эмоции, когда член комиссии по выборам Рене Вальдек-Руссо оглашал результаты выборов. В огромном зале слышался то недовольный гул, то возгласы удивления, но депутаты просто взорвались от смеха, когда услышали сообщение о количестве избирателей, отдавших свои голоса недавнему кумиру революции Ламартину.

Однако казалось, что большинство кандидатского корпуса так до конца и не могло поверить, что победу с подавляющим преимуществом одержал Луи Наполеон. После того как Вальдек-Руссо произнес имя лидера бонапартистов и цифру избирателей, проголосовавших за него, в зале наступила тишина.

Следом поднялся со своего места председатель палаты Марраст и заявил, что, с учетом проведенных выборов, Учредительное собрание провозглашает Луи Наполеона президентом республики на срок начиная с 20 декабря 1848 года и вплоть до второго воскресенья мая месяца 1852 года, и пригласил главу государства для принесения присяги.

На трибуну поднялся Луи Наполеон. Он был одет в черный сюртук с крестом Почетного легиона и с орденской лентой через плечо. В полной тишине Марраст громко прочел текст присяги[748]:

Перед богом и перед французским народом, представленным Учредительным собранием, клянусь быть верным демократической республике, единой и неделимой, и выполнять все обязанности, каковые налагает на меня конституция.

Луи Наполеон поднял правую руку и громким голосом произнес: «Клянусь!»

Через несколько минут президент попросил слова. Он огласил состав кабинета министров и заявил, что хочет «восстановить общественный порядок, укрепить демократические учреждения и изыскать все возможные средства, дабы облегчить бедствия нашего великодушного и просвещенного народа, который только что представил мне такое высокое доказательство своего доверия». Далее он поблагодарил Кавеньяка за «усилия, какие были им предприняты, дабы передать власть непоколебленной и сохранить общественное спокойствие»[749].

Под гром аплодисментов и радостные крики депутатов Луи Наполеон спустился с трибуны, подошел к Кавеньяку, который все это время молча наблюдал за всем происходящим, и протянул ему руку. Поколебавшись несколько секунд, генерал, не вставая со своего места, протянул руку, и они обменялись неловким рукопожатием[750]. Эта заминка не осталась незамеченной для пытливого наблюдателя и журналистов.

После этого Луи Наполеон покинул Бурбонский дворец и в сопровождении почетного эскорта направился на другую сторону Сены, в Елисейский дворец, который был выбран в качестве президентской резиденции. Таким образом, Франция впервые в своей истории выбрала президента, и второй раз ее руководителем стал человек с именем Наполеон Бонапарт.

Глава 10

Принц-президент: «Римский вопрос» и правительство

К концу 40-х годов XIX века Франция была крупнейшим государством Западной Европы. Ее население составляло около 36 миллионов человек[751], население Парижа — более 1 миллиона[752]. Протяженность французских железных дорог в 1847 году превысила 1900 километров[753]. В том же году на французских шахтах было добыто 5 130 000 тонн угля, а в промышленности использовалось 4853 паровых двигателя общей мощностью 62 000 лошадиных сил[754]. Внешнеторговый оборот превысил 2400 миллионов франков. Французская армия считалась самой мощной в Европе: в ее составе насчитывалось более полумиллиона солдат и офицеров.

Франция была важнейшим геополитическим игроком на европейской и мировой арене. Внутриполитические процессы непосредственным образом сказывались на других европейских странах. Считалось, что добиться долгосрочного мира на континенте невозможно без стабильности во внутренней и внешней политике Франции.

Как только стало известно о победе на президентских выборах, Луи Наполеон провел консультации о составе нового правительства. Пост премьер-министра был предложен Тьеру, но глава орлеанистов отказался возглавить кабинет министров[755]. Он не пожелал быть главой правительства республиканской Франции. Тогда, по совету Тьера, глава государства предложил пост премьера орлеанисту Одилону Барро, который дал свое согласие.

Гиацинт Камиль Одилон Барро родился 19 июля 1791 года в Вильфоре, департамент Лозер. Его отец, юрист и адвокат Жан-Андре Барро, был известным политиком и членом Конвента. В 1792 году в Конвенте Ж.-А. Барро голосовал против казни Людовика XVI, а в 1814–1815 годах — в Законодательном собрании за низложение Наполеона I и возвращение Бурбонов на французский трон. Кроме Одилона, у Ж.-А. Барро было еще два сына — Адольф и Фердинанд.

О. Барро провел бóльшую часть жизни в Париже, где получил военное и юридическое образование в знаменитой школе Сен-Сир и Лицее Наполеона. Женился на внучке либерального политика Гийома-Ксавье де Помпьера. О. Барро выступал за личные свободы и в период Реставрации перешел в оппозицию правящему режиму. Его политическим идеалом стала конституционная монархия и сильный двухпалатный парламент и правительство. Он сотрудничал вместе с Тьером с газетой Le National и принял активное участие в Июльской революции 1830 года, в результате которой к власти пришел Луи Филипп Орлеанский.

Во времена Июльской монархии был префектом департамента Сены, а позже — депутатом от различных департаментов в палате депутатов. Выступал за расширение избирательных прав, личных свобод граждан и дальнейшее ограничение королевской власти в рамках конституции. Стал лидером так называемой династической оппозиции. В 1847 году был одним из инициаторов и проводников банкетной кампании, которая привела к революции во Франции в феврале 1848 года. В апреле 1848 года избран депутатом Учредительного собрания и вошел в комиссию по разработке конституции страны. Был тесно связан с «Партией порядка» и поддержал избрание Луи Наполеона на пост президента.

Младший брат О. Барро, Фердинанд, был бонапартистом и в 1840 году активно защищал на судебных процессах участников мятежа в Булони.

С 20 декабря 1848 года французское правительство приступило к выполнению своих обязанностей в следующем составе: О. Барро (премьер-министр, министр юстиции), Эдуар Друэн де Люйс (министр иностранных дел), Ипполит Пасси (министр финансов), Леон де Малевиль (министр внутренних дел, с 29 декабря 1848 года — Леон Фоше), Леон Фоше (министр общественных работ, с 29 декабря 1848 года — Теобальд де Лакросс), Виктор Дестют де Траси (министр военно-морского флота и колоний), Жозеф Марселен Рульер (военный министр), Фредерик-Альфред-Пьер, граф Фаллу (министр народного образования и культа), Жак Александр Биксио (министр сельского хозяйства и торговли, с 29 декабря 1848 года — Луи Бюффе).

Большинство членов нового французского правительства принадлежали к партии орлеанистов, но при этом граф Фаллу был легитимистом и считался одним из важнейших лидеров католической партии. Он придерживался мнения о необходимости более сильного влияния церкви на образование.

Еще одним легитимистом можно назвать генерала Шангарнье, который стал командующим столичным гарнизоном и главой Национальной гвардии. Генерал был полон уверенности в своей силе и обещал подавить любые выступления в столице.

Таким образом, в правительстве О. Барро не было ни одного бонапартиста. Если в правительстве президент был окружен орлеанистами и легитимистами, то непосредственно в своей резиденции он находился среди давно проверенных сподвижников и родственников. Эти люди (Персиньи, Водре, Флёри, Ней, Моккард, Бачиокки и другие) вошли в состав президентской канцелярии, которая разместилась в Елисейском дворце.

Главой канцелярии и управляющим Елисейским дворцом стал 57-летний Жан Франсуа Моккард, сын богатого торговца из Бордо. Он начал свою службу дипломатом еще при Наполеоне I. Познакомился с Гортензией Богарне в 1817 году, и она назначила его своим финансовым консультантом. Часто бывал в Арененберге. После Реставрации во Франции сделал успешную карьеру в качестве адвоката и некоторое время был супрефектом. Будучи убежденным бонапартистом, Моккард оказывал помощь Луи Наполеону и в 1840 году присоединился к принцу в Лондоне. После «булонского дела» основал в Париже бонапартистскую газету Le Commerce и каждый месяц посещал осужденного Луи Наполеона в тюрьме Ама. Моккард отличался блестящим умом, знаниями и организаторскими способностями, поэтому президент с полным основанием рассчитывал на знающего и верного человека на посту главы своего секретариата.

Преданный старый друг Конно вернулся к медицинской практике. Однако через некоторое время глава государства поручил ему организовать медицинскую службу и возглавить руководство ею. Остался одним из важнейших советников и доверенным лицом президента.

Персиньи был назначен ответственным за отношения между президентом и парламентом. Кроме того, он отвечал за координацию деятельности бонапартистских политических клубов и общественные отношения, включая французскую прессу. В помощники Персиньи был определен полковник Эмиль Феликс Флёри — кадровый военный, отличавшийся завидной храбростью. Впоследствии глава государства использовал его и на дипломатическом поприще.

Феликс Бачиокки, приходившийся родственником Луи Наполеону (племянник Феликса Паскаля Бачиокки, женатого на старшей сестре Наполеона I, Элизе Бонапарт), стал ответственным за государственные обеды, балы и развлечения.

Доказавший свою преданность полковник Водре возглавил специальную службу, отвечавшую за обеспечение безопасности главы государства.

Офицером по особым поручениям президента был назначен сын знаменитого наполеоновского маршала Мишеля Нея, 36-летний Эдгар Ней. Со временем он станет адъютантом и доверенным лицом главы государства.

За все протокольные и светские мероприятия во дворце отвечала принцесса Матильда, которая стала хозяйкой президентской резиденции.

Несмотря на сложные отношения и неприятие, которое время от времени выказывал по отношению к племяннику Жером Бонапарт, Луи Наполеон уже через три дня после вступления в должность президента назначил его управляющим Дома инвалидов. Более того, впоследствии Жером Бонапарт станет маршалом Франции и наследником императорского престола.

В это же время произошло сближение президента со своим единоутробным братом, Шарлем де Морни. О существовании брата Луи Наполеон узнал только в 1837 году, после смерти матери. Эта новость не вызвала у него особой радости, и поэтому он не стремился встретиться с Морни. Они познакомились только в 1848 году и вскоре стали очень дружны[756].

Во времена Июльской монархии Морни сделал неплохую карьеру. Он служил в армии в Алжире, где выделялся своей храбростью. После выхода в отставку стал бизнесменом и занялся культивированием сахарной свеклы, купив завод по производству сахара в Клермоне. Это приобретение позволило ему участвовать в выборах, и в июле 1842 года он стал депутатом от департамента Пюи-де-Дом.

Морни полагал, что жизнь складывается вполне удачно, и не был в оппозиции королю Луи Филиппу. Встретил февральскую революцию 1848 года настороженно, но впоследствии, в ходе президентских выборов, стал активно поддерживать Луи Наполеона.

После того как Луи Наполеон стал президентом, Морни начал неразумно бравировать в обществе своими отношениями с главой государства. Флёри и другие члены команды Луи Наполеона настоятельно попросили его не делать этого, и Морни на какое-то время ушел в тень. Он благоразумно изменил свое поведение и через некоторое время, наряду с Персиньи, стал ближайшим советником президента. Морни, как и Персиньи, постоянно убеждал Луи Наполеона проводить активную и смелую политику, идти на риск, а если нужно для достижения поставленной цели, то и на злоупотребления.

Первое заседание кабинета министров состоялось 23 декабря 1848 года[757]. Одним из основных вопросов была ситуация в Папском государстве и оказание помощи Пию IX. Члены правительства единогласно придерживались мнения незамедлительно отправить войска из Тулона и Марселя в Чивитавеккью. Но глава государства категорически отказался вмешиваться в дела Рима вооруженным путем[758].

Через несколько дней президент снова, вопреки позиции правительства, воспользовался своим правом и помиловал шестьдесят три женщины — участниц июньского восстания в Париже, которые без судебного решения содержались в тюрьме Сен-Лазар[759].

Эти действия президента были с удивлением восприняты в политических и общественных кругах. Оказалось, что «сонный попугай»[760], который на заседаниях правительства делал из бумаги поделки и рисовал на папках человечков, не только имеет свое мнение, но готов проводить его в жизнь. Первые же часы президентского правления показали, что глава государства был не такой уж и «ручной», как об этом думали Тьер, О. Барро, Монталамбер и другие политические деятели.

Через неделю дело дошло до прямого противостояния между главой государства и правительством. Президент попросил министра внутренних дел Малевилля ознакомить его с секретными документами Министерства внутренних дел, касавшимися попыток государственного переворота в Страсбурге в 1836 году и в Булони в 1840 году. Как предполагает Ридли, Луи Наполеон, возможно, хотел таким образом узнать, действовали ли в его окружении тайные правительственные агенты, которые пересылали информацию в Париж[761]. Но министр отказался сделать это, ссылаясь на то, что нецелесообразно знакомиться с секретными документами предыдущей администрации.

Однако президент настаивал, чтобы ему показали документы. Малевилль подал в отставку. Правительство поддержало министра внутренних дел. Президент отступил и признал, что был неправ. Вслед за этим заявлением глава государства попросил Малевилля отозвать свою отставку[762]. Малевилль отказался это сделать. В конечном итоге, удовлетворив просьбу министра, Луи Наполеон назначил на этот пост другого члена «Партии порядка», 45-летнего Леона Фоше, кто несколько дней уже входил в состав правительства в ранге министра общественных работ.

Это решение привело к другим перестановкам в правительстве. 29 декабря 1848 года министром общественных работ стал орлеанист Теобальд де Лакросс, а вместо министра сельского хозяйства и коммерции Жака Александра Биксио был назначен Луи Буффе.

Лидерам «Партии порядка» не могла, естественно, понравиться самостоятельность Луи Наполеона. Более того, вопреки советам Тьера, глава государства предпочитал носить форму генерала Национальной гвардии, а не обычное гражданское платье.

Тем временем несколько недель на посту президента принесли Луи Наполеону еще бóльшую популярность среди жителей Парижа. 24 декабря 1848 года при огромном стечении народа прошел смотр войск столичного гарнизона и Национальной гвардии. Президент был великолепен. В генеральской форме, мастерски гарцуя на красивом жеребце, Луи Наполеон произвел самое благоприятное впечатление на парижан. Орлеанисты и легитимисты вынуждены были согласиться, что резко возросшая популярность главы государства в народе может способствовать работе правительства, составленного из их соратников[763].

Более того, новость о том, что у президента в Париже имеется красивая любовница, неожиданно оказала также благоприятное влияние на публику. Люди говорили, что Луи Наполеон не такой уж и «кретин»[764], как утверждали некоторые политики, если смог обзавестись прекрасной лошадью, уж не говоря о том, что за ним из Англии последовала молодая красивая женщина.

Живой интерес публики вызвал и образ жизни главы государства. При этом до сих пор нет единого мнения о распорядке дня, какой сложился у президента. В своей обстоятельной биографии Ридли пишет, что «Виктор Лонжьюне, который был в течение пяти месяцев 1849 года министром сельского хозяйства в правительстве О. Барро, утверждал, что Луи Наполеон был очень ленив, не любил нудную государственную работу и не читал официальную почту. Он вставал в 10 утра, два часа проводил за своим туалетом и завтраком и только после этого работал один час над государственными бумагами. В час дня или половине второго он начинал председательствовать на заседании Кабинета министров, заканчивавшемся обычно примерно в три часа дня. Затем выезжал в открытой карете в Rond Point des Champs-Elysées. Здесь он встречался с мисс Говард, которая приезжала в другой карете из своего дома на Rue du Cirque, и вдвоем они проводили около двух часов в Булонском лесу. После прогулки часто останавливались в кафе, чтобы выпить по стаканчику рома, и только после этого возвращались на Rond Point и разъезжались в своих каретах по домам. Затем Луи Наполеон обедал и больше не работал. Если он не был на каком-нибудь приеме, то вечер проводил в доме мисс Говард или на частной вечеринке с какой-нибудь другой женщиной»[765].

«Эти рассказы о повседневной жизни президента, — продолжает Ридли, — которые озвучивали беспристрастный Лонжьюне и враждебный Виктор Гюго, полностью игнорируют многочисленные случаи, когда Луи Наполеон проводил важные политические переговоры с послами, генералами, политиками, и реально не раскрывают его повседневную деятельность. Однако, скорее всего, он действительно думал, что его главная обязанность — не работать в кабинете, а быть видимым на публике и налаживать социальные контакты. Он не обладал способностями Людовика XIV и Фридриха Великого сосредоточивать внимание на государственных бумагах и рутинной работе правительства»[766].

Судя по всему, и на высшем государственном посту Луи Наполеон продолжал мыслить категориями заговорщика. Многолетняя привычка держать свои мысли и действия в тайне от всех не исчезла и продолжала его сопровождать. Президент демонстративно внимательно слушал советы орлеаниста Тьера, а действовал по-своему. Соглашался с приказами правительства по ужесточению борьбы с левыми, но одновременно продолжал искать контакты с ними. Так, в январе 1849 года он тайно пригласил к себе на встречу лидеров республиканцев и социалистов, в ходе которой предложил им «соглашение, в соответствии с чем они должны были молчать и соглашаться с правительством консерваторов в обмен на его защиту от преследований и возможный союз с ними против консерваторов в будущем. Но они не были готовы к сотрудничеству»[767].

Скорее всего, Луи Наполеона удивляла «упертость», с какой политические деятели не желали поступиться своими принципами и идеологическими догмами и найти точки соприкосновения. Сам президент был достаточно гибким человеком и политиком, который надеялся найти общий язык со всеми. Впоследствии противники будут бесконечно ставить в вину Луи Наполеону, что он лавировал между классами и политическими силами, пытался достичь общественного консенсуса и не стремился играть на поле какой-то одной партии.

Середина XIX века была временем общественно-политической радикализации, а Луи Наполеон, говоря современным языком, предлагал путь примирения и согласия. Правда, его методы достижения общественного мира средствами тайной дипломатии были весьма специфичны и вряд ли в той политической ситуации могли быть адекватно восприняты всеми игроками.

Одной из задач правительства стала борьба с революционными клубами и газетами. Уже к январю 1849 года количество клубов сократилось до 11[768]. Министр внутренних дел Фоше приказал полиции уделять более пристальное внимание социалистическим и радикальным клубам и не допускать проведения митингов и банкетов.

Активность банкетных мероприятий продолжала оставаться высокой в восточных, то есть рабочих, кварталах Парижа. Плата за участие в банкете составляла 1 франк 25 сантимов, что равнялось примерно половине дневного заработка низкооплачиваемого работника[769]. Обычно полиция появлялась на месте проведения банкета и, в соответствии с полномочиями, предоставленными полиции Учредительным собранием в июле 1848 года, требовала допустить ее на мероприятие. Если организаторы банкета отказывались впустить стражей порядка, то последние вламывались в помещение и арестовывали организаторов мероприятия, а остальных разгоняли.

24 января 1849 года полиция закрыла три клуба, а генерал Шангарнье издал приказ о роспуске тринадцати полков Мобильной гвардии, состоявших из мелких лавочников и ремесленников, которые сражались против социалистов во время июньского выступления 1848 года[770]. Поскольку в этих полках были сильны сторонники Ледрю-Ролллена, то делегация от них в составе четырех офицеров, в том числе и лейтенанта Аладениза, пришла к Шангарнье и потребовала отменить приказ. В противном случае Аладениз пригрозил поднять восстание. Генерал немедленно его арестовал.

Однако дело этим не закончилось. Большая делегация от мобильных гвардейцев отправилась к Елисейскому дворцу, чтобы выразить протест Луи Наполеону. Президент был хладнокровно вежлив, но твердо отказался отменить приказ командующего[771]. Напряжение в обществе нарастало. К этому времени заметно обострились отношения между правительством и Учредительным собранием, основу которого составляли республиканцы.

В соответствии с конституцией, в стране должны были пройти выборы и сформирован новый парламент — Законодательное собрание. Однако депутаты Учредительного собрания не торопились самораспускаться и назначать дату выборов. Все предложения по дате выборов, внесенные депутатами от «Партии порядка» и правительством, были отклонены. Более того, в субботу 27 января 1849 года социалисты и депутаты от левых перешли в наступление и, с учетом распоряжений правительства по Мобильной гвардии, предложили рассмотреть вопрос об отстранении Фоше и Шангарнье[772].

Правительство в продолжение свое политики внесло в Учредительное собрание предложение о закрытии всех клубов. В конечном итоге депутаты отклонили предложение как левых депутатов, так и правительства. В тот же день в газете Le Peuple появилась статья Прудона, в которой он яростно атаковал Луи Наполеона[773]:

Луи Бонапарт поднял вопрос о роспуске Собрания, в следующий понедельник встанет вопрос об отстранении президента… В понедельник будет решающая битва между революцией и контрреволюцией: революцией, представленной Учредительным собранием, и контрреволюцией в лице Луи Наполеона.

Вечером генерал Шангарнье обратился к президенту с просьбой разрешить в понедельник ввести в центр города войска и распустить Учредительное собрание. Ввиду сложившейся ситуации Луи Наполеон срочно собрал в Елисейском дворце совещание, на котором также присутствовали бывшие премьер-министры страны — Тьер, Моле и Брольи. Большинство склонялось к тому, чтобы разогнать Учредительное собрание. Тьер предложил не разгонять парламент силой, а позволить депутатам «вдоволь накричаться»[774]. В привычной манере Луи Наполеон молча выслушал всех. После этого вынес свой вердикт: не устраивать разгон парламента, но при этом позволить Шангарнье демонстративно ввести в город войска. По словам Ридли, «когда Шангарнье вышел из зала заседания, он в разговоре с Тьером с презрением отозвался о президенте непристойными армейскими словами»[775]. Рано утром в понедельник, 29 января 1849 года, парижане с удивлением услышали звуки набата, призывавшие Национальную гвардию, — последний раз они слышали их в горячие июньские дни 1848 года. Их взорам предстала картина выстроившихся войск на центральных улицах города и Бурбонский дворец, окруженный плотными армейскими цепями. Несмотря на то что было холодно и начал моросить дождь, тысячи парижан высыпали на улицы, чтобы своими глазами посмотреть на происходящее.

Основные события развернулись в Учредительном собрании. Депутаты были ошеломлены действиями правительства и присутствием войск. Хотя депутаты от левых осудили демонстрацию военной силы как попытку разгона парламента, депутатский корпус большинством голосов — 416 против 405 — все же принял во втором чтении законопроект о роспуске Учредительного собрания.

Официальная газета Le Moniteur вышла с сообщением, в котором говорилось, что наличие войск в центре города связано с тем, что правительство получило сообщение о планах Мобильной гвардии поднять социалистическое восстание[776]. Здесь же говорилось, что глава государства на утреннем заседании правительства полностью поддержал шаги, направленные на сохранение порядка.

В два часа дня 29 января Луи Наполеон в сопровождении нескольких офицеров выехал из Елисейского дворца. Он проехал по центральным улицам столицы, включая площадь Согласия, бульвары Мадлен и Капуцинок, улицу Мира, Вандомскую площадь и улицу Риволи. Президента везде сопровождала толпа народа, которая безостановочно кричала «Vive le Président!» и «Vive Napoléon!»[777]. Особенно восторженно встречали Луи Наполеона в центральных и западных, зажиточных районах Парижа. Хорошо одетые дамы и господа приветствовали главу государства с балконов своих домов.

Через несколько дней президент провел смотр войск на Марсовом поле, в ходе которого поблагодарил войска и поздравил их с образцовым поведением во время недавней опасности и за их стремление сохранить порядок[778]. Луи Наполеон вручил нескольким солдатам и офицерам ордена Почетного легиона. В ходе процедуры вручения президент заметил, что не видит одного сержанта, кто удостоен ордена. Ему пояснили, что сержант сейчас находится рядом с умирающей матерью. Тогда Луи Наполеон приказал своим помощникам тотчас же отправиться к сержанту и вручить ему награду, чтобы его мать, прежде чем умрет, могла увидеть орден на груди сына. Этот приказ главы государства был встречен оглушительным ревом толпы и криками солдат. Восторженная пресса информировала читателей, что приказ президента был выполнен в точности, и женщина, увидев сына с орденом Почетного легиона на груди, поправилась[779]. Газеты напоминали историю самого главы государства и его преданность матери, королеве Гортензии.

Президент Луи Наполеон Бонапарт, 1852

Огромное внимание публики в феврале 1849 года привлекла серия балов, организованных властью для своих сторонников. Было объявлено, что глава государства хочет видеть на этих мероприятиях всех, кто за него голосовал и его поддерживает[780]. Поскольку сделать это было невозможно, то готовились и рассылались по всей стране персональные пригласительные, которые давали возможность их счастливым обладателям посетить мероприятие в назначенный день.

В пятницу, 16 февраля 1849 года, в Елисейском дворце состоялся первый бал[781], на который были приглашены аристократы, высокопоставленные государственные чиновники и высшие армейские чины, некоторые политики и депутаты, представители дипломатического корпуса.

В понедельник, 19 февраля 1849 года, в Hôtel de Ville (городской Ратуше) префект департамента Сены провел бал, где уже присутствовали представители более низкого сословия. Собралось более трех тысяч гостей[782]. Огромный энтузиазм у присутствовавших вызвало появление в зале в 11 часов вечера Луи Наполеона в сопровождении принцессы Матильды.

Позже гости обменивались восхищенными мнениями и рассказывали своим близким и друзьям о президенте, мероприятии и доброте новой власти. Они были единодушны, что истинным хозяином страны стал Луи Наполеон, а не председатель Учредительного собрания Марраст. Один из гостей бала, покинув ратушу, «нанял экипаж и поинтересовался у извозчика, что он думает о президенте. „Он веселый парень, — ответил извозчик, — я люблю его! Как я его люблю! Эти маленькие люди Временного правительства, а какая разница!“»[783]. Восторженные разговоры о президентских балах быстро облетели столицу и остальную Францию. Люди мечтали попасть на эти мероприятия и собственными глазами увидеть главу государства.

Как-то в один из февральских дней в обеденный перерыв президент без предупреждения и без охраны зашел на биржу и, прогуливаясь по залам, побеседовал с работниками. Биржевые маклеры были так рады пообщаться с главой государства, что за время, пока глава государства был на бирже, индексы шли вверх[784].

Вместе с тем правительство не собиралось сносить выходки политических противников. На Прудона было заведено дело за его нападки на президента и подстрекательскую статью от 27 января. Барбес, Распай и другие обвиняемые по делу от 15 мая 1848 года, которые находились в заключении в Венсенне, были отправлены на дополнительное расследование и последующий суд в Бурже. В итоге Барбес и Альбер получили пожизненный срок, Бланки — десять лет, а Распай — шесть[785]. Находившиеся в Великобритании Луи Блан и Коссидьер были осуждены заочно. Учредительное собрание отвергло все предложения об амнистии участников выступлений в мае и июне 1848 года.

Тем временем череда празднеств продолжалась. «Fêtes, концерты, банкеты и балы, — писала The Times, — становятся настолько многочисленными, даются в столь больших масштабах и привлекают такие толпы, что для обеспечения всего этого требуется ежедневная работа министра и целого департамента»[786].

На этих мероприятиях прекрасно себя ощущали старые аристократы, которые теперь с вожделением добивались пригласительных, и бонапартисты времен Первой империи. Для аристократов было непривычно именовать Луи Наполеона «президентом». Для бонапартистов он всегда был «принцем», и монархистов не надо было долго уговаривать, чтобы они также именовали главу государства этим титулом. В официальном делопроизводстве Второй французской республики Луи Наполеон всегда именовался как «президент»[787], но в обществе вскоре широко закрепился неофициальный титул главы государства — «Принц-президент», и к нему часто обращались «Ваше Высочество» и «Монсеньор»[788]. Луи Наполеон, естественно, не особо сопротивлялся этим тенденциям в обществе.

Еще одной важной особенностью празднеств стало участие в них аристократов из других европейских государств. Новости о порядках, заведенных Луи Наполеоном в столице Франции, облетели весь континент, и стало модным «съездить в Париж на бал к „Принцу-президенту“». На этих «Fêtes» можно было встретить представителей высшего света из Австрии, России, Италии, германских и других государств. Не обходили их стороной и отпрыски императорских и королевских семейств.

С особым удовольствием Луи Наполеон приглашал в Париж своих старых друзей и знакомых из Великобритании: лорда Малмсбери, чету Лондондерри, герцога Кембриджского и других представителей королевского семейства.

На одном из таких балов в Елисейском дворце президенту была представлена испанская аристократка Мария Мануэла, графиня Монтихо, с красивой двадцатидвухлетней дочерью Евгенией. Они приехали в Париж в марте 1849 года, поскольку в Испании королевой Изабеллой был объявлен период траура и молитв по событиям в Риме[789]. Здесь на одном из приемов в Министерстве иностранных дел Франции, куда они попали при помощи испанского посла герцога Сотомайора, они встретились с писателем Проспером Мериме, давним другом их семейства. Мериме посодействовал приглашению графини и ее дочери на бал в Елисейский дворец.

После того как графиня и ее дочь были представлены главе государства, Евгения неожиданно, вопреки этикету, поздравила Луи Наполеона с победой на выборах и сказала, что много слышала о нем от одной дамы[790]. Луи Наполеон поинтересовался, о какой даме идет речь. На что девушка ответила, что это Гордон. Дальше разговор продолжения не получил, поскольку президент отошел к другим гостям. Создалось впечатление определенной неловкости от бестактного разговора девушки и упоминания имени Гордон, о его взаимоотношениях с ней ходили разные слухи[791].

Однако через несколько недель Мария Мануэла и Евгения через Бачиокки получили приглашение на ужин с президентом в загородной резиденции Сен-Клу. Как утверждает Ридли, «Евгения оделась в свой лучший вечерний туалет, ожидая, что это будет хотя бы полуформальный званый обед с большим количеством гостей. Но когда она и Мария Мануэла прибыли в Сен-Клу, их отвезли в маленький дом под названием Combleval в парке между Сен-Клу и Вильнёвом. Там выяснилось, что это был частный ужин на несколько человек — Принц-президент, Бачиокки и они сами. Присутствие Марии Мануэлы и Бачиокки сделало ужин весьма респектабельным, но Евгения была уверена, что Луи Наполеон хочет заняться с ней любовью и в качестве предварительного шага попросил Марию Мануэлу и Бачиокки быть на вечеринке.

Был теплый весенний вечер, и Луи Наполеон предложил прогуляться в парке. Он протянул руку Евгении, в то время как Бачиокки должен был сопровождать Марию Мануэлу. Евгения вежливо отказалась от предложенной руки Принца-президента и сказала, что, когда присутствует ее мать, честь идти в сопровождении главы государства принадлежит ей. Луи Наполеон любезно согласился с ней и пошел в парк с Марией Мануэлой, а Евгения последовала за ними под руку с Бачиокки. Поведение Принца-президента было безупречным, но на вторую частную вечеринку он графиню Монтихо не пригласил»[792].

* * *

В конце марта 1849 года внимание французского общества переключилось на Италию. С момента создания централизованного французского государства Италия занимала важнейшее место во внешней политике Франции. Издавна Апеннинский полуостров был средоточием интересов великих держав. Кто был хозяином в Италии, тот владел акваторией Средиземного моря. К началу XIX века, с учетом развития капитализма и экспансии европейских государств на африканский континент, значение Италии еще более возросло. Поэтому Наполеон I не только вел многочисленные войны в Италии, но и включил бóльшую часть полуострова (в том числе и Рим) в состав своей империи. Несмотря на жесткий политический и экономический гнет, французы принесли итальянцам знаменитые лозунги Великой французской революции, осознание индивидуальной свободы, освобождение от средневековой дворянской и клерикальной тирании, а также сформировали элементы единого итальянского государства. Мощному революционному порыву и движению к объединению итальянских государств способствовала революция во Франции в 1848 году.

Венскими трактатами 1814–1815 годов бóльшая часть итальянского полуострова была передана в управление Австрийской империи и представителям династии Габсбургов. Революционный порыв итальянцев и Risorgimento неизбежно должны были подтолкнуть правителей наиболее крупных итальянских государств (Сардинское (Пьемонтское) королевство, Королевство обеих Сицилий, Великое герцогство Тосканское, Папское государство) к борьбе против иноземных оккупантов, прежде всего империи Габсбургов.

Наиболее передовыми в экономическом и культурном отношении частями Италии были Пьемонтское (Сардинское) королевство и находившаяся под австрийской оккупацией Ломбардия. В Сардинском (Пьемонтском) королевстве правил Карл Альберт из династии князей Савойских-Кариньян. У него была репутация либерала, и по отношению к Австрии он держался самостоятельнее, чем другие итальянские правители, явно стремясь к усилению своего влияния во всех частях Италии и мечтая о распространении на них своей власти.

18 марта 1848 года началось восстание в столице Ломбардии — Милане. В течение пяти дней здесь продолжались кровопролитные бои между населением города и австрийскими войсками фельдмаршала Радецкого. Миланцы победили и сбросили ненавистное австрийское иго. В городе было сформировано временное правительство во главе с либералом графом Казати. 23 марта 1848 года глава временного правительства обратился к Карлу Альберту с просьбой ввести в Ломбардию войска[793].

Одновременно с событиями в Ломбардии 18 марта 1848 года вспыхнуло восстание в Венеции. Венеция объявила себя независимой республикой[794]. С учетом этого 23 марта Карл Альберт объявил войну Австрии и обнародовал воззвание, в котором призвал итальянскую нацию к независимости. Более того, король Сардинии сразу же отверг дипломатическую помощь, предложенную Англией, и поддержку республиканской Франции. Всю Европу облетели слова, сказанные по этому поводу королем: «L’Italia farà da sé» («Италия справится сама»)[795].

К Пьемонту присоединились Папская область и Королевство обеих Сицилий. 26 марта сардинские войска вступили в пределы Ломбардии. Именно в этот момент папа Пий IX вместо того, чтобы, по мнению итальянцев, поддержать и возглавить всеобщий порыв против австрийцев, публично отрекся от борьбы за единение Италии. Всеобщему возмущению не было предела, и римские войска не выполнили приказ папы о прекращении военных действий против австрийцев. В Риме стало неспокойно.

29 марта 1848 года сардинские войска во главе с королем Карлом Альбертом под восторженные крики горожан вступили в Милан. В апреле они одержали победы в сражениях при Гоито и Пастренго. В мае и июле 1848 года Ломбардия и Венеция проголосовали за объединение с Пьемонтом[796].

Тем временем в самой Австрийской империи разворачивалась революция и шла борьба с Венгрией. В этих условиях в Вене начали рассматривать возможность ухода из Италии, но фельдмаршал Йозеф Радецкий, князь Феликс Шварценберг и военный министр Теодор Франц Латур убедили имперское правительство отказаться от планов заключить с Пьемонтом перемирие[797].

В то же время у итальянцев наметился раскол. Неаполитанские войска ушли, и Королевство обеих Сицилий подписало мирный договор с Австрией. То же самое сделало Папское государство. Многие оказались недовольны политикой Карла Альберта, направленной на принуждение итальянских государств к присоединению к Сардинскому королевству.

Австрия усилила армию в Италии. Перейдя в наступление, Радецкий 24–25 июля 1848 года у селения Кустоца нанес сокрушительное поражение пьемонтцам. 6 августа 1848 года австрийцы заняли Милан.

В сложившихся условиях Карл Альберт был вынужден начать мирные переговоры с Австрийской империей, которые завершились 9 августа 1848 года подписанием перемирия. По условиям договора Австрия восстанавливала свое прежнее положение в Ломбардии, откуда должны были уйти пьемонтские власти и войска[798]. В Модене и Парме восстанавливались на престолах герцоги из дома Габсбургов.

Продолжала бороться только Венеция, но в конце августа вспыхнуло восстание в Тоскане.

После того как Пий IX осудил борьбу с Австрией, его положение в Папской области стало весьма шатким. В течение последующих семи месяцев папа пытался держать ситуацию под контролем, но 15 ноября 1848 года был убит первый министр граф Пеллегрино Росси, а на следующий день прошла бурная демонстрация, в ходе которой манифестанты осадили папу в Квиринале и требовали от него демократического министерства, созыва итальянского учредительного собрания и объявления войны Австрии[799]. Демонстрация завершилась кровавой схваткой между народом и швейцарской гвардией, а Пий IX, призывая иностранных посланников в свидетели того насилия, какому он подвергся, согласился призвать к власти агитаторов-демократов Джузеппе Галлетти и адвоката Стербини.

24 ноября 1848 года папа тайно покинул Рим и укрылся в Гаэте[800] (Королевство обеих Сицилий). Из Гаэты Пий IX писал, что не отказывается от своих прав, дважды назначал исполнительную комиссию, которая не соглашалась вступить в отправление своих обязанностей, и не захотел принять делегацию, какой было поручено просить его возвратиться в Рим[801]. В ответ на это палата депутатов назначила государственную джунту, временно облеченную исполнительной властью; папская грамота немедленно объявила учреждение этой джунты святотатственным покушением на права Святого престола.

Пий IX не шел на переговоры и занял непримиримую позицию. Это дало возможность радикальным республиканцам требовать созыва Римской конституционной ассамблеи, избираемой всенародным голосованием. Уступая их желанию, римский парламент объявил себя распущенным и назначил выборы в Римскую конституционную ассамблею на 21 января 1849 года[802].

5 февраля 1849 года 142 депутата (из 200) собрались во дворце Канчелляриа и открыли ассамблею. В ее состав вошли почти исключительно сторонники Джузеппе Мадзини, а также главные вожди демократической партии других итальянских государств, включая Джузеппе Гарибальди.

9 февраля 1849 года, в два часа ночи, ста двадцатью голосами при десяти против и двенадцати воздержавшихся было принято решение положить конец светской власти папы (при этом ему гарантировалась независимость в духовных делах) и установить в Риме республику. При всеобщем ликовании огромной толпы народа над Капитолием взвилось национальное красно-бело-зеленое знамя[803].

18 февраля 1849 года Пий IX обратился к правительствам Австрии, Испании, Неаполя и Франции за помощью «против врагов религии и общества»[804] и соответствующей просьбой восстановить светскую власть папы в Римской области.

Республиканская Франция, провозгласившая принцип невмешательства в дела других государств и занятая внутренними вопросами, вначале отнеслась спокойно к событиям в Италии. Однако во всем спектре политических сил страны хватало людей, готовых поучаствовать в итальянских делах. Прежде всего, французское государство не могло совершенно равнодушно взирать на расклад сил на Апеннинском полуострове и не заботиться о своем влиянии и авторитете. Следующим важным аспектом было то, что итальянские революционеры надеялись на помощь республиканской Франции, а социалисты и республиканцы в Париже были об этом хорошо информированы. При этом католики во Франции были крайне недовольны фактом давления итальянских революционеров и широких масс на церковь и папу Пия IX с целью принудить их к борьбе за объединение страны. События в Риме и бегство Пия IX вызвали у многих французов-католиков шок. Поэтому рано или поздно «итальянские дела» должны были стать одним из важнейших аспектов внешней политики Франции и предметом особой заботы главы государства.

Однако Луи Наполеон в конце декабря 1848 года, вопреки мнению своего правительства, отказался отправить войска в Рим. Более того, в начале 1849 года президент тайно проинформировал венский двор, что не собирается вмешиваться во внутренние дела итальянских государств и борьбу между ними и Австрийской империей. Но по мере того как развивались события на Апеннинах, продолжало усиливаться недовольство социалистов и части республиканцев политикой президента и правительства, глава государства не мог, вопреки мнению и ожиданиям французов-католиков и ура-патриотов, безучастно смотреть на Италию. Предстояли выборы в Законодательный корпус, и голоса католиков имели решающее значение.

Тем временем провозглашение Римской республики оказало влияние на положение дел в Тоскане. 31 января 1849 года герцог Тосканы Леопольд II бежал в Гаэту. Собравшееся во Флоренции народное собрание 8 февраля 1849 года низложило Леопольда II и провозгласило в Тоскане «народную власть» в лице триумвирата, в состав которого вошли Мадзини, Гверрацци и Монтанелли[805]. Тоскана фактически стала республикой. Однако формальное провозглашение республики было отложено до созыва Учредительного собрания. Мадзини и его сторонники попытались добиться слияния Римской и Тосканской республик, но потерпели неудачу. Таким образом, в центре полуострова фактически оказались две республики. Венеция продолжала мужественную борьбу с Австрией. Ситуация была более чем неопределенной.

В этих условиях король Сардинии Карл Альберт оказался под мощным влиянием радикалов-демократов, сторонников Мадзини, и, вопреки мнению военных, 12 марта 1849 года расторг перемирие с Австрийской империей и начал боевые действия. Однако пьемонтская армия (75 тысяч человек) не была подготовлена к наступлению. Наученный опытом, Радецкий, имевший уже 100 тысяч человек, не стал ждать наступления пьемонтцев. Он первым перешел в наступление, быстро переправился через реку Тичино близ Павии и обрушился на главные силы Пьемонта у селения Новара. В битве при Новаре (22–23 марта 1849 года) пьемонтская армия была разгромлена и обратилась в бегство.

Карл Альберт был вынужден подписать перемирие, по условиям которого австрийцы занимали часть королевства. При этом сознавая, что народ не простит ему этого поражения, а Австрия будет добиваться тяжелых условий мира для Сардинии, сразу же отрекся от престола в пользу своего сына Виктора Эммануила II и выехал за пределы страны. В этот момент новому королю Сардинии было 29 лет. Получив столь тяжелое наследство, Виктор Эммануил II при дипломатической поддержке Англии и Франции согласился с условиями перемирия и начал переговоры об условиях мирного договора. В ходе переговоров австрийцы не претендовали на какие-либо пьемонтские территории, но потребовали выплатить контрибуцию в размере 230 миллионов лир и отменить либеральную конституцию в Сардинском королевстве[806].

Министр иностранных дел Великобритании лорд Палмерстон предпринял активные усилия, чтобы убедить австрийцев пойти на уступки. Французы поступили аналогично. 29 марта 1849 года Луи Наполеон встретился с австрийским послом бароном Александром Хюбнером и настоятельно попросил австрийцев смягчить условия мирного договора[807]. В конечном итоге австрийцы отказались от своего требования об отмене либеральной конституции и согласились на контрибуцию в 75 миллионов лир.

Однако социалистическая и леворадикальная пресса обвинила президента и правительство в предательстве по отношению к Сардинскому королевству. В обществе преобладало мнение, что Франция утратила свое влияние в Италии. Луи Наполеон и правительство, в свою очередь, утверждали, что им удалось на дипломатических переговорах добиться очень разумных условий для Виктора Эммануила II.

30 марта 1849 года Учредительное собрание рассмотрело вопрос о политике Франции в Италии и выразило мнение, что «если для обеспечения целостности пьемонтской территории и лучшей защиты интересов и чести Франции исполнительная власть сочтет необходимым подкрепить свои переговоры путем частичной и временной оккупации какого-либо пункта Италии, она найдет в Учредительном собрании самое искреннее и самое полное содействие»[808].

16 апреля 1849 года в Учредительном собрании О. Барро объявил, что в целях защиты достоинства и влияния Франции в Италии войска из Марселя и Тулона отправятся в Чивитавеккью и займут Папское государство. Он объяснил, что в ответ на призыв папы о помощи австрийцы уже готовы вторгнуться в Папскую область с севера, а неаполитанские и испанские войска с юга. В этой связи, по словам премьера, Франция не может оставаться в стороне и стать свидетелем победы либо красной революции, либо дикой австрийской контрреволюции в Папском государстве — французы отправятся в Рим с дружеской помощью, чтобы защитить граждан Рима от австрийцев[809]. О. Барро просил парламент поддержать правительство и выделить соответствующие кредиты на военную операцию.

Разгорелись дебаты. Правые и бóльшая часть республиканцев были готовы голосовать за предложение правительства. Но депутаты от социалистов и крайне левых решительно выступили против, обвинив правительство в попытке задушить Римскую республику. В конечном итоге большинством голосов — 395 против 283 — палата проголосовала за финансирование операции французских войск в Италии[810].

26 апреля французский четырнадцатитысячный экспедиционный корпус под командованием генерала Николя Удино (сын наполеоновского маршала Удино) высадился в Чивитавеккье. Сразу же французы разоружили местный гарнизон, наложили запрет на печать, конфисковали купленные во Франции 4 тысячи винтовок. Без промедления началось движение корпуса к Риму. Удино искренне полагал, что население Рима не приемлет радикальную республику и встретит благожелательно французские войска. С учетом этого он приказал не признавать республиканские власти (триумвират и ассамблею), но занять город без применения военной силы — по возможности без единого выстрела[811].

Мадзини и другие руководители республики стремились избежать вооруженного столкновения с войсками республиканской Франции. Они сообщили Удино, что если французы пришли защищать народ Рима от Австрии, то их будут приветствовать в качестве друзей, но они должны располагаться за пределами Рима[812]. Удино не стал раскрывать свой план по свержению Римской республики и восстановлению власти папы, но настаивал, чтобы войти в город, и отказался признать правительство Мадзини.

Однако римляне (в том числе примкнувший к ним Гарибальди со своими легионерами), несмотря на перевес французских войск, решили драться. В распоряжении республиканского правительства было не более четырех тысяч бойцов, в том числе добровольцы из Польши, Германии, Франции и других стран.

Когда французские солдаты вышли из Чивитавеккьи и направились в сторону Рима, то они обнаружили, что на стенах домов в деревнях, которые они проходили, висели плакаты, содержавшие выдержки из новой французской конституции[813], в ней говорилось, что Франция никогда не будет угрожать свободе других народов.

Удино до последнего момента не верил, что римляне будут сражаться, и надеялся быстро войти в город. Однако 30 апреля 1849 года римские части под командованием Гарибальди в ходе ожесточенного боя отбросили французские войска, нанеся при этом им чувствительный урон. В плен попало 400 французских солдат. Удино был вынужден отступить обратно в Чивитавеккью.

Это поражение больно ударило по самолюбию официальных властей. Во Франции было сделано все, чтобы истинная информация о сражении 30 апреля и отступлении войск не получила огласки. Местная пресса даже утверждала, что французы одержали победу и вступили в Рим, а республиканское правительство бежало. Только через несколько дней из сообщений иностранной прессы и частных писем из Италии стала проясняться подлинная картина происшедшего. Но ничего не говорилось о том, что римляне отпустили пленных французских солдат и с заботой ухаживали за ранеными[814].

События в Италии самым непосредственным образом влияли на внутриполитическую борьбу во Франции. Все политические силы накануне выборов в Законодательное собрание, намеченных на 13 мая 1849 года, обратили «Римский вопрос» в свою пользу. И от того, как общество воспринимало их, зависел и последующий расклад сил.

7 мая 1849 года в Учредительном собрании прошли слушания о ситуации в Риме. В ходе дебатов столкнулись разные мнения: от безусловной поддержки действий президента и правительства до однозначного осуждения вмешательства в дела других государств и нарушения конституции. Депутаты от правых и большинство республиканцев говорили о попранной чести Франции в Риме, об угрозе, которая нависла над католическим населением, о неминуемой оккупации Папского государства австрийцами. Они требовали более активных действий в Италии.

Депутаты от левых негодовали. Они говорили об обмане со стороны правительства, о карательной миссии французской армии, о нарушении конституции и преданных идеалах революции. Со стороны Ледрю-Роллена прозвучали угрозы вывести на улицы Парижа недовольных. В целом собрание было настроено воинственно и требовало восстановить власть папы. В принятой депутатами резолюции правительству поручалось «немедленно принять необходимые меры, чтобы итальянская экспедиция не отвлекалась больше от указанной ей цели»[815].

Вместе с тем ход обсуждения в стенах Бурбонского дворца показал, что в стране быстрым ходом идет процесс политической радикализации, а предстоящие выборы станут серьезной проверкой на прочность президента и его правительства.

Луи Наполеон оказался в непростой ситуации, но, к удивлению многих, его шаги отличались четким пониманием своих действий и решительностью. Президент не мешкая приказал усилить группировку французских войск в Риме. Глава государства отправил генералу Удино письмо, в котором отметил, что был огорчен, узнав о неожиданном сопротивлении перед стенами Вечного города, хотя надеялся, что римляне будут приветствовать французов, пришедших оказать им помощь. Но в завершение послания он заявил, что «наши солдаты были приняты как враги. На карту поставлена военная честь, и я не допущу, чтобы ей был нанесен урон. У вас не будет недостатка в подкреплениях. Передайте солдатам, что я ценю их доблесть и разделяю их трудности. Они всегда могут рассчитывать на мою поддержку и благодарность»[816].

Это письмо 9 мая появилось во французских газетах. В преддверии выборов власти хотели показать стране свою решимость, но от общественности были скрыты мучительные раздумья о дальнейших действиях в Италии. В другом письме, направленном Вильяру, президент был больше озабочен: «Мы должны… положить конец несчастному римскому делу. Я сожалею об этом, но у меня нет выбора»[817].

При этом, если Луи Наполеон в своем стремлении занять Рим и восстановить Пия IX был поддержан подавляющей частью общества, в собственной семье его ожидала оппозиция. «Всегда непредсказуемый сын Жерома Бонапарта, принц Жером („Плон-Плон“), — пишет Страус-Шом, — который только что занял пост посла в Мадриде, узнав о французской экспедиции в Рим, бросился обратно в Париж. В Елисейском дворце в присутствии Матильды и Морни он устроил истерику и обвинил Луи Наполеона в том, что Франция совершает ужасную ошибку, направляя войска спасать власть папы. Только благодаря вмешательству сестры и Морни удалось успокоить принца Жерома»[818].

Как только письмо президента генералу Удино было обнародовано, в социалистической и леворадикальной прессе поднялась волна возмущений. La Démocratie pacifique обвинила правительство в том, что оно направило французских солдат сражаться против людей, которые борются за национальную свободу[819]. В Le Peuplе Прудон написал, что «Луи Бонапарт… зарезал Революцию саблей Удино»[820]. В итоге полиция изъяла весь тираж этих изданий и вынесла предупреждение редакциям.

Газеты правого и республиканского направления, наоборот, поддержали внешнеполитические шаги президента и правительства. В статьях, посвященных Италии, говорилось об угрозе итальянцам со стороны Австрии и леворадикальных сил, о поддержке престижа Франции на Апеннинах и необходимости восстановления светской власти папы.

13 мая 1849 года состоялись выборы в Законодательное собрание. Умеренные республиканцы потерпели сокрушительное поражение. Они получили только 75 мест. Ламартин, Марраст и другие республиканские лидеры не смогли пройти в парламент. «Партия порядка» и примкнувшие к ней легитимисты получили 450 депутатских мандатов. Социалисты и левые со 180 прошедшими кандидатами стали второй по величине фракцией парламента[821]. В Париже наибольшее число голосов набрал бонапартист Люсьен Мюрат. Вторым стал Ледрю-Роллен. Лидер «Партии порядка» Тьер потерпел неудачу в столице, но был избран в Гавре[822].

В течение двух недель после выборов в Законодательное собрание были осуществлены перестановки в правительстве. Со 2 июня 1849 года кабинет министров Франции стал выглядеть следующим образом: О. Барро (премьер-министр, министр юстиции), Жюль Арман Дюфор (министр внутренних дел), Алексис де Токвиль (министр иностранных дел), Ипполит Пасси (министр финансов), Виктор Лонжьюне (министр сельского хозяйства), Теобальд де Лакросс (министр общественных работ), Жозеф Марселен Рюльер (военный министр), Виктор Дестют де Траси (министр военно-морского флота и колоний), Фредерик-Альфред-Пьер, граф Фаллу (министр народного образования и культа).

В середине мая в Рим прибыл специальный посланник французского правительства Фердинанд де Лессепс. Это был опытный дипломат, который много лет работал на Ближнем Востоке, в Египте, Испании. Перед ним была поставлена задача: склонить римских республиканцев к сотрудничеству. Дипломатическое урегулирование «Римского вопроса» должно было, по мнению правительства, произвести накануне выборов благоприятное впечатление на левые силы во Франции и стабилизировать внутриполитическую ситуацию.

С другой стороны, итальянский вояж и переговоры Лессепса в Риме крайне негативно воспринимались правыми, католиками, некоторыми членами правительства, в частности министром образования графом Фаллу и военными. Генерал Удино протестовал против любых переговоров с «мятежным правительством» Рима. Он был уязвлен поражением 30 апреля и использовал передышку для наращивания своих сил.

Неожиданно французский дипломат обнаружил, что римские республиканцы настроены вполне дружелюбно и готовы при определенных условиях заключить соглашение с Французской республикой[823]. К этому их принуждало то, что с севера в Папскую область вошли австрийцы и заняли Анкону, а с юга — неаполитанские и испанские войска[824].

31 мая 1849 года Лессепс и Мадзини достигли согласия[825], что французские войска не войдут в Рим, но останутся в Папской области, Пий IX может беспрепятственно въехать в город и расположиться в Ватикане, пройдут свободные выборы в городскую Ассамблею, а республиканское правительство продолжит исполнять свои обязанности.

Однако генерал Удино отказался признать этот договор и отправил в Париж депешу[826], в которой обвинил французского дипломата в предательстве и превышении своих полномочий. Бóльшая часть французского общества встретила Лессепса холодно, поскольку продолжала отметать всяческие переговоры с римскими республиканцами. К тому же эти люди были подогреты гневными высказываниями Удино.

Французское правительство отвергло соглашение от 31 мая. Выборы прошли. Необходимость в спектакле под названием «дипломатическое урегулирование» отпала. Лессепса обвинили в превышении полномочий и уволили. Его попытки доказать свою правоту ни к чему не привели.

1 июня 1849 года Удино сообщил римским властям, что прекращает перемирие, и уже на следующий день его войска заняли важные стратегические высоты на холмах близ Виллы Корсини. С этих высот французы открыли огонь из тяжелых орудий по городу. Римские республиканцы были застигнуты врасплох. Они попытались договориться с Удино, но генерал отмел все их предложения[827].

3 июня добровольческие части под командованием Гарибальди приложили все усилия, чтобы вернуть контроль над Виллой Корсини. Ожесточенное сражение продолжалось до глубокой ночи. Добровольцы понесли тяжелые потери, но отбить высоты не смогли. Французы продолжили обстрел города. С этого момента положение римского правительства стало очень тяжелым.

Из Рима поступала противоречивая информация. С учетом опыта месячной давности, сообщениям правительства уже не доверяли. Казалось, что французские войска опять потерпели поражение. Однако вскоре выяснилось, что одержана победа и французы держат Рим под прицелом своих орудий. Эти новости вызвали яростный натиск социалистов и радикалов. Они потребовали обсудить военную экспедицию в Законодательном собрании. К тому же, в соответствии с конституцией, работа нового французского парламента должна была начаться с послания главы государства. Как пишет Ридли, президентское послание «откладывали дважды, пока не обнародовали 7 июня. Луи Наполеон подготовил его, не посоветовавшись с кабинетом министров, и когда оно было обнародовано, то в нем содержались тезисы, которые критиковали некоторые министры»[828].

В послании президент говорил, что выполняет свои предвыборные обещания, защищает общество от нападок, укрепляет Республику, оберегает семью, религию и собственность, стимулирует экономику, защищает прессу от произвольного поведения и лицензий, устраняет следы гражданских беспорядков и проводит внешнюю политику, которая не является высокомерной, но в то же время не является и слабой.

Глава государства осуждал вторжение России в Венгрию, но оправдывал французскую политику в Италии. Франция никогда не позволит Австрии аннексировать Пьемонт и уничтожить это дружественное буферное государство на своей юго-восточной границе, поэтому его дипломатия заставила Австрию предоставить Пьемонту разумные условия на мирных переговорах.

Революция в Риме, продолжал Луи Наполеон, потрясла как католиков, так и либералов во всей Европе. Пий IX, с тех пор как стал папой, работал над тем, чтобы предоставить своим подданным либеральную конституцию, но его усилия были подорваны насилием революционного меньшинства. В этой ситуации у французского правительства было три возможных направления действий: вмешаться на стороне Римской республики, тем самым противопоставляя себя любому другому католическому государству в Европе; самоустраниться от всех дел в Италии, позволить Австрии захватить Папское государство и восстановить папу, покончив тем самым с влиянием Франции в Италии, а также со всеми надеждами на либерализм в Риме; вмешаться в дела Рима, чтобы восстановить закон, порядок, либерального папу и защитить римлян от австрийцев. Римляне, понимая это, позволили бы дружественным французским войскам мирно войти в город, если бы не действия Гарибальди и его сторонников, которые прибыли туда на три дня раньше, захватили контроль над Римом и совершили неспровоцированное нападение на французских солдат[829].

Тем временем незавидное положение республиканского правительства в Риме и неблагоприятная политическая ситуация для левых, какая сложилась после выборов, подтолкнули лидеров социалистов и радикалов к активным действиям. Они обвинили президента и правительство в нарушении конституции и передали в Законодательное собрание требование об импичменте главы государства и отставке кабинета министров.

Депутаты отклонили рассмотрение вопроса об импичменте президента. Тогда Ледрю-Роллен обвинил большинство депутатов в соучастии наряду с Луи Наполеоном в нарушении конституции. 11 июня 1849 года он, ссылаясь на статью 110 конституции, в которой предусматривалось, что в особых случаях защита конституции является обязанностью народа Франции[830], обратился к французам с просьбой защитить конституцию «с оружием в руках, если это потребуется»[831]. Политик заявил о необходимости снять с должности президента, его министров и большинство депутатов Законодательного собрания. На следующий день Ледрю-Роллен призвал Национальную гвардию собраться на Place du Chateau d’Eau и отправиться к Бурбонскому дворцу.

Власти отреагировали стремительно. Президент отдал приказ генералу Шангарнье обеспечить в столице порядок и не допустить перерастания демонстрации в вооруженный мятеж. В город были стянуты 70 тысяч солдат. Когда утром 13 июня собравшиеся на Place du Chateau d’Eau толпы социалистов и левых радикалов двинулись в сторону Елисейского и Бурбонского дворцов, то на улице Риволи их уже ожидали пехотные и кавалерийские подразделения.

Кавалеристы атаковали демонстрантов, многие из которых были в форме Национальной гвардии, и за несколько часов их рассеяли. Немногочисленные баррикады, появившиеся в разных местах столицы, также с успехом были захвачены правительственными войсками[832]. В три часа дня на улицах Парижа появился генерал Шангарнье, которого с воодушевлением встретили войска, отряды Национальной гвардии и «хорошо одетые дамы и господа»[833].

Луи Наполеон также хотел выехать в центр города, но его отговорили Шангарнье и О. Барро. Он остался в своей резиденции под усиленной охраной. Только в пять часов дня президент отправился из Елисейского дворца в город в сопровождении Шангарнье и конного конвоя[834]. Появление президента вызвало взрыв оваций и радостных криков правительственных войск и обеспеченных парижан.

Вечером того же дня появилось обращение президента к французам. В нем глава государства объяснял, что попытка восстания и неоднократные беспорядки помешали ему и правительству работать над улучшением ситуации в экономике и повышением материального положения людей. Власть, по мнению Луи Наполеона, стремится к тому, чтобы защитить добрых граждан, семейные ценности и собственность. При этом «плохих» граждан ждет расплата, и они должны «дрожать»[835]. Через несколько часов Законодательное собрание по просьбе президента ввело в Париже военное положение и предоставило право префектам распространять его на любой город страны, которому угрожают беспорядки[836].

Однако ситуация в стране оставалась в целом спокойной. Только 15 июня 1849 года в Лионе произошло восстание местных социалистов и радикалов, поддержанное рабочими. При помощи артиллерии правительственные войска подавили это выступление. В городе было объявлено военное положение.

Правительство перешло в наступление. Начались аресты и задержания социалистов, радикалов, агитаторов. Ледрю-Роллен и его ближайшие сторонники бежали в Англию. В стране усилился полицейский режим. Издания, какие придерживались социалистических и леворадикальных взглядов, были арестованы. Появился новый закон о печати, в котором была введена уголовная ответственность за оскорбление президента и распространение подрывных идей в армии, а также стали применяться высокие штрафы к провинившимся газетам[837].

Регулирование продажи печатных изданий стали осуществлять местные администрации. Законом предусматривалось представлять прокурору республики все произведения размером менее десяти печатных листов, трактующие политические и социально-экономические вопросы, за 24 часа до их выпуска в свет.

Вводились ограничения на общественные выступления и демонстрации. Полиция и армия получили право разгона любых общественных мероприятий, грозивших перерасти в политические демонстрации. Аресту подлежали лица, которые публично выражали свои левые взгляды, призывали к сопротивлению или неповиновению властям. Так, был приговорен к тюремному заключению человек, крикнувший «Да здравствует демократическая и социалистическая республика!». Другой гражданин оказался в тюрьме за то, что произнес оскорбительные слова в адрес Луи Наполеона в кафе. Один из мэров небольшого городка подвергся наказанию за ношение красной фригийской шапочки в ратуше. Три солдата были арестованы только за то, что были социалистами[838].

Тем временем в Италии продолжалась драма. 29–30 июня 1849 года французы предприняли ожесточенные атаки на Рим и захватили одни из городских ворот. Гарибальди был вынужден проинформировать римское правительство о дальнейшей невозможности удерживать врага за стенами Вечного города. Римское республиканское правительство сложило с себя полномочия и 2 июля покинуло город[839]. Мадзини отплыл в Англию, а Гарибальди с четырьмя тысячами добровольцев пошел на север, в сторону сражавшейся Венеции.

3 июля 1849 года французы вошли в Рим. На севере Папской области войска Австрийской империи оккупировали Болонью. Генерал Удино официально потребовал от австрийцев прекратить продвижение к Риму[840].

Понимая, что первое время в Риме будет неспокойно, Пий IX не стал сразу же возвращаться в город. Он из Гаэты начал переговоры с Луи Наполеоном и в конечном итоге заручился его согласием на постоянную дислокацию французского гарнизона в Риме[841].

Луи Наполеон настоятельно советовал папе даровать амнистию, проводить либеральную политику, сформировать новую администрацию, расширить права граждан и не преследовать политических противников[842]. Только в апреле следующего года Пий IX вернулся в Рим и поселился в Ватикане. Была объявлена частичная амнистия, созданы Государственный совет и Законодательная ассамблея. При этом все решения революционных властей города были отменены.

Восстановление дореволюционных порядков в Вечном городе и жестокие репрессии против политических противников вызвали гнев президента Франции. Он публично осудил Пия IX как «тирана», а его политику назвал «жестокой» и средневековой[843]. Как справедливо отметил Антонен Дебидур, «Пий IX, покорный ретроградной политике своего министра Антонелли, находившийся под защитой французских войск и игнорировавший протесты Луи Наполеона, руководил реакцией, вскоре вернувшей Папское государство к изжившему себя и ненавистному режиму Григория XVI. В общем, оказалось, что французское правительство работало на Австрию, внушениям которой только и следовал Пий IX. Уничтожая Римскую республику, Луи Наполеон обрекал себя на вечную оккупацию Рима. Чтобы обеспечить временный успех своего личного честолюбия, он совершил роковую ошибку, за нее ему пришлось очень дорого поплатиться двадцатью годами позже, а Франция должна была искупить ее еще более жестоким образом, чем он сам»[844].

6 августа 1849 года в Милане между Сардинским королевством и Австрийской империей был подписан мирный договор. Французы и англичане смогли добиться, что условия договора для сардинцев оказались относительно мягкими. В соответствии с договором, Пьемонт отказывался от всех территориальных претензий, от оказания помощи революционному движению на территории Италии, а также согласился выплатить контрибуцию в размере 75 миллионов лир[845]. При этом в договоре было зафиксировано, что при вторжении на территорию Пьемонта французских войск королевство могли оккупировать войска Австрии.

К этому времени продолжалась борьба только за Венецию. Город оказался в тяжелом положении, блокированный с суши и моря. Австрийцы обстреливали Венецию с помощью артиллерии и организовали воздушную бомбардировку. Одним из руководителей обороны Венеции был генерал Арманди, под командованием которого в 1831 году в Италии сражались Луи Наполеон и его старший брат Наполеон Луи. Генерал написал Луи Наполеону письмо, в нем он поздравил его с избранием на пост президента Французской республики и попросил оказать помощь оборонявшемуся городу[846].

Президент ответил дружественным письмом, в нем выразил сочувствие жителям Венеции, но не предложил конкретной помощи. По мнению главы Франции, «помощь, в какой нуждались венецианцы, — это присутствие французской эскадры в Адриатике, чтобы угрожать австрийскому флоту или атаковать его в Венеции. Однако это означало бы серьезный риск участия Франции в крупной европейской войне, в которой Россия поддержала бы Австрию против Франции, а Британия, хотя и сочувствующая Франции и итальянскому освобождению, осталась бы нейтральной»[847].

На призыв некоторых своих друзей оказать помощь Венеции Луи Наполеон однозначно ответил в письме Вильяру от 4 июня 1849 года: «Мы должны закончить эту несчастную Римскую эпопею артиллерийским залпом. Сожалею об этом, но что я могу сделать? Я тоже оплакиваю судьбу Венеции»[848].

К августу 1849 года в Венеции подошли к концу запасы продуктов питания. Поддерживать порядок в городе становилось все труднее, резиденцию патриарха в паллацо Кверини-Стампалья разграбили под тем предлогом, что он ратовал за капитуляцию. Прокатились голодные бунты. 22 августа 1849 года начались переговоры о сдаче города. В соответствии с условиями договора, через два дня Д. Манин и сорок его ближайших сторонников отплыли из города в изгнание[849]. Всем подданным Австрийской империи, поднимавшим оружие на австрийцев, также предписывалось покинуть Венецию. К концу августа 1849 года австрийские войска полностью заняли город.

Следствием политики Луи Наполеона в Италии в 1849 году стали, с одной стороны, ненависть леворадикальных сил по всей Европе, вызванная удушением Римской республики и неоказанием помощи итальянцам в борьбе против Австрийской империи, а также размещение французских войск в Риме. С другой стороны, содействие Пьемонту в заключении более мягкого мирного договора с Австрией и распространение республиканских идей на всем Апеннинском полуострове. Приверженность «принципу национальностей» объективно содействовала дальнейшей борьбе итальянцев за национальное освобождение и объединение. Сардинское королевство получило передышку перед новым этапом борьбы с внешним врагом. Поскольку в королевстве сохранилась конституция, Турин оставался символом движения к единению страны. С Сардинией связывали свои чаяния лучшие умы и широкие массы населения полуострова. Франция была гарантом независимости Пьемонта, и этот факт объективно способствовал итальянским патриотам.

Несмотря на всплеск политической борьбы, популярность Луи Наполеона к концу лета — началу осени 1849 года в широких слоях населения возросла. Жаркое лето обернулось вспышкой холеры в столице. Глава государства неоднократно посещал больницы и общался с больными и медицинским персоналом. Это было в новинку для людей. Парижане привыкли, что каждый раз, когда вспыхивали эпидемии, король, его приближенные и аристократы старались быстрее покинуть город и укрыться в своих загородных резиденциях. Когда Луи Наполеон узнал, что некоторые правительственные чиновники покинули свои посты и районы проживания из-за холеры, он их уволил[850].

Поскольку в стране быстро росла железнодорожная сеть, президент мог, в отличие от правителей прошлых эпох, совершать стремительно визиты в провинцию и возвращаться в столицу. Таким образом, за день или два он мог посетить сразу несколько городов, небольших населенных пунктов и пообщаться с большой массой населения.

Летом 1849 года он отправился в поездку по многим городам Центральной и Северной Франции, во многих случаях для того, чтобы выступить на открытии нового участка железной дороги. Этим глава государства удачно пользовался, разъясняя народу различные вопросы внутренней и внешней политики, затрагивая темы, которые волновали местных жителей. Например, в Шартре, где святой Бернард Клервоский в 1146 году призвал ко Второму крестовому походу, а король Генрих IV во время Религиозных войн в 1594 году короновался, Луи Наполеон выступил с проникновенной речью[851], в которой сказал о нравственном величии крестового похода за католическую веру и величии Генриха IV как основателя династии Бурбонов. Король удостоился хвалебных слов за то, что остановил междоусобную войну и примирил католиков и протестантов. Это речь была с восторгом принята верующими и легитимистами.

В Амьене, где Франция в марте 1802 года подписала мирный договор с Англией, президент говорил о своих мирных намерениях в международных делах[852]. Это выступление произвело самое благоприятное впечатление на британское общество.

Следующим пунктом остановки был Ам. Здесь глава государства в окружении Конно, Персиньи и других приближенных присутствовал на официальном обеде и посетил крепость-тюрьму, где когда-то сам содержался. Он побывал в своей старой камере, занятой теперь арабским повстанцем шейхом Бу-Мазой, который был захвачен во время борьбы с французами в Алжире. Луи Наполеон приказал освободить его[853].

В июле — начале августа он посетил Анже, Нант, Блуа, Ренн, Гавр, где на встречу с ним пришли 50 тысяч человек, и Руан. Его приветствовали большие толпы, когда он путешествовал пароходом по Луаре и Сене, по железной дороге и дороге через монархическую Бретань и консервативную Нормандию. Люди кричали «Vive la République!» и «Vive le Président!», но гораздо чаще «Vive Napoleón!» и «Vive l’Empereur!». Кто в своем восхвалении зашел слишком далеко, получили выговоры. Субпрефект в Рамбуйе, который в своем приветственном слове описал поезд Луи Наполеона как «экипаж, несущий Цезаря и его фортуну»[854], был уволен министром внутренних дел. В Руане Луи Наполеон не позволил старому солдату преклонить перед собой колени на том основании, что солдат должен преклонять колени перед Богом или в момент стрельбы по врагу. Мэр, духовенство и председатель торговой палаты были столь же восторженны, как и толпы.

В своих речах они приветствовали Луи Наполеона как человека, который спас Францию от анархии и восстановил папу в Вечном городе. В Блуа местный епископ приветствовал главу государства как избранного Провидением[855].

В поездках Луи Наполеона часто сопровождала и Элизабет Говард. Жители в провинции были наслышаны, что в столице у президента есть красивая иностранка, которая приехала к нему из Англии. Они с нескрываемым интересом посматривали на любовницу главы государства, а для местных чиновников это обстоятельство стало дополнительным источником беспокойства.

Говард вместе со своим сыном и мальчиками Луи Наполеона жила в здании на Rue du Cirque, напротив президентского дворца. Глава государства ежедневно посещал этот дом и не скрывал этого. Его часто видели прогуливавшимся с детьми вокруг Елисейского дворца или проезжавшим в коляске по Елисейским Полям[856]. Говард посещала президентские приемы в его дворце по понедельникам, где собирался ближайший круг Луи Наполеона. Судя по всему, в этот период президент был счастлив, и это чувство было взаимным.

В августе Луи Наполеона все больше стали раздражать действия и высказывания Пия IX. Понтифик принял шаги Французской республики по восстановлению его власти в Риме за должное, но при этом громогласно заявлял, что все беспорядки, происходившие в Италии, были следствием безбожной революции во Франции[857]. Святой престол огласил благодарность за восстановление папской власти, в которой поблагодарил все католические государства Европы за то, что они начали крестовый поход во имя папы. В ней не были упомянуты усилия Франции и ее солдат[858].

Луи Наполеон считал несправедливым такое отношение к стране, которая в одиночку восстановила власть Пия IX и не допустила в Рим войска из Австрии, Неаполя и Испании. 7 августа 1849 года президент приказал генералу Удино вернуться во Францию, а французским войскам оставаться в Риме.

18 августа 1849 года Луи Наполеон написал письмо Нею, который находился с войсками в Риме. В этом послании он еще раз призвал Пия IX провести всеобщую амнистию, создать гражданскую администрацию вместо клерикальной, ввести Кодекс Наполеона и назначить либеральное правительство. Луи Наполеон писал, что был глубоко уязвлен, что не были отмечены победы и жертвы французской армии, поскольку «любое оскорбление нашего флага или формы идет прямо к моему сердцу»[859], и особо отметил следующее[860]:

Французская республика отправляла армию в Рим не для того, чтобы задушить итальянскую свободу. Когда наши армии проходили по Европе, они оставляли за собой, как свидетельства своего пребывания, уничтожение феодальных порядков и ростки свободы. Поэтому нельзя утверждать, что в 1849 году французская армия действовала иным образом и с другими результатами.

Это письмо вызвало несогласие со стороны правительства. Луи Наполеон составил его без консультаций с членами кабинета, и когда через некоторое время озвучил на заседании правительства, то решительный протест против его содержания высказал один из руководителей католической партии и министр образования граф Фаллу. Граф настаивал на том, чтобы оно не было предано огласке[861]. Правительство поддержало министра. Однако через несколько дней в Париже стали активно обсуждать президентское послание, поскольку о его содержании стало известно из зарубежной прессы. В конечном итоге правительство решило опубликовать письмо, что и было сделано 7 сентября в газете Le Moniteur[862]. В знак протеста граф Фаллу подал в отставку. Вслед за отставкой Фаллу последовал всплеск негативной реакции католического сообщества и шквал критики правой прессы.

18 сентября стало известно, что Пий IX проигнорировал пожелания Луи Наполеона о внутриполитических реформах в Папской области и обещал рассмотреть только вопрос о некоторых местных органах власти. При этом опять понтифик отметил «доблестные армии католических держав»[863], не делая явного упоминания о Франции.

Когда 1 октября Законодательное собрание возобновило свои заседания после летнего перерыва, депутаты от «Партии порядка» и легитимисты раскритиковали письмо Луи Наполеона Нею. Глава католической партии Монталамбер заявил, что если Франция желает выставлять условия папе словно своему подданному, то тогда надо поднять флаг Франции против креста и тиары и действовать как Гарибальди, а не как Карл Великий[864]. Министр иностранных дел Токвиль отрицал, что кабинет министров отклонил это письмо, но ни один из министров не поддержал своего товарища по правительству.

Когда новости о парламентской дискуссии дошли до президента, он отправил письмо О. Барро, в котором выказал свое благожелательное отношение к папе и попросил зачитать его депутатам. О. Барро отказался это сделать, но содержание письма было опубликовано в прессе[865]. О глубоких разногласиях между президентом и правительством стало известно общественности. Впервые глава государства подвергся столь мощной критике со стороны депутатов «Партии порядка», монархистов, католиков, а также правой прессы. Как утверждает Ридли, нападки в адрес президента «были связаны не только с письмом Нею, но и с триумфальными поездками по провинции, а также со зловещими криками „Vive Napoleón!“ и „Vive l’Empereur!“»[866].

Еще одной причиной беспокойства оппонентов главы государства стало формирование в сентябре 1849 года новой политической организации — «Общества 10 декабря», названной в честь дня избрания Луи Наполеона на пост президента. Председателем общества стал Пьер Карлье, префект полиции Парижа, и в его руководство вошло много бонапартистов, некоторые из которых занимали должности в администрации президента в Елисейском дворце: Персиньи, Ней, Бриффо, Лэти, Ф. Барро, генералы Монтолон и Эксельман. По столице распространялись слухи о готовившемся бонапартистском перевороте[867].

Между тем Луи Наполеон продолжал встречаться с народом. В октябре он не только провел смотр войск на большом военном параде в Сатори, около Версаля, но также посетил мастерские в Фобур Сент-Антуан в Париже, где поговорил с рабочими[868].

Оппоненты президента явно его недооценили. Создавалось впечатление, что совместный напор лидеров правых, членов правительства, части депутатского корпуса, консерваторов и прессы вынудит Луи Наполеона пойти на уступки, умерить пыл, отказаться от своей позиции и не выходить из русла политики «Партии порядка» и монархистов. Тем неожиданней оказался ответ главы государства.

30 октября президент собрал членов правительства на срочное совещание, в ходе которого сообщил министрам, что в стране неспокойная ситуация. Франция нуждается в порядке и стабилизации для решения внутренних и внешних вопросов. Поскольку президента избрал народ, то глава государства должен выполнять свой долг и управлять крепкой рукой. С учетом того, что правительство не работает совместно с президентом и не выполняет его указания, оно должно уйти в отставку[869].

31 октября 1849 года Луи Наполеон сменил правительство. В послании Законодательному собранию глава государства объявил, что меняет кабинет министров, поскольку это необходимо, чтобы победить анархию и сохранить внешний престиж страны. Правительство обязано работать вместе с президентом, кто избран народом, и быть готовым принять его руководство. По мнению Луи Наполеона, это должно быть именно так, поскольку «10 декабря победила система, потому что имя Наполеон само по себе является программой, в которой содержатся непреходящие ценности: дом, порядок, власть, религия и благосостояние народа, а также национальное достоинство за рубежом»[870].

Был оглашен состав нового правительства: министр юстиции — Эжен Руэр; министр иностранных дел — Альфонс де Рейневаль (с 17 ноября 1849 года — Жан-Этьен Теодор Дюкос); военный министр — Альфонс Анри д’Опуль; министр военно-морского флота и колоний — Жозеф Ромен-Дефоссе; министр внутренних дел — Фердинанд Барро (с 15 марта 1850 года — Жюль Барош); министр общественных работ — Жан Мартиаль Биньё; министр сельского хозяйства и торговли — Жан-Батист Дюма; министр образования и религиозных дел — Феликс Эсквиу де Парье; министр финансов — Ашиль Фульд. Номинальным главой кабинета стал 60-летний генерал д’Опуль. Поскольку генерал ничем особым не выделялся и не обладал политическими амбициями, стало понятно, что реальные рычаги управления правительством полностью сосредоточил в своих руках Луи Наполеон.

В этом правительстве уже были бонапартисты (Руэр, Дефоссе, Ф. Барро, Биньё) и независимые (Рейневаль, Дюма и банкир Фульд). Представители «Партии порядка» также вошли в новый кабинет, но уже не могли составить большинство и проводить самостоятельную политику вопреки мнению главы государства. Как отметил Ридли, уже «через десять месяцев Луи Наполеон не только освободился от опеки Тьера, но также опроверг принцип ответственного правительства, который действовал при Луи Филиппе и до сих пор во Второй республике, означавший, что выбор министров осуществляется только из тех лиц, кого поддерживает большинство депутатов парламента»[871].

События последних месяцев 1849 года показали, что президентские выборы действительно носили судьбоносный характер и определили будущее направление развития страны. Кто полагал, что декабрь 1848 года был промежуточным этапом, а ее триумфатор — случайная фигура на шахматной доске французской политики, глубоко ошиблись.

Глава 11

Принц-президент: Coup D’état

Смена правительства 31 октября 1849 года нанесла мощный удар по позициям «Партии порядка» и легитимистам. Президент подтвердил свою самостоятельность и политические амбиции. Неизбежность борьбы между президентской и законодательной ветвями власти становилась все очевидней.

Никогда еще Луи Наполеон не подвергался такой критике и нападкам со стороны правой прессы, как в этот период. Оппозиционные газеты кричали о готовящемся бонапартистском перевороте, о смене политического курса, об анархии, которая неизбежно воцарится в стране. Лидеры «Партии порядка», монархисты, ультраконсерваторы продолжали заблуждаться, уверовав, что глава государства не удержится и не сможет управлять страной без их поддержки. При этом они ошибались, не поняв, что имеют дело с политиком иного, нового типа — человеком, кто умело использует свои сильные стороны и слабости оппонентов, кто обладает даром конспиратора и четко просчитывает каждый свой шаг.

Сильнейшей стороной Луи Наполеона было ощущение настроения страны и ее основных групп населения. Он искренно полагал, что бонапартизм, который он предложил французам, — оптимальный путь развития страны между безудержной революционной стихией (образно говоря, гильотиной) и средневековым монархизмом (абсолютизмом). Необходимо обеспечить длительный период порядка, стабильности и предсказуемости. Дать мощный толчок экономическому развитию страны и обеспечивать его с помощью государственных мер. Личные свободы и материальное благосостояние — это то, что должно поддержать подавляющее большинство французов.

Франция — великая европейская держава со славным военным прошлым, и поэтому, по мнению главы государства, надо восстановить и укрепить внешнеполитические позиции, отменить все ограничения, наложенные на страну по итогам войн начала века и с учетом принципов, провозглашенных французскими революциями, добиваться их проведения во взаимоотношениях с другими странами. Проводя именно такую внешнюю политику, можно завоевать расположение патриотично настроенных французов, армии и дальше укреплять свой авторитет.

Несомненным талантом президента, с помощью чего он мастерски обыгрывал своих внутриполитических противников, было умение налаживать и поддерживать контакт с населением, находить нужные точки соприкосновения с различными его слоями (государственными чиновниками и служащими, местными властями, буржуазией и предпринимателями, военными, крестьянами, рабочими) и управлять этим процессом. Часто президент поступал нетривиально, вопреки мнению и сложившимся традициям политических элит и их лидеров, что обеспечивало поддержку населения.

Поэтому, несмотря на мощную волну критики правых, популярность главы государства во второй половине 1849 года продолжала расти. Осенью Луи Наполеон провел целую серию смотров войск, где, напутствуя в торжественной обстановке солдат, вручал им награды. Продолжал традицию встреч с населением, в ходе которых принимал управленческие решения. Все эти факты умело тиражировались и пропагандировались. Например, 28 октября, когда Луи Наполеон возвращался с военного парада, при въезде во двор Елисейского дворца к его карете бросилась бедно одетая женщина. Президентская охрана схватила ее, но глава государства распорядился остановить карету и подвести женщину к нему. Во время разговора она сказала, что ее сын участвовал в июньских боях 1848 года, а теперь содержится в крепости Бель-Иль. Поэтому она умоляла Луи Наполеона проявить милость и освободить сына. Президент удовлетворил ее просьбу и тотчас же отдал распоряжение генеральному прокурору освободить молодого человека. Когда женщина услышала о решении главы государства, то она, со счастливым лицом, повернулась к собравшимся зевакам и громко сказала: «Я была уверена, что президент Республики проявит сострадание к моим слезам и вернет мне ребенка»[872].

4 ноября в Версале Луи Наполеон с большим воодушевлением провел смотр войск и кавалерийские маневры. Его с энтузиазмом приветствовали войска и народ[873].

Поздно вечером в воскресенье, 11 ноября, президент экстренно собрал членов правительства, генерального прокурора и префекта парижской полиции и проинформировал их о том, что принял решение освободить 1200 участников прошлогоднего Июньского восстания, содержавшихся в тюрьме Бель-Иль. Министры заявили, что среди заключенных по обвинению в июньских беспорядках есть опасные уголовные преступники и было бы неразумно их освобождать. Тогда президент предложил рассмотреть персональное дело каждого заключенного, чем высшие должностные лица государства и занимались всю ночь. В результате президент помиловал 711 человек, а 500 остались в тюрьме[874]. Новости о добрых делах президента эхом разносились по стране.

Умение держать ситуацию под контролем, находить противовесы политическим действиям противников, проявлять гибкость в решении важнейших вопросов глава государства и его сторонники показали в первых числах ноября, когда в Законодательном собрании обсуждался законопроект об образовании, который был подготовлен еще прежним министром образования Фаллу. По этому документу народное образование и учителя ставились под совместный контроль государства и духовенства, предполагалось щедрое государственное финансирование школ религиозных организаций. Местные власти по желанию населения могли организовывать католические школы и должны были обеспечить свободу выбора: поступать в католическую или государственную школу[875].

Левые выступали за бесплатное всеобщее государственное образование, что было закреплено в Конституции 1848 года. Представители от католических кругов отвергли эту точку зрения и подчеркнули, что религиозное образование имеет важное значение для противодействия распространению социализма. Их поддержали монархисты и депутаты из «Партии порядка». Сторонники президента примкнули к социалистам и умеренным республиканцам и голосовали против «закона Фаллу». В итоге 8 ноября законопроект был отклонен 303 голосами против 299[876].

Луи Наполеон перешел в наступление и вскоре после смены правительства отдал распоряжение министру внутренних дел уволить многих префектов, заменив их сторонниками президента. В результате были смещены префекты в восьмидесяти пяти департаментах Франции, большинство из которых были назначены при содействии «Партии порядка»[877].

Правая пресса назвала действия президента по смене правительства и чиновников на местах подготовкой к государственному перевороту. Даже называлась дата — 10 декабря 1849 года, первый юбилей избрания главы государства. Однако в понедельник, 10 декабря 1849 года, ничего не случилось. В этот день в парижской городской ратуше состоялся торжественный прием. Во время этого приема председатель Законодательного собрания Андре Дюпен, представлявший «Партию порядка», предложил тост «за здоровье Луи Наполеона», а президент — «за Законодательное собрание»[878].

Очередным смотром политических сил страны стали дополнительные выборы за вакантные депутатские места в Законодательном собрании, образовавшиеся после того, как ряд левых депутатов-радикалов (включая Ледрю-Роллена) были осуждены за подстрекательство и участие в мятеже в июне 1849 года. Борьба развернулась за 31 место.

Особое внимание традиционно было приковано к Парижу. Здесь борьба шла за три вакантных места. Левое крыло политического спектра в лице радикалов, социалистов и умеренных республиканцев выступило единым фронтом и выдвинуло трех кандидатов: бланкиста Поля де Флотта, коммуниста Франсуа Видаля и республиканца Ипполита Карно. Им противостояли кандидаты от правых, список которых возглавлял министр иностранных дел Ж.-Э. де ла Итте.

Выборы прошли 10 и 11 марта 1850 года. Неожиданно громкую победу одержали все три кандидата от левых: Карно (получил 132 797 голосов), Видаль (128 439) и де Флотт (126 982). Лучший кандидат от правых смог получить только 125 643 голоса избирателей[879].

Болезненное поражение в столице стало провалом правых по стране в целом. Левые политики завоевали 21 депутатское место[880]. Эта победа была достигнута в условиях, когда радикалы, социалисты и умеренные республиканцы были сильно ослаблены в предыдущие месяцы, действовал режим полицейского надзора, власть использовала административный ресурс.

Левые бурно восприняли свой триумф, подчеркивая, что это только репетиция перед большими президентскими и парламентскими выборами, которые могут привести к общей победе. В стане правых, наоборот, воцарились унылые настроения. Широко распространилось мнение, что радикалы попытаются снова поднять вооруженный мятеж. На фоне результатов выборов биржевой индекс ценных бумаг потерял более 3 %[881]. В Версале полиция отмечала, что среди состоятельных горожан возникла паника[882].

Луи Наполеон срочно созвал в Елисейском дворце совещание, на которое были приглашены Тьер, Моле, Брольи, Монталамбер и другие лидеры правых. На нем была обсуждена сложившаяся ситуация в стране после выборов и меры, какие необходимо предпринять для противодействия левым силам. Уже 15 марта 1850 года Законодательное собрание приняло «закон Фаллу»[883], причем депутаты-бонапартисты, получившие в парламенте название «Партия Елисейского дворца», дружно примкнули к представителям от «Партии порядка», монархистам и католикам.

Вместе с тем через некоторое время президент и лидеры правых пришли к мнению, что результаты мартовских выборов не отражают истинного положения дел в стране и левые не пользуются массовой поддержкой населения. Победа социалистических кандидатов — это результат неверно выбранной стратегии «правильных кандидатов» и допущенных ошибок в предвыборной борьбе. В апреле властям и правым политикам представилась возможность провести выборную кампанию в «правильном ключе» и на деле проверить мнение о «фальшивой» победе левых кандидатов в целом.

Дело в том, что в марте Видаль был избран в депутаты не только в Париже, но и в Эльзасе. В парламенте он стал представлять эльзасских избирателей, поэтому в столице должны были состояться дополнительные выборы. Левые выдвинули кандидатом популярного писателя, 46-летнего Эжена Сю. Богатый и франтоватый, Сю примкнул к социалистам и в своих произведениях широко освещал беспросветную жизнь народных низов.

От правых сил шел Леклер, имевший героическую биографию. В молодости он в составе наполеоновской армии сражался на поле Ватерлоо[884]. Всю жизнь полагался только на свои силы и вел небольшой бизнес по производству бумаги. Леклер никогда не участвовал в политике, но когда в июне 1848 года потерял старшего сына, воевавшего в рядах правительственных войск против восставших в столице, то вместе с семнадцатилетним младшим сыном добровольно пришел на баррикады и записался в правительственные войска, чтобы бороться против инсургентов. Правительственной пропагандой подчеркивалось, что этот человек был привержен порядку и традиционным ценностям и ненавидел революционную анархию.

На этот раз власти тщательно подошли к ведению предвыборной борьбы. Они запретили проведение любых мероприятий левых. Конфисковали издания, которые поддерживали Сю. Вынесли предупреждения хозяевам магазинов и ресторанчиков об ответственности за продажу изданий, агитировавших за писателя. Срывали и уничтожали плакаты, призывавшие голосовать за кандидата от левых. Арестовывали социалистов-агитаторов и высылали за пределы столицы уличных бродяг, которые могли проголосовать за Сю.

Улицы столицы были обклеены плакатами, агитировавшими за Леклера. Прошло несколько крупных агитационных мероприятий в поддержку кандидата от правых. За Леклера отдали свои голоса 300 депутатов Законодательного собрания, представлявших все антисоциалистические и антирадикальные партии[885]. Власть активно использовала административный ресурс, чтобы добиться положительного результата. С учетом всех обстоятельств страна с нескрываемым интересом ожидала дня столичных выборов. Может даже больше, чем голосование в марте.

Победил Сю, за кого отдали голоса 127 812 избирателей. Леклер набрал 119 726 голосов[886]. Результаты шокировали. Консерваторы были в испуге. Оказалось, что левые легально, при помощи механизма прямых выборов, могли получить власть. «Голосование против нас, — писала либеральная Le Constitutionnel, — Париж настаивает на самых ужасных беспорядках, которые можно себе представить»[887].

Первой реакцией лидеров правых (Тьер, Моле, Брольи, Беррье) было взять управление страной в свои руки. Для реализации этой идеи даже прозвучало предложение совершить государственный переворот — coup d’état[888]. Но эта мысль не нашла поддержки. Тогда Тьер предложил изменить избирательное законодательство и лишить левых значительной электоральной поддержки. «Я не хочу империю. Я за сохранение Республики, — заявил Тьер, — но мы должны разорвать… грязную афишу господ из National»[889]. Под афишей лидер «Партии порядка» подразумевал конституцию 1848 года.

По словам историков Джона Бёри и Роберта Томбса, «в обмен на помощь президента по данному вопросу Тьер был готов предложить Луи Наполеону продление срока его полномочий, но лидер легитимистов Беррье не согласился»[890].

В стенах Законодательного собрания Тьер призвал депутатов игнорировать положения конституции и законодательства относительно всеобщего избирательного права и ввести право голосования в зависимости от собственности, которой владеет потенциальный избиратель. При этом он сослался на опыт Франции в период правления Луи Филиппа и Великобритании[891]. Однако депутаты не поддержали принцип собственности и предложили ужесточить избирательное право в отношении сроков проживания. Действующее законодательство предусматривало, что в выборах имеют право принимать участие лица, проживавшие в избирательном округе не менее шести месяцев. Теперь предлагалось увеличить этот срок с шести месяцев до трех лет[892].

Это привело бы к лишению права голоса тех рабочих, которые в периоды безработицы переезжали из одной части Франции в другую, а также лиц, не имевших постоянного места жительства. Особое возмущение у социалистов вызвало предложение удостоверять трехлетний срок проживания либо уплатой прямых налогов, что будет выполняться только более состоятельными гражданами, либо сертификатом, выданным избирателю работодателем[893].

При этом вопрос об ограничении избирательных прав косвенно был направлен и против президента. Все теории государственного управления Луи Наполеона строились на основе всеобщего народного волеизъявления. Он постоянно ссылался на легитимность власти Бонапартов, поскольку она была подтверждена прямым всеобщим голосованием.

Глава государства и его окружение были осведомлены, что многие рабочие в крупных городах отдали свои голоса 10 декабря 1848 года за Луи Наполеона. Поэтому поддержать меры, которые противоречили убеждениям и не соответствовали предвыборным обещаниям, было непросто.

С другой стороны, красная угроза, которая могла реализоваться посредством избирательного права через два года, становилась все очевидней. Вот об этом и напомнили президенту лидеры правых партий. Сначала Луи Наполеон намеревался заблокировать предложение об изменении избирательного законодательства, но позже согласился и выдвинул условие — инициатива и соответствующий законопроект не должны исходить от правительства. По его мнению, этот вопрос могла бы вотировать «Партия порядка»[894].

Лидер парламентского большинства Тьер не горел желанием подыгрывать президенту и не согласился с его предложением. Через некоторое время стороны пришли к компромиссу: создается специальная комиссия, состоящая из депутатов — членов «Партии порядка», которая разрабатывает законопроект и в дальнейшем передает документ в правительство для внесения в парламент.

Обсуждение возможности ограничения избирательных прав вызвало очередную волну горячих диспутов в обществе. Местные власти и торговые палаты выразили полную поддержку парламенту и правительству по данному вопросу. Социалисты ответили петициями и демонстрациями против внесения изменений в законодательство 1848 года[895]. Газеты развернули настоящую войну, доказывая свою правоту.

С середины мая жаркие дискуссии развернулись в стенах Законодательного собрания. В последнюю неделю месяца обсуждался уже текст законопроекта, подготовленный комиссией[896]. 31 мая 1849 года закон был принят 433 голосами против 241[897], хотя негативное отношение к ограничению избирательных прав высказали представители самых разных политических убеждений, такие как принц Наполеон («Плон-Плон»), Пьер Бонапарт, генерал Монтолон, Ней, Кавеньяк, Ламартин, Ламорисьер и другие[898].

Новый закон уменьшил число избирателей с 9 миллионов 618 тысяч до 6 миллионов 809 тысяч человек. Более 2 миллионов 800 тысяч человек лишились права голоса. Общее число граждан страны, имевших право участвовать в выборах, снизилось с 27 до 19 процентов[899]. По мнению Ридли, «подавляющая часть избирателей, лишившихся голоса, были сторонниками социалистов и левых радикалов… В Париже электорат сократился на 144 000 человек, или на 61 процент от тех, кто имел право участвовать в выборах. В Лилле число избирателей уменьшилось с 15 068 до 4524 человек, в Амьене — с 16 875 до 5505, в Нанте — с 25 000 до 7460»[900].

Далее Ридли пишет: «Многие друзья Луи Наполеона посчитали, что он, согласившись с законом от 31 мая, допустил ошибку, тем самым став менее популярным в самых низших слоях общества и лишив права голоса многих французов, которые были его потенциальными избирателями. Король Жером сказал ему, что Моле и Тьер были правы, назвав его „кретином“. Луи Наполеон ответил: „Поживем — увидим“.

Гортензия Корну спросила его, как он, дитя всеобщего избирательного права, мог поддержать эти ограничения, на что он ответил:

— Вы не понимаете. Я уничтожу Законодательное собрание.

— Но вместе с ними Вы уничтожаете себя, — возразила Корну.

— Не совсем так, — ответил Луи Наполеон, — когда Законодательное собрание повиснет над пропастью, я просто перережу веревку»[901].

На чем было основано это утверждение? Прежде всего, на уверенности главы государства, что его популярность в народе высока и преобладает над популярностью остальных политиков и институтов. Деятели периода Второй республики были лидерами определенных групп и социальных слоев, но не общенационального масштаба. Они не обращались ко всему населению и зачастую плохо знали реальную жизнь страны в целом, поэтому были возможны резкие перепады в популярности за короткий промежуток времени. В этом отношении показателен пример Ламартина. Он был героем февральско-мартовских дней 1848 года, но уже полузабытым изгоем-мечтателем в ноябре — декабре того же года.

Совершенно иначе выглядел Луи Наполеон. Общение с народом было его фирменным знаком. Он превосходно пользовался новыми техническими достижениями середины XIX века в развитии транспорта и коммуникаций, отличался завидной мобильностью.

Еще одним важным моментом было то, что Луи Наполеон целенаправленно подбирал преданных ему людей и расставлял на важнейшие государственные посты. Это позволило уже в первые месяцы президентского правления осуществить значительную смену государственного аппарата, в том числе и в местных органах власти (префектов, субпрефектов). Некоторые оппоненты главы государства были в определенной степени не так уж далеки от истины, когда осенью 1849 года смену префектов в большинстве департаментов назвали «переворотом».

Пристальное внимание, какое Луи Наполеон уделял силовым структурам (армии, Национальной гвардии и полиции), также преследовало далекоидущие цели. Страна вступала в период активизации внешней политики, поэтому роль и авторитет главы государства в армии неизмеримо возрастали. При этом президент постоянно подчеркивал, что армия — важнейшая часть государственного механизма и он «не допустит, чтобы был нанесен урон военной чести»[902], и солдаты «всегда могут рассчитывать на его поддержку и благодарность»[903].

Луи Наполеон был гибким политиком, который избегал догматического мышления. Для достижения поставленных целей он был готов сотрудничать со всем спектром политических сил. Это привело к тому, что глава государства зачастую находился над схваткой, опираясь в конкретный момент либо на правый, либо на левый фланг французской политической элиты. Ярким примером этого может служить позиция «Партии Елисейского дворца» в ходе обсуждения «закона Фаллу» в ноябре 1849 года и в марте 1850 года.

Приход к власти Луи Наполеона совпал с периодом экономического подъема, что становилось серьезным аргументом в споре с политическими оппонентами. Яростный критик президента Карл Маркс был вынужден признать, что «процветание торговли и промышленности парализовало революционный подъем… в особенности с начала 1850 года. Промышленность Парижа работает на полную мощность, хлопчатобумажные фабрики в Руане и Мюльхаузене (Мюлуз. — Прим. авт.) также работают довольно хорошо. При этом развитию процветания во Франции способствовали широкая таможенная реформа в Испании и понижение пошлин на различные предметы роскоши в Мексике. Поставки французских товаров на оба эти рынка значительно увеличились. Рост капиталов во Франции привел к появлению целого ряда спекулятивных предприятий, чему способствовала эксплуатация в крупном масштабе калифорнийских золотых приисков. За первые девять месяцев 1848 года ввозные пошлины во Франции составили 63 миллиона франков, за аналогичный период 1849 и 1850 годов — 95 миллионов и 93 миллиона франков соответственно»[904].

Вслед за законом об изменении избирательного права депутаты Законодательного собрания рассмотрели и приняли новые законы о печати и о проведении собраний[905]. Так, в новом законе о печати значительно увеличился залог, который владельцы изданий должны были вносить в качестве гарантии соблюдения законодательства и требований властей (в Париже — до 24 тысяч франков); ужесточились требования к газетам, нарушавшие законодательство; были введены особые штемпельные сборы с романов, печатавшихся в газетах; власти получили право вводить запрет на ввоз иностранных газет; газетам запретили размещать неподписанные (анонимные) статьи и другие[906].

Законом о проведении собраний запрещалось проведение собраний во время предвыборных кампаний[907]. Правительство и депутаты Законодательного собрания посчитали, что организаторы указанных мероприятий преследуют цель не обеспечить избрание соответствующих кандидатов, а распространять и пропагандировать антигосударственные идеи.

Давление на левых усилилось. Действуя через префектов, Луи Наполеон снял с должности 421 мэра и 183 заместителей мэров, кого подозревали в симпатиях к социалистам и радикалам. По той же причине в 153 городах и коммунах была распущена Национальная гвардия[908]. Сторонники социалистов изгонялись с государственной службы. Были уволены политически ненадежные школьные учителя и преподаватели университетов, в том числе известный историк Жюль Мишле. Один из школьных учителей в небольшом городке близ Парижа был приговорен к трем годам тюремного заключения, штрафу в размере 300 франков и лишился права участвовать в голосовании сроком на пять лет за «развращение морали детей посредством преподавания социалистических доктрин»[909]. Летом 1850 года префекты и полиция распустили все рабочие общества взаимопомощи и конфисковали средства большинства из них[910]. По мнению властей, эти деньги шли на распространение социалистических идей и антиправительственную пропаганду.

При этом Луи Наполеон продолжал регулярно «выходить» в народ. Его часто видели на улицах столицы, причем не только в окружении эскорта охраны, но и в сопровождении только одного адъютанта. Глава государства с удовольствием заходил в магазинчики и ресторанчики, небольшие мастерские и государственные учреждения. Его умению завязывать разговор с людьми из разных слоев общества и находить общие темы для таких бесед могли позавидовать многие более маститые политики.

Продолжались поездки в провинцию. Например, в июне 1850 года Луи Наполеон посетил Сен-Квентин, где открыл новый участок железной дороги. В своей речи перед присутствовавшими глава государства затронул много злободневных тем. «Не волнуйтесь: штормы завершились, — говорил президент, — я гарантирую торжество великих идей нашей революции, но буду с одинаковым рвением бороться против новых упущений и старых предрассудков». Далее он добавил, что люди «должны всегда принимать то, что есть хорошего в революции, и отвергать все плохое в ней»[911].

Глава государства раздал награды рабочим, у кого были самые большие депозиты в местном сберегательном банке. «Моих самых искренних и самых преданных друзей, — сказал им Луи Наполеон, — нельзя отыскать во дворцах, они в простых домах. Они не в комнатах с позолоченными потолками, а в мастерских и на полях»[912].

Прежде чем покинуть Сен-Квентин, он пожертвовал больше 20 тысяч франков рабочим и пациентам городской больницы, а также дал 500 франков рабочему, который пытался покончить с собой из-за того, что его жена и четверо детей голодали[913].

* * *

Однако не только внутриполитические вопросы были в центре внимания Луи Наполеона. К началу 1850 года разрешился острый конфликт между Австрией и Россией, с одной стороны, и Турцией — с другой. Этот конфликт на Востоке континента потребовал вмешательства Великобритании и Франции.

В августе 1849 года совместными усилиями Австрии и России была разгромлена венгерская революция. Венгерская революционная армия Артура Гёргея, в составе которой было много поляков, в августе при Вилагоше сдалась русской армии Ивана Паскевича[914]. Однако многие бойцы революционной армии скрылись на территории Османской империи[915]. Австрия и Россия потребовали от Турции выдачи беглецов. При поддержке Англии и Франции правительство Блистательной Порты отказалось выполнить эти требования. Австрия и Россия прервали с Турцией дипломатические отношения[916]. Более того, обе империи пригрозили войной в случае невыдачи «боевиков-революционеров»[917].

Чрезмерное усиление России и Австрии на Балканах и угроза разгрома Турции не входили в планы правительств Великобритании и Франции. К тому же общественное мнение в обоих государствах также было настроено весьма критично по отношению к двум абсолютистским императорским режимам. С учетом этого Лондон и Париж потребовали уважения суверенитета Турции, и в ноябре 1849 года в Мраморном море и в водах Архипелага появились британская и французская эскадры[918]. В конечном итоге Австрия и Россия были вынуждены отозвать свои требования, а конфликт был урегулирован мирным путем. В конце декабря 1849 года были восстановлены дипломатические отношения между Россией и Турцией[919].

Следующим эпизодом высокой активности французской дипломатии стало так называемое дело Пасифико. Суть вопроса заключалась в требованиях Великобритании к Греции возместить материальный и моральный ущерб британскому подданному Давиду Пасифико, который проживал на территории Королевства Греция. По мнению правительства Соединенного Королевства, несколько лет назад Пасифико материально пострадал, а правительство Греции не выполнило свои обязательства. Греки отметали все претензии. Тогда британский флот блокировал Пиреи и конфисковал греческие торговые суда[920]. Правительство Греции обратилось за помощью к России и Франции[921].

Луи Наполеон предложил посредничество в решении британо-греческого конфликта и уполномочил посла в Лондоне Друэна де Люиса и в Афинах барона Жана Гро на ведение соответствующих переговоров[922]. В ходе дипломатических переговоров выявились значительные разногласия сторон. Дело дошло до того, что президент даже отозвал Друэна де Люиса из Лондона, когда выяснилось, что британский министр иностранных дел лорд Палмерстон не хочет учитывать позицию Парижа[923]. На некоторое время отношения между двумя государствами значительно ухудшились.

Тем не менее усилия Франции увенчались успехом, и «дело Пасифико» было передано на рассмотрение в международный арбитраж, который постановил выплатить грекам возмещение в размере 150 фунтов, хотя первоначальные требования британского правительства доходили до 27 тысяч фунтов[924].

Итоги как первого, так и второго международного конфликта были с одобрением восприняты во французском обществе. Отмечалась миролюбивая, но при этом и твердая позиция главы государства. Престиж Франции в Европе значительно вырос.

Следующим важнейшим вопросом европейской политики стало урегулирование проблемы Шлезвига и Гольштейна. Оба герцогства находились в личной унии с Данией, но при этом Гольштейн и южный Шлезвиг были в основном населены немцами.

20 января 1848 года умер датский король Кристиан VIII. Его сын Фредерик VII решился созвать в Копенгагене первый общий для Дании и герцогств сейм. Однако в городе Киле 23 марта 1848 года произошла революция и было образовано временное правительство[925]. Оно созвало шлезвиг-гольштейнский сейм и обратилось в германский Союзный сейм с предложением о принятии Шлезвиг-Гольштейна в состав германского союза, что и было признано Союзным сеймом 12 апреля 1848 года[926]. При этом исполнение постановления Союзного сейма было возложено на Пруссию.

Борьба за герцогства привела к подъему патриотических чувств в немецких государствах. Пресса и общественное мнение требовали решительных действий. В этих условиях прусское правительство начало войну с Данией и направило войска на Ютландский полуостров. Война закончилась быстрой победой прусской армии. Шлезвиг и Гольштейн оказались свободными от власти Дании.

Датское правительство обратилось за помощью и посредничеством к Великобритании, Швеции и России[927]. Все три державы высказались против территориального расчленения Датского королевства и отторжения от него герцогств в пользу Пруссии или будущей объединенной Германии. Они потребовали от Пруссии срочно подписать перемирие с Данией. Более того, Швеция и Россия оказали датскому королю реальную помощь. В конце апреля Николай I предъявил Пруссии ультиматум с требованием вывести ее войска из оккупированной Ютландии. В подкрепление ультиматума царь направил к берегам Ютландии эскадру и перебросил в Литву дополнительную кавалерийскую дивизию[928]. Шведское правительство направило на помощь Дании 15-тысячный корпус.

Прусский король Фридрих Вильгельм оказался в весьма затруднительном положении. С одной стороны, революционные события в собственной стране и при этом явное усиление патриотических настроений немцев, а с другой — угроза реальной войны с несколькими европейскими державами с небольшими шансами на победу. В итоге Пруссия уступила. В шведском городе Мальме 26 августа 1848 года было подписано прусско-датское соглашение о выводе прусских войск из обоих герцогств. В начале сентября 1848 года вопрос об утверждении этого соглашения был поставлен на обсуждение Союзного сейма. С большим трудом сейм утвердил договор 16 сентября 1848 года.

Решение депутатов вызвало резкую реакцию населения во Франкфурте-на-Майне, которая завершилась беспорядками и столкновениями с австрийскими и прусскими войсками, расквартированными в городе.

В условиях мощного революционного подъема и разгула националистических настроений в Пруссии и других немецких государствах борьба за герцогства в следующем году продолжилась. Военные действия то начинались, то прекращались.

Вступление в должность президента Франции Луи Наполеона активизировало политику страны в данном вопросе. В ноябре 1849 года глава государства отправил Персиньи в Берлин[929]. В европейских дипломатических кругах считалось, что он предложит Пруссии союз против Австрии и России. В то же время в консервативных слоях французского общества возобладало мнение, что прусское правительство будет подталкивать французов пересечь Рейн и начать, в традиционном наполеоновском стиле, революционную войну за освобождение Шлезвиг-Гольштейна[930].

Однако никаких действий двух государств не последовало. Франция в конечном итоге склонилась к поддержанию довоенного status quo. Это выразилось в том, что, когда в 1850 году прусские войска опять вторглись в пределы герцогств, президент приказал французским войскам расположиться на Рейне, на границе с Пруссией[931]. Французская правительственная печать и общественное мнение осуждали Пруссию за ее действия, которые поставили мир в Европе на грань войны. В конце концов совместные усилия Великобритании, Франции и России вынудили Пруссию в июле 1850 года подписать в Берлине мирный договор с Данией.

В ходе конфликта за герцогства Луи Наполеон неоднократно заявлял о невмешательстве Франции в германские дела и мирном пути разрешения «проблемы Шлезвиг-Гольштейна». При этом действия французской дипломатии и демонстрация силы на Рейне, которые повлияли на стороны при заключении мирного договора в Берлине, были с восторгом восприняты во французском обществе. Авторитет Луи Наполеона значительно возрос.

* * *

С осени 1850 года в бонапартистских и правительственных газетах начали появляться материалы о необходимости пересмотра конституции 1848 года, чтобы президент имел возможность переизбираться на второй срок. По действующему законодательству глава государства избирался только на один срок, а изменения в конституцию мог внести исключительно парламент, решение которого должно быть поддержано квалифицированным большинством в три четвертых депутатского корпуса.

Срок полномочий Луи Наполеона истекал в мае 1852 года. До этого президент публично не заявлял о желании пересмотреть конституцию. Однако в ходе многочисленных встреч и выступлений он говорил, что стране необходим длительный период спокойствия, отсутствие революционных потрясений. Это было основой для подъема национальной экономики и роста благосостояния населения, поэтому результативность работы президента была бы гораздо выше, если бы он имел больше времени.

Однако бонапартисты, в том числе из ближайшего окружения президента, были более категоричны в своих суждениях. Они прямо говорили, что три с половиной года, которые фактически были у главы государства, недостаточно для выполнения предвыборных обещаний, поэтому требуется внесение изменений в конституцию.

Большинство депутатов Законодательного собрания воспринимали разговоры о пересмотре президентского срока и внесении изменений в конституцию с недоверием. Лидеры политических партий также отзывались негативно об этой идее бонапартистов. В то же время, как показывал опыт, для кардинальных изменений в политической конструкции государства инициировавшей стороне требовались наличие больших финансовых возможностей, преданные кадры на ключевых государственных постах (прежде всего, в правительстве, армии) и поддержка населения (по крайней мере, большей ее части).

Менее чем через четыре месяца пребывания Луи Наполеона на посту президента, в марте 1849 года, его содержание было увеличено с 600 тысяч франков до 1 миллиона 200 тысяч[932]. После событий 13 июня 1849 года аппарат главы государства обратился к правительству с просьбой снова инициировать в Законодательном собрании увеличение президентского содержания на представительские цели. Однако правительство О. Барро не поддержало требование главы государства. В начале июня 1850 года правительство генерала д’Опуля обратилось в Законодательное собрание с просьбой увеличить ежегодный цивильный лист президента до 3 миллионов франков. У большинства депутатов инициатива правительства вызвала недовольство, и они отклонили это предложение. Правда, после бурных обсуждений парламент принял решение одобрить единовременную выплату на сумму 2 миллиона 160 тысяч франков[933]. Перестановки в правительстве в октябре 1849 года обеспечили лояльность его членов главе государства.

Крайне важное значение в ходе начавшегося противостояния президента и депутатов имела позиция армии и ее командования. Президент не упускал из виду положение дел в армии и Национальной гвардии. По его инициативе постоянно проходили смотры войск. Глава государства несколько раз инициировал повышение жалованья военнослужащим. Наиболее отличившихся отмечали наградами. Твердая позиция Луи Наполеона в вопросе о защите чести и достоинства армии в ходе римской операции, в австро-российско-турецком конфликте и в «Шлезвиг-Гольштейнском кризисе» заслужила одобрение в армейских кругах. Смена командования и роспуск некоторых батальонов Национальной гвардии привели к тому, что гвардия стала лояльно относиться к президенту.

Многое зависело и от позиции командующего парижским гарнизоном и столичной Национальной гвардии генерала Шангарнье. Луи Наполеона и Шангарнье часто видели вместе. Иногда командующий сопровождал президента в поездках по департаментам страны. Генерал удостоился теплых слов благодарности и ордена Почетного легиона от главы государства за подавление восстания 13 июня 1849 года[934].

Вместе с тем в узких кругах было известно, что Шангарнье не всегда был доволен Луи Наполеоном. Он несколько раз называл президента глупцом и обвинял в нерешительности[935]. В начале лета 1850 года президент распорядился организовать несколько дружеских вечеров для военнослужащих столичного гарнизона. Они проходили в парке дворца Тюильри, где располагался штаб гарнизона. Обстановка на этих мероприятиях была весьма демократична: за каждым столом сидело до двадцати гостей, причем вперемешку, без различия чинов. На одном из таких вечеров Луи Наполеон пригласил сержанта сесть за его стол, слева от него. Увидев эту картину, Шангарнье подумал, что это «социализм самого опасного вида»[936].

В августе 1850 года депутаты Законодательного собрания завершили сессию и ушли на каникулы до ноября. Вместо парламента в столице продолжала работать Постоянная комиссия, состоявшая из 28 депутатов.

В этом месяце Луи Наполеон совершил очередное большое турне по стране. Теперь он выбрал промышленные восточные и юго-восточные регионы, которые ориентировались на левых политиков и считались красными. Несмотря на советы своего окружения, президент первым делом отправился в Лион. Туда он прибыл на пароходе 15 августа 1850 года, в день рождения Наполеона I. Когда президент верхом на белой лошади проезжал к городской Ратуше, его встречали аплодисментами местные жители на улице. Вопреки предостережениям городских властей, Луи Наполеон посетил район Круа-Рус, где компактно проживали рабочие и беднота. К восторгу жителей Круа-Рус, президент удовлетворил ходатайство женщины, которая обратилась к нему на улице с просьбой освободить своего мужа, отбывавшего пятилетний тюремный срок за социалистическую деятельность[937]. В тот же вечер, вопреки мнению местного совета, состоявшего из социалистов, глава государства побывал на банкете, устроенном для двух тысяч рабочих.

В своих выступлениях в Лионе Луи Наполеон подчеркнул народное происхождение идеи бонапартизма как альтернативы привилегиям и беспорядкам. «Господин мэр! — сказал он на банкете в ратуше. — Я представляю не какую-либо партию, а порядок, который призван спасти великие принципы Французской революции, провозглашенные народом в 1804 и 1848 годах»[938].

Накануне отъезда из города, на другом банкете, Луи Наполеон, обращаясь к присутствовавшим, сказал: «Было бы самонадеянно с моей стороны говорить вам, как некогда сказал император: „Жители Лиона! Я люблю вас!“ Но вы, я надеюсь, позволите мне от всего сердца сказать: „Жители Лиона! Я прошу вас, любите меня“». «Да, да, мы тебя любим!» — ответила аудитория[939].

В Безансоне Луи Наполеон встретил теплый прием. Правда, здесь, на площади перед городским театром, ему пришлось выдержать напор нескольких республиканцев, которые пытались заставить его кричать «Vive la République!» Однако в целом его приезд вызвал прилив радостных чувств горожан, в том числе и рабочих.

В рамках поездки Луи Наполеон также посетил Эльзас и Лотарингию, Нормандию и Бретань. Турне по стране завершилось восторженной встречей президента на вокзале в Париже его сторонниками из «Общества 10 декабря», они кричали «Vive Napoléon!» и «Vive l’Empereur!»[940]. Несколько человек попытались крикнуть «Vive la République!», но их затолкали бонапартисты и арестовала полиция.

Оппозиционные политики и пресса возмутились столь вызывающими криками и поведением бонапартистов, а также действиями полиции. Они справедливо указывали на то, что столичной полицией руководит человек, который является председателем «Общества 10 декабря». Одновременно к министру внутренних дел обратилась Постоянная комиссия с просьбой расследовать деятельность «Общества 10 декабря»[941].

В сентябре — октябре 1850 года прошли несколько военных смотров и маневров. Их посетили президент, генералы д’Опуль и Шангарнье. На маневрах в Сатори, около Версаля, кавалерия приветствовала Луи Наполеона криками «Vive l’Empereur!»[942]. Глава государства распорядился каждый день устраивать для военнослужащих пикники за его счет. На них офицерам и сержантам выдавали шампанское, а рядовым — вино. При этом все получали цыплят и сигары[943].

В последний день маневров к заместителю Шангарнье генералу Неймейеру обратились с вопросом — как войска должны приветствовать главу государства. Неймейер распорядился, чтобы войска молча приветствовали Луи Наполеона. Через несколько дней д’Опуль освободил Неймейера от занимаемой должности и отправил его в Ренн. Это решение возмутило Шангарнье и депутатов Законодательного собрания, и они потребовали объяснений от военного министра[944]. Кроме того, Шангарнье сказал префекту полиции Карлье, что он ждет только распоряжения Законодательного собрания, чтобы арестовать Луи Наполеона и отправить в тюрьму в Венсенн[945]. Карлье незамедлительно передал эти слова президенту.

В условиях недовольства депутатского корпуса, критики «Партии порядка» и других оппозиционных сил, неистовых нападок прессы Луи Наполеон, вопреки советам своего окружения, освободил д’Опуля от занимаемой должности и отправил его командовать войсками в Алжир. Военным министром был назначен генерал Шрамм[946]. Более того, президент неожиданно согласился с приказом Шангарнье от 2 ноября 1850 года, которым войскам столичного гарнизона было запрещено участвовать в политических мероприятиях и выкрикивать неустановленные приветствия[947].

Тактика президента по умиротворению политических противников продолжилась. 12 ноября 1850 года в Законодательном собрании было оглашено ежегодное послание главы государства, в нем даже не было упоминания о возможности переизбрания Луи Наполеона на второй срок. В нем подчеркивалось, что президент обеспокоен только тем, чтобы передать власть преемнику без волнений и проблем[948].

В оппозиционных газетах вышли статьи, в которых утверждалось, что несколько членов «Общества 10 декабря» готовят покушения на председателя Законодательного собрания Дюпена и Шангарнье. В ответ на эти обвинения Луи Наполеон распустил «Общество 10 декабря». Через некоторое время выяснилось, что обвинения в подготовке покушений были ложными[949].

В ноябре и декабре 1850 года глава государства несколько раз приглашал Шангарнье в Елисейский дворец, где в доверительных беседах говорил генералу, что высоко ценит его и предлагает свою дружбу[950]. Однако командующий столичным гарнизоном безразлично отнесся к словам президента. 2 января 1851 года Шангарнье издал приказ, которым предписывалось не исполнять распоряжения, поступившие от гражданских властей. Обязательными к исполнению являются исключительно команды непосредственного командования[951].

На следующий день Луи Наполеон сообщил кабинету министров, что решил снять Шангарнье с занимаемой должности. Военный министр Шрамм не согласился с главой государства и подал в отставку[952]. Утром 10 января в Тюильри к Шангарнье отправился офицер по особым поручениям президента Флёри с письмом, в котором говорилось об отставке командующего. Офицер застал Шангарнье в постели, когда тот завтракал. Прочитав послание главы государства, генерал сказал Флёри: «Ваш принц странным способом вознаграждает меня за службу»[953].

Отставка Шангарнье вызвала недоумение и недовольство партий правого толка. Повсеместно стали распространяться слухи о готовящемся государственном перевороте (coup d’état). От имени Законодательного собрания к Луи Наполеону пришла представительная депутатская группа, в которую вошли Дюпен, Тьер, Моле, Брольи, О. Барро и Монталамбер. Они попросили президента отменить распоряжение об увольнении Шангарнье, поскольку приказ последнего от 2 января был направлен только на то, чтобы оградить армию от красной агитации и революционных указаний. Командующий, по их мнению, не выступал против президента или военного министра. Луи Наполеон ответил, что вряд ли стоит от него ожидать, что он оставит командовать столичным гарнизоном генерала, кто заявил, что готов заключить его в Венсеннскую тюрьму[954].

Противостояние парламента и президента нарастало. Глава государства внес предложение по новому составу правительства, в котором превалировали бонапартисты. Законодательное собрание отвергло это предложение и большинством (417 голосов против 278) поддержало предыдущий кабинет[955]. Но в Елисейском дворце его мнение проигнорировали.

В конце января 1851 года Луи Наполеон сменил правительство. Теперь его в основном составляли представители орлеанистов и государственные служащие (министр юстиции — Эрнест де Ройер; министр иностранных дел — Анатоль Бренье де Ренодьер; военный министр — Жак Луи Рандон; министр военно-морского флота и колоний — Огюст-Николя Вайян; министр внутренних дел — Клод-Мариус Вайсс; министр общественных работ — Пьер Мане; министр сельского хозяйства и торговли — Эжен Шнайдер; министр образования и религиозных дел — Шарль Жиро; министр финансов — Шарль Габриэль де Жермини). Возглавил кабинет Леон Фоше.

Этот шаг президента был встречен ропотом недовольства депутатов. Они отомстили главе государства другим образом — отвергли просьбу правительства о дополнительном увеличении президентского содержания на 1 миллион 800 тысяч франков. В ходе обсуждения данного вопроса депутаты припомнили Луи Наполеону его подарки в ходе поездок по стране и продуктовые наборы военнослужащим[956].

Ответ парламента вынудил Луи Наполеона срочно искать иные финансовые источники. В конечном итоге президент получил крупный кредит от британского Baring Brothers’Bank и 500 тысяч франков от испанского диктатора Рамона Нарваэса. 800 тысяч франков поступило от Э. Говард, а также средства от других лиц[957]. Нуждаясь в деньгах, Луи Наполеон пошел даже на сокращение определенных расходов: были выставлены на продажу несколько лошадей из президентской конюшни и прекратились приемы и балы в Елисейском дворце[958].

Наступила весна 1851 года. В стране в разгаре был политический кризис. Президент и парламент были настроены решительно. Депутаты, большинство из которых являлись сторонниками правых, были разочарованы поведением Луи Наполеона.

Он действовал абсолютно самостоятельно и больше не намерен был руководствоваться их мнением.

Президентская сторона хотела внести изменения в конституцию и дать возможность Луи Наполеону избраться на второй срок. При этом глава государства не сомневался, что его популярность в целом по стране выше, нежели у какого-нибудь политика или партии. Отмена всеобщего избирательного права была на руку «Партии порядка» и монархистам, но не бонапартистам с сильной харизматической личностью во главе.

В сложившейся ситуации правые партии представлялись даже более опасными, нежели социалисты или левые радикалы. Они контролировали Законодательное собрание, часть прессы и обладали финансовыми ресурсами. Их могли поддержать крупные промышленники, торговцы и землевладельцы.

Вместе с тем и левых сбрасывать со счетов было неразумно. Оправившись от репрессий 1848–1849 годов, они выступили с заявлениями о восстановлении всеобщего избирательного права. Более того, лидеры социалистов и республиканцев призвали народ выйти на демонстрации и провозгласить свое право голосовать и добиваться свободных выборов. Именно эта вероятность уличной демократии, переходившей в революционные погромы и вакханалию, и была наиболее пугающей перспективой для большинства населения страны.

В глазах общественного мнения новый виток потрясений был недопустим. Многие просто боялись революции, поэтому Луи Наполеон, чутко улавливавший настроения в стране, неизменно обращался к разным слоям населения с призывом дать ему возможность сохранить «порядок, семью, религию, национальное величие»[959].

«Луи Наполеон полагал, — пишет Ридли, — что знает, как предотвратить опасность. Он хотел внести поправки в конституцию, которые позволили бы ему переизбраться и восстановить всеобщее избирательное право, поскольку был уверен, что массы будут голосовать за него, а не за социалистов. Однако Законодательное собрание не желало восстанавливать всеобщее избирательное право, вносить соответствующие поправки в конституцию и голосовать за дополнительное финансирование президента, несмотря на то что поступило много петиций от департаментов с просьбой пересмотреть конституцию. Об этом всякий раз ему говорили люди, когда он появлялся на публике. Все это убедило его, что подавляющее большинство французов желают ему продолжить работу в качестве президента. Единственный способ, с помощью которого он мог помешать парламенту не допустить реализации пожелания народа, заключался в том, чтобы уничтожить собрание и конституцию посредством неконституционного применения силы, широко обсуждавшегося coup d’état»[960].

Далее британский историк говорит о том, что президент «обсудил вопрос о coup d’état с узким кругом друзей. Даже такие ярые бонапартисты в его окружении, как Лэти и Эдгар Ней не были посвящены в тайну, о ней знали только личный секретарь Моккард, Персиньи, Морни, Карлье, министр юстиции Руэр и генерал Маньян, узнавший обо всем от самого Луи Наполеона в ходе поездки в Булонь. Маньян был назначен на вакантное место Шангарнье в должности командующего войсками в Париже.

Для государственного переворота требуется поддержка армии. Луи Наполеон считал, что офицеры, сержанты, а также подавляющее большинство рядовых ему преданы, но единственным генералом, кому он мог доверять, был Маньян. Это был именно тот генерал, кто мог приказать войскам действовать, несмотря на то что для защиты собрания и конституции на сцене мог появиться Шангарнье. При этом ему требовалось найти еще одного генерала, который поддержал бы государственный переворот»[961]. И такой генерал в лице Армана Жака де Сент-Арно нашелся.

Впервые о смелом и храбром генерале, способном выполнить любой приказ, Луи Наполеон услышал от своего адъютанта Флери, служившего под началом Сент-Арно в Северной Африке. 52-летний бригадный генерал Сент-Арно прошел все ступени армейской службы. У него не было особых покровителей и стремительных карьерных взлетов. В мирное время служба протекала неспешно и не сулила особых повышений. Однако война в Алжире стала тем местом, где генерал мог в полной мере проявить свои качества.

В апреле 1851 года Луи Наполеон отправил Флёри с письмом для Сент-Арно в Алжир. В послании президент похвалил генерала за его военные успехи и сообщил, что уверен в том, что может полагаться на него[962]. Вскоре Сент-Арно был назначен командующим войсками, выделенными для подавления восстания местных племен в Малой Кабилии. Сент-Арно за два месяца успешно справился с восставшими и был произведен в дивизионные генералы. О боевых действиях и геройском поведении командующего подробно сообщали французские газеты. Имя генерала стало известно всей стране.

Тем временем в начале апреля Луи Наполеон произвел очередные перестановки в кабинете министров. В состав правительства вошли монархисты и бонапартисты. В частности, в состав кабинета вошли министр внутренних дел — Леон Фоше; министр юстиции — Эжен Руэр; министр иностранных дел — Жюль Барош; военный министр — Жак Луи Рандон; министр военно-морского флота и колоний — Проспер де Шасслу-Лоба; министр общественных работ — Пьер Мане; министр образования и религиозных дел — Мари Жан де Кроузилье; министр сельского хозяйства и торговли — Луи Буффе; министр финансов — Ашиль Фульд (секретарь — Адольф Вуитри). Возглавил кабинет Леон Фоше.

Общественная дискуссия по вопросу внесения изменений в конституцию, сопровождавшаяся газетной и парламентской перепалкой, продолжала набирать обороты. Бонапартисты предприняли мощную агитационную кампанию, направленную на продвижение идеи увеличения президентского срока. В конце мая 1851 года за изменения в конституцию проголосовал 221 депутат парламента, а по стране в поддержку было собрано более 1 миллиона 350 тысяч подписей. За эту инициативу бонапартистов высказались также власти 80 департаментов из 85[963].

1 июня 1851 года Луи Наполеон посетил Бургундию, где открыл новый участок железной дороги. В Дижоне его приветствовали более 30 тысяч жителей. В своей речи перед присутствовавшими президент подверг критике Законодательное собрание и сказал, что в течение трех лет он находил поддержку депутатов, когда принимал репрессивные меры против беспорядков, но собрание было всякий раз против, когда он пытался принять меры, направленные на улучшение ситуации в экономике и повышение жизненного уровня населения. «Во всех уголках Франции подписываются петиции о пересмотре конституции. Я ожидаю обнародования воли страны и соответствующего решения Законодательного собрания»[964], — завершил свою речь глава государства.

Тем временем в президентском окружении продолжала зреть идея государственного переворота. «Ястребами» coup d’état выступали Персиньи и Морни. Они настаивали на скорейших действиях, на силовом решении вопроса. По их мнению, надо было незамедлительно либо разгонять Законодательное собрание, либо арестовывать депутатов[965]. Остальные (Моккард, Руэр, Карлье и другие) придерживались более умеренных взглядов на развитие событий. Луи Наполеон склонялся к мысли продолжить поиск компромисса с Законодательным собранием и внести изменения в конституцию парламентским решением. Он готов был пожертвовать временем, чтобы склонить на свою сторону большинство депутатского корпуса.

На фоне горячих обсуждений, развернувшихся в стране, удивительное спокойствие продолжали сохранять депутаты Законодательного собрания. Их многочасовые дискуссии и прения не находили практического выхода. Подавляющее большинство не верило в возможность государственного переворота. Шангарнье с трибуны уверял депутатов, что ни один солдат, ни один офицер не станут выполнять приказ, противоречивший конституции, а тот, кто отдаст такой приказ, будет тут же арестован[966].

В середине июня 1851 года в стенах Бурбонского дворца началось обсуждение законопроекта о внесении изменений в конституцию, в соответствии с которым главе государства предоставлялось право избираться на второй срок. Депутаты разделились на противоположные лагеря. Бонапартисты и их сторонники были полностью за внесение изменений. Некоторые видные консерваторы, такие как Фаллу, Монталамбер, Удино, также поддержали правительственный законопроект. Им противостояли Тьер, Шангарнье, Гюго, депутаты из «Партии порядка», многие монархисты, республиканцы и социалисты.

14 июля 1851 года с трибуны выступил Гюго. Поскольку его постоянно перебивали, часовая речь затянулась почти на четыре часа. В своем выступлении Гюго самозабвенно говорил о внесении изменений в конституцию как о заговоре, а в середине речи произнес: «Как! Неужели за Августом должен последовать Августул? Неужели лишь из-за того, что у нас был Наполеон Великий, нам суждено получить Наполеона Малого?»[967]. Окончание фразы потонуло в криках возмущения с правой стороны зала и оглушительных аплодисментах с левой. На некоторое время заседание было прервано. Бонапартисты потребовали наказать Гюго за оскорбления, нанесенные главе государства[968]. При этом сам Луи Наполеон воспринял слова писателя очень болезненно[969].

19 июля 1851 года состоялось голосование. За внесение изменений проголосовало 446 депутатов, против — 278[970]. Законопроект не прошел, поскольку до необходимых 75 % не хватило 97 голосов. Когда были объявлены результаты голосования, социалисты и республиканцы вскочили на ноги и закричали «Vive la République!»[971]. По их мнению, республика и конституция были спасены.

7 августа 1851 года в Париже на Марсовом поле прошел военный парад. Появление Луи Наполеона было встречено в войсках криками: «Vive Napoléon! Vive l’Empereur! Мы выбрали его, мы его и сохраним!»[972]

Через три дня депутаты Законодательного собрания решили отложить летние каникулы, а 15 августа 1851 года в столицу прибыл генерал Сент-Арно[973].

20 августа 1851 года Луи Наполеон в загородной резиденции Сен-Клу провел секретное совещание, на котором присутствовали Моккард, Морни, Персиньи, Руэр, Карлье, Маньян и Сент-Арно. Перед началом совещания президент поинтересовался у Сент-Арно, готов ли он поддержать государственный переворот, на что получил утвердительный ответ. По итогам совещания все согласились, что наиболее приемлемыми датами coup d’état являются 17 или 22 сентября 1851 года[974].

Через неделю заговорщики собрались в Елисейском дворце. Префект полиции представил проект плана переворота. Однако президенту прожекты Карлье не понравились. За составление плана действий взялись Персиньи и Морни[975].

В начале сентября Сент-Арно неожиданно предложил перенести дату coup d’état, мотивируя это тем, что депутаты находятся на каникулах в своих округах и обезвредить их будет проблематично. По мнению генерала, лучше было бы дать возможность собраться всем на очередную сессию и уже здесь арестовать оппозиционных депутатов и лидеров партий[976]. С учетом того, что депутаты должны были собраться в столице к 4 ноября, Принц-президент согласился отсрочить дату переворота до поздней осени.

Обстановка в стране было сложной. Перепалка политиков продолжалась. Все апеллировали к народу и обвиняли друг друга. Разговоры и слухи о скором государственном перевороте продолжались, и не только во Франции. Так, в ходе визита Фоше в Великобританию его часто спрашивали о coup d’état[977]. Даже в иностранной прессе появлялись материалы о возможном перевороте в Париже.

В этой напряженной ситуации сдали нервы у префекта полиции Карлье. Он испугался, что в случае провала переворота ему придется отвечать больше всех, поскольку в соответствии с планами Персиньи — Морни именно полиции отводилась основная роль в аресте депутатов и партийных лидеров[978]. По другой версии, Карлье вел двойную игру[979]. Он тайно встречался с Шангарнье, которому и поведал о coup d’état и планах заговорщиков. Отставной генерал спокойно выслушал префекта полиции и ответил, что в нужный момент сам арестует Луи Наполеона и в кандалах сопроводит в Венсеннскую тюрьму[980].

14 октября 1851 года Луи Наполеон собрал членов правительства в Сен-Клу и сообщил, что хочет внести на рассмотрение Законодательного собрания предложение об отмене закона от 31 мая 1850 года и восстановить всеобщее избирательное право[981]. Эта инициатива не нашла поддержки у кабинета министров.

Через несколько дней глава государства сменил правительство. В него в основном вошли государственные служащие, которые не имели партийной принадлежности. Портфели распределились следующим образом: военный министр — Жак Леруа де Сент-Арно; министр юстиции — Эжен Корбен (с 1 ноября 1851 года — Альфред Дэвиль); глава полиции Парижа — Шарлемань Эмиль де Мопа; министр иностранных дел — Луи Феликс Этьен; министр внутренних дел — Рене де Ториньи (со 2 декабря 1851 года — Шарль Огюст де Морни); министр финансов — Антуан Блондель (с 23 ноября 1852 года — Франсуа Ксавье де Касабьянка); министр военно-морского флота и колоний — Ипполит Фортуль; министр общественных работ — Теобальд де Лакросс; министр сельского хозяйства и торговли — Франсуа Ксавье де Касабьянка (с 26 ноября 1852 года — Ноэль Лефевр-Дюруфль); министр образования и религиозных дел — Шарль Жиро.

Обращает на себя внимание тот факт, что военным министром стал Сент-Арно, а префектом столичной полиции вместо Карлье был назначен Эмиль де Мопа, бывший до этого супрефектом в Тулузе[982]. Новый глава полиции считался консерватором и ярым противником социалистов. Мопа прославился тем, что не гнушался никакими средствами и действиями для достижения поставленных целей. Последнее качество в глазах Луи Наполеона было наиболее ценным, поскольку фактор скорости проведения операции по аресту оппозиционных политиков приобретал первостепенное значение.

Президент полагал, что проведение быстрой спецоперации по отношению к оппозиции будет гарантией против скатывания страны в анархию гражданского противостояния. Об этом он прямо написал префекту полиции: «Несчастная страна будет доведена до анархии, и мы увидим возвращение ужасов 93-го года (1793 год — время якобинского террора. — Прим. авт.). Только мое имя достаточно авторитетно, чтобы успокоить страну и повести за собой армию… Вначале пойду я. Ради Бога, последуйте за мной, и страна будет спасена»[983]. Как полагает Ридли, «в этом он смог убедить себя и миллионы французов. Le Constitutionnel написала, что только Луи Наполеон может победить социализм, только племянник Императора может спасти церкви и замки от уничтожения дикарями»[984].

9 ноября 1851 года президент принял в Елисейском дворце генерала Маньяна и офицеров столичного гарнизона. Луи Наполеон сказал присутствовавшим, что если когда-нибудь обратится к ним за помощью, то они должны «знать, что я прошу вас не делать ничего, что несовместимо с правами, предоставленными мне конституцией, с военной честью или интересами нашей страны… Я не стану действовать как правительства, которые предшествовали мне, и не скажу вам: „Марш! Я следую за вами!“. Наоборот, я скажу: „Я иду! Следуйте за мной!“»[985].

В этот период глава государства проявил завидную активность. Он встречался с промышленниками, финансистами, рабочими, женщинами. Был обходителен, приветлив и любезен. Каждому сословию ему находилось что сказать и пообещать. Вручал награды и подарки, говорил речи, в которых призывал сохранить порядок и спокойствие в стране, а также непременно верить его словам. Практически везде Луи Наполеон слышал восторженные восклицания в свою поддержку.

В отличие от него, депутаты Законодательного собрания, лидеры оппозиционных партий проявляли мало активности. Благодушие продолжало витать в их рядах. Газеты вели свою дуэль, но политики дальше разговоров мало что предпринимали. Преобладала мысль о невозможности в ближайшее время силового решения противоречий между властными структурами. Кроме того, политические партии продолжали бороться между собой. Президент и его окружение умело этим пользовались. «Партия Елисейского дворца» время от времени блокировалась то с левыми против правых, то с правыми против левых.

Влияние «Партии порядка» была ослаблено, ее представителей не было в правительстве. При этом лидеры партии были уверены, что любое выступление президента или социалистов будет быстро сломлено. Многие из них полагали, что способны парламентским путем или на предстоящих президентских выборах добиться передачи власти сыну бывшего короля Луи Филиппа принцу де Жуанвилю или внуку, графу Парижскому.

Легитимисты добивались восстановления монархии Бурбонов в лице внука Карла X графа Шамбора. Они ощущали поддержку крупных землевладельцев и высшего духовенства. Их пути с орлеанистами то пересекались, то расходились.

Правые республиканцы рассчитывали значительно укрепить свои ряды и вернуть на ближайших выборах лидирующие позиции в законодательной и исполнительной ветвях власти.

Социалисты и радикалы в Законодательном собрании по примеру революционеров времен Великой французской революции гордо именовали себя «монтаньярами» («Горой»). Они поставили перед собой цель добиться восстановления всеобщего избирательного права. Если в условиях репрессий они были способны добиться побед, то на предстоящих парламентских и президентских выборах их возможности многократно возрастут. Депутаты фракции «Горы» были полны оптимизма.

4 ноября 1851 года открылась сессия Законодательного собрания. В первый же день депутаты ознакомились с ежегодным посланием президента. У большей части народных избранников послание вызвало недовольство. Глава государства утверждал, что «во Франции и в Европе организуется обширный демагогический заговор» и что цель заговора — уничтожить завоевания революции. В этой связи Луи Наполеон требовал восстановить всеобщее избирательное право, которое позволит остановить анархию[986]. При этом президент не отрицал, что одобрил закон от 31 мая 1850 года, но только как чрезвычайную меру, направленную против деструктивных сил. Сейчас этот закон, как и другие репрессивные меры, выполнил свою задачу и необходимо его отменить[987].

12 ноября 1851 года состоялось голосование в парламенте по вопросу отмены закона от 31 мая 1850 года. Депутатский корпус разделился практически надвое. За отмену закона проголосовало 353 человека, против — 347[988]. В ходе голосования бонапартисты и монтаньяры голосовали вместе за восстановление избирательного права, а представители «Партии порядка» — против[989]. Руководители «Партии порядка» продолжали отстаивать мнение, что избирательное право должно быть ограничено, это позволило бы значительно сократить электорат Луи Наполеона и социалистов. В то же время появление на сцене принца де Жуанвиля могло бы значительно повысить шансы орлеанистов на выборах.

Обеспокоенность Тьера и его коллег по партии и депутатской фракции вызвали перестановки в правительстве и назначение Сент-Арно военным министром, а Мопа — префектом полиции. В середине ноября они в стенах Бурбонского дворца подняли вопрос о действиях военного министра. Возмущение вызвали приказы Сент-Арно по войскам, в которых министр обращал внимание на неукоснительное исполнение его приказов и прекращение всяческих разговоров об их законности[990].

В этой связи Законодательному собранию было предложено выбрать, в соответствии с конституцией 1848 года, квесторов, которые должны были по распоряжению председателя собрания обеспечить охрану парламента[991]. Для этого предусматривалось также выделение специальных армейских подразделений.

Это предложение депутатов-орлеанистов чрезвычайно взволновало Луи Наполеона. Он склонялся к тому, что если депутаты изберут квесторов, то переворот надо проводить немедленно. Начались приготовления к аресту депутатов. Напряжение достигло высшей точки.

17 ноября 1851 года вопрос об избрании квесторов рассматривался в Законодательном собрании. В этот день в Бурбонский дворец прибыли Морни и Сент-Арно, которые ожидали результатов обсуждения. Они имели распоряжение от президента начать арест оппозиционных депутатов, если предложение об избрании квесторов будет депутатским корпусом поддержано[992].

Однако, к удивлению Морни и Сент-Арно, предложение о квесторах потерпело неудачу. За избрание квесторов проголосовало только 300 депутатов, против — 408[993]. В решающий момент социалисты примкнули к бонапартистам, а многие депутаты из «Партии порядка» также не стали голосовать «за», поскольку опасались, что данная мера окончательно приведет к столкновению с исполнительной властью, что откроет дорогу гражданской войне[994].

Морни и Сент-Арно тотчас же отправились в Елисейский дворец и отчитались перед Луи Наполеоном. Глава государства, пораженный результатом голосования в Бурбонском дворце, со словами «Возможно, это и к лучшему» распорядился приостановить все действия по coup d’état[995].

В последующие несколько дней президент еще раз попытался договориться с лидерами «Партии порядка» и депутатами Законодательного собрания по вопросу о внесении изменений в конституцию, однако его предложения были отклонены[996]. С этого момента все сомнения были отброшены. Луи Наполеон распорядился осуществить переворот 2 декабря 1851 года — в годовщину коронации Наполеона I в 1804 году и знаменитой победы французов в Аустерлицком сражении в 1805 году.

Тем временем Тьер и другие оппозиционные политики продолжали считать, что вероятность coup d’état невелика. Вечер 1 декабря 1851 года Тьер провел на званом обеде у герцогини де Галльер, во время которого заявил, что недавно проигравшие выборы «бонапартисты будут колебаться и, кроме того, они не будут предпринимать никаких действий до рождественских и новогодних праздников, поскольку это важный период для парижской торговли»[997]. Закончив трапезу и попрощавшись с хозяйкой, глава орлеанистов преспокойно отправился домой.

В это время в ярко освещенных залах Елисейского дворца был в самом разгаре традиционный по понедельникам бал, который, как обычно, прекрасно организовала принцесса Матильда. Луи Наполеон был спокоен, любезен и общителен[998]. Он с удовольствием подходил к каждой группе гостей и в течение нескольких минут вел с ними беседу. Среди красиво одетых дам и господ, неспешно беседовавших государственных чиновников, военных и дипломатов, танцевавших пар можно было заметить Персиньи, Сент-Арно и Мопа.

Вечером Морни был в Опера́-Коми́к[999]. Там же были Кавеньяк и Ламорисьер. После представления брат президента быстро покинул театр и направился в сторону Елисейского дворца. По дороге Морни несколько раз взглянул на часы — было начало одиннадцатого вечера. К этому времени участники восхитительного бала в Елисейском дворце прощались с его радушным хозяином и разъезжались.

В половине одиннадцатого в кабинете главы государства собрались Морни, Персиньи, Сент-Арно, Мопа, Флери, Моккард и Луи Наполеон[1000]. Они начали обсуждать последние детали государственного переворота, который должен был начаться этой ночью.

Совещание было недолгим. Планы, подготовленные заранее, начали выполняться. Что-либо менять сейчас не имело смысла. Завершая разговор, Луи Наполеон достал из потайного сейфа объемистую папку с надписью «Рубикон» и сказал: «Все здесь, в этой папке, господа. Передайте тексты воззваний в государственную типографию. Листовки должны быть расклеены по городу до наступления рассвета. Вас, господин Моккард, я попрошу вот этот циркуляр переписать начисто и этой же ночью ознакомить с ним всех министров. Слава Богу, здесь, во дворце, никто ни о чем не подозревает…»[1001]

Наступившую паузу нарушил Морни: «Мы все понимаем, конечно, что за все можем поплатиться своей шкурой». На что Моккард бодро ответил, что ему все равно, что случится с его шкурой — она и так уже старая и поношенная[1002]. Подводя итог, Луи Наполеон спокойно сказал, что верит в успех, поскольку уверен в своей судьбе и с ним счастливое кольцо его матери[1003]. Заговорщики покинули кабинет, а Луи Наполеон, распорядившись разбудить его в пять часов утра, отправился спать.

Тьер спокойно спал, когда ночью в его доме на Place Saint-Georges появился комиссар полиции с отрядом полицейских[1004]. Его арестовали и отвезли в тюрьму Мазас. Здесь он встретился со многими своими знакомыми из «Партии порядка» и Законодательного собрания. Ночью было арестовано 76 человек, из которых 14 депутатов, включая генералов Кавеньяка, Шангарнье, Бедо и Ламорисьера[1005]. Здесь же были лидеры социалистов и радикалов, монархисты и орлеанисты.

Полиция и армия окружили Бурбонский дворец, блокировали места расположения отрядов Национальной гвардии, заняли все министерства и государственные учреждения, телеграф и колокольни, основные улицы и площади города, вокзалы и мосты, патрулировали оба берега Сены.

Все столичные типографии также находились в руках правительственных войск и полиции. Они по приказу военных властей срочно печатали обращения Луи Наполеона к французам. До наступления рабочего дня эти обращения были расклеены на улицах города.

Ранним утром спешившие на работу парижане с удивлением обнаружили на улицах города войска, а на тумбах и стенах домов — вывешенные прокламации. На одной из них был размещен декрет президента, которым объявлялось о роспуске Законодательного собрания и Государственного совета, о восстановлении всеобщего избирательного права и о введении в столице военного положения[1006].

Следующей прокламацией оказалось обращение Луи Наполеона к жителям столицы[1007]:

Текущее положение продолжаться больше не может. Каждый день только усугубляет проблемы в стране. Законодательное собрание, которое должно было стать самым твердым сторонником порядка, стало рассадником заговоров. Патриотизм трехсот его членов больше не в состоянии предотвратить губительные устремления собрания. Вместо того чтобы принимать законы на благо всех, оно выковывает оружие для гражданской войны; строит планы на силу, какую я отвожу от людей, — это все подогревает плохие страсти, ставит под угрозу спокойствие Франции. Я распустил собрание и призываю людей стать судьями между нами. Вы знаете, что Конституция была создана таким образом, чтобы ослабить власть, что вы мне вручили. Шесть миллионов избирателей протестовали против этого, но я честно продолжал выполнять Конституцию. Провокации, клевета, нарушения не смогли заставить меня преступить Конституцию. Но теперь основополагающий договор больше не соблюдается даже теми, кто постоянно ссылается на него, и людьми, которые уже уничтожили две монархии и пытаются связать мои руки, чтобы свергнуть Республику. Поэтому пришло мое время в соответствии с торжественным вердиктом единственного суверена Франции, кого я знаю, — народа, исполнить свои обязанности по недопущению этих вероломных планов, сохранению Республики и спасению страны. В этой связи я обращаюсь к нации. Если вы хотите продолжить время неопределенности, которое отбрасывает нас и компрометирует наше будущее, выберите вместо меня другого, поскольку я больше не желаю власти, неспособной делать добро и отвечать за действия, какие я не могу предотвратить, а также находиться у руля гибнущего корабля. Если, напротив, вы доверяете мне, то дайте мне средство для выполнения великой миссии, возложенной на меня. Эта миссия заключается в том, чтобы закрыть эпоху революций, удовлетворять законные потребности народа и защищать его от губительных страстей. Цель миссии — создание таких институтов, которые переживут их авторов и сформируют прочную основу государства. Убежденный в том, что нестабильность власти, засилье Законодательного собрания стали причиной постоянных неприятностей и разногласий, я выношу на ваше избирательное суждение следующие фундаментальные принципы Конституции, которые позднее должны быть развиты законодателями:

1. Ответственный глава государства, избираемый на десять лет.

2. Министры, ответственные только перед главой исполнительной власти.

3. Государственный совет, состоящий из выдающихся граждан, подготавливает законы и представляет их Законодательному корпусу.

4. Законодательный корпус, избираемый всеобщим голосованием, обсуждает и принимает законы.

5. Вторая палата, составленная из наиболее знаменитых граждан, защищает основной закон и гражданские свободы. По моему глубокому убеждению, если вы разделяете мои принципы, то должны заявить об этом посредством голосования. Если же, наоборот, вы предпочитаете бессильное правительство, монархическое правительство, унаследованное от иллюзорного прошлого, или республиканское с неопределенным будущим, то ответьте отрицательно. Таким образом, впервые с 1804 года вы будете знать: за что и за кого голосуете. Если я не получу большинство голосов, то созову новое собрание и передам в его руки мандат, полученный от вас. Но если вы считаете, что мое имя символизирует Францию, возрожденную революцией 89-го года и организованную Императором, продолжающую оставаться вашей Францией, объявите об этом и освятите полномочия, которые я у вас прошу. В этом случае Франция и Европа будут спасены от анархии, исчезнут препятствия и уйдет соперничество, и все станут уважать выбор народа, благословленный Провидением.

Третьим документом, на что обратили внимание парижане, было обращение главы государства к солдатам и офицерам[1008]:

В 1830 году, как и в 1848 году, к вам отнеслись как к завоеванным людям. После того как обесчестили ваше героическое бескорыстие, ваши симпатии и желания были презираемы. Но вы — элита нации! Сегодня, в этот торжественный час, я хочу, чтобы армия услышала свой голос. Голосуйте как граждане, свободно, но как солдаты не забывайте, что беспрекословное подчинение приказам Главы правительства является строгой обязанностью армии, от генерала и до солдата. Моим приказам, за которые я отвечаю перед народом и последующими поколениями, за принятые меры, какие мне кажутся необходимыми для общественного блага. Оставайтесь непоколебимыми в соблюдении дисциплины и в сохранении чести. Своим авторитетным отношением помогите стране проявить свою волю спокойно и мудро. Будьте готовы подавить все попытки помешать свободному осуществлению суверенитета народа. Солдаты! Я не буду говорить с вами о памяти, которая возвращает мое имя. Оно выгравировано в ваших сердцах. Нас объединяет неразрывная связь. Ваше прошлое — мое прошлое. Между нами общность славы и неудач прошлого, чувств и действий в будущем, необходимых для спокойствия и величия Франции.

Утром у Бурбонского дворца начали собираться депутаты Законодательного собрания, но внутрь здания их не пустили. Офицеры, командовавшие войсками, объяснили, что собрание распущено и они должны разойтись[1009]. Депутаты начали протестовать. Через некоторое время около трехсот избранников народа собрались в X округе Парижа. Вскоре они составили резолюцию, в которой было определено, что Луи Наполеон отрешается от власти за государственную измену, исполнительная власть передается Законодательному собранию, а командование войсками столичного гарнизона переходит к генералу Удино. Вскоре появились солдаты, и все депутаты были арестованы[1010]. Их распределили по тюрьмам Мазас, Сент-Валерьен и Венсенн.

Здание Конституционного суда также было занято войсками. Не сумев туда пройти, судьи вечером собрались на квартире председателя суда и постановили, что президент нарушил конституцию, поэтому он отстраняется от должности[1011]. Правда, каких-либо действий после этого судьи не стали предпринимать.

Первые серьезные попытки организовать сопротивление были осуществлены только к вечеру 3 декабря в Сент-Антуанском предместье, где традиционно был силен дух социалистов и радикалов. Там уже находились несколько депутатов-социалистов (Ипполит Карно, Виктор Шельшер). К ним присоединились Гюго, Араго, Жюль Фавр и другие. Предлагалось создать временное правительство с Гюго во главе[1012]. Накануне Гюго написал краткое воззвание к жителям столицы, в котором призвал их встать на защиту конституции и республики[1013]. Однако особо желающих вступить в борьбу с солдатами за отстаивание конституции не нашлось.

Аристократы, буржуа и средний класс выказывали полнейшее безразличие к призывам к сопротивлению. Многие рабочие также не собирались рисковать ради депутатов Законодательного собрания, лишивших их права голоса. Биограф Гюго Грэм Робб пишет, что один из диалогов, состоявшийся в тот же день, отражал общие настроения и разочарования Гюго в народе:

Гюго: За мной, на баррикады!

Рабочий: От этого у меня в кармане и сорока су не прибавится!

Гюго: Вы трус[1014].

В другом месте рабочих на борьбу призвал депутат-социалист Жан Боден, на что недовольные рабочие ответили: «Зачем нам защищать ваши двадцать пять франков в день?» На это Боден ответил: «Вы увидите, как умирают за жалованье в двадцать пять франков в день»[1015]. Через несколько минут он упал, сраженный пулей.

На появление баррикад в Сент-Антуанском предместье и других рабочих кварталах власти ответили объявлениями, призывавшими парижан оставаться в домах и не выходить на улицы. Всем, кто попытается оказать сопротивление войскам или будет застигнут на улице с оружием в руках, была обещана скорая расправа[1016].

Морни, занявший пост министра внутренних дел, и Сент-Арно решили действовать быстро и решительно. Они призывали к этому и Луи Наполеона. По их распоряжению войска и полиция не стали ввязываться в уличные бои и брать штурмом каждую баррикаду. По ним сразу открывался огонь из пушек, после чего баррикады быстро разбирались. Несмотря на предупреждения властей, нашлось много любопытных, которые хотели присутствовать на этом зрелище, поэтому среди жертв оказалось много случайных людей. При этом в центре города продолжали работать магазины, рестораны и театры[1017]. Здесь было много народа.

Трагические события развернулись около трех часов дня 4 декабря на Итальянском бульваре и Монмартре, когда в ответ на случайные выстрелы и поднявшуюся панику солдаты под командованием бригадного генерала Франсуа Канробера ответили беспорядочной стрельбой по прохожим, зевакам, покупателям в магазинах. Солдаты палили по окнам домов, в которых стояли любопытные. В результате пострадало много женщин и детей[1018].

Как свидетельствует Ридли, «восстание в Париже было подавлено к вечеру 4 декабря. Согласно официальным данным, которые в будущем подтвердили исследования, было убито около 400 гражданских лиц, многие из них пали во время беспорядочной стрельбы на бульварах. Армия потеряла 27 убитыми. Количество жертв среди военнослужащих и гражданского населения в декабре 1851 года заметно отличается от количества погибших (170 гражданских лиц и 130 солдат) во время уличных боев в Париже в 1832 году и в июньские дни 1848 года (3000 гражданских лиц и 1600 солдат).

2 декабря Луи Наполеон со своим ближайшим окружением проехал по улицам столицы, так же как это он сделал 29 января и 13 июня 1849 года, но оставался в Елисейском дворце весь день 4 декабря, в то время как войска стреляли в прохожих в течение пятнадцатиминутной паники на бульварах. Эти четверть часа нанесли большой вред его репутации. В декабре 1851 года лишь небольшая часть французов обвиняла его в этом прискорбном инциденте, но в последующие годы народ уже гораздо строже судил об этих событиях. Многие, кто простил ему 2 декабря, не могли простить 4 декабря»[1019].

Подводя итог первых дней декабря 1851 года в Париже, можно сказать, что столица в целом спокойно восприняла государственный переворот. Однако в некоторых частях страны coup d’état вызвал сопротивление. В центральных, южных и юго-восточных департаментах развернулись настоящие бои с полицией и правительственными войсками. Особенно ожесточенными они были в департаментах Прованса (Вар, Верхние Альпы, Дром, Воклюз, Арде́ш), Средиземноморского побережья (Эро́, Восточные Пирене́и, Гар), юго-запада (Жер, Ло и Гаронна) и в центре (Ньевр, Йо́нна, Сона и Луара)[1020].

Восставшие, состоявшие из ремесленников, рабочих, интеллигенции и крестьян, собирались в отряды и занимали небольшие населенные пункты, нападали на полицейские участки, местные органы власти, состоятельных граждан. Иногда крестьяне сжигали архивы нотариусов, долговые расписки и требовали отмены налога на вино[1021]. По имеющимся данным, общее количество участников сопротивления достигло 100 тысяч человек. На некоторое время под их контроль перешло около 200 населенных пунктов[1022]. Правительственная печать была наводнена статьями об ужасах, какие творят мятежники. По Парижу разлетались слухи о бесчинствах восставших, что, как выяснилось позднее, не всегда соответствовали действительности.

Все это привело к тому, что правительство отдало приказ самым решительным образом восстановить порядок. В 31 департаменте было введено военное положение[1023]. За несколько дней было убито свыше 100 человек, арестовано 26 884. Введены специальные суды и трибуналы. В Алжир отправилось более 9 тысяч человек, на каторгу в Гвиану — 239. Из страны эмигрировало более полутора тысяч человек[1024] (в том числе Тьер, Гюго, Шангарнье, Шельшер, Э. Жирарден, Ш. Ремюза, Ф. Шамболль и другие). Префекты департаментов получили разрешение на замену ненадежных мэров, школьных учителей и чиновников местных судов. В итоге было уволено 450 человек[1025].

В соответствии с приказом министра внутренних дел Морни, с 6 декабря 1851 года ни одна газета не могла выйти в свет, если пробный экземпляр номера не был предварительно одобрен властями. В результате были закрыты более 100 газет[1026].

3 декабря 1851 года в правительственной газете Le Moniteur было опубликовано сообщение, что 21–22 декабря 1851 года состоится референдум. На нем французам было предложено ответить на вопрос о продлении власти Луи Наполеона и предоставлении ему полномочий на установление конституции на основе принципов, изложенных в обращении президента от 2 декабря[1027].

В тот же день Луи Наполеон потребовал, чтобы в референдуме приняли участие все мужчины старше двадцати одного года. При этом они были обязаны голосовать открыто, то есть напротив графы «Да» или «Нет» голосовавший должен был поставить свое имя. Кроме того, всем государственным служащим вменялось в обязанность написать заявление, что они одобрили государственный переворот и поддержат президента на референдуме[1028]. На следующий день Жером Бонапарт смог убедить президента оставить процедуру тайного голосования на референдуме и отменить распоряжение о письменных обязательствах государственных служащих[1029].

Процедура проведения референдума была весьма специфичной. С одной стороны, восстанавливалось всеобщее избирательное право. С другой стороны, голосование проводилось в условиях цейтнота времени, мощного давления правительства, действия военного положения во многих частях страны, отсутствия возможности у оппозиции проводить разъяснительную работу среди населения. В некоторых районах полиция предупредила, что будет отслеживать тех, кто не примет участия в голосовании[1030].

По сути, как утверждает Уильям Дэвис, французам «никакой альтернативы не предлагали. Если бы большинство проголосовало против президента, он, согласно логике, должен был бы уйти в отставку и оставить страну совершенно без власти. Де Морни использовал все механизмы правительственной системы, чтобы „обеспечить свободное и искреннее выражение воли народа“ и сделать так, чтобы народ выразил именно то желание, которое от него ожидали. Государственные чиновники использовали множество различных средств, чтобы получить благоприятное для них голосование. Де Морни написал префектам, что гражданам гарантирована свобода совести, и тут же добавил: „Но я ожидаю, что вы будете решительно и последовательно применять все допустимые способы влияния и убеждения“»[1031].

Вместе с тем обращает на себя внимание то, что большинство населения отнеслось к государственному перевороту либо нейтрально, либо с одобрением. В условиях острой борьбы между исполнительной и законодательной ветвями власти многие с испугом воспринимали мысль о наступлении красных революционеров, поэтому действия Луи Наполеона против «якобинцев» и «монархистов» действительно нашли понимание у населения.

Некоторые консерваторы, не одобрившие государственный переворот и разгон парламента, все же предпочли продление полномочий президента и порядок в стране, который он мог обеспечить. Власть избирательно отнеслась к политическим оппонентам: если после coup d’état она жестоко преследовала противников из стана социалистов и радикалов, то лидеры «Партии порядка», монархисты и республиканцы были вскоре выпущены на свободу.

Крупные капиталисты, финансисты и землевладельцы хотели порядка и стабильности. Это и обещал им Луи Наполеон. Президент обращался к буржуа, интеллигенции и ремесленникам с призывом поддержать его действия, которые не допустят революционной анархии и средневековых дворянских порядков и привилегий.

Рабочие слышали от главы государства слова об экономическом росте и новых рабочих местах, росте заработной платы и мерах, какие власть готова предпринять для защиты их интересов. Многие рабочие поддерживали разгон ненавистного Законодательного собрания, им импонировала борьба президента против монархистов и партий, представлявших интересы «буржуа и капиталистов».

Составлявшие большинство населения крестьяне не верили «городским смутьянам» и ненавидели республику, которая вводила новые налоги и ничем не помогала. Президент обещал им неприкосновенность собственности, повышение цен на сельскохозяйственную продукцию, доступность кредита и рассмотрение вопроса о налогах.

Неутомимый критик Луи Наполеона, К. Маркс был прав, когда говорил, что Бонапарт был эмиссаром «класса, и притом самого многочисленного класса французского общества — представителем крестьянства. Подобно тому, как Бурбоны были династией крупной земельной собственности, а Орлеаны — династией денег, Бонапарты являются династией крестьян, то есть французской народной массы». При этом «избранником крестьян был не тот Бонапарт, который подчинялся буржуазному парламенту, а тот, кто разогнал буржуазный парламент»[1032].

Если легитимисты посоветовали своим сторонникам воздержаться от участия в референдуме, то католическое духовенство поддержало Луи Наполеона. Кардинал Жозеф Гусе заявил, что в государственном перевороте видна рука Божья, а многие приходские священники призвали свою паству сказать на голосовании «Да»[1033].

Глава католической партии граф Монталамбер в газете L’Univers обратился к читателям со следующими словами: «2 декабря разгромило всех революционеров, всех социалистов, всех бандитов Франции и Европы… Проголосовать против Луи Наполеона — значит поддержать социалистическую революцию… Это будет призыв к диктатуре красных, чтобы заменить диктатуру принца, который в течение трех лет оказывал несравненные услуги делу порядка и католицизма»[1034].

Официальные итоги референдума были объявлены в конце декабря 1851 года. За продление президентского срока Луи Наполеона и новую систему государственной власти проголосовало 7 439 216 человек, против — 646 737. Недействительными были признаны 36 880 бюллетеней[1035]. Подавляющая часть страны, безусловно, поддержала президента. Только один избирательный округ — Верну — в южном департаменте Арде́ш проголосовал против (1023 голоса против 724)[1036].

Узнав об итогах плебисцита, Луи Наполеон распорядился в первый день нового года во всех церквях страны отслужить торжественное богослужение с исполнением гимна Te Deum laudamus («Тебя, Боже, славим») в честь успешно проведенного coup d’état и референдума[1037].

1 января 1852 года выдалось в Париже туманным и сырым. Луи Наполеон, в генеральской форме, в окружении почетного эскорта выехал из Елисейского дворца и направился в сторону острова Сите, в собор Парижской Богоматери. На всем пути движения главы государства были выстроены войска и развешены большие транспаранты и знамена, на которых золотом были вышиты инициалы L.N.[1038]

Внутри главный собор столицы был ярко освещен и богато украшен. Над его входом ярко светились цифры «7 000 000». Над высокими сводами собора звучал величественный Te Deum laudamus в исполнении многочисленного хора, и тысячи глаз присутствовавших были устремлены на человека, который по воле французов получил неограниченную власть.

Глава 12

Император Наполеон III

Наступление нового, 1852 года Принц-президент встретил в прекрасном настроении в старой резиденции французских королей во дворце Тюильри. Ушедший в прошлое 1851 год завершился полной победой над политическими противниками и укреплением единоличной власти Луи Наполеона, одобренной большинством избирателей. Теперь следовало эту власть облечь в конкретную форму. Не теряя времени, Луи Наполеон распорядился создать из самых авторитетных юристов страны комиссию по подготовке новой конституции и отвел на всю работу десять дней[1039].

Тем временем Принц-президент приказал удалить с национальной эмблемы и общественных зданий слова «Свобода», «Равенство» и «Братство» на том основании, что они «пробуждают болезненные воспоминания и разделяют нацию»[1040]. Вместо этого на французский триколор был наложен императорский орел.

8 января Луи Наполеон отдал распоряжение министру внутренних дел как можно скорее расследовать дела задержанных в связи с событиями государственного переворота 2 декабря 1851 года[1041]. Для этой цели в каждом департаменте были созданы смешанные комиссии из представителей министерств юстиции и внутренних дел, а также военного министерства[1042]. При этом Принц-президент, вопреки мнению своего окружения и правительства, распорядился освободить практически всех депутатов и лидеров правых партий, которые были арестованы в Париже ночью 2 декабря 1851 года[1043]. На свободу вышли Тьер, Кавеньяк, Шангарнье, Ламорисьер и другие.

Через десять дней комиссия по разработке конституции доложила, что проект документа еще не готов. Недовольный этой задержкой, Луи Наполеон отдал распоряжение закончить подготовку конституции в течение двадцати четырех часов[1044]. Через сутки, 12 января 1852 года, на столе главы государства уже лежал проект основного закона страны.

14 января 1852 года Луи Наполеон своим декретом ввел в стране новую конституцию[1045]. В этом документе нашли отражения принципы власти и государственного устройства, которые были обнародованы президентом 2 декабря 1851 года. Конституция подтверждала и гарантировала все основные гражданские свободы, какие были определены Декларацией прав человека и гражданина, утвержденной в 1789 году во время Великой французской революции.

В соответствии с конституцией, главой государства объявлялся Луи Наполеон, кому вручался пост президента сроком на десять лет. Президент был главой правительства, верховным главнокомандующим, обладал законодательной инициативой, правом определять внешнюю политику страны и заключать международные договоры. Президент осуществлял государственную власть совместно с правительством, Государственным советом и парламентом, состоявшим из двух палат: верхней — Сенат, и нижней — Законодательный корпус.

В компетенцию Государственного совета входило обсуждение законопроектов до того, как они попадали в Сенат и Законодательный корпус. Члены Государственного совета назначались и отзывались президентом. Состав совета варьировался от 40 до 50 человек.

Основная задача Сената заключалась в рассмотрении проектов законов на предмет противоречия конституции, нарушения основных гражданских свобод и прав собственности, религиозной нетерпимости, принципов морали, касавшихся вопросов национальной безопасности. Ни один закон не мог вступить в силу без одобрения Сената. Члены Сената назначались президентом из наиболее знаменитых граждан (кардиналов, маршалов, адмиралов, государственных служащих, известных деятелей и других). Эта должность была пожизненной. Общее количество сенаторов не могло превышать 150 человек.

Законодательный корпус избирался населением сроком на 6 лет, один депутат от каждых 35 тысяч избирателей. В отличие от предыдущего избирательного законодательства, теперь на суд избирателей выносился не список кандидатов от партий, а непосредственно сами кандидаты. Избранным считался тот, кто получил в первом туре квалифицированное большинство голосов. Если никто из кандидатов не проходил в первом туре, то проводился второй тур и побеждал тот, кто набрал простое большинство голосов.

Палата состояла из 261 депутата. В выборах могли принять участие мужчины старше двадцати одного года, прожившие на территории избирательного округа не менее шести месяцев. В компетенцию Законодательного корпуса входило обсуждение налогов и законопроектов. Законодательный корпус не имел права законодательной инициативы.

Президент обладал правом роспуска нижней палаты. Новые выборы и формирование палаты должны были быть осуществлены в течение 6 месяцев.

Заседания Законодательного корпуса были открыты для публики, но стенограммы и выдержки речей депутатов было запрещено размещать в прессе — публиковались только краткие отчеты о работе палаты, одобренные ее председателем.

Время заседаний Государственного совета и Сената хранилось в секрете, и о них не сообщалось публике. Ни депутаты, ни сенаторы не получали за свою работу заработную плату, и им не компенсировались расходы, но президент имел право распорядиться о выплате заработной платы в размере до 30 000 франков в год любому депутату или сенатору, который, по его мнению, заслужил этого.

Январская конституция 1852 года завершила процесс юридического оформления системы единоличной власти Луи Наполеона. Должность президента в такой политической конструкции государственного управления становилась похожей на полноценную фигуру монарха, обладавшего неограниченными полномочиями и сдерживаемого исключительно народным голосованием по важнейшим вопросам политической жизни.

Какие же предпосылки привели к тому, что демократическая республика за несколько лет подошла к автократическому правлению одного человека? Прежде всего необходимо обратить внимание, что падению монархии в 1848 году способствовало то, что система власти и правящие элиты уже не соответствовали экономическим и социальным переменам, какие произошли во Франции за несколько десятилетий второй четверти XIX века. Традиционно к основным политическим игрокам относились старая аристократия и крупные землевладельцы, церковные иерархи и армейское командование.

Развитие капитализма значительно продвинуло производственные силы, основанные на крупном машинном производстве. Капиталисты, финансисты, предприниматели стали важнейшей частью общества, они нуждались в стабильных и благоприятных условиях работы и требовали права принимать участие в выработке политических решений в стране.

В стране появился многочисленный рабочий класс, осознавший свои интересы, и шел активный процесс формирования идеологии рабочего движения. Рабочие становились одной из активнейших и важнейших сил политического процесса, что и подтвердили революции 1830 и 1848 годов.

В значительную силу превратились творческая интеллигенция (юристы, журналисты, писатели, инженеры и другие) и студенчество. Они все чаще становились духовными зачинателями и активными проводниками политических идей. Из их рядов выдвигались сильные личности, которые брали на себя лидирующие функции.

Однако, несмотря на все перемены в обществе, основной частью населения Франции оставалось крестьянство, его интересы в политических баталиях середины века, как правило, никто не представлял и не отстаивал.

Непосредственными причинами революции 1848 года стали запросы значительной части общества на политические реформы и жесточайший экономический кризис. При этом революция 1848 года была «революцией города», который навязал свои политические воззрения и требования остальной части Франции. Лидеры революции не отражали интересов большей части населения страны. Более того, экономические трудности и неурядицы, сопровождавшие годы Второй республики, были переложены на плечи крестьянства и бедноты.

Вместо решения накопившихся социально-экономических проблем шла непрерывная борьба партий и политических групп. Время от времени эта борьба перерастала в гражданскую войну. Республику пронизывали глубокие противоречия и консервация старых проблем. На все это остро реагировало население. Начиная с 1845 года страну покинуло более 276 тысяч человек[1046]. В обществе быстро наступило разочарование, а для большей ее части республика стала синонимом нестабильности, которая наносила ущерб материальному положению и провоцировала политический хаос.

Луи Наполеон умело этим воспользовался. Он даже был готов согласиться на неустойчивое положение страны и стимулировать борьбу партий, что предоставляло ему превосходный шанс возвыситься над «политическими страстями» и тем самым добиться расположения большинства французов на основе лозунга «порядок, стабильность, церковь, семья, национальное величие»[1047].

Как полагает Зелдин, «Наполеон был избран президентом в декабре 1848 года, получил поддержку на плебисците в декабре 1851 года и стал императором год спустя не потому, что его программа в целом была одобрена избирателями, а потому, что очень многие слои избирателей связывали с ним свои надежды. Нельзя упрощенно считать, что Наполеон был императором крестьян, а не городских рабочих и не буржуазии. Многие крестьяне голосовали за него, а многие — нет (особенно на клерикальном западе и в республиканских центральном и южном регионах). Некоторые городские рабочие голосовали против него, но гораздо больше — за него. Против него были настроены ремесленники, сельские и городские, но, опять же, далеко не везде. В 1848 году, когда многие видные парламентские лидеры поддержали его кандидатуру на пост президента, значительная часть буржуазии предпочла бы Кавеньяка. В 1851 и 1852 годах эти деятели ушли в оппозицию, но их рядовые сторонники, напуганные перспективами новой революции, в большинстве своем смирились с диктатурой. Многие легитимисты поддержали Луи Наполеона в 1848 году как консерватора в противовес республиканцу Кавеньяку, но затем, когда он задумал стать императором, отшатнулись от него. Повсеместно на голосование оказывали влияние местные проблемы… Своим успехом Наполеон гораздо больше обязан естественной реакции, нежели действию пропаганды»[1048].

Призрак новых леворадикальных выступлений, гражданской войны, экономического кризиса подталкивал практически все слои населения к принятию решения поддержать Луи Наполеона в борьбе за власть, в том числе и в дни государственного переворота в декабре 1851 года. И народ сделал свой выбор. По сути, за несколько дней страна приняла Принца-президента и его политическую программу. Как точно отметил британский историк Симпсон: «К лучшему или к худшему, народ сделал свой выбор… Если coup d’état был „преступлением“, то Франция в гораздо большей мере была сообщником, чем жертвой»[1049]. При этом укоренившиеся революционные традиции и многие принципы Великой французской революции не могли быть безболезненно отброшены, что и отразилось во всплеске сопротивления, прокатившегося по многим департаментам.

Вместе с тем для многих политических лидеров и интеллектуалов переворот 2 декабря 1851 года и установление единоличной власти Луи Наполеона было неприемлемо и они никогда не признали законности власти лидера бонапартистов.

«Только для небольшого меньшинства, — утверждает Бёри, — полмиллиона или даже менее того, кто голосовал против или воздержался, Луи Наполеон остался „человеком 2 декабря“. И хотя он обратился к французам не как тиран, а как тираницид… факт остается фактом — конституция была отвергнута одним человеком в мире, который поклялся ее защищать»[1050]. По мнению Бёри, для этих «людей президент навсегда остался „преступником“, а 2 декабря — „преступлением“. Хотя было бы не совсем верно говорить, что Луи Наполеон „тиран“ и „задушил Республику“. Своими действиями он, возможно, „спас страну от опасностей неудовлетворительной конституции и реставрации монархии“. Поэтому корректней было бы сказать, что в определенном виде республика была спасена, а режим, который установил Луи Наполеон, менее всего разделил французов»[1051].

При этом в конституции 1852 года и в политической системе, которая сложилась после переворота в декабре 1851 года, можно увидеть черты государственного устройства Франции времен Первой империи. Однако об идентичности этих двух систем, несмотря на все восхищение Луи Наполеона характером правления Наполеона I, кто, по его мнению, более всего соответствовал историческому пути Франции и запросам подавлявшей части населения, говорить не приходится. Политика для Принца-президента была не рабской имитацией или попыткой возрождения прошлого, а, по его собственным словам, применением истории к настоящему времени.

Первостепенное значение для французских властей приобрел вопрос об отношении иностранных государств к coup d’état 2 декабря 1851 года. К этому времени на европейском континенте практически завершилась революционная борьба, развернувшаяся после победы восставших в феврале 1848 года во Франции. В крупнейших государствах, таких как Австрия, Пруссия, Бавария, Вюртемберг, Сардиния, Испания, к власти опять пришли консервативные или умеренные круги. Повсеместно произошел отход от революционных завоеваний, хотя о возврате к состоянию, которое было характерно до 1848 года, речи уже не было. Поэтому международная реакция была в целом позитивной. Власти практически всех европейских государств приветствовали победу Луи Наполеона над «социализмом и революционной анархией»[1052]. Так, в Австрии официальная правительственная газета Österreichische Correspondenz заявила, что любой, кто восстановил закон и порядок, разгромил анархию во Франции, заслужил благодарности всей Европы[1053].

В Испании консервативная газета El Heraldo, близкая к правительственным кругам, заявила, что в результате государственного переворота Луи Наполеон нанес поражение планам Мадзини, Ледрю-Роллена и революционеров Италии и Германии по осуществлению международной европейской революции в 1852 году[1054].

Правительство прусского короля Фридриха Вильгельма IV также приветствовало сокрушение социалистов и республиканцев в Париже[1055], что не могло не сказаться на дальнейшем усмирении революционного движения в самой Германии.

Даже Николай I, предпочитавший видеть во главе Франции «законного правителя из династии Бурбонов», отреагировал благожелательно на государственный переворот 2 декабря 1851 года и поздравил Луи Наполеона с тем, что он спас Францию от «извращенных проектов врагов социального порядка»[1056].

Министр иностранных дел Великобритании лорд Палмерстон 3 декабря 1851 года написал письмо послу Франции в Лондоне Александру Валевскому и поздравил Луи Наполеона с успешным переворотом[1057]. Однако это письмо дошло до премьер-министра Великобритании Джона Рассела, который был недоволен, что Палмерстон не проинформировал кабинет о своих действиях, и в середине декабря отправил его в отставку.

С другой стороны, действия Луи Наполеона вызвали взрыв негодования у социалистов и республиканцев по всей Европе. Либеральные газеты в Великобритании, Бельгии, Пруссии публиковали статьи и репортажи из Парижа, где давали нелицеприятные оценки шагам французских властей и разгулу военщины. Этому также способствовали французские политические эмигранты. В августе 1852 года в Бельгии, а следом и в Великобритании вышла в свет книга Гюго «Наполеон Малый»[1058], в которой автор обличал Луи Наполеона и давал свою крайне отрицательную оценку полицейскому государству, созданному Принцем-президентом с целью узурпировать власть во Франции.

Книга Гюго имела ошеломляющий успех. «8500 экземпляров разошлись менее чем за две недели, — утверждает Робб. — К концу 1852 года было напечатано 38 500 экземпляров; их читали вслух на тайных собраниях по всей Франции и переписывали от руки. „Наполеона Малого“ переводили на другие языки… В Германии Napoleon der Kleines вышел в Бремене, Гере и Муртане, Napoleone il Piccolo, напечатанный в Лондоне, вскоре появился в Италии. Вышло издание на испанском языке и по крайней мере три пиратских издания во Франции. Книга стала одним из осенних бестселлеров… Общий тираж, судя по всему, составлял „более миллиона экземпляров“»[1059].

Весной 1852 года в Нью-Йорке в немецкоязычном издании Die Revolution вышло эссе К. Маркса «Восемнадцатое брюмера Луи Наполеона», в котором представлена политическая история Франции, начиная с февральской революции 1848 года и до государственного переворота в декабре 1851 года. Основной вывод, какой сделал автор, сводился к тому, что coup d’état 2 декабря 1851 года был не следствием личных происков узурпатора Луи Бонапарта и его клики, а следствием роста контрреволюционности буржуазии, краха политики буржуазных партий, которые из страха перед истинным революционным классом рабочих отдали власть бонапартистским заговорщикам. Правда, первоначально эта работа Маркса не имела большого успеха и вышла весьма ограниченным тиражом, но по истечении времени она сыграла свою роль в дискредитации Луи Наполеона и его политики.

Однако гораздо более важным в долгосрочном плане стало отношение европейских кабинетов не к событиям 2 декабря 1851 года, а к установлению единоличной власти Луи Наполеона. Как утверждает историк международной дипломатии Дебидур, «сам по себе государственный переворот не мог быть предметом неудовольствия монархов. Но лицо, которое его совершило, не внушало им особого доверия. Помимо того, что этот закоренелый заговорщик был известен как карбонарий, затем как социалист, он назывался Бонапартом, а это имя было по-прежнему грозным для старых династий. Было известно, что он большой авантюрист, стремящийся к войне, завоеваниям. Не будет ли он искать ссоры со своими соседями и не постарается ли заставить Францию забыть, каким способом он стал ее владыкой, призвав к новому завоеванию линий Рейна и Альп?»[1060].

22 января 1852 года вышло правительственное постановление о запрещении членам семьи Луи Филиппа владеть какой-либо собственностью во Франции[1061]. Этим документом предписывалось орлеанистам в течение года продать всю собственность, в противном случае она должна была перейти в пользу государства. Одним из вдохновителей постановления считался Персиньи, который полагал, что тем самым подрывается материальная основа для влияния на внутриполитическую борьбу и создания недовольства в стране.

При этом данная мера не была в новинку, поскольку во Франции в первой половине XIX века каждая новая власть использовала собственность предшественников как инструмент политической борьбы. Наглядными примерами могут служить действия Бурбонов в 1816 году, когда они боролись с собственностью Бонапартов, и Луи Филиппа в 1832 году, когда он вознамерился изъять имущество уже Бурбонов. Естественно, этот шаг президента вызвал возмущение у «Партии порядка» и части монархистов. Более того, часть правительства, прежде всего Морни, была не согласна с этим решением Луи Наполеона[1062]. Дело дошло до того, что министр внутренних дел отказался подписывать проект документа, и президент потребовал его отставки. В конечном итоге в знак протеста в отставку ушел не только Морни, но и Руэр, Фульд и Мане[1063].

Все это привело к тому, что 22 января 1852 года Луи Наполеон сформировал новый кабинет министров в следующем составе: государственный министр — Франсуа Ксавье де Касабьянка (с 28 июля 1852 года — Ашиль Фульд); министр юстиции — Жак-Пьер Абатучи; министр иностранных дел — Луи Феликс Этьен, маркиз де Тюрго (с 28 июля 1852 года — Друэн де Люис); министр внутренних дел и изящных искусств — Виктор де Персиньи (с 25 января 1852 года Персиньи стал министром внутренних дел, изящных искусств, сельского хозяйства и торговли); глава полиции Парижа — Шарлемань Эмиль де Мопа; министр финансов — Жан Мартиаль Бюно; военный министр — Жак Леруа де Сент-Арно; министр военно-морского флота и колоний — Жан-Этьен Дюкос; министр образования и религиозных дел — Ипполит Фортуль; министр общественных работ — Ноэль Лефевр Дюруфле (с 28 июля 1852 года — Пьер Мане).

В знак расположения Луи Наполеон предложил своему брату стать послом Франции в Российской империи, но Морни отказался от этого[1064]. Тогда глава государства предложил Морни и его отцу де Флао стать сенаторами. Однако Морни, в отличие от своего отца, и здесь выказал свое нежелание[1065].

17 февраля 1852 года был опубликован декрет о печати, ужесточивший требования к газетам[1066]. Газета могла быть закрыта, если ее редактор или любой из авторов ранее привлекался к уголовной ответственности за публикации. Министр внутренних дел после трех предупреждений мог без решения суда прекратить выпуск газеты. Любые статьи, касавшиеся президента, правительства или государственной политики, подвергались особому рассмотрению. Наличие в них неугодных материалов могло стать поводом для предупреждения или закрытия газеты. Хозяева газет могли обратиться в Государственный совет и обжаловать решение министра внутренних дел, но, как правило, члены Государственного совета были на стороне правительства.

29 февраля и 1 марта 1852 года состоялись выборы в Законодательный корпус. Власти предприняли все усилия, чтобы избирателям были предложены только такие кандидаты в депутаты, которые поддерживают курс президента. Все усилия государственной машины и прессы были направлены на поддержку и продвижение проправительственных кандидатов. По сути, оппозиционные силы как левой, так и правой ориентации в условиях разгрома в декабре 1851 года, отсутствия полноценной печати и полицейского режима не могли составить сколь-нибудь серьезной конкуренции правительству.

В голосовании приняли участие 6223 тысячи избирателей из 9836 тысяч зарегистрированных. Более 36 процентов на участки для голосования не пришли[1067]. Однако даже в этих условиях в Париже и Лионе были избраны три социалиста-республиканца: Кавеньяк, Карно и Жак-Луи Энон. В традиционно монархическом регионе, Бретани, победу одержали несколько легитимистов. Избирателям было также позволено избрать двух независимых кандидатов, которые не вызывали опасения у властей.

Кавеньяк, Карно и Энон отказались принять клятву, требуемую новой конституцией («подчиняться Конституции и быть лояльным Президенту Республики»[1068]), и потеряли свои места в нижней палате парламента. Их заменили кандидатами, занявшими вторые места. Это были, естественно, кандидаты от правительства. Монархисты и независимые принесли требуемую присягу. Таким образом, Законодательный корпус практически полностью был сформирован из людей, поддерживавших Принца-президента. Причем одним из членов Законодательного корпуса стал Морни, который был избран как независимый кандидат в Клермон-Ферране[1069].

В Пруссии король Фридрих Вильгельм IV и его правительство высказали озабоченность возможными притязаниями Франции на рейнские провинции, отошедшие к Пруссии по Венским соглашениям 1815 года.

Британский премьер-министр Джон Рассел, уволив Палмерстона, все же не избежал острой критики из-за тревоги британцев в связи с укреплением наполеоновской Франции. В общественном сознании опять воскресли давние страхи, которые сопровождали отношения двух государств в начале века. В том числе и этими обстоятельствами объясняется падение кабинета Рассела в конце февраля 1852 года и формирование нового правительства Эдуарда Смита-Стэнли, графа Дерби. Новым министром иностранных дел Великобритании стал давний друг Луи Наполеона лорд Малмсбери, а пост британского посла в Париже занял Генри Уэлсли (лорд Коули). И хотя они не могли проявить в открытую свои симпатии главе Франции, все же это были хорошие новости для Принца-президента.

При этом королева Виктория неоднократно подчеркивала, что любые притязания Франции на Бельгию или на другие изменения установленных государственных границ встретят сопротивление со стороны Великобритании. Несмотря на это, британское правительство не хотело связывать себя обязательствами по формированию антифранцузского блока, идею и проект которого начал активно продвигать император Николай I. Российский самодержец, приверженный духу Священного союза и солидарности монархов, оказался самым яростным противником усиления Франции и превращения Луи Наполеона из президента в императоры.

Сама личность Луи Наполеона не вызывала у царя особого доверия. Еще в 1848 году, накануне президентских выборов во Франции, генералу Лефло, прибывшему в Петербург, было заявлено, что «если будут избраны Кавеньяк или маршал Бюжо — отлично. Но если выбор падет на принца Луи Наполеона, то положение вещей совершенно изменится»[1070]. По мнению императорского кабинета, Луи Наполеон был не просто политическим деятелем, претендовавшим на пост президента Франции, — он олицетворял «принцип, против какого сражалась вся Европа»[1071], и если бы он был поставлен во главе французского правительства, то он «отнял бы у нас все гарантии сохранения всеобщего мира, которые мы находили в разумной и умеренной политике генерала Кавеньяка»[1072].

Российское правительство было недовольно, что кабинет Луи Наполеона противодействовал России в планах расширения влияния на Балканах и в Восточном Средиземноморье. Французы активизировали свою политику в отношении святых мест в Палестине и поддержали Османскую империю, когда Россия и Австрия потребовали выдачи эмигрантов — участников венгерской революции. В ответ Николай I добился от австрийского императора Франца Иосифа и прусского короля Фридриха Вильгельма IV согласия сесть за стол переговоров для урегулирования спорных вопросов по Германскому союзу, которые стали камнем преткновения двух государства в ходе революции 1848–1849 годов. При непосредственном участии царя Австрия и Пруссия 16 мая 1851 года заключили секретную конвенцию, по которой обе державы обязались совместно выступить на защиту Германского союза от внешних посягательств[1073]. Естественно, речь шла о притязаниях Франции.

Уже через несколько дней после декабрьского переворота во Франции русский посол в Вене барон Мейендорф встретился с австрийским канцлером князем Феликсом фон Шварценбергом. Посла интересовало, какую позицию займет Австрия, если Луи Наполеон станет императором. Шварценберг ответил, что ради «общего мира и спокойствия в Европе» всем великим державам целесообразно признать титул Луи Наполеона, особенно если Принц-президент провозгласит свою приверженность мирной внешней политике[1074]. Австрия, по словам канцлера, больше всего хотела избежать шагов, какие могли угрожать существующему равновесию в Европе[1075].

На доклад министра иностранных дел Нессельроде об этом разговоре в Вене Николай I наложил следующую резолюцию: «Я вовсе не так понимаю: с той поры, как Луи Наполеон, избранный глава нации, хочет стать государем, он становится узурпатором, потому что божественного права ему не хватает (parce que le droit divin lui manque). Будет ли он завоевателем или нет, это совершенно безразлично, поскольку речь идет о принципе. Он будет государем фактически, но никогда государем по праву — одним словом, он будет вторым Луи Филиппом, только без гнусного характера этого негодяя (l’odieux caractère de се gredin)»[1076].

Как утверждают современные российские историки, «целый год, следуя строжайшим инструкциям из Петербурга, Киселев, возведенный к тому времени снова в ранг посланника, настойчиво, но тщетно пытался отвратить Луи Наполеона от совершения „рокового“ шага — провозглашения империи, убеждая его сохранить республику и остаться президентом. Посланник императора Николая сделался ревностным защитником республиканской формы правления. Разумеется, русские наставления и увещевания только раздражали будущего императора французов, полагавшего, что единственным врагом затеянного им переворота является Николай I»[1077].

В европейских правительственных кругах мало кто сомневался, что следующим шагом после coup d’état станет провозглашение Луи Наполеона императором. В марте 1852 года граф Шварценберг незадолго до своей смерти написал Нессельроде письмо, в котором обращал внимание русского правительства, что не пройдет и года, как Принц-президент примет императорский титул[1078].

В это же время активный сторонник идеи провозглашения империи во Франции Персиньи сказал министру иностранных дел Тюрго, что империя в стране будет «создана в любом случае и неважно — согласится на это Европа или нет»[1079]. При этом сам же министр внутренних дел Франции стал делать все возможное, чтобы «подтолкнуть» Луи Наполеона и общественное мнение к принятию этого шага[1080]. Последующие лето и осень во всех департаментах страны принимались петиции и обращения к главе государства, Государственному совету и другим органам власти с просьбой присвоить Луи Наполеону титул императора и ввести во Франции императорское правление. Персиньи рассылал инструкции местным органам власти, где указывал, как надо себя вести в этой ситуации. Он был инициатором массовых мероприятий и манифестаций, в ходе чего выражались горячие просьбы о создании империи.

14 сентября 1852 года Луи Наполеон начал свое знаменитое турне по стране. По продолжительности и охвату регионов эта поездка оказалась самой насыщенной из всех, в которых ранее участвовал глава государства. Принц-президент побывал в Орлеане, Бурже, Невере, Мулене, Роане и Сент-Этьене. Везде его встречали восторженные толпы с криками: «Да здравствует Император! Да здравствует спаситель Франции!»[1081]

19 сентября Луи Наполеон прибыл в Лион, где на следующий день открыл памятник Наполеону I. В ходе этого мероприятия он выступил с речью и сказал, что Наполеон I «уничтожил старый режим, восстановив все хорошее, что было в нем», и «уничтожил революционный дух, оставив только положительные моменты революции»[1082]. Президент добавил, что на всем пути следования из Парижа его встречали приветственными криками, но осторожность и патриотизм требуют от Франции благоразумия, прежде чем приступить к изменениям. «Мне все еще трудно понять, — говорил Луи Наполеон, — под каким именем я могу оказать самые большие услуги. Если скромная должность президента может облегчить выполнение миссии, которая мне доверена, то я не должен из личной заинтересованности пытаться поменять эту должность на звание императора»[1083]. Когда Персиньи в Париже прочитал речь Луи Наполеона, он подумал, что эти слова главы государства не идут на пользу восстановления империи, и распорядился не печатать в газетах отчет о речи президента в Лионе[1084].

Далее путь главы государства лежал в Гренобль, Валанс и Авиньон. В Марселе, куда 26 сентября 1852 года прибыл Принц-президент, полиция обнаружила бомбу, которой предполагалось убить Луи Наполеона[1085]. Это вызвало взрыв народного недовольства и новую волну выражения любви к главе государства, несмотря на то что оппозиция предпочитала говорить, что эту бомбу организовали сами власти, чтобы поднять популярность Луи Наполеона. Однако кое-кому в Марселе не понравилось, что в своих речах глава государства несколько раз упомянул о развитии западных портов страны с целью расширения контактов с Америкой.

После пребывания в Тулоне, Ниме и Монпелье Принц-президент отправился в Тулузу, куда прибыл 5 октября. На всем пути следования его приветствовал народ, скандировавший «Vive l’Empereur!» и «Vive Napoleon III!»[1086]. По пути в Бордо президент посетил Ажен. В столицу Аквитании Луи Наполеон прибыл 9 октября 1852 года.

В Бордо все было организовано великолепно. Префект Жиронды Жорж Осман расстарался, и все прошло замечательно. В тот же день, 9 октября, Луи Наполеон принял участие в большом банкете, организованном торговой палатой Бордо, и выступил с речью. В ней он сказал[1087]:

Приглашение торговой палаты Бордо, которое я с радостью принял, дает мне возможность поблагодарить ваш великий город за сердечное приветствие и великолепное гостеприимство. Я рад воспользоваться этим приемом, что происходит почти в конце моего турне, чтобы поделиться с вами впечатлениями, которые он произвел на меня. Одной из целей моей поездки было, как вы знаете, посмотреть наши прекрасные южные провинции и выяснить их желания. Однако наблюдения привели к более важному выводу. Смею заметить с откровенностью, с прямотой, далекой от суеты, как и ложной скромности, что народ, как никогда, выразил прямо, непосредственно и единодушным образом свое желание освободиться от беспокойства за будущее, что может дать консолидация власти в одних руках. Это потому, что он теперь знает цену обманчивым надеждам, которыми его убаюкивали, и опасностям, которые ему угрожали. Он понимает, что в 1852 году общество шло к своему разрушению, так как каждая партия, смирившись с общим кораблекрушением, надеялась выжить в одиночку. Он отдает мне должное за то, что, подняв флаг Франции, удалось спасти корабль. Люди, лишенные абсурдных теорий, убеждены, что притворные реформаторы были просто мечтателями, поскольку всегда была большая разница между их действиями и обещанными результатами. Франция сегодня охватывает меня своей симпатией, потому что я не из семьи идеалистов. Чтобы делать добро в стране, не нужно применять новые системы, а необходимо прежде всего дать уверенность в настоящем и обеспечить безопасность в будущем. Вот почему Франция, похоже, возвращается к Империи. Но есть одно беспокойство, о чем я должен упомянуть. Некоторые люди утверждают, что Империя означает войну, но я говорю — Империя означает мир. Мир, потому что Франция желает этого, а когда Франция удовлетворена, то и в мире все спокойно. Слава может быть завещана как наследство, но не как война. Разве принцы, по праву гордившиеся тем, что были внуками Людовика XIV, возобновили его борьбу? Война ведется не ради удовольствия, а по необходимости. И в эту переходную эпоху, когда со всех сторон рядом с элементами процветания возникает так много причин для застоя, мы должны со всей прямотой сказать — горе тому, кто первым подаст в Европе сигнал о столкновении, последствия которого непредвиденны! Однако сознаюсь, что подобно Императору (Наполеону I. Прим. авт.), хочу совершить много завоеваний. Я желаю, как и он, добиться примирения враждебных партий и объединить в один большой народный поток все действия, какие сейчас не приносят пользу. Я хочу при помощи религии и морали принести покой той многочисленной части общества, которая почти не знает заповедей Христа, находясь в сердце самой плодородной страны в мире, едва может распоряжаться средствами к существованию. Унас есть огромные пустые территории для осушения и обработки, надо строить дороги, углублять порты, завершать строительство каналов, делать судоходными реки, соединять железные дороги. Перед Марселем у нас есть большое королевство, что ассимилируется с Францией. Мы должны соединить пароходными линиями наши большие западные порты с американским континентом. Мы находим со всех сторон руины, которые нужно восстановить, ложных богов, которых нужно разрушить, и истины, которые нужно укрепить. Вот как я буду толковать Империю, если Империя будет восстановлена. Это именно те завоевания, о которых я размышляю. А вы — кто окружает меня, кто желает блага своей стране, — мои солдаты.

После Аквитании глава государства отправился в Ангулем, Ла-Рошель, Ниорт, Пуатье, Тур, Амбуаз и Орлеан.

Новости о триумфальной поездке Луи Наполеона по Франции, об энтузиазме народа и программной речи Принца-президента в Бордо обошли всю Европу и даже добрались до Америки. Теперь ни у кого не осталось сомнений, что Луи Наполеон станет императором, а страна — империей.

День 16 октября 1852 года выдался превосходным. Яркий солнечный свет заливал улицы Парижа. На Орлеанский вокзал прибыл состав с президентом республики. Встретить главу государства приехали высшие должностные лица: министры, члены Государственного совета, сенаторы, депутаты Законодательного корпуса, архиепископ Парижа и духовенство. Огромные толпы народа наводнили улицы и бульвары. Везде были вывешены плакаты и вывески с надписями: «Vive l’Empereur!» и «Vive Napoleon III!»[1088]. На всем пути движения от вокзала до дворца Тюильри Принца-президента радостно приветствовали парижане. Люди стояли не только вдоль улиц, но и выглядывали из всех окон домов, радостно размахивая шляпами и платками.

Луи Наполеон был одет в генеральскую форму. Он ехал один, со снятой шляпой в руках. Поодаль, в такт движению главы государства, следовал эскорт. Оркестр играл песню Partant pour la Syrie[1089]. Время от времени Принц-президент слегка наклонял голову в знак приветствия своего народа. На въезде во дворец высилась арка, на ней было написано: «Наполеону III, Императору, Спасителю современной цивилизации, Покровителю наук, искусства, сельского хозяйства, промышленности и торговли. От благодарных рабочих»[1090].

Однако не все были настроены столь радостно. Нашлись и «злые языки», которые поговаривали, что прибытие Луи Наполеона 16 октября в Париж — это один большой хорошо срежиссированный спектакль. Полиция входила в каждый дом и приказывала открывать окна и приветствовать главу государства, а постановщиком верноподданнического действа называли министра внутренних дел Персиньи.

22 октября Луи Наполеон присутствовал на концерте в Комеди́ Франсе́з. В зрительном зале был представлен весь цвет Парижа. В соседних с президентом ложах расположились Говард и графиня Монтихо с красавицей дочерью Евгенией. От присутствовавших не ускользнуло обстоятельство, что глава государства тепло общался с Морни.

В ходе представления несравненная Рашель зашла в президентскую ложу и, обращаясь к Принцу-президенту, спела куплет из оды Арсена Уссе, начинавшийся словами «L’Empire, c’est la paix»[1091] («Империя — это мир»). Последние слова куплета потонули в громе аплодисментов.

Несколько дней спустя глава государства был в Опера́-Коми́к. В его ложу зашел лидер алжирских повстанцев Абд-аль-Кадир, кого 16 октября Принц-президент распорядился освободить из тюрьмы Амбуаза[1092], и поцеловал руку Луи Наполеона. Более того, вождь арабов хотел стать перед ним на колени, но президент не дал ему этого сделать[1093].

5 ноября 1852 года Принц-президент объявил, что, если народ предложит ему принять императорскую корону, он готов это сделать. 7 ноября 1852 года Сенат принял закон (сенатус-консульт) об учреждении во Франции империи. Луи Наполеон должен был принять титул императора под именем «Наполеон III»[1094].

Принц-президент республики освобождает Абд-аль-Кадира из тюрьмы Амбуаза 16 октября 1852 года.

Художник Ж.-Б. Тиссье, 1861

В соответствии с этим законом у императора в течение его жизни должен был появиться наследник. В противном случае император должен был назначить преемника из потомков Наполеона I и установить порядок наследования в императорской семье. Ни один член императорской семьи не мог жениться без его согласия[1095]. Во всем остальном продолжали действовать нормы конституции 1852 года.

Единственным сенатором из 87 присутствовавших на заседании, проголосовавшим против принятия закона о введении императорской формы правления, оказался старый друг Луи Наполеона, Вильяр[1096]. Узнав о результатах голосования, Принц-президент тут же написал Вильяру письмо, в котором уверил того в неизменности своей дружбы и пригласил на завтрак[1097]. Более того, в последующем Луи Наполеон никогда не напоминал своему другу о его позиции в ходе голосования в Сенате 7 ноября 1852 года.

Закон об учреждении империи был вынесен на референдум, состоявшийся 21 и 22 ноября 1852 года. По итогам референдума за закон проголосовало 7 864 189 человек, против — 253 145, недействительными признаны 63 326 бюллетеней[1098]. В Париже идею восстановления империи поддержали 209 000 человек, против — 54 000[1099].

Итоги референдума были официально объявлены в Galerie d’Apollon в загородной резиденции Сен-Клу вечером в среду, 1 декабря 1852 года. Здесь собрались высшие сановники государства. В ответ на обращение глав Сената и Законодательного корпуса Луи Наполеон сказал следующее:

Сегодня я принимаю корону и имя — Наполеон III, потому что народ уже одобрил эти действия, Сенат юридически оформил и вся нация ратифицировала. Это может означать, что, принимая этот титул, я, как принц, совершаю ошибку: возвратившись из ссылки, объявляю недействительным все, что было сделано в мое отсутствие. Я далек от подобного заблуждения. Я не только признаю вшие мне, но в некоторой степени наследую как добро, так и зло, которое они совершили… С готовностью я принимаю все, что происходило за последние пятьдесят лет, с ее системой власти… славным правлением главы моей семьи, с подлинным, хотя и недолговременным титулом его сына, которого Палаты провозгласили в дни последнего взрыва побежденного патриотизма. Поэтому имя Наполеон III не является одной из тех династических претензий, что выглядит как оскорбление разума и истины — это дань уважения правительству, которое было законным и которому мы обязаны самыми великими страницами нашей современной истории. Мое правление не датируется 1815 годом. Оно датируется с того момента, когда вы пришли, чтобы сообщить мне результаты всеобщей воли нации[1100].

Далее он поблагодарил депутатов нижней палаты и сенаторов за объявление воли народа и поздравления. В завершение своей речи Луи Наполеон выразил надежду, что это обстоятельство позволит всем «создать на земле, обеспокоенной таким количеством революций, стабильную власть, основанную на религии, справедливости, честности и заботе о страдающих классах. Примите же здесь мою клятву, что я сделаю все, чтобы обеспечить процветание страны, и не поступлюсь ничем, что влияет на честь и достоинство Франции»[1101].

На следующий день во дворце Тюильри Луи Наполеон подписал декрет, который провозгласил во Франции империю и объявил его «Наполеоном III, императором французов по Божьей благодати и воле народа»[1102].

2 декабря 1852 года, в день коронации Наполеона I, Аустерлицкого сражения и осуществления государственного переворота, во Франции установилась Вторая империя.

Глава 13

Императрица Евгения. Реформы. Реконструкция Парижа

Провозглашение во Франции империи, а Луи Наполеона — «императором Наполеоном III» многими в Европе ожидалось, но сам факт этого, тем не менее, шокировал и вызвал живейший интерес. Вопреки решениям Венского конгресса 1814–1815 годов, на французском престоле снова появился представитель семейства Бонапартов, и на континенте задавались вопросом — какова будет реакция великих держав, гарантов мира и порядка в Европе.

Первой отреагировала Великобритания. 6 декабря 1852 года лорд Коули вручил императору французов послание от королевы Виктории[1103], в котором содержалось поздравление и использовалось общепринятое обращение монарха к монарху: «Monsieur mon frère»[1104] («Брат мой»).

В начале января 1853 года последовали аналогичные послания от австрийского императора Франца Иосифа и прусского короля Фридриха Вильгельма IV. Причем в обоих письмах монархи также обращались к Луи Наполеону как к «брату»[1105].

Чередой в Париж шли поздравительные письма из других европейских стран. Единственной державой на континенте, которая никак не желала поздравлять Луи Наполеона, осталась Россия. Российский император Николай I, неизменный сторонник принципов Священного союза и соблюдения условий мира в Европе, определенных на Венском конгрессе, упорно отказывал Луи Наполеону в праве стать «императором». Еще 29 ноября 1852 года российский посланник граф Николай Киселев вручил Луи Наполеону личное конфиденциальное послание царя, в нем Николай I настойчиво предостерегал француза от пагубного шага принятия титула императора[1106]. Поэтому нет ничего удивительного, что царь с сожалением воспринял сообщение о восстановлении во Франции империи и появлении «императора Наполеона III». В начале декабря 1852 года он однозначно заявил, что «для нас не может быть никаких сомнений относительно Наполеона III. Эта цифра абсурдна. С нашей точки зрения, его следует именовать „Луи Наполеон, император Франции“ и только так. Если это вызовет его гнев, тем хуже для него. Если он позволит себе грубость, Киселев покинет Францию»[1107].

По словам историка Алексиса Трубецкого, «Николай I сообщил своему министру иностранных дел Нессельроде, что вся подписываемая царем корреспонденция в адрес французского императора не должна начинаться с обычного для монархов обращения „Mon frère“, вполне достаточно писать „Mon ami“ („Мой друг“). Признание порядкового номера „III“ предполагало бы и признание некогда отвергнутого номера „II“, а также возможных в будущем номеров при имени „Наполеон“»[1108].

Как обстоятельно объяснял канцлер Российской империи, министр иностранных дел Карл Нессельроде, посланнику в Париже, «все императоры и короли были на престолах Божьей милостью, они все были между собой братьями. Они все были „одного общего происхождения“, дети одного общего Бога, одной крови, словом, братья и двоюродные братья. Подобного родства нет между ними и Наполеоном. Если Луи Наполеон и называется императором Божьей милостью, то все-таки на его монархию возложен венец революции. Он существует посредством суверенитета народа и всеобщего голосования. Он представляет идеи 89 года (1789 год — начало Великой французской революции. — Прим. авт.) и в послании к Сенату сам называет свое царство „организованной демократией“. Вот почему Государь не может признать его своим „братом“»[1109].

Тем не менее Николай I вскоре был вынужден сменить свою тактику. Его расчет на солидарность монархов Европы в этом вопросе не оправдался, поскольку главы Австрии и Пруссии поздравили Наполеона III и назвали своим «братом». Раздраженный российский император согласился признать факт восстановления «империи» во Франции, но в послании Луи Наполеону, которое должен был передать Киселев, изменил форму обращения с «Mr. mon Frère» на «Sire et bon ami»[1110] («Ваше Величество и добрый друг»).

Как говорит Дебидур, царь «напомнил весьма резко главе Франции о тех обязательствах, какие налагали на него трактаты 1815 года, и в письме, которое соблаговолил ему написать, предпочел пренебрежительно называть его добрым другом, а не братом, как это принято между монархами. Когда министр Друэн де Люис вежливо попросил объяснений по этому поводу, русский посол Киселев придал еще более серьезный характер неблагожелательному отношению своего повелителя, заявив, что принцип, во имя которого царствует последний, мешает царю рассматривать в качестве братьев монархов, чьи права основаны на ином принципе, а именно на принципе национального суверенитета. Император французов не забыл этого оскорбления»[1111].

Друэн де Люис и подавляющее большинство членов французского правительства отговаривали Наполеона III принимать Киселева и «оскорбительную» верительную грамоту от царя. Однако император прислушался к совету Морни и назначил русскому посланнику аудиенцию. В ходе разговора с Киселевым Наполеон III проявил такт и сдержанность, сгладив неловкую ситуацию находчивым замечанием: «Бог дает нам братьев, друзей же мы выбираем сами»[1112].

В эти же дни королева Виктория писала своему дяде, бельгийскому королю Леопольду I, что «холодность и медлительность северных держав (Австрии, Пруссии и России. — Прим. авт.) в деле признания нашего нового „bon Frère“ чрезвычайно его сердит и производит во Франции дурное впечатление. Я не думаю, чтобы это было разумно. Излишняя раздражительность может иметь последствием настоящую беду. Придираться к тому, как его называть после одобрения и поддержки его за государственный переворот, кажется мне весьма kleinlich[1113] и непоследовательно, и я полагаю, что все наше поведение было гораздо более достойным»[1114].

Получив сообщение о состоявшейся встрече Киселева с Луи Наполеоном и вручении последнему верительной грамоты, Николай I остался весьма довольным и воспринял это как «успех русской дипломатии»[1115]. Граф Киселев удостоился Высочайшей благодарности, а Нессельроде в конце января 1853 года направил посланнику в Париже письмо, в нем он самодовольно писал, что «моральное поражение, нанесенное самолюбию Луи Наполеона тем, что заставили его, невзирая на его угрозы, покориться формам и условиям, которые Государь счел своим долгом поставить своему акту признания, уменьшит, вместе с его чрезвычайной уверенностью, тот престиж, каким он пользовался в Европе… и, таким образом, может служить средством для удержания новой империи от увлечений, которыми она могла бы поддаться вследствие отсутствия всякой оппозиции… Это залог безопасности, который мы дали Европе, вынудив Луи Наполеона быть более осторожным в своем поведении и более осмотрительным в своих выражениях»[1116].

Дальнейшие события показали всю пагубность и провал внешней политики российского правительства. Нет никаких сомнений, что высокомерная и негибкая позиция России в данном вопросе наложила свой негативный отпечаток на отношения между двумя монархами и обоими государствами в целом. В последующие месяцы отношения между Францией и Россией неизменно шли по нисходящей, и в этом есть существенная доля вины Николая I и его дипломатии.

Следующим важным вопросом, повлиявшим на отношения императорской Франции с другими государствами, стал поиск невесты для Наполеона III. Установившаяся во Франции монархия была наследственной. Императору Наполеону III было сорок четыре года, и он не был женат. В соответствии с законодательством Второй империи, монарх должен был иметь либо прямого наследника, либо назначить преемника. По мнению бонапартистов и сторонников империи, стабильность властных структур и ситуации в стране во многом зависела от того, как будет решен вопрос о наследнике императорского трона.

Как полагал Наполеон III и его ближайшее окружение, откладывать эту задачу государственной важности в долгий ящик было неразумно. При этом хозяин дворца Тюильри был не прочь не только основать новую династию, но и породниться с каким-нибудь древним монархическим европейским двором, тем самым укрепив свой авторитет и престиж Франции.

Мысль о сватовстве к представителям августейших особ из домов Габсбургов, Гогенцоллернов и Романовых была отвергнута сразу, поскольку шансы на такой брачный союз были равны практически нулю. По словам Жана-Франсуа Солнона, для старых монархических династий Луи Наполеон олицетворял «странного правителя с сенсимонистскими взглядами, который в молодости был карбонарием, то есть почти что социалистом и мятежником против существующего порядка. Его имя даже угрожало миру в Европе, а политический режим, какой он только что учредил, казался совершенно ненадежным. Какой монарх согласится отдать дочь такому авантюристу?»[1117]. Одним словом, в глазах основных европейских столиц он был этаким parvenu (выскочкой).

Тогда Друэн де Люис попытался прощупать почву на предмет поиска невесты за пределами великих держав. Прорабатывался вопрос о возможном браке с девятнадцатилетней принцессой Каролой Шведской из династии Ваза и совсем юной Адельгейдой Гогенлоэ-Лангенбургской, приходившейся племянницей королеве Виктории[1118]. В обоих случаях брачные планы потерпели неудачу.

Однако не в характере Наполеона III было предаваться унынию. Он продолжал вынашивать планы по поиску подходящей невесты. К этому времени в свете складывавшихся обстоятельств он решил прекратить свои отношения со старой «подругой» мисс Говард. Перед этим император выполнил свои обещания и вернул ей деньги, которые ранее брал на проведение президентской избирательной кампании в декабре 1848 года и подготовку государственного переворота в декабре 1851 года[1119].

В середине декабря 1852 года по Парижу поползли слухи, что император увлечен красивой двадцатишестилетней испанкой Евгенией де Монтихо. Вначале эти разговоры воспринимались как досужие, поскольку было известно о пристрастии главы государства к красивым женщинам и увеселительным мероприятиям. Однако с течением времени общество укрепилось в своем мнении, что Наполеон III действительно питает чувства к молодой прекрасной особе с Пиренейского полуострова.

Мария Евгения Игнасия Агустина Палафокс де Гусман Портокарреро, графиня де Теба, родилась 5 мая 1826 года в Гранаде в семье испанского гранда дон Сиприано де Теба и Гусман де Палафокс и Портокарреро. Хотя род Теба и Гусман был древним, дон Сиприано был небогат. Он отличался свободолюбивыми взглядами и, будучи офицером испанской армии, поддержал французов и был ярым сторонником Наполеона I и Жозефа Бонапарта, который стал в 1808 году королем Испании. Во время наполеоновских войн воевал во французской армии, дослужился до чина полковника[1120]. Проявил храбрость и несколько раз был серьезно ранен, потерял правый глаз.

В 1817 году дон Сиприано вернулся в Испанию и женился на Марии Мануэле Киркпатрик, дочери шотландского торговца Виллема Киркпатрика. От этого брака родилось трое детей: сын Франсиско («Пако», умер в юности), Мария Франсиска («Пака») и Евгения.

В 1834 году, после смерти своего бездетного старшего брата Эухенио Эулалио де Палафокса и Портокарреро, дон Сиприано унаследовал титул 8-го графа Монтихо и остальные титулы древнего рода. Правда, он недолго был графом Монтихо, так как скоропостижно скончался в марте 1839 года.

Дон Сиприано и Мария Мануэла хотели дать детям хорошее образование и не жалели для этого сил и средств. Мария Мануэла с дочерьми много путешествовала. Мария и Евгения учились в элитном парижском пансионе в Сакре-Кер и в английском колледже в Бристоле. Учителями девочек были Проспер Мериме и Анри Бейль (Стендаль)[1121]. Более того, Мериме был очень дружен с четой де Монтихо.

Евгения де Монтихо увлекалась верховой ездой и физическими занятиями. Любила охоту и корриду. Отличалась твердостью характера и здравомыслием. Она не скрывала своих воззрений, тем самым нередко обезоруживая собеседников. Некоторые полагали, что отличительной особенностью Евгении были упрямство и эксцентричность. Другие считали, что у нее доброе сердце и душевный романтизм, который делал ее склонной сочувствовать и переживать людям. Она интересовалась политикой и по убеждениям была бонапартисткой. По общему мнению, Евгения обладала привлекательной внешностью и безупречным вкусом в одежде и манерах.

Как говорилось ранее, Луи Наполеон и Евгения де Монтихо познакомились еще весной 1849 года на одном из балов в Елисейском дворце. Несколько раз они встречались на вечеринках, какие устраивала в своем доме принцесса Матильда. В том же году президент неоднократно приглашал девушку на званые ужины. Однако на этот раз все было гораздо серьезней.

В сентябре 1852 года Мария Мануэла и Евгения появились в Париже и сняли квартиру на Вандомской площади. В октябре они были среди толпы парижан, приветствовавших возвращение Принца-президента из триумфального турне по стране[1122]. В середине ноября 1852 года Евгения и ее мать были в числе приглашенных главой государства на охоту в Фонтенбло[1123]. В охоте приняли участие члены правительства и их супруги, представители дипломатического корпуса. На охоте Евгения выказала большое мастерство верховой езды и умение обращаться с оружием. Это не осталось незамеченным Луи Наполеоном. По возвращении в Париж он в знак признания мастерства Евгении приказал подарить ей лошадь из президентской конюшни.

Мария Мануэла и Евгения получили приглашение принять участие 21 ноября 1852 года (первый день референдума об учреждении империи во Франции) в бале в Сен-Клу. Одним из участников мероприятия был австрийский посол барон Хюбнер. Среди гостей он выделил «молодую и красивую мадемуазель де Монтихо, которой особо благоволил президент»[1124].

Когда Наполеон III пригласил в Компьень на Рождество более сотни гостей, в том числе Марию Мануэлу и Евгению, то практически уже все были осведомлены, что император проявляет особый интерес к испанской красавице. Страстное увлечение Наполеона III уже невозможно было скрыть, оно вызвало бурную реакцию родственников и ближайшего окружения императора. Многие просто негодовали. Другие, не менее сильные фигуры, активно поддержали Луи Наполеона в его отношениях с Евгенией.

Бóльшая часть во главе с принцем Наполеоном Жозефом («Плон-Плон»), принцессой Матильдой и министром Персиньи открыто воспротивилась кандидатуре Евгении Монтихо на роль возможной супруги главы государства. Они утверждали, что она и ее мать — ловкие интриганки, которые всегда преследовали исключительно материальные выгоды, а в данном случае добиваются положения в обществе и императорского титула.

Наполеон Жозеф утверждал, что у Евгении плохая репутация в Испании и она по своим взглядам не может находиться рядом с императором. Правда, некоторые поговаривали, что Плон-Плон печется не о благе Наполеона III и Франции, а о возможном императорском троне для себя, который он получил бы в случае отсутствия детей у главы государства.

Принцесса Матильда жалела, что приглашала на вечеринки в свой дом Евгению и Марию Мануэлу. Она говорила, что «с мадемуазель де Монтихо спят, но на ней не женятся»[1125]. «Мы создали империю не для того, чтобы император женился на цветочнице»[1126], — вторил Матильде Персиньи.

Противоположный лагерь возглавили Морни, Валевский и Друэн де Люис. Морни, как только узнал о намерениях императора жениться на Евгении, заявил, что это было бы хорошо для Франции. По его мнению, лучше жениться на хорошей девушке по любви, чем сочетаться браком с представителями династий, которые воевали против Наполеона I. Посол в Лондоне Валевский, кто вел переговоры о браке между Наполеоном III и Адельгейдой Гогенлоэ-Лангенбургской, по прибытии в конце декабря 1852 года в Париж поддержал императора в его желании жениться на Евгении де Монтихо.

Министр иностранных дел Друэн де Люис вначале был против возможного брака Наполеона III с испанкой. Он даже пригрозил отставкой, но вскоре переменил свое мнение и решительно выступил на стороне императора.

12 января 1853 года во дворце Тюильри проводился большой бал, куда были приглашены высшие сановники государства, политики, крупнейшие бизнесмены, представители дипломатического корпуса. В числе участников мероприятия значились Евгения и ее мать.

В начале бала они в поисках места присели за одним из столиков, но супруга министра иностранных дел указала им, что этот стол зарезервирован для жен членов правительства. Мария Мануэла и Евгения отправились в поисках другого места. Невольным свидетелем этого разговора стал Наполеон III. Он подошел к ним и повел к столу, предназначенному для членов императорской семьи, где и сам присел рядом с Евгенией. Австрийский посол Хюбнер был так восхищен сценой смятения, которое поразило мадам де Люис и других жен министров, что с удовлетворением записал в своем дневнике: «Можно сказать, что брак был объявлен на этом балу»[1127].

15 января 1853 года Наполеон III написал официальное письмо Марии Мануэле, которое на Вандомскую площадь доставил министр императорского двора Фульд. В нем говорилось следующее[1128]:

Госпожа Графиня, я давно люблю Вашу дочь и желаю, чтобы она стала моей женой. Поэтому сегодня я хочу попросить у Вас ее руки, поскольку никто, кроме нее, не способен сделать меня более счастливым и достойным носить корону. При этом я прошу, если Вы дадите свое согласие, чтобы наш план не стал широко известен, прежде чем мы завершим все приготовления.

В тот же день Евгения написала сестре: «Моя дорогая и добрая сестра, я хочу первой рассказать тебе о моем браке с императором. Он был так благороден, так щедр ко мне»[1129].

Наполеон III решил официально объявить о своем браке 22 января 1853 года в Тюильри, куда были приглашены члены правительства и Государственного совета, сенаторы, депутаты Законодательного корпуса, иностранные послы. На встрече с собравшимися император заявил, что решил связать себя узами брака с Евгенией де Монтихо. По словам Наполеона III, это решение не означало, что Франция не хочет связывать себя родственными отношениями со старыми монархиями, но история последних семидесяти лет показала, что иностранным принцессам, вступавшим на французский трон, не везло. С другой стороны, Жозефина Богарне, которая не происходила из королевского рода, была любима и почитаема французами[1130].

Император опроверг общепринятую мысль, что браки между королевскими семьями способствовали сближению монархий. На самом деле, сказал он, они «углубляют ложное чувство безопасности и заменяют семейными интересами интересы общественные. Не надо старить свой герб и стремиться любой ценой сойтись с семьями королей, а надо всегда помнить о своем происхождении, не изменять себе и чистосердечно принять перед всей Европой положение parvenu, поскольку ты parvenu благодаря свободному голосованию великого народа»[1131].

Далее Наполеон III сказал, что у Евгении высокое происхождение. Она француженка по сердцу и по образованию, а ее отец пролил свою кровь за Французскую империю. «У нее, как у испанки, — по словам императора, — есть преимущество не иметь во Франции семьи, которой, возможно, придется отдавать почести и достоинства». Она станет «украшением трона» и поддержит его в час опасности, будет набожной католичкой и сумеет возродить добродетели императрицы Жозефины[1132]. «Я предпочел женщину, которую люблю и уважаю, женщине незнакомой, союз с ней давал бы некие преимущества, смешанные с жертвами. Вскоре, когда я поеду в Нотр-Дам, я представлю императрицу народу и армии. Уверенность, какую они получили от меня, убеждает в том, что они будут поддерживать ту, кого я выбрал. А вы, господа, узнав ее, согласитесь, что я снова был вдохновлен Провидением»[1133], — завершил свою речь Наполеон III.

Сообщение о браке императора с Евгенией всколыхнуло французское общество. В газетах печатались материалы о будущей императрице и ее происхождении. Вскоре Евгения переехала в Елисейский дворец. Любой ее выход в город сопровождался эскортом многочисленной толпы. Министр внутренних дел Персиньи отдал приказ привлекать к ответственности любого, кто будет публично плохо отзываться или распространять скандальные истории о Евгении[1134]. На это оппозиция заявила, что в стране раскручен очередной виток репрессий, связанных теперь уже с именем императрицы.

В эти дни Евгения много писала своей сестре, утверждая, что счастлива и переполнена чувством ответственности. В своих письмах она говорила, что ее поддерживает «вера в Бога и огромное желание помочь тем несчастным классам, у которых ничего нет, даже работы»[1135]. По словам Ридли, «ее вера в Луи Наполеона была безгранична: „Я много страдала в своей жизни и почти потеряла всякую надежду на счастье, но теперь я в него верю“»[1136].

Наполеон III хотел провести церемонию бракосочетания как можно скорее и назначил дату — 10 февраля 1853 года. Однако с учетом неоднозначной общественной реакции, возникшей на это событие во Франции и в Европе, император перенес бракосочетание на воскресенье, 30 января.

29 января 1853 года в Тюильри, в присутствии императорского двора, высших государственных сановников и представителей дипломатического корпуса, прошла гражданская церемония бракосочетания Наполеона III и Евгении де Монтихо. На следующий день в соборе Парижской Богоматери архиепископ Парижский Мари Сибур отслужил торжественный обряд венчания императора и Евгении. Наполеон III был в сине-красной униформе генерал-лейтенанта с лентой Почетного легиона, а Евгения — в белом бархатном платье, расшитом драгоценными камнями, с алмазной диадемой на голове, в которой в 1810 году выходила замуж за Наполеона I Мария-Луиза[1137].

На церемонии присутствовали высшие должностные лица государства, пять кардиналов и другие католические иерархи, члены императорской фамилии, послы иностранных государств, маршалы Франции, шестьдесят офицеров различных званий и родов войск, удостоившиеся персональных пригласительных, и те, кому посчастливилось достать билеты[1138]. На всем протяжении пути к собору жениха и невесту приветствовали толпы народа и войска, выстроенные вдоль главных улиц Парижа. По окончании венчания Наполеон III и Евгения под громогласные крики «Vive l’Empéreur!» и «Vive I’lmpératrice!» покинули собор и направились во дворец Тюильри. Опасения полиции о возможных покушениях на императора и императрицу не оправдались. Все прошло замечательно. Вечером и ночью Париж был расцвечен праздничной иллюминацией и фейерверками.

В европейских столицах бракосочетание императора с Евгенией де Монтихо было воспринято с настороженностью. Считалось, что французы опять показали свой революционный нрав, превратив вопрос женитьбы главы государства в некое частное дело. Для старых монархических домов это было непонятно и неприемлемо.

Франция обрела императрицу. Вскоре стало ясно, что она будет заметным лицом на общественном и политическом небосклоне страны. Парижский муниципалитет хотел подарить Евгении ко дню свадьбы бриллиантовое колье стоимостью в 600 тысяч франков. Евгения отказалась принять подарок и попросила направить деньги на строительство приюта для бездомных девочек[1139].

Императрица Евгения в окружении фрейлин.

Художник Ф. К. Винтерхальтер, 1855

В день свадьбы Наполеон III преподнес супруге фиалки (любимые цветы Евгении) и 250 тысяч франков наличными. Императрица отправила деньги на благотворительные цели. Более того, в качестве подарка она попросила мужа помиловать тех, кто был арестован в ходе государственного переворота в декабре 1851 года[1140]. На следующий день было объявлено, что освобождению подлежат 3 тысячи заключенных. В реальности за несколько месяцев из тюрем было выпущено более четырех тысяч человек[1141].

6 февраля 1853 года Наполеон III и Евгения провели смотр войск в Версале. Императрица, превосходно владевшая мастерством верховой езды, выглядела великолепно. Войска и собравшийся народ с теплотой и приветственными криками сопровождали все действия императорской четы[1142].

Казалось, что Евгения действительно станет любимицей французов и превосходной супругой главы государства. И для этого были все основания. Она подарила мужу и стране наследника трона. Стала общепризнанной законодательницей моды и стиля. Благодаря Евгении, французский императорский двор завоевал репутацию в Европе и стал примером для подражания. Перестроенный в середине века Париж приобрел неповторимый шарм, в том числе и благодаря взглядам императрицы на современный город.

Евгения много сделала для развития благотворительности во Франции. Она часто посещала бедных и нуждавшихся, тем самым показывая пример другим. Благодаря ее усилиям развилась сеть учреждений по охране материнства и детства. Во времена эпидемий императрица, в противовес старым аристократическим привычкам спешно покидать города, всегда оставалась на своем месте и смело шла в больницы и госпитали, где пыталась помочь и утешить больных.

В сложные политические моменты она неоднократно проявляла твердость духа и силу характера. Как сказал Мериме, «я дважды видел императрицу перед лицом наших несчастий… Если бы все обладали ее отвагой, страна была бы спасена»[1143]. Прусский канцлер Бисмарк, восхищенный мужеством и стойкостью Евгении в один из самых трагичных моментов французской истории, назвал ее «единственным мужчиной в Париже»[1144].

Однако, как показал ход событий, реальная жизнь оказалась гораздо суровей и трагичней. Императрица была полна решимости с честью выполнить свой долг перед новой родиной и ее народом. Беда была в том, что Наполеон III был не так уж далек от истины, когда утверждал, что за «последние семьдесят лет иностранным принцессам не везло на французском троне»[1145]. И проблема была не только в принцессах, но и в восприятии их во Франции.

Благие мысли и поступки императрицы Евгении столкнулись с безжалостным суждением расколотого французского общества середины XIX века. Со временем это привело к тому, что императрице пришлось противостоять нараставшему недовольству и ненависти части народа. Как говорила позднее сама Евгения, что бы она ни делала, всегда находились те, кто трактовал ее поступки в негативном свете. Если она тратила деньги на благотворительность, то говорили, что императрица транжирит деньги; если она носила дорогие и новые платья каждый день, то люди говорили, что она экстравагантна; если она этого не делала, ее критиковали за нежелание поддерживать шелковую индустрию в Лионе[1146]. Ее осуждали за то, что она слишком строго придерживалась формального этикета, но при этом те же люди утверждали, что она слишком неформальна[1147].

В обществе стало модным критиковать (привычка, имевшая давнюю традицию) императрицу. Досужие разговоры, зачастую не имевшие реальной основы, становились превалирующим суждением большой части населения. Слова «интриганка», «католичка», «испанка» были в массовом обиходе и стали своеобразной характеристикой императрицы. К несчастью для императорской четы, негативные разговоры, слухи и прозвища зачастую культивировались и поддерживались частью большого семейства Бонапартов и императорского двора.

С другой стороны, эксцентричные и экстравагантные поступки императрицы зачастую находили свой выход и действительно шокировали окружающих. Со временем Евгения, которая утверждала, что ее не «привлекает роль женщины-политика»[1148], стала серьезной политической силой и центром принятия решений. Ей импонировала Мария Антуанетта, но, как и королеве, ей чужды были давние революционные традиции французов и их стремление к свободе и обновлению общества.

Приверженность к древним порядкам, католицизму и придворному этикету на испанский манер вносила существенный вклад во внутреннюю и внешнюю политику Франции. Императрица стремилась сохранить старый уклад в Италии, Испании, Германии, Мексике и других странах. Во многом благодаря этому Франция столкнулась с рядом проблем на международной арене, а Вторую империю постигла катастрофа.

Возвращаясь к первым месяцам 1853 года, отметим, что объявленная и осуществленная по случаю свадьбы Наполеона III и Евгении амнистия сразу же была встречена в штыки как со стороны оппозиции, так и консерваторов. Либеральная оппозиция (в том числе и те, кто был в эмиграции) утверждала, что власти продолжают незаконно удерживать еще 4 тысячи человек[1149]. Бонапартисты и консерваторы были недовольны уступками, какие сделал император под влиянием своей жены политическим противникам.

При этом машина репрессий продолжала исправно работать. По данным Ридли, только в феврале 1853 года было арестовано 17 человек по обвинению в оскорблении императрицы[1150]. Множились сообщения полиции о тайных обществах социалистов и радикалов (в том числе о профсоюзах, находившихся под запретом), о готовящихся покушениях на главу государства. В ходе расследования этих дел были арестованы сотни человек.

В этот период получила дальнейшее развитие система сыска, наказания и мест лишения свободы. Власти более активно стали использовать Алжир как место ссылки политических заключенных. Еще более страшным местом для отбывающих наказание, из-за нездорового климата и тяжелых условий содержания, стала Гвиана и группа небольших островов у ее побережья. Печальную известность приобрел «Чертов остров» (Île du Diable). Так, в октябре 1853 года полиция задержала известного революционера Шарля Делеклюза, который тайно приехал из Лондона, чтобы организовать подполье во Франции. Он был предан суду и приговорен к пяти годам лишения свободы. Вначале он отбывал срок на острове Бель-Иль в Бретани, а затем на «Чертовом острове»[1151].

В середине марта Париж покинула Мария Мануэла. С этих пор она бóльшую часть времени проводила в Испании и только временами приезжала к дочери во Францию. Эта было совместное решение Наполеона III, императрицы Евгении и ее матери, поскольку они хотели исключить любые разговоры в обществе на тему «испанского влияния на французский трон».

В начале марта 1853 года стало известно, что Евгения беременна. Эту новость решили не афишировать. Однако 1 мая официальное издание Le Moniteur проинформировало своих читателей, что 29 апреля 1853 года у императрицы, которая несколько дней страдала недомоганием, произошел выкидыш[1152].

Как водится, в обществе поползли разные слухи, в том числе ставившие под сомнение честь императрицы. Кое-кто даже утверждал, что после такого у Евгении уже не будет детей. Однако император стойко перенес эту утрату и сказал, что у «них достаточно времени, чтобы иметь детей в будущем»[1153].

* * *

В начале июня 1853 года полиция раскрыла заговор с целью убийства Наполеона III и Евгении. По сообщениям властей, заговорщиками оказались несколько итальянских революционеров, которые планировали совершить свою акцию во время посещения императорской четой загородного ипподрома или Опера́-Коми́к[1154].

Несмотря на все неприятности, Наполеон III был настроен решительно реализовать свои планы по экономическому и социальному развитию страны. В первые годы Второй империи начали претворяться в жизнь идеи императора об активном государственном регулировании деловой жизни и стимулировании экономического роста. Многие называли этот курс воплощением «сенсимонизма» на практике. Другие критиковали главу государства и его окружение за пренебрежение законами свободного рынка. Однако император, как ранее и заявлял в своих трудах, полагал, что торговля, рост производства, банковское дело, доступность и мобильность капиталов, конкуренция дадут мощный толчок экономике Франции. Экономический рост, благосостояние, уверенность в завтрашнем дне являются основой крепкого государства, мерой против недовольства и революций. Именно это и должно обеспечить императорское правление. «Наполеоновская идея, — писал Луи Наполеон, — это не идея войны, а общественная, коммерческая и гуманистическая идея»[1155].

Неудивительно, что на вершине власти рядом с главой государства в эти годы стало много банкиров, финансистов, промышленников и инженеров (братья Эмиль и Исаак Перейра, Фульд, Джеймс Ротшильд, Осман, Виктор Бальтар, Жан Альфан и другие). В отличие от предыдущих правлений, когда в течение долгих лет велись бесконечные дискуссии о путях решения тех или иных хозяйственных вопросов, начиная с 1852 года шла интенсивная работа, которая за несколько лет привела к поразительным результатам.

Первейшим делом стала перестройка финансовой системы, концентрация капиталов, удешевление и упрощение доступа к кредитным ресурсам. В феврале и ноябре 1852 года были основаны банковские учреждения Crédit Foncier и Crédit Mobilier, в 1853-м сформирован крупнейший частный банк Comptoir d’escompte, в 1856 году — Réunion Financière[1156]. Задачей этих банков стало финансирование железнодорожного строительства и перспективных предприятий, участие в акционерных обществах, операции с недвижимостью, стимулирование внешней торговли и другие.

Для работы с населением была заложена основа для формирования системы депозитных банков, а также приняты меры по регулированию деятельности частных банков. Среди населения поощрялось сбережение и хранение денег в банках, которые могли за счет этих средств финансировать развитие производства и предпринимательскую деятельность. Параллельно с этим шло становление национальной системы страхования, направленной на стимулирование частной инициативы. При помощи банковского капитала были начаты масштабные работы по прокладке железных дорог на следующих направлениях: Париж — Лион; Дижон — Безансон; Париж — Шербур; Сет — Бордо (все — в 1852 году); Лион — Женева; Париж — Мюлуз — Нанси (1853)[1157].

Для улучшения функционирования железных дорог и формирования единой общенациональной сети властями поощрялся процесс формирования крупных операторов из действовавших и новых компаний. В 1851 году появилась Compagnie du Nord, в 1854-м — Compagnie de l’Est и в 1855 году — Compagnie de l’Ouest[1158]. Аналогичный процесс шел и в других регионах страны. В 1852 году Луи Наполеон открыл движение на линии Париж — Страсбург и Париж — Крей, в 1857-м — Париж — Шамон и Париж — Ренн, в 1858 году — Париж — Шербур[1159].

Франция стала быстро догонять признанного европейского лидера, Великобританию, в строительстве железных дорог. Если в 1850 году британская железнодорожная сеть протянулась на 10 тысяч километров[1160], а французская — на 3,1 тысячи километров[1161], то к началу 1853-го было проложено уже более 6,9 тысячи километров[1162].

Глава государства считал необходимым быстрое развитие коммуникаций. В этой связи в январе 1852 года были одобрены крупные ассигнования на сооружение телеграфной сети. В июне 1854-го принимается закон, разрешающий создавать и эксплуатировать частные телеграфные линии[1163].

Проводились работы по улучшению и строительству шоссейных дорог, мостов, морских портов. В декабре 1854 года открываются регулярные морские перевозки в Алжир. В апреле 1857-го разработаны основы развития железнодорожной сети в Алжире. В 1856–1858 годах запускается несколько трансатлантических линий между Францией и Северной Америкой[1164]. Французы принимают активное участие в строительстве железных дорог в Северной Италии и России.

В 1854 году Наполеон III одобрил предложения Лессепса по сооружению судоходного канала между Средиземным и Красным морями. Через четыре года была основана компания по строительству и эксплуатации Суэцкого канала.

Правительство одобрило концессии на угольные разработки в Курьере (1852 год), в Лансе, Бетюне и Ное (1853), Брюе и Марле (1855). В ноябре 1853-го были снижены пошлины на уголь, железо и рельсы[1165].

Правительство провело большую работу по пересмотру и формированию правовых основ экономической деятельности. Проведена законодательная реформа в области образования коммерческих обществ, регулирования торговли, привлечения иностранных инвестиций, грузовых и пассажирских перевозок, торговли недвижимостью, деятельности ломбардов, защиты авторских прав, торговых знаков и промышленных патентов, трудовых отношений и других.

Указанные меры способствовали оживлению текстильной, горной, металлургической, химической промышленности. Активно вводилось в действие крупное машинное производство. Были заложены основы для производства многих видов промышленной продукции. В этот период были созданы предприятия, которые со временем стали основой французской экономики. Значительно вырос внутренний рынок, активизировались операции французских предпринимателей за рубежом.

Менялся деловой климат. Вырабатывались основные принципы поведения продавцов и покупателей. Франция становилась одним из лидеров европейского бизнеса и устанавливала правила, какими начали руководствоваться другие страны.

Наполеон III считал необходимым повышать конкурентоспособность национальной экономики за счет расширения международной торговли, снижения количественных и тарифных ограничений, усиления позиций французских товаропроизводителей, получения доступа на рынки других стран, снижения цен для потребителей. Внешняя политика должна была содействовать экономическому развитию страны, поэтому в период Второй империи Франция активно работала над вопросами по формализации и интенсификации торгово-экономического сотрудничества с другими странами. В феврале 1854 года было подписано коммерческое соглашение с Бельгией[1166]. В последующем торгово-экономические соглашения были заключены с Пруссией и германским Таможенным союзом, Италией, Швейцарией, Швецией, Великобританией, Россией, Испанией, Турцией, Австрией, Португалией, Римом, Сиамом, Китаем, Японией.

Гораздо хуже обстояло дело в сельском хозяйстве. Лето 1853 года оказалось холодным и влажным. Это был первый год в череде лет, когда природа подвергла французских крестьян серьезным испытаниям. Значительно сократилась урожайность основных сельскохозяйственных культур (пшеница, картофель, бобовые, виноград и другие). Поднялись цены на продукты питания, наблюдались перебои с поставками продовольствия. Часть населения оказалась на грани голода. С учетом проблем в сельском хозяйстве и сообщений об ухудшении отношений европейских государств, что в конечном итоге привело к Крымской (Восточной) войне, пошли вниз биржевые котировки и индексы.

В это тревожное время глава государства предпринял энергичные меры, направленные на стабилизацию ситуации. В августе 1853 года Наполеон III обратился к директорам крупнейших железнодорожных компаний с просьбой осуществлять транспортировку продовольствия за минимальную плату и в первоочередном порядке[1167]. Через несколько месяцев император распорядился создать систему распределения продовольствия в зимние месяцы. В прессе появилось сообщение, что часть расходов на это была покрыта государством, а другая — оплачена из личных средств императорской семьи[1168]. Кроме того, Наполеон III приказал властям Парижа организовать систему здравоохранения, с помощью которой врачи посещали бы бедных в их домах и предоставляли бесплатную медицинскую помощь[1169]. Это должно было успокоить беднейшие слои населения и уменьшить нагрузку на больницы.

Радикальные шаги были предприняты и в сельском хозяйстве. Появились законодательные акты, связанные с улучшением земельного фонда. Это позволило начать крупномасштабные мелиоративные работы, а также проводить мероприятия по осушению болотистых почв, в частности в Солоне, Бренне, Домбе, Провансе, Шампани и других регионах страны. Этому в немалой степени способствовали действия главы государства. В 1856 году он приобрел 7400 гектаров заболоченных земель Ланд де Гасконь (регион Аквитания), где были проведены работы по осушению и высадке морской сосны и других культур[1170].

Впервые в истории крестьяне могли воспользоваться кредитными ресурсами в столь широких масштабах, создавались новые формы сельскохозяйственных организаций и предприятий, возросло товарное производство. Результаты аграрных реформ не заставили долго ждать. За несколько лет значительно улучшилось качество земельного фонда, а посевные площади увеличились на 1,5 миллиона гектаров и к 1862 году достигли исторического максимума в 26,5 миллиона гектаров[1171].

Издавна Париж занимал особое место при рассмотрении властями вопросов социально-экономического развития Франции. Зачастую, как показывал опыт, политические события, происходившие в столице, определяли направления движения страны в целом. Луи Наполеон прекрасно это понимал.

Париж имел характер типичного средневекового города и не соответствовал понятию современного мегаполиса. Первой проблемой была перенаселенность. За период с 1801 по 1851 год городское население выросло почти в два раза — с 546 тысяч человек до 1 миллиона[1172]. К 1857-му в нем проживало уже более 1 миллиона 174 тысяч человек[1173].

Поскольку департамент Сены, куда входил Париж, стал одной из точек роста новой промышленной экономики, многие продолжали стремиться из провинции в столицу в поисках работы и новых возможностей. Город постоянно обрастал новыми предместьями, в которых обитали рабочие, беднота, люмпены, мигранты. Хаотичная застройка и скученность населения создавали массу проблем. Не хватало света, свежего воздуха и пресной воды. Нечистоты и отходы скапливались на улицах, создавая очаги заразных болезней и малоприглядный внешний вид. Начиная с 30-х годов XIX века только от эпидемий холеры, периодически вспыхивавших в столице, умерло более 30 тысяч человек[1174], в том числе в мае 1832-го премьер-министр Казимир Перье.

Наполеон III при посещении строительных работ в Лувре.

Художник Н. Госсе, 1854

Узкие улицы не позволяли развивать городской транспорт и инфраструктуру. Процветал криминал, а в некоторых районах было небезопасно находиться даже в дневное время. Кроме того, военные утверждали, что город в нынешнем состоянии способствовал созданию идеальных условий для мятежников в борьбе против властей. Поэтому с первых дней на посту президента Луи Наполеон утверждал, что столица нуждается в значительной перестройке и реорганизации своего хозяйства. Проведя много времени в Лондоне и других британских городах, Луи Наполеон оценил перемены, какие происходили там под влиянием промышленной революции. Многое из того, что он увидел на Британских островах, хотел перенести на французскую почву. Париж, по его мнению, должен был символизировать новую эпоху, экономический и социальный прогресс, быть светлым, просторным, удобным для жизни и соответствовать статусу столицы великой страны. В декабре 1848 года Луи Наполеон назначил префектом департамента Сены Жана Берже, который способствовал успешной избирательной кампании главы государства. Ему была поставлена задача — ускорить работы по перестройке центральных районов города. В первую очередь это касалось расширения улицы Риволи и сооружения нового продовольственного рынка — Les Halles. Чутко улавливая настроение общества, глава государства не пускал дело на самотек и лично интересовался ходом работ. 15 сентября 1851 года он посетил строительные площадки и заложил первый камень в фундамент центрального рынка[1175].

Однако Берже не намеревался форсировать градостроительные работы, поскольку полагал, что планы Луи Наполеона слишком грандиозные и дорогостоящие. Префект хотел менять Париж точечно и в пределах имевшихся средств. Он не желал занимать деньги, подчеркивая необходимость соблюдения сбалансированности городского бюджета. Перемены происходили медленно, что вызывало недовольство президента. В начале 1853 года Наполеон III принял решение сменить Берже. Встал вопрос о новой кандидатуре.

Однажды, просматривая список претендентов, подготовленный Персиньи, император увидел фамилию Османа, которого знал с 1848 года. Он был высокого мнения о его административных способностях и в очередной раз смог в этом убедиться в ходе визита в Бордо в октябре 1852 года. 22 июня 1853 года Осман был назначен главой префектуры Сены.

В марте 1853 года Осману исполнилось сорок четыре года. Он родился в Париже, но родовыми корнями происходил из эльзасских немцев-протестантов. Во времена Первой империи семья Османа поддерживала Наполеона I, многие родственники находились на высоких административных и военных постах. Он получил прекрасное образование, в том числе и в области права. Отличался превосходными административными способностями и деловыми качествами. Много лет проработал в различных департаментах Франции. Везде достигал значительных успехов. При этом, что было немаловажно в политической культуре того времени, постоянно поддерживал власть и жестко проводил ее политику на вверенной территории.

Несмотря на несомненные достоинства, многие отмечали, что Осман был высокомерен и в общении с людьми, стоявшими ниже его по социальной лестнице, зачастую вел себя бесцеремонно. С другой стороны, амбиции, деловая хватка, умение подбирать нужных людей и ломать стереотипы, не останавливаться перед трудностями создали Осману репутацию человека, способного реализовать любые, даже самые грандиозные планы.

Первое назначение, которое Осман получил в годы правления Луи Наполеона, была должность префекта в департаменте Вар[1176], потом поработал и в ряде других департаментов. В ноябре 1851 года стал префектом Жиронды[1177]. Поскольку император и Париж в это время нуждались именно в таком человеке, можно смело сказать, что Осман идеально подошел на освободившееся место главы столичного региона.

2 июля 1853 года в Сен-Клу Наполеон III принял несколько префектов, в их числе был и Осман. Глава государства уделил особое внимание префекту Сены и после официальной части пригласил его на обед. В ходе последовавшей беседы император показал Осману карту Парижа, на которой разноцветными линиями отразил свои пожелания по перестройке города. Префект с ними согласился[1178]. Вскоре по данному вопросу была создана специальная комиссия во главе с сенатором Анри Симеоном[1179]. Однако члены комиссии не проявляли особого рвения, инициатива постоянно исходила только от Наполеона III и Османа.

В основе замыслов градостроительных работ лежала идея прокладки широких проспектов (авеню) из центра города в сторону предместий и возведения жилых кварталов, отвечающих современным требованиям. Проспекты, бульвары и улицы должны были лучами сходиться к площадям в различных частях города. Таким образом, решалась проблема развития коммуникаций и транспорта. Городские кварталы становились отдельными секторами, в которые удобно было добираться.

Под руководством энергичного Османа работа закипела. Менее чем за пятнадцать лет широкие проспекты и бульвары прорезали город с востока на запад и с севера на юг. Было проложено 95 километров новых улиц, построено девять новых мостов через Сену[1180]. Обновлялись и обустраивались старые площади и вокзалы, здания, памятники и фонтаны. Пустоши и неиспользуемые места превращались в превосходные зеленые зоны и парки (Монсури и Бют-Шомон). Благоустраивались лесные массивы (Булонский лес на западной окраине города и Венсенский на восточной). По прошествии некоторого времени парижане смогли почувствовать не только размах проспектов и улиц, но и ощутить всю прелесть зеленых насаждений, чистого воздуха и солнечного света.

На месте невысоких серых строений появлялись пяти, шестиэтажные красивые здания с фасадами в едином стиле из кремового камня, торговые дома, магазины и ресторанчики. Горожане могли смело выходить на улицу (особенно в центральной части и буржуазных кварталах) в вечернее время, поскольку сотни новых газовых фонарей освещали улицы. Городской транспорт и пути сообщения получили мощный импульс к развитию. В марте 1855 года была основана компания городских перевозок Compagnie générale des omnibus[1181].

Впервые за многие столетия власти системно взялись за подземную часть города. В 1854–1857 годах были проведены основательные работы по очистке и созданию канализационной системы, строительству сточных каналов, прокладке трубопроводов для подачи свежей воды.

В эти годы трудились сотни талантливых архитекторов, инженеров, декораторов, скульпторов, садоводов и иных специалистов. Труды Альфана, Бальтара, Гарнье, Давью, Баллю, Гитторфа, Бельграна, Барийе-Дешама нашли яркое отражение в облике уже обновленного Парижа.

Вместе с тем не всем пришлась по душе столь масштабная и радикальная перестройка Парижа. Критиками Наполеона III и Османа в этом вопросе выступили такие известные личности, как Гюго, Дюма, Бодлер. Они утверждали, что уничтожается старый город, сносятся памятники и стирается история. Осман получил прозвище «варвара», а кое-кто называл его «Аттилой экспроприации»[1182].

Завершение реконструкции Лувра. Император утверждает планы, представленные М. Висконти.

Художник Ж.-Б. Тиссье, 1865

Справедливости ради надо сказать, что для гневных выступлений были основания. Масштабная реконструкция города повлекла за собой снос большой части старых кварталов и массовое переселение жителей на окраины. С 1853 по 1870 год было уничтожено 20 тысяч зданий (по другим оценкам, до 27 тысяч) и построено 43 тысячи новых[1183]. Сотни тысяч людей потеряли свою собственность. Считалось, что владельцы недвижимого имущества получали от властей адекватную компенсацию, но на практике ее размер значительно разнился и стал объектом финансовых спекуляций. Поскольку подавлявшее большинство сгоняемых с мест были малоимущими и бедняками, их шансы вернуться в центр были минимальны.

Кроме того, на работу в Париж устремилось огромное количество людей из провинции, что повлияло на значительный рост стоимости жилья и продуктов питания. На рынке труда предложение рабочих рук превысило спрос. В то время как в центре Парижа возводились и обустраивались новые красивые дома, куда вселялись состоятельные граждане, окраины города продолжали страдать от перенаселенности, бедности, болезней и преступности.

С другой стороны, в процессе перестройки столицы Наполеон III пытался сделать реальные шаги для решения социальных вопросов. На окраинах Парижа строилось дешевое жилье для бедноты. В городскую черту были включены новые предместья, где проживали в основном рабочие и неимущие. Благодаря этому на карте города появились такие районы, как Бельвиль, Ла-Виллет, Менильмонтан (Ménilmontant)[1184]. Открывались конторы по трудоустройству. Впервые за многие годы заметно снизился уровень безработицы. Гораздо больше внимания уделялось вопросам санитарии и здравоохранения.

Работы столь огромного масштаба, естественно, потребовали колоссальных средств. Ежегодно расходовалось от 50 до 80 миллионов франков. По некоторым оценкам, за период с 1850 по 1870 год на реконструкцию Парижа было затрачено около 2,5 миллиарда франков[1185].

В целях финансирования огромных расходов Осман тесно сотрудничал с финансистами и банкирами. Так, в обмен на кредиты и инвестиции братья Перейра получили право распоряжаться городской недвижимостью[1186]. Скупщики земли нажились на перепродаже участков, образовавшихся после сноса старых зданий. Большой интерес вызвала торговля историческими памятниками. В финансовых делах и спекуляциях в Париже участвовали Морни, Персиньи и другие лица из императорского окружения.

Тем не менее, несмотря на все трудности, Наполеон III и Осман упорно стремились завершить обновление столицы. Буквально за считаные годы Париж поменялся до неузнаваемости, превратившись из города XVI века в современный мегаполис, устремленный в будущее. Дважды в период Второй империи, в 1855 и 1867 годах, в Париже проходила всемирная выставка, которая дала возможность всем желавшим не только познакомиться с экспонатами, выставленными в павильонах государств-участников, но и увидеть изменения, произошедшие в столице Франции.

На многие годы вперед Париж задал тон в архитектуре, моде и стиле жизни на континенте. Сюда устремилось множество людей — богатых и бедных, знаменитых и безвестных, талантливых и посредственных, чтобы лицезреть город будущего, черпать новые идеи и вдохновение. Примеру Парижа последовали другие французские города: Лион, Марсель, Бордо, Нант, Лилль, Руан, Гавр, Блуа, Безансон. Ряд столиц европейских государств (Брюссель, Вена, Мадрид) начали активно внедрять лучшие достижения «первого» города Франции в свое городское хозяйство.

Прошло более 150 лет со времен реконструкции Парижа — города, который стал единым огромным музеем под открытым небом. Ежегодно его посещают десятки миллионов людей со всех концов света, и он уверенно удерживает мировое лидерство по количеству привлекаемых туристов. В том, что Париж считается культурным достоянием человечества, несомненно, надо отдать должное Наполеону III, Осману и десяткам тысяч рабочих, посвятивших свой труд этому выдающемуся городу.

Глава 14

Крымская война

Католическое население Франции было одним из важнейших источников поддержки Наполеона III. Начиная с президентских выборов в декабре 1848 года, католики вносили весомый вклад во внутриполитические победы Луи Наполеона и укрепление режима Второй империи. Во многом благодаря этому Луи Наполеон в 1849 году пошел на удушение Римской республики и восстановление власти папы Пия IX, а также умиротворение Италии. Поэтому распри между католической и православной общинами Иерусалима за обладание привилегиями в Святых местах, которые приобрели особую остроту в середине XIX века, стали одним из основополагающих вопросов политической программы действий главы французского государства.

Святые места Палестины издавна привлекали толпы паломников, становились объектом ожесточенной борьбы между этническими группами, церквями, правителями, государствами. Освобождение «Гроба Господня и Святого Града Иерусалима» стало целью более десятка крестовых походов в Средние века.

Вопросы религии, политики, торговли за много столетий сплелись в единый тугой узел споров и противоречий. Правители Османской империи, которые с начала XVI века властвовали в Палестине, должны были решать непростые задачи по обеспечению мирного сосуществования представителей всех народностей и религий. Иногда страсти разгорались до такой степени, что туркам приходилось наводить порядок с оружием в руках. Однако время шло, некогда могущественная Османская империя все больше приходила в упадок, а ее более сильные соседи с запада и севера требовали удовлетворения своих амбиций. Таким образом, государства Западной Европы и Россия все больше втягивались в проблемы святых мест по мере нарастания соперничества между православной и католической конфессиями христианства.

О чем, собственно говоря, в течение многих столетий не могли договориться православные и католики? По словам Трубецкого, «первый и самый принципиальный вопрос касался ключа к главному входу в базилику Рождества Христова: разве не должны католические монахи иметь такой ключ, чтобы пройти через здание базилики к пещере Рождества? Православная церковь долго упиралась, а потом согласилась предоставить своим христианским собратьям ключ от другой, второстепенной двери в святилище. Подобный компромисс не устроил французов. Католики также требовали выдать им ключ к каждой из двух дверей, ведущих к Святым яслям, и претендовали на доступ к ларю и лампаде у гробницы Богородицы. Кроме того, их притязания включали право один раз в году посещать гробницу Богородицы в церкви Успения в Гефсимании и предоставление привилегии на помещение в базилике Рождества Христова серебряной звезды, украшенной гербом Франции. Что касается Камня помазания и семи арок Богородицы в храме Гроба Господня, то они должны были перейти в исключительную собственность католических монахов»[1187].

Добавим, что росту напряженности между двумя ветвями христианства также способствовали стычки, постоянно возникавшие на бытовой почве, и задиристость служителей культа.

Во время правления короля Людовика XV в 1740 году Франция и Османская империя заключили договор, согласно которому все права на Святую землю отходили к Римско-католической церкви[1188]. Король заявил о своем покровительстве католическому братству в Палестине. Это явно не устроило православную церковь. В последовавшие несколько десятилетий, вслед за победами Российской империи в войнах с Османской империей, первенство в Иерусалиме вновь перешло к православным.

В то время как российские монархи стали усиленно радеть за православную общину в Иерусалиме, в революционной Франции развернулась яростная борьба с религией, а католическое братство в Святой земле потеряло поддержку Европы. В период Реставрации французские правители под влиянием католического клира вновь обратили свой взор на Восток. В сложившейся после наполеоновской эры политической обстановке им приходилось действовать весьма осторожно. Так, в 30-е годы XIX века Франция под давлением Австрии, Великобритании, Пруссии и России значительно утратила свое влияние в Восточном Средиземноморье. Несмотря на это, все же удалось восстановить некоторые права католиков. Франция учредила консульство в Иерусалиме, а в 1847 году папа Пий IX назначил Джузеппе Валерга «латинским патриархом Иерусалима»[1189].

Период 30–40-х годов XIX века был особенно благоприятен для православного братства на Святой земле. Это было обусловлено тем, что после Русско-турецкой войны 1828–1829 годов влияние Российской империи в Турции неизмеримо выросло. В эти годы Россия заметно отодвинула свои границы в районе Дуная и в Закавказье, начала активно заниматься хозяйственным освоением земель Причерноморья, укреплением военного потенциала. Жизненной потребностью империи стало наращивание внешней торговли за счет расширения судоходства из Черного моря в Средиземное. Высшей точкой доминирования Российской империи на просторах Османской можно считать Адрианопольский договор 1829 года и Ункяр-Искелесийский договор 1833 года.

Вместе с тем в российских правящих кругах не было единства мнений относительно дальнейшей политики на юге. Одни требовали разрушить Османскую империю и «твердой ногой» стать на Балканах, в Константинополе и в Проливах, а другие склонялись к более умеренной политике.

Естественно, укрепление позиций России в Турции и на Средиземном море меняло баланс сил и вызывало недовольство со стороны Великобритании, Франции, Австрии и Пруссии. В свете дальнейших событий, приведших к резкому обострению отношений между Россией и другими великими европейскими державами, необходимо упомянуть, что согласно Ункяр-Искелесийскому договору, заключенному на восьмилетний срок, правительство Турции обязалось закрыть, по требованию России, Босфор для прохода военных кораблей третьих стран[1190].

По истечении срока действия упомянутого договора под нажимом европейских держав в июле 1841 года в Лондоне была подписана конвенция о Проливах, которая лишала Россию права блокировать вход военных кораблей третьих стран в Черное море. Проливы Босфор и Дарданеллы объявлялись в мирное время закрытыми для военных судов всех стран[1191].

В конце 1840-х годов в Иерусалиме произошло несколько серьезных стычек между православными греками, армянами и католиками. Наиболее крупное и громкое дело датируется октябрем 1847 года[1192]. Дошло до того, что султан Абдул-Меджид был вынужден назначить специальную комиссию для расследования произошедших столкновений.

В 1850 году православный патриарх Иерусалимский Кирилл обратился к турецким властям за разрешением осуществить ремонт главного купола храма Святого Гроба Господня. Одновременно с этим бельгийская миссия в Константинополе подняла вопрос о восстановлении могил иерусалимских королей-крестоносцев[1193].

В том же году в Париже вышла брошюра «Вопрос о Святых местах». Ее автором был известный археолог и ученый-теолог Эжен Боре. В своей работе Боре охарактеризовал состояние христианских святынь и обвинил православную общину в их захвате[1194]. Во Франции поднялась волна общественного возмущения. Все это подстегнуло Луи Наполеона к решительным действиям. По его распоряжению Жак Опик, французский посол в Константинополе, должен был добиться от султана Абдул-Меджида восстановления прав католической церкви в Палестине на основе договора 1740 года[1195].

Турецкие власти, опасаясь проблем, которые могли возникнуть в отношениях с Россией в случае полного удовлетворения требований Парижа, всячески старались оттянуть решение вопроса о привилегиях католической церкви. Тем временем претензии французских дипломатов в Константинополе вызвали резкую реакцию со стороны Николая I, кто полностью принял сторону ратовавших за раздел ослабевшей Османской империи и решительные действия по утверждению российского суверенитета в Проливах, Закавказье и на Балканах.

Как справедливо отмечают современные российские исследователи, «спор вокруг Святых мест, обостренный нежеланием всероссийского самодержца именовать новоявленного императора французов „Наполеоном Третьим“ и „братом“, продолжался с переменным успехом в течение 1850–1852 годов, то затихая, то разгораясь с новой силой. Он не имел форму прямого русско-французского противостояния, а велся путем давления на султанскую Турцию каждой из противоборствующих сторон, использовавших все средства политико-дипломатического арсенала.

Здесь были и решительные требования, переданные через российского посланника В. П. Титова, восстановить status quo в Палестине, при котором преобладающее положение занимало бы православное духовенство, и обмен личными посланиями между царем и султаном, и многозначительное прибытие в Константинополь французского посла маркиза Ш.-Ж. Лавалетта на борту военного корабля Charlemagne. Турецкое правительство уступало давлению то одной, то другой стороны, колебалось, лавировало, но в итоге все больше подчинялось французскому влиянию»[1196].

В роли сторонних наблюдателей российско-французского противоборства оказались Великобритания, Австрия и Пруссия, но они были весьма заинтересованными сторонами. Англия, ревностно оберегавшая подступы к Ближнему Востоку и Индии, а также баланс сил на континенте, отошла несколько в тень. Внутри британского правительства сложились разные мнения об отношении к спору о Святых местах и дипломатической борьбе между Францией и Россией. Премьер-министр Джордж Гамильтон-Гордон, граф Абердин, не считал нужным форсировать события на Востоке и занимать чью-либо сторону. В то же время члены правительства — Палмерстон, Рассел и Кларендон — требовали противостоять совместно с французами российским притязаниям в Турции.

Австрия была обеспокоена чрезмерным усилением русского влияния на Балканах и выступала категорически против того, чтобы Россия присоединила к себе Молдавию и Валахию (то есть взяла под контроль устье Дуная) или создала там марионеточное государство.

Пруссия тревожилась из-за роста активности Франции, связанного с приходом к власти Луи Наполеона. Французские притязания на рейнские провинции были хорошо известны в Берлине. Однако чрезмерное усиление России, ее доминирование в европейских делах после революции 1848–1849 годов, поддержка Дании в вопросе «Шлезвига-Гольштейна» и приверженность Петербурга союзу с Веной воспринимались как факторы опасности для страны.

До определенного времени турецкие власти придерживались политики лавирования, но в условиях нарастания противоречий между великими державами и выдвигаемых европейскими столицами требований по тем или иным вопросам Константинополю требовалось делать выбор. К концу 1852 года стало понятно, что турецкие власти, которые всячески старались сохранить хорошие отношения с Францией, готовы предоставить больше прав «латинянам». Это вскоре и произошло. «На созванном султаном совете, — говорит Трубецкой, — Фуад-Эфенди, вновь назначенный министром иностранных дел Порты, в яркой речи высказался за удовлетворение требований Франции. Он говорил, что возрожденная империя находится на подъеме, и превозносил решительный характер императора Наполеона III. Министр напомнил о воинственном духе французов и подчеркнул, что союз с Францией поможет Турции решить проблемы в Дунайских княжествах и Черногории. В заключение красноречивого выступления Фуад-Эфенди напомнил членам совета о Charlemagne: памятуя о мощи французского флота, находившегося в непосредственной близости от турецких владений в Средиземном море, весьма опасно вызывать раздражение Наполеона III. Слова Фуада произвели желаемый эффект»[1197].

«В декабре, — пишет Кинглейк, — серебряная звезда в торжественной обстановке отправилась в путь. Для ее сопровождения несколько представителей мусульманской знати прибыли в Яффу, а остальные присоединились к процессии по пути в Иерусалим. В среду, 22-го числа того же месяца, католический патриарх в ходе пышной церемонии поместил звезду в вифлеемскую базилику, и одновременно с этим католики получили ключ от главного входа в этот храм и ключи от Святых яслей»[1198].

Передача христианских святынь католикам была с восторгом встречена во Франции и в других католических европейских странах. Газеты восторженно расписывали восстановление исторической справедливости и торжество «истинного христианства» над «схизматиками».

Вместе с тем наиболее дальновидные политики восприняли новости о решениях турецкого правительства в пользу католиков как промежуточный этап к более серьезному противостоянию между Россией и Францией. Неожиданно спор о Святых местах стал перерастать в серьезную международную проблему и грозил вылиться в настоящее столкновение между державами.

Первыми забили тревогу британцы. Они хорошо помнили визит Николая I в Англию в 1844 году и откровенные предложения российского монарха о совместном разделе наследия «больного человека Европы»[1199], то есть Османской империи, поэтому в Лондоне были хорошо осведомлены об амбициях России. Британские политики справедливо полагали, что турецкий реверанс в пользу католиков (и, соответственно, Франции) был лишь начальным эпизодом предстоящей большой схватки. В этой связи правительство Великобритании обратилось к французскому послу Валевскому с просьбой прояснить суть проблемы, касавшейся Святых мест[1200], и проинструктировало своего посла в Париже Коули о британских намерениях содействовать урегулированию Восточного вопроса мирным путем.

Тем временем обозначившаяся позиция Турции была встречена в Петербурге с нескрываемой злобой и недовольством. Речь шла об «оскорблении», нанесенном Османской империей. Выяснение отношений на уровне дипломатии неумолимо стало подкрепляться военными аргументами — к границе Молдавии и Валахии начали стягиваться российские войска.

Российская дипломатия, по мнению историка Олега Анисимова, решила применить в разговоре с Турцией тот же метод, что использовали французы осенью 1852 года. «Именно страх бросил ее в руки Франции, равным образом именно страх должен будет вернуть ее обратно к нам», — писал Нессельроде 20 декабря 1852 года.

«Немногим ранее, в докладе от 13 декабря, — продолжает Анисимов, — канцлер предложил направить в Турцию чрезвычайное посольство, от результатов визита которого зависело бы, будут ли русско-турецкие осложнения урегулированы мирно или же придется прибегнуть к войне. Острие военно-дипломатических маневров, какие задумывались на Дворцовой площади и Певческом мосту (где размещался МИД), было направлено не против Франции, главного возмутителя спокойствия на Ближнем Востоке, а против Османской империи, чья ловкая игра между Опиком и Титовым, Лавалеттом и Озеровым не принесла в конечном счете успеха. Дело о святых местах обострило политические отношения между Россией и Турцией, между Россией и Францией»[1201].

Неизмеримо трагичной, в конечном итоге для России, оказалась роль царя, который посчитал сложившийся европейский политический пасьянс весьма благоприятным для достижения своих далекоидущих целей. По мнению биографа Николая I Леонида Выскочкова, «привыкший к победам на внешнеполитическом поприще, гордый и самоуверенный человек, окруженный льстецами, император все больше утрачивал чувство реальности. При любом раскладе он ошибочно исключал возможность совместных выступлений Англии и Франции и автоматически сбрасывал со счетов Австрию. Осторожность покинула его. Он не почувствовал, что его завлекают в капкан»[1202].

Николай I перешел к решительным действиям. В январе — феврале 1853 года в Петербурге между ним и британским послом Гамильтоном Сеймуром состоялось несколько конфиденциальных бесед, в ходе которых царь настойчиво проводил мысль о необходимости для России и Британии иметь совместный план действий на случай краха Османской империи, дабы избежать «хаоса, неразберихи и реальной угрозы европейской войны — именно это с неизбежностью воспоследует за катастрофой в Турции, если к ней не подготовиться». В противном случае, «если предварительных договоренностей достичь не удастся и ход событий будет предоставлен случаю», у России «может не остаться другого выбора, кроме как занять Константинополь»[1203].

Отвечая на вопрос посла о позиции Австрии, царь подчеркнул, что когда он говорит от имени России, то говорит и «от имени Австрии. То, что устраивает одну из стран, устраивает и другую. Наши интересы в отношении Турции полностью совпадают»[1204].

Сеймур был весьма осторожен, но передал, по просьбе Николая I, содержание российских предложений в Лондон. Ответ министра иностранных дел Великобритании Рассела был отрицательным. Более того, он поставил под сомнение выводы императора о распаде Османской империи. Британия также отвергала всяческие попытки иностранцев занять Константинополь, Проливы или иные территории Турции. Спор о Святых местах, по мнению Рассела, не должен касаться Турции — это дело Франции и России[1205].

Подкрепляя свои слова действиями, Николай I в феврале 1853 года направил в Константинополь большую делегацию во главе с генерал-губернатором Финляндии князем Александром Меншиковым. Посланнику, по утверждению Трубецкого, были даны инструкции, не допускавшие двоякого толкования: православной церкви следует вернуть те права на Святой земле, какие она имела до февраля 1852 года, включая владение утраченными святынями. Более того, привилегии православным христианам в полном объеме предоставляются на всей территории Оттоманской империи, а право России на их защиту должно быть подтверждено специальным документом, подписанным султаном. И наконец, между Санкт-Петербургом и Портой заключается секретный оборонительный договор на тот случай, если Франция каким-либо образом воспрепятствует выполнению этих договоренностей. При отказе выполнить эти требования в течение трех дней князю надлежало покинуть Константинополь. Кроме того, ему следовало «не опровергать, а напротив — подтвердить слухи о военных приготовлениях»[1206].

К этому следует добавить, что, по различным оценкам, на тот момент на территории Турции проживало от 12 до 14 миллионов православных, что составляло около одной трети всех жителей Османской империи[1207]. Так что покровительство царя такому количеству подданных султана было несовместимо с независимостью и территориальной целостностью Турции.

28 февраля 1853 года Меншиков на шестидесятипушечном корвете «Громоносец» прибыл в Константинополь. В первых числах марта он передал турецкому правительству требования Николая I. Они должны были лечь в основу соответствующей конвенции, подписанной султаном. Кроме того, под давлением российской делегации в отставку подал турецкий министр иностранных дел Фуад-Эфенди, и новым главой внешнеполитического ведомства стал Рифаат-паша, который был сторонником сближения с Россией[1208].

В ответ на ультимативные требования Меншикова британский поверенный в делах полковник Хью Роуз и французский поверенный виконт Бенедетти встретились и приняли решение вызвать в Константинополь англо-французский флот[1209]. Полковник уведомил султана об этом решении, и турки с облегчением вздохнули. Бенедетти телеграфировал в Париж, а Роуз послал на Мальту адмиралу Дандасу приказ отправить в Босфор эскадру английских кораблей. Дандас, однако, счел необходимым связаться с Лондоном, который отменил распоряжение Роуза. В то же время французское правительство не колебалось и приказало своей Средиземноморской эскадре направиться из Тулона на Саламин (Кипр)[1210].

Положение турецкого правительства было отчаянным. Рифаат-паша уговорил Меншикова взять паузу для уточнения всех деталей будущей турецко-российской конвенции. Тем временем в Константинополь прибыли британский посол Стрэтфорд-Каннинг, виконт Редклиф, и французский посол Эдмон де Лакур.

Шестидесятишестилетний Стрэтфорд-Каннинг считался одним из искуснейших дипломатов на службе Ее Величества. Он долгое время был послом в Османской империи и прекрасно ориентировался во всех тонкостях турецкой политики и внутренней жизни двора султана. При этом Стрэтфорд-Каннинг считался человеком, поддерживавшим линию Палмерстона на сдерживание продвижения России на юге. Поговаривали, что английский посол затаил обиду на Николая I, кто, вопреки дипломатическому этикету, в 1832 году не принял его на посту британского посла в России[1211].

Турецкие власти с нетерпением ожидали появления английского посла в Константинополе. Они рассчитывали найти с его помощью выход из сложнейшей ситуации, в которой оказалась Турция перед лицом российских требований. И в этом турки не ошиблись. Стрэтфорд-Каннинг умело прибрал к своим рукам все нити дипломатических переговоров, распутывая давние узелки и создавая новые. Об этом следующим образом свидетельствует британский историк Джон Бальфур: «Стрэтфорд сразу же показал себя искусным тактиком, разделив два рассматриваемых требования: спор по поводу Святых мест и завуалированное предложение о протекторате. Первое было практически урегулировано во время Рождества путем превращения латинских требований в установленные привилегии. Оставалось только разобраться с несколькими спорными мелочами, важными для чувства достоинства проигравших.

Действуя в качестве посредника между двумя спорившими сторонами, Великий элчи („Великий посол“, так в Турции называли Стрэтфорд-Каннинга. — Прим. авт.) деликатно обошелся с надменным князем, обезоружив его неожиданной почтительностью и готовностью признать справедливость претензий русских на святые места. В отношении французского чувства достоинства лорд Стрэтфорд продемонстрировал аналогичное уважение, убеждая своего французского коллегу придерживаться умеренной политики ввиду вовлеченности международных вопросов.

Наконец, несогласованным остался только вопрос о том, латиняне или греки будут нести бремя расходов по ремонту храмов, в том числе и купола храма Гроба Господня. Латиняне решительно оспаривали у греков это право, и только когда турки вмешались в спор и заявили от имени султана, что возьмут это дело на себя, греки согласились на приемлемый компромисс, согласно чему расходы и сам ремонт будут осуществляться под наблюдением греческого патриарха. Таким образом, всего лишь за семнадцать дней с момента приезда Великого элчи был разрешен трудный дипломатический спор, который досаждал державам почти три года»[1212].

Спор о святых местах и ход дипломатических переговоров в столице Османской империи с каждым днем приобретали все больший интерес жителей Европы и вскоре вытеснили другие новости с первых полос газет. Со всех уголков континента взоры были устремлены в сторону Константинополя. Это было время, когда общественное мнение впервые стало важнейшим инструментом политики, и оно же во многом начало формировать эту политику.

Именно это прекрасно понимал британский посол, когда, решая одну проблему, всячески заострял в определенном свете другую. Справедливости ради следует сказать, что нетерпеливый настрой, какой устами Меншикова выказывал двор Петербурга, был полностью на руку Стрэтфорд-Каннингу и формировал негативное общественное мнение европейцев по отношению к России. В конечном итоге на все российские требования и ультиматумы турки, по совету Стрэтфорд-Каннинга, ответили вежливым отказом, и недовольный Меншиков и его посольство 21 мая 1853 года покинули столицу Османской империи. Дипломатические отношения между двумя государствами были прерваны[1213].

Турецкая несговорчивость выводила из себя Николая I и его ближайшее окружение. Они догадывались, что упрямство южных соседей подпитывается из Англии и Франции, но до какой степени и до каких пределов, понятия не имели. Учитывая исторические обстоятельства, в Петербурге упорно продолжали не верить в англо-французское согласие и единую позицию. Царь решил дожимать турок всеми возможными способами, а войны между Россией и Османской империей император не опасался, полагая, что русские в открытом столкновении быстро добьются успеха.

В последовавшие недели Россия и Турция обменялись нотами, в которых каждая сторона осталась на своих позициях. Тогда в качестве решающего аргумента царское правительство решило продемонстрировать военную силу. 2 июля 1853 года русские войска пересекли реку Прут и заняли Молдавию и Валахию. Эти действия Николай I обосновал в своем манифесте тем, что, «истощив все убеждения и с ними все меры миролюбивого удовлетворения справедливых Наших требований, признали Мы необходимым двинуть войска Наши в придунайские княжества, дабы доказать Порте, к чему может вести ее упорство… Не завоеваний ищем Мы; в них Россия не нуждается. Мы ищем удовлетворения справедливого права, столь явно нарушенного. Мы и теперь готовы остановить движение Наших войск, если Оттоманская Порта обяжется свято соблюдать неприкосновенность Православной Церкви»[1214].

Тем временем Стрэтфорд-Каннинг предпринял энергичные меры, чтобы сподвигнуть свое правительство на решительные действия. Поскольку в правительстве Ее Величества было много сторонников «жесткой линии» по отношению к России, то уже 8 июня 1853 года английская эскадра покинула Мальту и направилась к берегам Турции. Буквально за несколько месяцев роли поменялись — теперь Англия играла первую скрипку в разворачивавшейся драме на Востоке.

Что же в это время предпринимает Франция? Чтобы ответить на этот вопрос, следует дать хотя бы общий обзор общественного мнения, складывавшегося в это время в Европе. Кризис на Востоке в глазах европейцев был результатом, прежде всего, грубых требований Российской империи к своему более слабому соседу, выполнение которых неминуемо приведет к потере политической независимости и утрате территорий. На берегах Босфора, Балканах и Восточном Средиземноморье утвердится российский флаг, что в корне поменяет геополитическую ситуацию в Азии и Европе.

Николай I и его страна представлялись оплотом реакции, всячески подавлявшей любые либерально-революционные движения. Так, в 1849 году Россия вторглась в Венгрию и помогла австрийской монархии разгромить венгерскую революцию. Царская власть преследовала бойцов венгерской армии и предъявила ультиматум Турции. Поддерживала дворянско-монархическую власть в Австрии, Пруссии и других германских государствах. Николай I снискал истовую нелюбовь социалистов, либералов, буржуа и новой аристократии. В их глазах российский самодержец был настоящим «жандармом». Он и сам не скрывал, что порядки, какие установились в Европе после 1848–1849 годов, противоречили основам его мировоззрения, устройству его государства и вековым европейским ценностям. Противодействие Наполеону III было ярким тому доказательством. Поэтому занятие русскими в начале июля 1853 года Молдавии и Валахии было воспринято в общественном сознании как «акт пиратства». Европейская пресса захлебывалась от возмущения, а общественное мнение требовало принять самые энергичные меры.

Франция не была исключением, но здесь призыв общества накладывался на предвыборные обещания Луи Наполеона вернуть былую славу и престиж страны. За небольшим исключением старых аристократов, которые видели в Николае I гаранта дворянских традиций против революций, остальные требовали действий. Это было на руку Наполеону III, кто в данной ситуации мог «ликвидировать» единую коалицию великих держав против Франции, сложившуюся по итогам наполеоновских войн и закрепленную договоренностями на Венском конгрессе 1814–1815 годов.

Истинные мотивы императора французов были сформулированы позднее Друэном де Люисом: «Вопрос о Святых местах и все, что к нему относится, не имеет никакого действительного значения для Франции. Весь этот восточный вопрос, вызывающий столько шума, послужил императорскому правительству лишь средством для того, чтобы расстроить континентальный союз, который в течение почти полувека парализовывал Францию. Наконец представилась возможность посеять раздор в могущественной коалиции, и император Наполеон ухватился за это обеими руками»[1215]. Но каким образом это сделать?

Австрия и Пруссия представляли собой аристократически-монархические режимы, опасавшиеся территориальных споров с набиравшей силой Францией. К тому же эти центральноевропейские державы находились под сильным российским влиянием, что не позволяло им создать тесного союза с императорской Францией. А вот с Великобританией, при определенных обстоятельствах, найти общий язык вполне возможно. Наполеон III, вопреки мнению многих французов, полагал, что союз с Англией не только возможен, но и необходим. Правда, для этого требовалось преодолеть сопротивление определенных кругов в обеих странах. Таким образом, французское правительство ловко воспользовалось нарастанием общеевропейской напряженности, вытекавшей из «турецкого вопроса».

22 марта Министерство иностранных дел выпустило декларацию, в которой указывалось, что правительство Франции рассматривает турецкую проблему как общеевропейскую. «Если хотя бы один российский солдат пересечет границу Турции, Франция будет считать себя свободной от каких-либо обязательств, налагаемых на нее договорами 1815 года (Венским конгрессом), и вправе действовать по своему усмотрению»[1216]. Любое территориальное увеличение Российской или Австрийской империй, говорилось в декларации, приведет к аналогичным шагам Французской империи. При этом Наполеон III не делал секрета, что его взгляд обращен на Бельгию. К тому же в начале 1853 года франко-бельгийские отношения достигли критической точки. Бельгия решила удалить из своей армии всех служивших в ней французских офицеров. 22 марта посланник Наполеона III в Брюсселе Бутенваль пришел к бельгийскому министру иностранных дел Брушеру и вручил тому угрожавшее послание: начало военных действий в Турции будет сигналом для французского вторжения в Бельгию[1217].

Одним из гарантов независимости и нейтралитета Бельгии была Великобритания, поэтому, как говорит Трубецкой, «король Леопольд обратился к своей племяннице, королеве Виктории. Первой реакцией Лондона на французскую угрозу было смятение и растерянность. Однако вскоре эти чувства улеглись, и британское правительство обещало Бельгии полную поддержку, если события примут столь неблагоприятный характер. Тем не менее Франция не изменила своих намерений. Газета „Таймс“ в марте 1853 года отмечала: „Если Россия, пренебрегая условиями договоров, силой захватит Константинополь, другие державы могут также вторгнуться в любую соседнюю страну… Первый шаг к расчленению Турции приведет к перекраиванию всей карты Европы“»[1218].

«На следующий день после встречи Бутенваля с Брушером, — продолжает Трубецкой, — Абердин сделал недвусмысленное заявление о британской политике касательно Турции. Оккупация Константинополя Россией или Австрией „является несовместимой с британской позицией… и рассматривается как неприемлемая акция“. Британия намеревалась помогать Турции. Падение султана рассматривалось лишь как отдаленная возможность — Турция вовсе не стояла на краю гибели. Британия желала в полной мере сотрудничать с Россией в поддержке Оттоманской империи и превыше всего была заинтересована в сохранении мира. Правительство Ее Величества „будет оказывать содействие Турции исходя из убеждения, что любая нестабильность на Востоке непременно станет источником раздора на Западе“. Падение Бельгии признавалось недопустимым — дядя Виктории должен остаться на троне. „Бельгийский вопрос“ послужил толчком для изменения британской позиции по „восточному вопросу“»[1219]. Тем самым британское правительство в полной мере определило свою позицию, поэтому Наполеон III продолжал выстраивать политику, направленную на укрепление сотрудничества с Англией.

24 мая 1853 года император французов предложил британскому правительству союз с целью противодействия экспансии России[1220]. Правительство Ее Величества сочло за лучшее принять предложение французов.

31 мая Наполеон III отдал распоряжение французской эскадре направиться к Дарданеллам. К этому моменту там уже находилась британская флотилия. 10 июня французское правительство предложило провести конференцию государств — участников Лондонской конвенции о проливах 1841 года для разрешения конфликтной ситуации на Востоке. Однако это предложение не нашло поддержки у России и Австрии.

Напряжение достигло наивысшей точки. По сути, вопрос стоял так — кто первый сделает неверный шаг. Не соизмерив все реальные обстоятельства и последствия, этот шаг совершил Николай I, отдав команду перейти Прут.

Через три дня после того, как русские войска переправились через Прут, объединенный англо-французский флот получил приказ следовать в Безикскую бухту у входа в Дарданеллы. Приказ предписывал французским и английским судам «не входить в Дарданеллы до тех пор, пока Россия не начнет военные действия и Порта не объявит, что находится в состоянии войны»[1221]. Целью передвижения флотов было исключительно сохранение Оттоманской империи.

Присутствие мощного союзного флота и негласная поддержка дипломатов из Западной Европы вселяли уверенность в турецкое правительство. На посту министра иностранных дел Турции, сторонника сближения с Россией, Рифаат-пашу сменил англофил и реформатор Решид-паша[1222]. Это привело к тому, что Османская империя окончательно отошла от политики любых односторонних уступок в пользу России. Теперь разговор шел на равных. Российские ультиматумы и требования уже не могли запугать диван султана.

Тем временем русское военное присутствие в дунайских княжествах и наличие мощного союзного флота в Проливах привело к тому, что каждая сторона обвиняла другую в милитаристских приготовлениях и нарушении договоренностей. При этом, формально, именно русское правительство нарушило установленные международные границы, а британские и французские корабли в соответствии с конвенцией 1841 года не вошли в Черное море.

Для петербургского двора дело начало принимать неблагоприятный оборот. Неожиданный союз между Англией и Францией сулил большие неприятности, и встревоженный Николай I попытался получить гарантии поддержки от Австрии и Пруссии. Царь сразу же одобрительно отнесся к предложению австрийского министра иностранных дел Карла фон Буоль-Шауэнштейна собраться в Вене представителям Австрии, Англии, Франции и Пруссии для выработки решения, устраивавшего как Россию, так и Турцию.

Несмотря на то что общественное мнение было настроено антироссийски, правительства Великобритании и Франции не особо стремились довести дело до войны, поэтому австрийское предложение нашло отклик в Лондоне и Париже. Дипломаты великих держав в Константинополе уговорили турецкое правительство «ответить на занятие дунайских княжеств не объявлением войны, а простым протестом, который не исключал надежды на урегулирование вопроса»[1223].

К первому августа 1853 года был подготовлен соответствующий документ, получивший название «Венской ноты». По словам Трубецкого, это был «довольно туманно сформулированный документ, преследующий цель в основных пунктах удовлетворить Россию и при этом не слишком оскорбить Турцию. Документ этот подтверждал Кючук-Кайнарджийский договор 1774 года, признававший российский протекторат над православной церковью на территории Оттоманской империи. Кроме того, Турции вменялось в обязанность обсудить с Россией и Францией все предполагаемые изменения в положении религиозных общин. Все четыре страны — участницы совещания одобрили это решение, как и царь Николай, которого с ним негласно ознакомили. Принятый документ („Венская нота“), впрочем, имел существенный недостаток — он все же наносил обиду Порте. Султан не мог согласиться с ним, не потеряв достоинства. Тем не менее соглашение было достигнуто, и острота проблемы, похоже, была снята»[1224]. «Венская нота» была официально направлена в Петербург и в Константинополь. Забрезжила надежда, что острый конфликт может быть решен мирным путем с наименьшими уступками и без потери престижа всех сторон.

«Император Николай, — утверждают российские историки, — сразу же согласился с предложением держав. В Петербурге усмотрели в этом демарше европейской дипломатии счастливый случай все-таки выпутаться из становившегося все более опасным кризиса с наименьшими потерями. Государю, вероятно, понравилось упоминание в ноте о договорах, заключенных после победоносных для России войн. Он лишь потребовал, чтобы султан также принял ноту без каких-либо оговорок. Однако этого не произошло. Турецкая дипломатия нашла в формулировках ноты предпосылки для вмешательства России во внутренние дела Османской империи. В Константинополе усиливались воинственные настроения. Решид-паша снабдил „Венскую ноту“ такими оговорками, которые в Петербурге были сочтены неприемлемыми»[1225]. Турцию охватил милитаристский угар, подогреваемый фанатичными исламистами. Султан оказался под мощным давлением своих подданных.

Отказ Константинополя принять «Венскую ноту» в первоначальной редакции возмутил Николая I и его двор. Теперь уже российская дипломатия обвиняла «турок и их иностранных советников». Царь наотрез отказался идти на какие-либо уступки туркам[1226]. Дальнейшие усилия Буоля и дипломатов великих держав усадить за стол переговоров Россию и Турцию ни к чему не привели. Более того, Англия и Франция стали склоняться к односторонней поддержке Османской империи.

В конце сентября — начале октября 1853 года Николай I посетил Австрию и Пруссию, где встретился с Францем Иосифом и Фридрихом Вильгельмом IV. В ходе бесед с монархами и государственными деятелями двух государств царь пытался заручиться их поддержкой. Однако самое большее, чего он смог добиться, это слова о нейтралитете, который мог перерасти в поддержку стран, выступавших против России. О состоянии Николая I в этот момент свидетельствует следующий отрывок из его письма графу Ивану Паскевичу: «Австрии трудно, много забот по Италии и Венгрии; этим извинить можно только ее нейтралитет. Пруссия дрожит при виде Франции и Англии. Вот наши союзники. И то хорошо, что не пристают, по крайней мере, к врагам»[1227].

К началу октября 1853 года ситуация в Турции стала полностью благоприятствовать тем силам, которые считали войну с Россией единственно верным решением. Недалеко от Проливов стоял мощный англо-французский флот, дипломатический корпус в Константинополе поддерживал турецкое правительство, общественное мнение в Европе было на стороне Османской империи, а подданные султана были настроены весьма воинственно. Султан Абдул-Меджид созвал Большой совет, который в конце сентября рекомендовал начать военные действия.

8 октября 1853 года турецкий главнокомандующий на Балканах Омер-паша потребовал от командующего русскими войсками в Молдавии и Валахии Михаила Горчакова в пятнадцатидневный срок вывести войска из княжеств[1228].

16 октября султан Абдул-Меджид объявил о состоянии войны с Россией[1229].

22 октября в Проливы вошла союзная эскадра.

23 октября турецкие войска переправились через Дунай и начали военные действия против русских войск.

1 ноября Николай I подписал Манифест о войне с Османской империей[1230], в котором объяснил свое видение сложившейся ситуации тем, что

«…все старания Наши склонить Порту мерами дружеского убеждения к чувству правоты и добросовестному соблюдению трактатов оставались бесполезными… но … Мы сохранили еще надежду, что Порта, в сознании своих заблуждений, решится исполнить справедливые Наши требования. Ожидания Наши не оправдались. Тщетно даже главные европейские державы старались своими увещеваниями поколебать закоснелое упорство турецкого правительства: на миролюбивые усилия Европы, на Наше долготерпение оно ответствовало объявлением войны и прокламацией, исполненной изветов против России. Наконец, приняв мятежников всех стран в ряды своих войск, Порта открыла уже военные действия на Дунае. Россия вызвана на брань: ей остается — возложив упование на Бога — прибегнуть к силе оружия, дабы понудить Порту к соблюдению трактатов и к удовлетворению за те оскорбления, коими отвечала она на самые умеренные Наши требования и на законную заботливость Нашу о защите на Востоке православной веры, исповедуемой и народом русским».

Таким образом, Российская и Османская империи находились в состоянии войны. Боевые действия развернулись в дунайских княжествах и в Закавказье.

В это время Франция и Англия опять поменялись ролями. Если Париж всячески подстегивал ситуацию, отбросив уже любые мысли о мирном урегулировании, а де Лакур стал «ястребом», требуя незамедлительного ввода боевых кораблей в Проливы, то Лондон до последнего противился мысли нарушить конвенцию 1841 года, а Стрэтфорд-Каннинг пытался умерить пыл французского коллеги.

30 ноября 1853 года русская эскадра под командованием вице-адмирала Павла Нахимова неожиданно появилась в Синопской бухте на южном побережье Черного моря и в ходе трехчасового боя полностью уничтожила находившуюся там турецкую эскадру. Это было последнее сражение эпохи парусных флотов. В результате Синопского сражения перевес на Черном море перешел к российскому флоту.

Однако это событие было с негодованием встречено в Западной Европе. Общественное мнение и пресса со всей страстью задавались вопросом: как союзные корабли могли допустить, чтобы на Черном море творилось «форменное избиение»[1231] флота страны, которую Англия и Франция призывали защищать. Политики считали нецивилизованным варварское уничтожение турецкого флота в сотнях миль от дунайских княжеств, где происходили основные боевые действия.

В правительствах обоих государств склонялись к тому, что участие в войне против России становится неизбежным. Однако были и сдерживавшие факторы, которые препятствовали странам окончательно сорваться в пропасть войны. В Великобритании часть деловых кругов была настроена явно антимилитаристски. Любая война — это убытки, препятствия для свободной торговли, замедление деловой активности. Британия имела обширные торговые связи с Российской империей. Россия покупала английскую промышленную продукцию и поставляла сырье. Разрыв неминуемо приводил к тому, что огромный рынок восточноевропейского государства закрывался для английских предпринимателей.

Не все гладко было и в Париже. Хотя, с одной стороны, по словам Трубецкого, «Наполеон пребывал в превосходном настроении: связи между Францией и Британией крепли, и этот дипломатический успех был достоин его славного имени. Но он и не думал останавливаться — Наполеону нужна была война, ибо только она могла осенить его воинской славой. Успех в войне не только укрепит положение французского императора в Европе, но и благоприятно повлияет на внутренние дела в стране. Победа над Россией реабилитирует Францию после поражения его дяди, а также заставит людей забыть о нарушении Луи Наполеоном клятвы 2 декабря 1851 года и последовавшем за переворотом кровопролитии. Да, война была ему необходима»[1232]. С другой стороны, британский посол во Франции Коули обращал внимание своего правительства на то, что настроения в Париже были весьма переменчивы и императорское правительство будет готово пойти на переговоры с русским кабинетом даже за спиной Британии и Турции[1233].

Много разговоров вызвал новогодний бал 1854 года во дворце принцессы Матильды, который императрица Евгения открыла совместно с российским послом графом Николаем Киселевым[1234]. Весь вечер императрица была любезна и обходительна с русским посланником. Это обстоятельство не укрылось от глаз иностранных дипломатов и государственных чиновников. По Парижу поползли слухи, что принцесса Матильда и ее русские друзья активно продвигают секретное соглашение между Францией и Россией[1235].

Однако в ночь с 3 на 4 января 1854 года французские и британские эскадры, находившиеся в Босфорском проливе, вошли в акваторию Черного моря[1236]. Как было заявлено, присутствие союзных кораблей должно было предотвратить любые враждебные действия русского флота против турок[1237]. В России эти действия были восприняты с возмущением. Две «западные» страны нарушили Лондонскую конвенцию о проливах 1841 года.

29 января 1854 года Наполеон III обратился к Николаю I. В послании император французов предпринял попытку уговорить российского самодержца не предпринимать шагов, которые могут быть истолкованы как попытка дестабилизировать ситуацию. В частности, на Россию была возложена вина за оккупацию дунайских княжеств, что «внезапно перенесло вопросы из сферы обсуждения в область действий»[1238].

Тем не менее Англия и Франция, по мнению Наполеона III, смогли убедить Турцию не рассматривать оккупацию Валахии как акт войны. Однако когда выяснилось, что соглашение, достигнутое в Вене, российское правительство истолковало в свою пользу и предъявило в качестве ультиматума, то это лишило Францию возможности оказать давление на Турцию, чтобы она приняла соглашение без поправок. Атака на турецкий флот в Синопе, когда британский и французский флоты находились в Босфоре с 3000 орудиями, была вызовом для Франции и Великобритании и нарушением обязательства России не осуществлять наступательных операций. По словам Наполеона III, было еще «не поздно предотвратить войну». Для этого нужно вывести российские войска из княжеств, и тогда Великобритания и Франция отзовут корабли из Черного моря. Он был уверен, что царь согласится с этим предложением, поскольку «Ваше Величество дало так много доказательств своей заботы о мире в Европе и так сильно способствовало благотворному влиянию на борьбу с духом беспорядка»[1239].

9 февраля 1854 года царь ответил Наполеону III. В своем послании Николай I заявил, что защищает привилегии христиан в Османской империи, завоеванные русской кровью. Ответственными за ситуацию являются Великобритания и Франция, поскольку турки никогда бы не рискнули напасть на русских в княжествах без британского и французского попустительства. Русские войска вошли в Валахию в ответ на приближение британского и французского флотов к Дарданеллам. Причем «задолго до того, как Англия решилась занять враждебную позицию, Ваше Величество выступило с инициативой отправить флот к Саламину». Что касается предложения о выводе войск с обеих сторон, то Россия придерживается позиции, какую она занимала с августа прошлого года — русские уйдут из княжеств, только если турки примут соглашение, достигнутое в Вене. Поскольку Великобритания и Франция являются сторонами данного соглашения, то Россия не согласится с иными условиями. «Независимо от того, что решит Ваше Величество, угрозы не заставят меня отступить. Моя уверенность в Боге и в моем праве. Я могу уверить, что Россия сумеет и в 1854 году показать себя такой же, какой она была в 1812 году»[1240], — завершил послание российский император.

Каждый виток напряженности между государствами находил свое отражение в общественном мнении. Впервые столь широко использовались печать и телеграф для создания информационно-пропагандистского эффекта. Оба письма, по распоряжению их отправителей, еще до получения адресатом были обнародованы и широко разошлись по Европе. От внимательного наблюдателя не укрылось, что в посланиях использовалась форма обращения «Monsieur mon ami», а не «Monsieur mon frère». Французам, которых в последние годы власть активно призывала вспомнить «славу отцов», не могло понравиться напоминание о событиях 1812 года.

В глазах западноевропейского обывателя (прежде всего во Франции и в Великобритании) ситуация выглядела следующим образом: «варварская Россия во главе с жандармом Николаем I» хочет захватить Турцию и лишить католический клир святынь в Палестине. Однако в полной мере цели, какие преследовала Франция в «Восточном вопросе», становятся ясны из обращения Наполеона III к палатам парламента от 2 марта 1854 года[1241].

«Мы стали свидетелями, как на Востоке, в условиях безмятежного мира, суверен внезапно потребовал дополнительных преимуществ от своего более слабого соседа и, поскольку он не получил их, вторгся в две провинции.

Одного этого было достаточно, чтобы призвать к оружию всех, кто противен беззаконию. Но у нас есть и другие причины для поддержки Турции. УФранции, как и у Англии, такой же большой интерес, возможно даже больший, чтобы влияние России на Константинополь не распространялось на постоянной основе, потому что править в Константинополе означает властвовать над Средиземным морем. И я полагаю, что никто из вас, господа, не скажет, что только у Англии есть жизненно важные интересы в этом море, которое омывает триста лиг наших берегов… Почему мы идем в Константинополь? Мы идем туда вместе с Англией, чтобы защитить дело султана не в меньшей степени, чем охранять права христиан; мы идем туда, чтобы защитить свободу морей и наше законное влияние в Средиземноморье».

В палатах французского парламента обращение Наполеона III нашло полное понимание, и кредиты на войну с Россией были одобрены.

Ответом на действия правительств Великобритании и Франции явился манифест Николая I от 21 февраля 1854 года о разрыве дипломатических сношений с Англией и Францией[1242].

22 февраля 1854 года первые британские подразделения покинули Англию, а 11 марта британская эскадра вышла из Портсмута и направилась в Балтийское море.

27 февраля министр иностранных дел Великобритании направил в Санкт-Петербург ультиматум, в соответствии с которым от России потребовали в течение шести суток приступить к выводу войск из Молдавии и Валахии таким образом, чтобы покинуть княжества к 30 апреля[1243]. Россия не ответила.

26 марта первые французские подразделения отправились в Турцию.

На следующий день, 27 марта, Великобритания объявила войну России[1244].

28 марта объявила войну России и Франция[1245].

К середине апреля французские и британские войска сконцентрировались в Галлиполи. 10 апреля 1854 года Франция и Великобритания подписали договор о союзе, который должен был способствовать совместным действиям двух государств против Российской империи[1246]. Через пять дней к этому документу присоединилась Османская империя. По договоренности между правительствами Франции и Великобритании единого руководства союзными войсками не было: британскими войсками командовал генерал Джеймс Сомерсет (лорд Рэглан), а французскими — маршал Сент-Арно. Таким образом, война между Россией и Турцией, которая уже разворачивалась в дунайских княжествах и в Закавказье, получила дополнительный импульс, и ее участниками оказались Великобритания и Франция.

Боевые действия затронули Черное море и Дунайский регион, российское Черноморское побережье, Крымский полуостров, Закавказье, Балтийское и Белое моря, дальневосточное побережье, полуостров Камчатка и Тихий океан.

В начале января 1854 года во Франции был опубликован декрет императора о призыве на действительную службу некоторых категорий военнообязанных. Призыв этот должен был дать армии до 30–50 тысяч человек. В общей сложности Франция могла выставить для участия в войне до полумиллиона солдат[1247].

Однако Наполеон III с самого начала отбросил мысль о широкомасштабном нападении на Россию с запада и продвижении в глубь ее территории. Поскольку Франция была ведущей сухопутной державой союзников, то и остальные государства альянса придерживались аналогичной позиции. Командование двух союзных армий по согласованию со своими правительствами пришло к выводу, что основными пунктами нападения сухопутных сил должны стать Севастополь на Черном море и Кронштадт на Балтийском. Кроме того, союзные корабли, используя свое преимущество над противником, должны были атаковать территорию Российской империи по всему водному периметру.

В мае — июне 1854 года французские и английские войска из Галлиполи переправились в Варну (Болгария)[1248].

На берегу Ла-Манша в Булони был разбит военный лагерь, где сосредоточилось 70 тысяч солдат французской армии[1249]. Эти силы предназначались для совместного выступления с британскими силами на Балтике.

К этому времени Австрия и Пруссия, которые формально продолжали оставаться нейтральными государствами, присоединились к союзникам в рамках обеспечения гарантии независимости Османской империи и ее территориальной целостности. В начале июля 1854 года, под угрозой столкновения с австрийской армией, русские войска были выведены из Молдавии и Валахии. По договоренности с Османской империей дунайские княжества были заняты австрийскими войсками[1250].

В июле командованием союзников обсуждался вопрос о высадке на Крымском полуострове. Однако 10 августа на складах Варны произошел сильный пожар. В английских и французских войсках вспыхнула эпидемия холеры. К августу в рядах союзников насчитывалось уже несколько сотен солдат и офицеров, умерших от болезней[1251]. Плохое снабжение (особенно английских частей) вызывало недовольство. Эти обстоятельства заставили на некоторое время отложить вопрос о высадке в Крыму.

В первые месяцы военной кампании Наполеон III уделял много внимания укреплению сотрудничества с Великобританией. Император часто встречался с британскими военными и политиками, принимал в Париже лорда Рэглана и двоюродного брата королевы Виктории герцога Кембриджского.

Пресса в обоих государствах восхваляла боевое сотрудничество англичан и французов. В ходе посещения императорской четой, лордом Рэгланом и герцогом Кембриджским Парижской оперы зрительный зал стоя, овацией и приветственными выкриками встречал иностранных гостей[1252].

На совет посла Коули перевести лагерь в другое место, чтобы не воскрешать дурную память у британцев о лагере Великой армии времен Наполеона I, император французов ответил, что подданным Ее Величества ничто не угрожает со стороны Франции[1253].

Наполеон III объявил, что Всемирная выставка пройдет в Париже в мае — ноябре 1855 года. Чтобы превзойти первую выставку, состоявшуюся в 1851 году в Лондоне, недалеко от Елисейских Полей начали воздвигать Дворец индустрии. Намечались грандиозные мероприятия, которые должны были символизировать стремительные перемены во Франции и европейское единство.

В середине июля 1854 года Наполеон III и императрица Евгения отправились на отдых в Биарриц. Евгения впервые побывала здесь в 1847 году, и ей там очень понравилось. Император решил построить для нее летнюю резиденцию. Роскошный особняк получил название «Вилла Евгения»[1254] (в настоящее время это фешенебельная гостиница Hôtel du Palais. — Прим. авт.). Великолепная погода способствовала превосходному отдыху императорской четы. К дочери приехала Мария Мануэла. Вслед за Наполеоном III и Евгенией в Биарриц потянулись вельможи и высокопоставленные государственные чиновники, иностранные дипломаты и гости, богатые люди. Биарриц становился одним из важнейших курортов империи.

15 августа 1854 года, в Национальный день (праздник во времена Второй империи, посвященный дню рождения Наполеона I. — Прим. авт.), император и императрица отправились из Биаррица в соседний городок Байонна и посетили там праздничные мероприятия[1255].

27 августа Наполеон III покинул Биарриц и отправился на север. Императрица и ее мать остались на курорте. В портовом городе Кале император встретился с бельгийским королем Леопольдом I.

В Булони император принял участие в широкомасштабных военных маневрах. Сюда же прибыл и супруг королевы Виктории — принц Альберт. Он провел в Булони четыре дня. Целями визита принца было укрепление британско-французского военного сотрудничества и координация действий командования двух государств. Небольшой городок наполнился английскими и французскими туристами. Наполеон III предпринял все усилия, чтобы принцу Альберту было комфортно на французской земле.

Неожиданно выяснилось, что, приверженец строгих правил, принц Альберт прекрасно поладил с императором французов. Они с удовольствием общались и проводили вместе много времени. Супруг королевы удивлялся, как много француз курил сигарет[1256], но это нисколько не испортило его благоприятного мнения о главе Франции. Об этом по возращении в Англию он и поведал королеве Виктории.

Каждый день Наполеон III общался посредством телеграфа с императрицей Евгенией. Это вызывало всеобщий интерес. В прессе много писали о том, как современные технические достижения позволяли общаться людям, находившимся на разных концах страны. Сообщение, направленное из Булони, можно было прочитать уже через полтора часа в Биаррице. Время и расстояние под влиянием технического прогресса начинали стремительно сокращаться.

16 сентября 1854 года император покинул Булонь и отправился в Бордо, где его уже ожидала супруга. Через неделю они вместе вернулись в Булонь для смотра армии и проведения военных маневров[1257]. Превосходная манера держаться на лошади и умелая выездка императрицы вызвали восторг в войсках.

Австрийский министр иностранных дел Буоль, предчувствуя «грозовые раскаты», собиравшиеся не только над Россией, но в перспективе и над Австрией, всеми силами старался потушить разгоравшееся пламя войны. В Вене постоянно шли консультации, на которых дипломаты всех вовлеченных в конфликт стран пытались выработать приемлемую платформу для мирных переговоров. В августе 1854 года, утверждают российские авторы, австрийская дипломатия от имени великих держав предъявила России в качестве предварительных условий мирного урегулирования следующие четыре пункта[1258]:

Высадка французских и британских войск в Каламитском заливе.

Художник Ф. Барриа, 1859

1. Замена русского покровительства дунайским княжествам протекторатом пяти великих держав.

2. Свобода судоходства по Дунаю с установлением контроля держав над устьями реки.

3. Пересмотр конвенции 1841 года о черноморских проливах «в интересах европейского равновесия».

4. Замена опеки России над православным населением Османской империи коллективной гарантией прав христианских подданных султана со стороны всех великих держав.

Англия и Франция решили «не рассматривать и не обсуждать никаких предложений российского кабинета, которые не влекли бы за собой полного присоединения к означенным принципам». «Справедливо обиженный формой и существом представлений… император (Николай I. — Прим. авт.) не дал им никакого хода»[1259], — говорилось в министерском отчете.

Тем временем союзные войска и флот в Болгарии получили приказ сосредоточиться в заливе Балчика (южнее Варны) в первую неделю сентября. Главной целью был определен захват Севастополя[1260].

7 сентября 1854 года союзный флот с 58-тысячной армией отплыл в сторону устья Дуная и оттуда направился к западному побережью Крымского полуострова.

14 сентября в Каламитском заливе (недалеко от Евпатории) началась высадка англо-французско-турецких войск. Она продолжалась до 18 сентября, и через два дня союзные части столкнулись на берегу реки Альма с русскими войсками. Сражение закончилось победой союзников. Поражение поставило российские войска в тяжелые условия. Командующий войсками князь Меншиков распорядился отвести главные силы армии на восток, за реку Черная. Дорога на Севастополь была открыта.

Союзная армия обходным маневром направилась к Балаклаве, тем самым обеспечив себе подвоз необходимых грузов морским путем, и 27 сентября обложила Севастополь.

29 сентября от холеры умер маршал Сент-Арно, и командование над французскими войсками принял генерал Франсуа Канробер[1261].

30 сентября в Париж пришла новость об успешной осаде Севастополя. На следующий день информация о взятии города появилась в Лондоне. В правительственных кругах и в прессе обоих государств это сообщение восприняли весьма настороженно. Однако 2 октября послы Турции в двух столицах официально подтвердили, что союзные войска уже находятся в Севастополе[1262].

Новости об успехах в Крыму были с огромным воодушевлением встречены в Булони. Наполеон III и Евгения провели смотр войск, восторженно встречавших императорскую чету. Император обратился с речью к армии, в которой сделал акцент, что «не сомневался в том, что штандарты союзных армий будут развеваться над стенами Севастополя»[1263].

Однако 5 октября появилось опровержение новости о захвате Севастополя. Подтвердилось только, что союзные войска начали осаду города[1264]. В правительственных кругах, обществе и прессе выплеснулась волна недовольства. Началось расследование по факту распространения ложных сведений. Тем не менее популярность Наполеона III значительно возросла. В массе своей французы поддержали позицию императора по вопросу Святых мест и противодействия России в Турции. Впервые за многие годы французская дипломатия не только на равных разговаривала с другими великими державами, но и сама формировала позицию большинства стран континента.

Действия Франции с одобрением были восприняты французскими левыми, эмигрантами, итальянскими, венгерскими и немецкими революционерами. Мадзини и Гарибальди призвали Сардинское (Пьемонтское) королевство примкнуть к англо-французскому союзу. Лайош Кошут призвал Англию и Францию нанести поражение не только России, но и австрийской монархии. Карл Маркс считал необходимым укрепить военный союз Франции и Англии, чтобы победить царизм[1265]. Арман Барбес, приговоренный к пожизненному заключению, из тюрьмы Бель-Иль 18 сентября 1854 года написал письмо Наполеону III, в котором заявил, что полностью поддерживает действия императорских властей и желает победы французскому оружию[1266].

3 октября император распорядился немедленно освободить Барбеса и послал министру внутренних дел письмо следующего содержания[1267]:

«Заключенный, который, несмотря на долгие страдания, сохраняет такие патриотические чувства, не может при моем правлении оставаться в тюрьме. Освободите его немедленно, без всяких условий».

Барбеса освободили, но он был не рад этому и несколько дней добровольно оставался в тюрьме. Приехав в Париж, продолжал говорить об узурпации власти Луи Наполеоном и через некоторое время покинул страну.

Наполеон III, император Франции.

Художник Ш. Бутибон, 1856

Крымская эпопея продолжалась. Союзники осаждали и бомбардировали Севастополь. 25 октября и 5 ноября 1854 года произошли сражения у Балаклавы и Инкермана. Несмотря на победы в этих сражениях, в Париже и Лондоне начали осознавать, что быстрой победы не будет и война начинает принимать затяжной характер. Приближалась зима. Союзное командование приняло решение продолжить осаду Севастополя[1268].

В российских верхах настроение было тяжелым. Уходивший год принес разочарования и поражения. Были потеряны дунайские княжества. Враг вступил в пределы империи, и армия в Крыму потерпела ряд чувствительных поражений. Осажденный в Севастополе гарнизон героически отбивал атаки, но испытывал огромные проблемы. Вражеские флотилии и войска атаковали империю на Балтийском и Белом морях, на Тихом океане. Союзный флот появлялся даже недалеко от столицы. Только ситуация в Закавказье развивалась в пользу русского оружия. С учетом этого в конце ноября 1854 года российское правительство проинформировало австрийский кабинет, что Петербург готов начать переговоры на основе четырех пунктов от августа 1854 года[1269].

Вместе с тем французское и британское правительства предпринимали энергичные меры, чтобы склонить к участию в войне Австрийскую империю и Прусское королевство. Если бы эти германские государства присоединились к союзным державам, то положение России значительно ухудшилось бы. Однако в Вене и Берлине были не в восторге от мысли начать войну с Россией. Это было обусловлено рядом причин. Прежде всего следует отметить, что Австрия и Пруссия выступали соперниками по вопросу доминирования в Германии. Прусское правительство не желало портить отношения с Санкт-Петербургом и видело своих врагов в Вене и Париже. Несмотря на склонность Николая I к дружбе с Францем Иосифом, Российская империя была надежной опорой для королевства Фридриха Вильгельма IV. Кроме того, множество небольших германских государств не только не испытывали ненависти к России, но и, помня недавнее прошлое, ощущали потребность в ее поддержке.

Австрийский двор не хотел укрепления России на Черном море и на Балканах. С большой тревогой венские политики думали о своих славянских подданных, которые могли бы под русским влиянием организовать «вторую Венгрию»[1270]. Поэтому правительство Франца Иосифа до определенной степени приветствовало успехи союзников и, воспользовавшись договоренностями с ними, ввело войска в Черногорию и дунайские княжества.

С другой стороны, рост внешнеполитических аппетитов Парижа вызывал в Вене глубокую обеспокоенность, поскольку Наполеон III оставался ярым сторонником «принципа национальностей» и симпатизировал итальянцам. В перспективе вырисовывался очередной раунд борьбы за австрийские владения на Апеннинах, в ходе которой на стороне итальянцев могла выступить императорская Франция.

Тем временем Пьемонтское (Сардинское) королевство оправилось от поражения в войне с Австрией в 1848–1849 годах. Небольшое североитальянское государство стало символом либерализма и свободы. Сюда устремилось множество людей, для кого объединение Италии стало смыслом жизни. Пьемонтское королевство не только не отказалось под давлением Австрии от конституции и либеральных свобод, но и активно развивало промышленность, торговлю, внешние связи и укрепляло армию.

В ноябре 1852 года сардинский король Виктор Эммануил II утвердил главой правительства либерала и реформатора Камилло Кавура[1271]. Новый премьер-министр был убежденным сторонником объединения Италии под главенством Пьемонта, но считал, что для борьбы с Австрией необходима помощь великих держав, прежде всего Франции и Англии. По мере нарастания «Восточного кризиса» Кавур все больше настаивал на активном участии Сардинии в войне против России на стороне союзников. Королевство не имело каких-либо особых претензий к Российской империи, но ставка в Турине делалась на то, что полноценное участие войск Пьемонта в боевых действиях даст возможность встать в один ряд с великими державами и впоследствии участвовать в мирных переговорах, на которых озвучить «итальянский вопрос».

Чем больше Вена затягивала вопрос о своем участии в Крымской войне, тем активней в Турине говорили о вступлении в союзный альянс. Кроме того, с февраля 1853 года были прерваны дипломатические отношения между Сардинским королевством и Австрийской империей.

Политику пьемонтского правительства в этот момент Дебидур охарактеризовал следующим образом: «Чтобы иметь впоследствии возможность потребовать более высокую плату за свои услуги, Сардиния пожелала вступить в коалицию не как простой подручный союзник, а как равноправный с другими договаривающимися сторонами контрагент, на свой страх и риск. Ввиду этого она предложила снарядить отличный экспедиционный корпус численностью в 15 тысяч человек, который должен был оставаться под командованием пьемонтского генерала, и согласилась принять не иначе как в виде займа субсидии, предоставленные ей Англией на содержание этой маленькой армии. На этих условиях Кавур подписал 26 января 1855 года акт, в силу чего Виктор Эммануил II присоединился к англо-французскому союзу от 10 апреля 1854 года. Объединение Италии родилось из этого договора»[1272].

Понимая всю пагубность политики Франции и Англии для своих интересов, Австрийская империя пошла навстречу союзникам и 2 декабря 1854 года заключила с ними договор[1273]. По этому документу Австрия не могла вступать в соглашения с Россией без консультаций с западными державами. Они обещали помощь Австрии в случае ее войны с Россией. Три союзные державы обязались совместно защищать дунайские княжества от русского нападения. В связи с принятием Россией четырех пунктов они соглашались начать с ней переговоры.

В конце 1854 года в Вене начались переговоры между представителями союзных держав и России. Шли они медленно. Николай I не спешил идти на какие-либо уступки противникам и рассчитывал поправить дела на поле боя, чтобы диктовать уже свои условия[1274].

Несмотря на все сложности, война с Россией имела положительное значение для имиджа Наполеона III. Он стал очень популярен в Великобритании. В британские газеты начали попадать материалы, повествовавшие о тяжелом материальном положении действующей армии. Нехватка провианта, теплых вещей, проблемы с подвозом грузов, распространение болезней, плохое командование, большие потери, ужасавшее положение раненых и больных стали предметом разоблачительных публикаций на страницах газет. Британская пресса ставила в пример своему командованию и правительству действия французов. Считалось, что французы гораздо более подготовлены и профессиональны, нежели их английские товарищи по оружию.

Ридли приводит следующий любопытный пример: «Когда Мериме приехал в Англию в июле 1854 года, он обнаружил плохенькие портреты Луи Наполеона и Евгении по всему Лондону, услышал на каждой улице барабанную дробь, выстукивающую „Марсельезу“, поскольку британцы думали, что они играют национальный гимн Франции. Эти музыканты и не подозревали, что за исполнение этого произведения в Париже их тут же арестовали бы»[1275].

В феврале 1855 года Наполеон III решил отправиться в Крым и принять личное командование над армией под Севастополем. «Это решение, — продолжает Ридли, — чрезвычайно взволновало его министров. Императору по имени Наполеон было желательно привести свои армии к блестящим победам на поле боя. Но что случится, если после прибытия императора в Крым блестящих побед не последует? Что будет с режимом, если он потеряет там свою жизнь? И что могут сделать враги во Франции во время его отсутствия за границей? Даже великий Наполеон I столкнулся с неудачным восстанием в Париже во время своего похода в Россию в 1812 году. При этом императорский режим тогда был гораздо лучше консолидирован, нежели режим Наполеона III в 1855 году»[1276].

Этому замыслу воспротивились и в Лондоне. В начале войны было решено сохранять независимое командование по национальному признаку, а появление на фронте первого лица государства кардинально меняло ситуацию. Более того, кое-кто считал, что победа союзных войск под единоличным командованием императора будет воспринята в мире как победа Франции.

Несмотря на противодействие, Наполеон III хотел прибыть к своим войскам в Россию. В одном из писем новому премьер-министру Великобритании Палмерстону он напомнил, что «когда предполагаемое подкрепление достигнет Крыма, силы союзников составят 149 тысяч человек, из которых 102 тысячи будут французы по сравнению с 20 тысячами британцев, 15 тысячами пьемонтцев и 12 тысячами турок»[1277]. Дело дошло до того, что в Булонь прибыл британский министр иностранных дел Кларендон с целью убедить императора не ехать в Крым. Он объяснял Наполеону III, что английское население и военные не поймут, если британские вооруженные силы будут поставлены под командование французов[1278].

Французский кабинет также всячески отговаривал главу государства от поездки. С другой стороны, императрица Евгения считала необходимым личное присутствие и командование в Крыму своего супруга. Она даже допускала мысль отправиться вместе с ним в действующую армию. Наполеон III отказался от своей затеи только тогда, когда была достигнута договоренность о его официальном визите в Великобританию.

* * *

В начале марта 1855 года Европу облетела новость о смерти Николая I. Император отошел в мир иной 2 марта в Зимнем дворце в Петербурге. В европейской прессе и в общественном мнении получило хождение версия, что под грузом военных неудач и тяжелого положения внутри страны российский монарх покончил с собой[1279]. Однако убедительных доказательств этой версии не было.

На российский престол вступил старший сын Николая I — Александр II. В дипломатических кругах заговорили о возможных изменениях во внешней политике Российской империи и скором завершении войны. Правда, первые документы и шаги нового царя свидетельствовали о продолжении государственного курса, который был при прежнем монархе. Несмотря на это, в середине марта 1855 года в Вене возобновились переговоры между Австрией, союзниками и Россией об условиях окончания войны[1280]. Российскую делегацию представляли Александр Горчаков и Владимир Титов.

Заседания в Вене шли своим чередом, но прорыва, который мог бы удовлетворить все стороны, достичь не удавалось. Австрийский министр иностранных дел Буоль стремился найти способ разрешить проблемы, приведшие к войне. Он осознавал, что продолжение конфликта будет иметь в последующем самые пагубные последствия для Австрии. Но, как полагали все, аргументы дипломатов должны были подкрепляться гулом артиллерийской канонады и победными реляциями. Севастополь оставался в руках у русских. Союзники не хотели терять свое лицо и прилагали максимум усилий, чтобы его захватить. Каждая из сторон ожидала решительного военного успеха, чтобы сторговаться на самых выгодных для себя условиях.

* * *

В превосходный солнечный день 16 апреля 1855 года начался официальный визит главы французского государства в Великобританию. В этот день императорская чета на военном корабле Pélican покинула гавань Кале и отправилась в сторону Британских островов[1281].

Через несколько часов на пирсе Дувра, окутанном туманом, Наполеона III и Евгению под звуки Partant pour la Syrie встречал принц Альберт. Отобедав в Lord Warden Hotel, высокие гости в сопровождении принца Альберта в специальном железнодорожном составе направились в Лондон. На всем пути движения поезда Наполеона III и императрицу приветствовали толпы англичан. Они прибыли на Bricklayers Arms Station в Лондоне и в открытой коляске в сопровождении конного эскорта поехали через весь город к станции Paddington, где их ждал другой специальный поезд, доставивший в Виндзорский замок.

По ходу движения по улицам Лондона Наполеон III с огромным удовольствием показывал Евгении места, где он жил и останавливался, а английская публика, заполнившая все улицы, внимательно рассматривала императора французов и его прелестную супругу. От множества острых женских глаз не ускользнули элегантность и манеры императрицы, ее клетчатое платье, серая накидка и превосходная соломенная шляпка[1282].

В Виндзоре их встречала королева Виктория, которая провела высоких гостей по замку и показала их персональные апартаменты. Наполеон III и Евгения спали в кроватях, декорированных буквами «N» и «E». Причем кровать, в какой ночевал император, была той же, в какой спал царь Николай I во время своего визита в Англию в 1844 году[1283].

Неожиданно, в подтверждение слов супруга, королева Виктория обнаружила, что Наполеон III приятный и общительный человек. «Я не могу выразить, какие неописуемые эмоции наполнили меня: как многое [все] кажется похожим на чудесный сон»[1284], — записала вскоре в свой дневник королева Виктория. «Он [Луи Наполеон] очень спокойный. Его голос низкий и мягкий. Ничто не может быть более вежливым или любезным или более воспитанным, чем манера Императора — настолько все наполнено тактом»[1285], — продолжала королева.

Виктории импонировали не только манеры Наполеона III, но и его чувство достоинства и уважения. Она находила его «способным на доброту, привязанность, дружбу и благодарность»[1286]. «Император… очень экстраординарный человек, несомненно обладающий выдающимися качествами… удивительным самообладанием, редкой уравновешенностью, даже изяществом, огромным обаянием и вообще по своему характеру больше напоминающий немца, а не француза»[1287], — отмечала королева.

Она даже допускала мысль, что он был мистическим человеком, обладавшим незаурядным мужеством, стремлением к достижению поставленной цели, самодостаточным и в высшей степени таинственным. Кроме того, он во всем и всегда полагался на свою звезду, как сам говорил, и «верил во всякие предзнаменования и тайные знамения своей судьбы»[1288].

В честь высоких гостей был дан банкет, который, как говорит Кристофер Хибберт, «был устроен в зале Ватерлоо. Правда, в тот вечер из чувства такта его называли картинной галереей, чтобы не вызывать у гостей неприятных ассоциаций. Принц Альберт, склонный к грубоватым, но остроумным шуткам, заметил по этому поводу, что примет все меры безопасности на тот случай, если во время визита в Виндзор императора Бонапарта Георг III перевернется в гробу»[1289].

Веселье было в самом разгаре. Хозяева и гости Виндзора станцевали кадриль — Виктория с Наполеоном III, а принц Альберт с императрицей Евгенией. После кадрили под звуки вальса император галантно танцевал с четырнадцатилетней принцессой Викторией, старшей дочерью королевы и принца Альберта. «Как странно думать, что я, внучка Георга III, танцевала с императором Наполеоном, племянником злейшего врага Англии, а ныне моим ближайшим союзником, да притом танцевала в зале Ватерлоо! И этот союзник всего-то шесть лет тому назад проживал в моей стране как нищий, позабытый всеми изгнанник»[1290], записала в свой дневник королева.

Наполеон III был ласков и обходителен с детьми королевской четы. Особенно приятно Виктории было увидеть, как император общается с ее тринадцатилетним сыном Эдуардом, будущим английским королем Эдуардом VII.

Королева также была в восторге от императрицы Евгении. В своем дневнике королева записала следующее: «Ее манера — самая прекрасная вещь, какую я когда-либо видела. Она была такой нежной, грациозной и доброй… такой обаятельной и скромной»[1291]. При этом Виктория отметила, что в Евгении есть твердость, решительность и мужество. Обе царствующие женщины прониклись взаимной симпатией, переросшей в крепкую дружбу на всю жизнь. Наполеон III стал кавалером ордена Подвязки и поклялся в верности английской королеве и дружбе двух великих наций[1292].

Члены британского кабинета внушали Виктории, что сближение с Францией требует времени и осторожности. Однако в ходе переговоров в присутствии премьер-министра Палмерстона и министра иностранных дел Кларендона Наполеон III высказывался за самые тесные отношения между двумя странами. Он пытался развеять в глазах британцев опасения о возможных сепаратных переговорах с Россией. Целью союзников, по его словам, должна быть полная победа и послевоенное устройство таким образом, чтобы оно устраивало обе страны и исключало конфликты в Европе[1293].

Когда королева попыталась выяснить намерение императора лично отправиться в Крым и возглавить армию, он посетовал на инерцию командования и боязнь высшего генералитета взять на себя инициативу. Виктория и члены британского правительства, в свою очередь, отговаривали императора от этой затеи.

Через несколько дней на приеме у лорд-мэра Лондона, Наполеон III поблагодарил британцев за гостеприимство, которое они оказали ему в ходе визита и в те времена, когда он вынужден был жить на островах в изгнании. По его мнению, Франция и Англия придерживались единой точки зрения на политические и гуманитарные вопросы, стоявшие перед континентом. Интересы двух наций были переплетены посредством идей, которые сильнее, чем «батальоны и корабли… под их командованием». Что касается ситуации в Крыму, завершил свое выступление император, то «мое присутствие среди вас сегодня свидетельствует о моем неизменном стремлении к сотрудничеству в целях завершения войны и обеспечения „почетного“ мира»[1294]. Бурные аплодисменты, последовавшие после речи Наполеона III, подвели своеобразный итог официальному визиту главы французского государства в Великобританию.

В тот же вечер публика в театре Ковент-Гарден под звуки гимнов двух стран овацией встретила венценосных особ, которые приехали насладиться оперой Бетховена «Фиделио»[1295]. Королева Виктория, принц Альберт, политики и широкая общественность были очарованы французами и были склонны видеть во Франции доброго друга и партнера.

Наполеон III и императрица Евгения пригласили королеву Викторию и принца Альберта посетить Всемирную выставку в Париже. 21 апреля 1855 года императорская чета вернулась во Францию. По итогам визита Наполеон III написал королеве письмо, в котором выразил свою глубокую благодарность за прекрасный прием и сообщил, что «ввиду некоторых обстоятельств» он отказался от мысли поехать в Крым, чтобы возглавить там военную операцию против России[1296]. Кроме того, он выразил надежду, что скоро вновь встретится с королевой и принцем Альбертом на Всемирной выставке в Париже.

Однако через несколько дней королева Виктория и принц Альберт были чрезвычайно обеспокоены состоянием здоровья императора и императрицы. Днем 28 апреля 1855 года в Париже, на пути к Булонскому лесу, на Наполеона III было совершено покушение. Стрелявшим оказался двадцативосьмилетний итальянский революционер Джованни Пьянори[1297]. Итальянец сделал выстрел из пистолета и, увидев, что промахнулся, попытался сделать еще один, но подоспевший полицейский скрутил его. Подбежавшая толпа наверняка расправилась бы с террористом на месте, но полицейские спасли Пьянори от самосуда.

Как выяснилось впоследствии, итальянец был связан с Мадзини и в составе отрядов Гарибальди сражался против французов в 1849 году. Его попытка убийства императора была местью за интервенцию французов в Италию и удушение Римской республики. В мае 1855 года Пьянори был отправлен на гильотину.

Евгения испытала огромное потрясение, но Наполеон III сохранил присутствие духа и казался спокойным. Когда в Тюильри пришли сенаторы и выразили свою поддержку, император ответил, что не боится покушений, поскольку «есть люди, которые являются проводниками воли Всевышнего. Поэтому пока я не выполню свою миссию, я буду находиться в безопасности»[1298].

В тот же вечер, как и было запланировано, императорская чета отправилась в театр. Парижане овациями встречали на улицах проезд императорского экипажа[1299].

* * *

15 мая 1855 года Наполеон III в Париже торжественно открыл Всемирную выставку. Хотя день выдался дождливым и холодным, на открытии собралась огромная толпа парижан и иностранных гостей. Изначально предполагалось, что парижская выставка будет более масштабной, чем лондонская 1851 года. И действительно, в ней приняли участие 27 стран (Австрия, Бавария, Великобритания, Испания, Неаполитанское королевство, Папское государство, Перу, Португалия, Пруссия, Сардиния, США и другие). Было выставлено 20 839 экспонатов по сравнению с 13 937 в Лондоне. Организаторы парижской выставки потратили 11 миллионов франков, ее посетило 5162 тысячи человек. Британцы же потратили 7,5 миллиона франков, но на их выставке было более 6 миллионов посетителей[1300].

Несмотря на то что в Европе шла война, Всемирная выставка проходила под знаком экономического и социального развития Франции и других государств и символизировала устремление к прогрессу на континенте, в мире в целом. В это время столицу Франции посетило много иностранных гостей и туристов. В свете дружеских отношений между Францией и Великобританией наблюдался большой наплыв британцев, ради которых во многих общественных заведениях (кафе, рестораны, магазины, театры и т. д.) специально подбирали персонал, владевший английским языком.

Побывать на выставке было позволено даже пленным офицерам русской армии, которые содержались на территории Франции. Единственное, что требовалось от пленных, это дать честное слово, что после посещения экспозиций они вернутся в места содержания военнопленных[1301].

Тем временем на другом конце Европы продолжалась кровавая драма. Несгибаемый Севастополь все больше превращался в символ войны, от успеха борьбы за который зависел конечный итог противостояния. Одни стремились всеми силами удержать город-порт, а другие — не менее храбрые и целеустремленные — овладеть им.

Недовольный действиями своих войск, Наполеон III в мае 1855 года заменил Канробера генералом Жан-Жаком Пелисье на посту командующего французской армией[1302].

Несколько раз за весну и лето 1855 года союзники подвергали город мощным бомбардировкам и проводили решительные атаки на его укрепления. В годовщину битвы при Ватерлоо, 18 июня 1855 года, после мощнейшего артиллерийского обстрела союзные войска устремились на штурм Малахова кургана, ключевого пункта обороны города. Ценой огромных жертв русским удалось отстоять свои позиции[1303]. Союзники продолжали осыпать защитников города смертоносными артиллерийскими снарядами.

28 июня 1855 года от холеры умер фельдмаршал лорд Рэглан, и командование над английскими войсками принял генерал Джеймс Симпсон[1304]. Британские и французские корабли в очередной раз подступили к Санкт-Петербургу и блокировали Белое море.

Российская правящая верхушка и общество находились в гнетущем состоянии. Тяжелая война наложила свой отпечаток на всё. Недовольство при дворе вылилось в требование к командующему действующей армией Михаилу Горчакову предпринять действенные меры, чтобы облегчить положение осажденных в Севастополе и добиться изменений в ходе войны[1305]. Горчакову пришлось 16 августа 1855 года предпринять наступление на позиции французов и сардинцев у Черной речки, но сражение окончилось поражением русских. Потери русских были огромны — более 8 тысяч человек, из них более двух тысяч убитыми, в то время как союзники потеряли до 2 тысяч человек, из них около трех сотен убитыми[1306]. Результаты сражения у Черной речки были восприняты в российской армии и в стране крайне тяжело. Надежды на удержание Севастополя угасали.

В середине августа 1855 года Наполеон III и Евгения вернулись из Биаррица в Париж[1307]. На курорте они вместе провели немногим более двух недель. Эти дни были наполнены радостью и приятными предвкушениями. Прежде всего императрица почувствовала, что она снова беременна, а во-вторых, через несколько дней ожидался визит королевы Виктории и принца Альберта во Францию. Императорская чета была полностью поглощена приготовлениями к приезду высоких гостей.

Два дня спустя, оставив Евгению в Париже, Наполеон III отправился к Ла-Маншу. 18 августа 1855 года он поднялся на борт королевской яхты, которая пришвартовалась к пирсу Булони, и помог королеве Виктории спуститься по мостику, убранному красным ковром, на французский берег. Галантность императора не осталась незамеченной среди прибывших англичан.

На берегу в парадной форме выстроились французские гренадеры, собралась огромная толпа изысканно одетых женщин и мужчин, которые хотели своими глазами увидеть и стать участниками исторического приезда английской королевы во Францию.

Через несколько часов специальный железнодорожный состав доставил императора, королеву Викторию, принца Альберта, принцессу Викторию и принца Уэльского (Эдуарда) на Страсбургскую платформу Восточного вокзала Парижа[1308].

Визит Виктории действительно заслуживал самых громких эпитетов, поскольку британские монархи очень давно не посещали французскую столицу. Прошло уже более четырехсот лет с того момента, когда последний английский король (Генрих VI в декабре 1431 года) был в Париже с официальным визитом. К этому событию хозяева подготовились со всей тщательностью, и зрелище действительно оказалось потрясающим.

Английских гостей провезли по центральным улицам Парижа. На всем пути движения императора и королевского семейства их приветствовали толпы парижан (по некоторым данным, до 800 тысяч человек[1309]). Вдоль дороги выстроились шеренги солдат в парадной форме. Город был украшен флагами двух государств и баннерами, приветствовавшими королеву и членов ее семейства. При подъезде к Дому инвалидов в честь Виктории был произведен артиллерийский салют, следом, уже в честь императора, прозвучал еще сто один выстрел[1310]. Конечным пунктом поездки по улицам и бульварам столицы стал загородный Сен-Клу, где гостей встречала уже императрица Евгения.

Англичане были поражены размахом города, его широкими улицами, чистым воздухом, яркими красками, превосходно одетыми людьми и жизнью, буквально искрившейся под палящим августовским солнцем. Биограф королевы Виктории Хибберт утверждает, что королева «воспринимала все как „сказочный сон, в котором все кажется прекрасным“. Ее отвезли в королевский дворец Сен-Клу, где для гостей уже были подготовлены апартаменты, а все комнаты перекрашены в бело-золотистый цвет. Даже ножки стола, за ним сидела еще королева Мария Антуанетта, подрезали, чтобы королеве Англии было удобнее за ним сидеть. Стены комнаты украшали гобелены, а под балконом в королевском саду весело журчали многочисленные фонтаны. Королева Виктория была очень довольна таким приемом, а Париж показался ей самым прекрасным городом из всех, какие ей доводилось видеть»[1311].

Королева проявляла завидное любопытство ко всем сторонам жизни во Франции. Она пыталась увидеть и запомнить как можно больше, что временами вызывало недовольство придворных. За несколько дней она посетила Всемирную выставку и гробницу Наполеона I в Доме инвалидов, собор Парижской Богоматери, Лувр, Мальмезон, городскую ратушу, Сен-Жерменский дворец, где жил и умер в 1701 году в изгнании английский король Яков II.

Королева Виктория у гробницы Наполеона I, 24 августа 1855 года.

Художник Э. Уорд, 1860

Примечательно, что во время посещения Дома инвалидов, как утверждает Хибберт, неожиданно начался сильный дождь и прогремел гром. Все присутствовавшие были поражены этим совпадением. Королева приказала принцу Уэльскому опуститься на колено перед гробом Наполеона Бонапарта, и когда мальчик склонил голову перед прахом некогда самого могущественного врага Англии, королева расчувствовалась и чуть было не заплакала под звуки гимна «Боже, храни королеву». Даже на глазах прославленных французских генералов появились слезы. «Странно и замечательно в одно и то же время, — заметила королева. — Кажется, что, отдавая дань уважения покойному врагу, мы тем самым устраняем последние остатки вражды и соперничества между нашими странами. А новый союз между двумя самыми могущественными странами мира скреплен самими небесами»[1312].

Королева была так рада своему приезду и переполнена эмоциями, что с удовольствием приняла предложение императора проехаться тайком по улицам Парижа. Все это настолько вдохновило ее, что она даже высказала пожелание посетить столицу Франции в качестве простого туриста в следующем году.

В честь королевы Виктории и принца Альберта Наполеон III устроил шикарный бал в Версальском дворце[1313]. Английские гости опять были изумлены атмосферой праздника, устроенного французами.

Не меньше родителей радовались пребыванию во Франции принцесса Виктория и принц Уэльский. Наполеон III покатал на коляске по столице сына Виктории и вел с ним душевную беседу. Эдуард настолько проникся к императору, что однажды признался ему: «У вас замечательная страна. Я хотел бы быть вашим сыном»[1314]. Более того, принц Уэльский даже попросил разрешения у императрицы Евгении остаться с сестрой в Париже еще на несколько дней[1315].

27 августа 1855 года визит королевы Виктории и принца Альберта завершался. Утром они в сопровождении императора отправились из Сен-Клу на вокзал. Неспешно кортеж опять проезжал по улицам города, заполненным ликующей толпой. Наполеон III, сидевший в коляске рядом с королевой, разглядел в массе парижан стрелка Императорской гвардии без одной ноги, который на костылях безуспешно пытался пробраться сквозь толпу. Император остановил карету и, выйдя из нее, подошел к инвалиду. Он поинтересовался, где стрелок лишился ноги. Гвардеец ответил, что под Севастополем. Тогда Наполеон III снял со своего мундира орден Почетного легиона и повесил на грудь солдата[1316].

Вечером Наполеон III и английские гости были уже в Булони, откуда королевская яхта взяла курс на Британские острова.

Взятие французами Малахова кургана в 1855 году.

Художник А. Ивон, 1857

* * *

В начале сентября 1855 года союзные войска осуществили массированную бомбардировку Севастополя. Потери в рядах оборонявшихся были ужасны. 8 сентября союзники бросились на штурм города. Героическими усилиями русские войска смогли удержать в своих руках практически все укрепления, но французы овладели Малаховым курганом, что делало невозможным дальнейшую оборону Севастополя[1317]. Вечером того же дня Горчаков приказал оставить южную часть города.

«Захват Malakoff, — докладывал Пелисье императору, — заставил врага исчезнуть перед нашими орлами»[1318]. Через два дня союзные войска вступили в развалины Севастополя.

В то время, когда французы пробивались к Малахову кургану, в Париже на императора было совершено еще одно покушение.

Некий сумасшедший по имени Дельмар стрелял из пистолета в Наполеона III и императрицу, когда они входили в театр[1319]. Никто не пострадал. Несмотря на этот террористический акт, в Париже было праздничное настроение. Вслед за новостями о победе в Севастополе столица украсилась иллюминацией. Всех охватило ощущение скорого окончания войны.

Оно окончательно окрепло 29 декабря, когда три полка Императорской гвардии с триумфом вернулись из Крыма в Париж[1320]. В этот день Наполеон III встретил войска на площади Бастилии и во главе колонн направился через весь город на Вандомскую площадь, где их уже ждали императрица Евгения, члены семейства и правительства. Ликовавшие толпы запрудили улицы и с приветственными криками кидали цветы перед лошадью императора и солдатами.

На Вандомской площади выстроились полки. Весь их внешний вид говорил, какие подвиги они совершили и какие лишения претерпели. На ветру развевались полковые знамена, простреленные и потертые — штандарты победителей. В тишине, которая опустилась на площадь, император обратился к воинам[1321]:

«Солдаты Гвардии и линейные солдаты, я говорю вам — Добро пожаловать.

Я глубоко тронут, увидев вас снова. Мое чувство счастья смешивается только с мучительными сожалениями о тех, кто больше не с нами… Слава Богу, что пощадил вас…

Хотя война еще не закончена, я отозвал вас сейчас, поскольку наступило время, чтобы полки, которые пострадали больше всего, были заменены свежими войсками. Поэтому каждый достоин почестей и славы. Но оставайтесь бдительными и… будьте готовы, если я буду вынужден призвать вас в будущем…»

Последние слова императора потонули в многотысячных аплодисментах и криках. Через несколько мгновений герои Севастополя оказались в объятиях родных и близких.

Несмотря на праздник, глава государства был не в самом лучшем расположении духа. Вместе с возвращением домой первых полков появились реальные данные о потерях в Крыму. За свой триумф Франция заплатила жизнями около 95 тысяч солдат и офицеров из контингента в 280 тысяч, направленного в Россию[1322]. Цена победы оказалась слишком высокой.

Наполеон III чувствовал настоятельную потребность завершить тяжелую и изнурительную войну. Французы составляли основную часть союзных сил, они же и принесли победу в Севастополе. Действовавшая во Франции государственная цензура скрашивала новости и не пропускала материалы в газетах, раскрывавшие подлинные масштабы потерь и условия, в каких пребывали войска на фронте.

Война тяжелым бременем ложилась на государственный бюджет и тормозила развитие экономики. Кроме того, союзники преследовали различные цели в войне с Россией. Британское правительство, возглавляемое Палмерстоном, желало превратить Россию во второстепенную страну, сократив значительно ее территорию на юге (Крым, земли около Дуная и Прута, Северный Кавказ, Закавказье), западе (Польша, Прибалтика) и севере (Финляндия, острова в Ботническом заливе)[1323].

Французские же претензии к России были куда скромнее. Конечно, подсократить Российскую империю в Польше и около Черного моря было бы желательно, но жертвовать и дальше жизнями французов для этого, по мнению императора, было бы чересчур, поэтому яркая французская победа в Севастополе могла бы стать достойным окончанием войны. Франция опять возвращалась на геополитическую карту Европы в качестве главного игрока. Без Наполеона III решать какие-либо вопросы стало невозможным. Чрезмерное ослабление России делало ситуацию на континенте менее предсказуемой и усиливало позиции Великобритании.

«Наполеон III спешил покончить с Восточной войной. — утверждает Дебидур. — Теперь Наполеон III преследовал Австрию и мечтал об умалении этой державы. Но он откладывал на более поздний срок свою месть. В то время он внушал Англии, что необходимо вложить шпагу в ножны. Он говорил, что в случае возобновления войны весной необходимо изменить ее характер и вести от имени национальностей, призвав, например, Польшу и черкесов к борьбе за независимость; в случае же если Австрия будет упорствовать в своем нежелании помогать коалиции, следует обратиться с таким же призывом к Италии и Венгрии. Это было равносильно предложению попросту разрушить Европу. Англия не могла одобрить подобные фантазии, ибо было совершенно ясно, что, если такой план будет принят, Пруссия возьмет сторону России, Наполеон III воспользуется этим предлогом для захвата левого берега Рейна и не пощадит Бельгию. Лондонский кабинет ни в коем случае не хотел присоединения этой страны к Франции. Королева Виктория ответила Наполеону III, что его новые предложения делают по существу невозможным продолжение войны. Она не без колкости упрекала его в непостоянстве. Ввиду этого, еще до окончания Восточного кризиса, создавшего англо-французский союз, можно было предвидеть, что это столь тесное единение недолговечно»[1324].Таким образом, будет недалеко от истины предположить, что после захвата Севастополя французский кабинет был готов предметно вести переговоры с Россией.

Естественно, Россия под руководством нового, более гибкого и либерального, монарха также желала окончания тяжелейшей войны. Страна потеряла уже около 250 тысяч человек убитыми, ранеными и умершими от болезней[1325]. Экономика и финансы были расстроены до предела. В обществе накопились усталость и недовольство. Деревня была разорена, и брожение могло достигнуть взрывоопасного состояния. Отставание от передовых стран Западной Европы становилось угрожающим и ставило под сомнение статус России в качестве великой державы. Требовались усилия для проведения реформ в огромной империи. Вопрос стоял о цене, какую следовало заплатить за мир.

Многомесячная борьба в Крыму дорого обошлась всем ее участникам. Силы были обескровлены. О крупномасштабных операциях речи уже не шло. Год завершился несколькими десантами союзников на Черноморском побережье и захватом русскими войсками мощной турецкой крепости Карс в Закавказье.

Специалисты по истории Крымской войны сходятся во мнении, что к осени 1855 года между Парижем и Петербургом уже были конфиденциальные контакты на предмет открытия переговоров о возможных путях окончания войны. Дебидур говорит, что Россия «желала мира и рассчитывала добиться его на весьма почетных условиях благодаря Франции, которую она надеялась отколоть от коалиции. В Париже у нее были многочисленные и преданные агенты. Госпожа фон Ливен (Дарья Ливен, урожденная Катарина фон Бенкендорф, тайный агент русского правительства в Париже. — Прим. авт.), продолжавшая пользоваться весьма значительным влиянием в дипломатических кругах, немало способствовала эволюции взглядов в пользу России в высших слоях Второй империи.

Представители второстепенных германских государств также прилагали все усилия к примирению Франции с Россией, считая, что это будет для них выгодно. С начала войны защита интересов подданных царя во Франции была поручена саксонскому посланнику барону фон Зеебаху, зятю Нессельроде. Фон Зеебах проявил большое усердие в деле восстановления мира, и благодаря его посредничеству дело царя было почти выиграно в Тюильри. В октябре и ноябре Бейст (Фридрих Бейст, саксонский дипломат. — Прим. авт.) и Пфордтен (Карл Пфордтен, саксонский и баварский политик и дипломат. — Прим. авт.) под предлогом посещения Всемирной выставки прибыли в Париж и воспользовались этим, чтобы настоятельно рекомендовать Наполеону протянуть руку царю»[1326].

Российские исследователи на основе архивных данных полагают, что в конце 1855 года «в политических кругах и великосветских салонах европейских столиц стали ходить слухи, что между Парижем и Петербургом начались какие-то таинственные переговоры. Эти слухи имели под собой реальное основание. Инициатива контактов исходила от французской стороны. После смерти Николая I Наполеон III пожелал, чтобы новый российский государь узнал, как сильно соболезнует император французов по поводу кончины своего „друга“, к кому он будто бы всегда питал самое искреннее уважение. Что касается войны между Францией и Россией, то она явилась результатом драматического стечения обстоятельств, о чем он не перестает сожалеть. Эти чувства Наполеона были переданы через саксонского посланника в Париже Л. фон Зеебаха, зятя канцлера К. В. Нессельроде, в столицу России. Петербургский двор прекрасно понимал, что шаг Наполеона был не простым жестом вежливости. Здесь явно просматривался важный политический подтекст. В свою очередь, Александр II выразил надежду на восстановление мира, добавив, что многое будет зависеть от императора Франции, до сведения которого также довели мнение царя. Однако новая инициатива последовала только после падения севастопольской крепости»[1327].

Не вдаваясь в дальнейшие подробности тайных и дипломатических переговоров, в контексте нашего рассказа, подчеркнем, что в этот период Наполеон III уже крепко держал в своих руках ключевые нити европейской политики, связанные с окончанием Крымской войны.

Война приобрела вялотекущий характер, и дело действительно клонилось к завершению. В середине декабря 1855 года Австрия направила России ультиматум с предварительными условиями мира, которые были одобрены в Париже и Лондоне[1328]. Эти условия включали в себя следующие пункты:

— Россия отказывается от протектората над дунайскими княжествами и корректируется ее граница в Бессарабии;

— Дунай объявляется свободным для судоходства;

— Черное море объявляется нейтральной зоной, свободной для плавания всех судов, а все военные и военно-морские арсеналы на его побережье демонтируются;

— Россия отказывается от исключительного права на протекторат над православными христианами, живущими на территории Османской империи;

— российское покровительство христианам заменяется на коллективное покровительство великих держав;

— союзники вправе выдвигать новые вопросы для обсуждения.

Особенно болезненными для России были первый пункт (утрачивался выход к Дунаю) и третий (страна лишалась права на военно-морской флот в Черном море и на всю военную инфраструктуру на побережье).

Российскому правительству предъявлялось требование согласиться на эти условия до 18 января 1855 года[1329]. В противном случае Австрия грозилась разорвать все отношения с Россией и вступить в ряды союзников. Эти требования недавнего союзника практически не оставляли России иного выбора, как принять ультиматум. В начале января 1856 года российское правительство уведомило Вену, что предварительные условия мира принимаются[1330].

Поскольку за Францией и ее главой утвердилась главенствующая роль, то все заинтересованные стороны согласились с предложением императора французов о том, чтобы конгресс, на котором предстояло выработать условия мирного договора, состоялся в Париже. В понедельник, 25 февраля 1856 года, в Париже открылся конгресс с участием полномочных представителей Франции, Великобритании, Австрии, Сардинии, Османской империи, России и на последнем этапе — Пруссии. Председательствовал на заседаниях французский министр иностранных дел граф Валевский[1331]. Секретарем был Бенедетти. Делегации других стран возглавляли: Англии — лорд Кларендон; Австрии — Буоль; Сардинии — Кавур; России — граф А. Орлов; Турции — Али-паша; Пруссии — Мантейфель.

В течение пяти недель шла напряженная работа конгресса, в ходе которой страны пытались выторговать для себя наилучшие условия и определить свое место в послевоенной Европе. Уже в ходе конгресса наметились серьезные разногласия между бывшими союзниками, прежде всего Францией и Великобританией.

Наполеоновская Франция добивалась разрушения «Венской системы» и брала на себя роль «третейского судьи» на континенте. С учетом этого французская дипломатия не хотела чрезмерного ослабления России в качестве мощного противовеса против Австрии и Англии, поэтому многие требования последних двух держав к побежденной стороне не нашли поддержки на конгрессе.

Подлинным творцом мирного договора был Наполеон III, который из-за кулис тонко регулировал ход переговорного процесса. Он встретился со всеми его участниками (часто это были конфиденциальные беседы) и прояснил позицию каждой страны. Его собственные интересы все больше сдвигались в сторону итальянского полуострова и развития европейской торговли.

Парижский мирный договор был подписан 30 марта 1856 года[1332]. Основными положениями этого документа являлись:

— нейтрализация Черного моря (закрытие Черного моря для военных судов всех стран, Россия и Турция лишались права иметь в его акватории военно-морской флот и прибрежную военную инфраструктуру (арсеналы));

— союзники возвращали России Севастополь, Балаклаву, Камыш, Евпаторию, Керчь-Еникале, Кинбурн и другие территории;

— Россия возвращала Турции крепость Карс, а также уступала в пользу Молдавского княжества устье Дуная и южную часть Бессарабии;

— Турция гарантировала права всех подданных независимо от вероисповедания;

— все страны обязывались уважать независимость и территориальную целостность Османской империи;

— назначалась особая комиссия для рассмотрения текущего положения княжеств Молдавии и Валахии и внесения предложений по их будущему устройству.

В дополнение к основному договору был подписан еще ряд документов, касавшихся режима проливов Дарданеллы и Босфор, русских и турецких судов в Черном море, демилитаризации Аландских островов и других вопросов.

27 апреля 1856 года Парижский мирный договор был ратифицирован всеми подписавшими сторонами и вступил в силу[1333]. «Венская система» уступила место «парижской системе», а наполеоновская Франция приобрела огромный авторитет и впервые со времен Первой империи заняла главенствующее место на международной арене.

Глава 15

Принц Империи. 14 января 1858 года

Предрассветную тишину Парижа 16 марта 1856 года разбудили гулкие звуки артиллерийских выстрелов из Дома инвалидов. Многие жители уже не спали и с интересом стали отсчитывать количество произведенных выстрелов. Давняя традиция гласила: если двадцать один выстрел, то у царствующей династии родилась девочка, а если сто один — мальчик. Когда прозвучал звук двадцать второго выстрела, всем стало понятно, что у Наполеона III и императрицы Евгении родился наследник.

Мальчик получил имя Наполеон Эжен Луи Жан Жозеф Бонапарт[1334], он появился на свет после тяжелейших 22-часовых родов в 3 часа 15 минут 16 марта 1856 года во дворце Тюильри. Всей стране и миру он стал известен как Принц империи[1335], которому суждено стать правителем Франции после смерти своего отца. Но в семье его называли просто «Луи» или «принц Лулу»[1336].

В то же утро члены Государственного совета, Сената, депутаты Законодательного корпуса, министры и руководители городского магистрата высказали глубочайшее удовлетворение фактом появления наследника престола, что делало политическую конструкцию Второй империи более стабильной и предсказуемой. Счастливый отец поблагодарил высших лиц государства за поздравления[1337]:

«Сенат разделил мою радость, узнав, что Небеса даровали мне сына, и вы приветствуете счастливое событие, рождение дитя Франции… освященного в его колыбели мирным договором, который мы в настоящее время готовим. По благословению Папы… и приветствию народа этот ребенок, я говорю, будет достоин судьбы, которая его теперь ожидает».

Вечером Париж был ярко украшен, и жители города вышли на улицы, чтобы отпраздновать это событие.

Наполеон III распорядился, чтобы в ближайшее время все театры были бесплатно открыты для публики, а композитор Жак Оффенбах в начале апреля в честь рождения Принца империи представил свою оперетту «Тром-аль-Казар, или Драматические преступники»[1338].

В честь рождения сына Наполеон III распорядился провести масштабную амнистию, которая касалась всех политических заключенных, отбывавших наказание на территории материковой Франции, Алжира, Кайенны и других мест. Кроме того, кто отбывал наказание за пределами континента, могли вернуться во Францию при условии, что они дадут слово «подчиняться правительству, которое выбрала нация»[1339]. Некоторые отказались сделать это, но многие воспользовались амнистией и вернулись во Францию. Так, в Алжире только 306 человек из 11 000 заключенных по делу о восстании в июне 1848 года остались отбывать наказание, а в тюрьмах Кайенны — 1058 человек из 11 201 узника арестованные после государственного переворота в декабре 1851 года[1340]. Император распорядился, чтобы получили прощение также военнослужащие, которые были уличены в воинских преступлениях.

На головы государственных чиновников, армейских командиров посыпались награды и почести. Персиньи и Фульд стали кавалерами высшей награды — большого Креста ордена Почетного легиона, генералы Канробер, Рандон и Боске получили маршальские жезлы.

Кроме того, Наполеон III и императрица Евгения объявили, что они берут под свое покровительство и содержание всех законнорожденных детей, появившихся на свет 16 марта 1856 года, то есть в один день с Принцем империи[1341]. Император и императрица пожертвовали деньги для благотворительных организаций, больниц и детских приютов. Многим артистам, художникам, композиторам были установлены пенсии.

Императрица Евгения с Принцем империи.

Художник Ф. К. Винтерхальтер, 1857

18 марта 1856 года в тронном зале дворца Тюильри Наполеон III принял иностранный дипломатический корпус, который вручил официальные поздравления от имени глав зарубежных государств[1342]. На имя Наполеона III и Евгении приходили поздравления со всех концов Европы и мира. Отмечалась роль императора в восстановлении мира на континенте, а рождение наследника трона стало гарантией благополучного развития Франции на благо всей Европы. В Крыму на позициях союзников и русской армии прозвучали многочисленные артиллерийские выстрелы в честь появления на свет сына Наполеона III[1343].

Рождение Принца империи совпало с последними днями работы Парижского конгресса. Его участники высказали дружное поздравление императору французов. В честь подписания мирного договора Париж украсился праздничной иллюминацией, и по всему городу были развешены флаги стран, принявших участие в конгрессе[1344].

Церемония крещения Принца империи прошла в соборе Парижской Богоматери 14 июня 1856 года. Среди подарков, какие получил младенец, было и золотое яблоко от крестного отца, папы Пия IX. Крестной матерью стала королева Швеции[1345]. В этот день Париж был празднично расцвечен. Были подготовлены масштабные гулянья. Как пишет Ридли, «старт для вечерних торжеств и ночному фейерверку дал сам император, который выпустил ракету с террасы министерства по морским делам»[1346].

Окончание Крымской войны и подписание мирного договора не остались незамеченными во Франции. В честь подписания парижского трактата Наполеон III организовал шикарный прием и бал для участников конгресса и дипломатического корпуса во дворце Тюильри.

Тем не менее всеобщие улыбки и взаимные любезности на балу не могли скрыть того факта, что открывалась новая эпоха в истории Европы, в которой слишком много противоречий и нерешенных вопросов. Уже в ходе конгресса французская дипломатия показала, что не была сторонницей слишком жесткой линии против России, это вызвало недовольство у Англии и Австрии[1347].

Франция полностью проигнорировала желание Великобритании продолжить войну с Россией и ограничилась весьма умеренными территориальными требованиями к побежденным. Более того, Наполеон III, Валевский и другие высшие лица Франции весьма дружески общались с русскими участниками конгресса и высказывались в духе того, что не существует особых препятствий для нормализации и более тесных отношений между двумя державами.

Британский кабинет был также недоволен тем, что министр иностранных дел Франции граф Валевский предложил объединить дунайские княжества Молдавию и Валахию[1348]. Наполеон III резонно предположил, что объединение этих княжеств приведет к созданию сильного восточноевропейского государства, которое может стать отличным буфером и противовесом Австрии, России и Турции. Это государство могло бы находиться под сильным французским влиянием, поскольку в Париже было много эмигрантов из этих земель. Они с воодушевлением принимали французские предложения об объединении княжеств[1349].

Австрия, Англия и Турция выступили однозначно против. Они предпочитали видеть два независимых княжества, хотя и проводивших единую внутреннюю политику под международной опекой. Российское правительство солидаризировалось в этом вопросе с Парижем и поддержало объединение Молдавии и Валахии. Правда, в Петербурге рассчитывали доминировать в княжествах и там противостоять Австрии и Турции.

Франция также поддержала предложение премьер-министра Пьемонта Кавура рассмотреть в ходе конгресса «итальянский вопрос»[1350]. Это была болезненная тема для Австрии. Вся сущность политики Вены в Крымскую войну сводилась к тому, чтобы сохранить австрийское влияние на Апеннинах и не дать возможности сардинцам заручиться международной поддержкой для дальнейшего распространения своего влияния в итальянских государствах и их объединения в одну страну.

Пьемонт выступил за вывод австрийских и французских войск из Папской области и проведение там реформ, а также за преобразования в Королевстве обеих Сицилий[1351]. Особый упор сардинцы делали на вывод австрийских войск и демократизацию итальянских территорий.

Австрийцы были противниками рассмотрения «итальянской проблемы». В Вене разумно связывали официальный визит Виктора Эммануила II и Кавура во Францию в ноябре 1855 года и чрезмерную активность делегации Пьемонта на Парижском конгрессе. Венский кабинет полагал, что две страны могли бы достигнуть негласных договоренностей по Италии за счет Австрийской империи. Опасения австрийских дипломатов еще больше окрепли, когда Валевский благосклонно отнесся к предложению о проведении реформ в Риме и выводе иностранных войск из папских владений. Австрийцы отказались высказываться по этому поводу, ссылаясь на то, что конгресс неправомочен рассматривать «итальянские проблемы».

Следующей инициативой французской дипломатии стало предложение о выводе английских и французских войск из Греции. Французы явно рассчитывали на подрыв британского влияния на Пелопоннесе и укрепление там своих позиций. Они акцентировали внимание на том, что Греческое королевство должно оставаться под международными гарантиями[1352].

В свою очередь британцы противодействовали французам в отношении малых государств, прежде всего Бельгии. Париж был недоволен, что в Бельгии нашли убежище многие французские политические эмигранты, которые активно поднимали свой голос против действовавшей во Франции системы власти. Раздражение в Лондоне и Берлине вызывали постоянная активность правительства Наполеона III по отношению к Брюсселю и желание Парижа дезавуировать все договоренности после наполеоновских войн в отношении Бельгии.

В Пруссии желание Наполеона III развязать дискуссию вокруг Бельгии понимали однозначно — как попытки Франции прибрать к рукам левый берег Рейна. Гарантий Пруссии со стороны России, которые действовали ранее, сейчас, в условиях послевоенного времени, могло быть уже недостаточно, поэтому в данном вопросе Берлин рассчитывал на поддержку из Лондона. Королева Виктория и ее правительство неоднократно давали знать бельгийскому королю и правительству, что Англия остается неизменным гарантом независимости и сторонником нейтралитета Королевства Бельгия.

Несмотря на это, французская дипломатия озвучила ряд предложений, которые нашли понимание и поддержку высоких договаривавшихся сторон, а именно: принципы в области прав нейтралов, свободы мореходства и торговли, каперства и морской блокады[1353]. Эти предложения легли в основу международных и национальных правовых актов. Многие из них продолжают действовать до настоящего времени.

Более того, британский министр Кларендон предложил формализовать международную систему посредничества и арбитража для предотвращения вооруженных конфликтов между европейскими государствами[1354]. Участники конгресса выразили одобрение в принципе, но несогласие в частности. Они не захотели ограничивать «права и свободу действий своих стран».

Весьма емкую характеристику политики Наполеона III в этот период дал Дебидур. По его мнению, «начиная с 1856 года стремление распространить принцип национальностей стало у Наполеона III настоящей мономанией. Если Александр I желал некогда основать политическое равновесие Европы на братском союзе монархов, то Наполеон III мечтал установить его путем соглашения и группировки эмансипированных национальностей, причем каждая из них должна была составить независимое государство. Но подобно русскому монарху, он исходил из отвлеченной идеи и недостаточно заботился заранее о средствах ее осуществления. Он не сознавал отчетливо, что представляют собой национальности, делу которых он желал служить, насколько широко простирались их права и честолюбие, в какой мере было возможно осуществление их стремлений. Как и Александр I, он обладал неспокойным умом и нерешительным характером, он любил хитрить, как будто для забавы сплетал противоречивые проекты, поддавался поочередно самым противоположным влияниям, испытывал внезапно страх в процессе выполнения задуманных им планов, обычно останавливался или пытался остановиться на полпути и странным образом смешивал в своей политике заботы об интересах династии с гуманитарными мечтами»[1355].

«Проклиная трактаты 1815 года, — продолжает Дебидур, — он страстно желал перекроить карту Европы. В первую очередь он стремился отомстить за унижения Франции и вернуть ее естественные границы на Рейне и в Альпах — великолепная политическая задача, которая, однако, не совсем точно воплощала дорогой его сердцу принцип. Он мечтал также объединить под своей гегемонией так называемые латинские народы, которые образовали бы, благодаря ему, как бы семью государств с одинаковыми стремлениями и одинаковой политикой, тогда как в центре и в восточной части Европы создались бы аналогичные группировки германских и славянских народов»[1356].

Хлесткая характеристика Наполеона III и его внешней политики из уст французского историка-мэтра. И все же, с позиции сегодняшнего дня с ней нельзя согласиться полностью, или, по крайней мере, она представляется спорной. Мнение Дебидура — это отголосок взгляда на императора с позиции Третьей республики, которая не жаловала Наполеона III. «Романтизм» политики (а некоторые современные историки и политики утверждают, что император французов еще в середине XIX века смог предвосхитить интеграционные и гуманитарные вопросы сотрудничества европейских стран) императора французов, представляется, был основан не только на мечтах и фантазиях, а также на представлениях о быстро растущей в Европе экономике и торговле, о стремительном развитии технического прогресса и средств коммуникации, об усилении «печатного» слова и влиянии государственного аппарата, о расширении личной свободы и прав, о гуманитарных проблемах и т. д. Даже пример Крымской войны и общественного мнения в европейских государствах свидетельствует о том, что народы были уже способны оказывать активное влияние на принятие политических решений. Поэтому, в определенной степени, расчеты и планы Наполеона III назвать «химерами и фантазиями» можно лишь условно и с определенной долей скептицизма.

Тем не менее мысль Дебидура, что Наполеон III «любил хитрить» и «сплетал противоречивые проекты» представляется здравой. Так, по инициативе императора 15 апреля 1856 года между Францией, Великобританией и Австрией было подписано соглашение о соблюдении территориальной целостности и независимости Османской империи и гарантировании условий Парижского мирного договора[1357]. Документ имел явно антироссийскую направленность. С другой стороны, уже через месяц (23 мая) Наполеон III предложил заключить союз между Францией, Великобританией и Россией, который был бы направлен против Австрийской империи и Пруссии[1358].

После окончания Крымской войны авторитет Наполеона III в Европе был чрезвычайно высок, и с этого времени все должны были с ним считаться. Ярким примером этого стало успешное урегулирование «проблемы Невшателя». Невшатель — город и кантон в Швейцарии, расположенный на озере Невшатель и граничащий с Францией. В этом регионе чрезвычайно сильны позиции протестантов, и несколько столетий кантон был семейным владением прусского короля. Во время наполеоновских войн город и кантон были оккупированы французскими войсками, но после окончания войн опять отошли к Гогенцоллернам.

После того как великие державы согласились восстановить Швейцарскую Конфедерацию, прусский король разрешил Невшателю войти в это образование. Однако после гражданской войны 1847 года Швейцария превратилась из конфедерации в федерацию кантонов-республик, в которой Невшатель оказался единственным кантоном с монархическим правлением[1359].

В 1848 году республиканцы победили и в Невшателе, тем самым преобразовав систему власти на республиканский манер. Это обстоятельство вызвало чрезвычайное недовольство прусского короля Фридриха Вильгельма IV. В начале сентября 1856 года в Невшателе роялисты попытались организовать государственный переворот[1360], но удача была не на их стороне. Участники заговора были арестованы федеральными властями Швейцарии, и им предъявили обвинения в государственной измене.

Правительство Пруссии выразило протест и потребовало освобождения всех заключенных[1361]. Швейцарские власти согласились отпустить заключенных при условии, что прусский король признает суверенитет федеральных властей над Невшателем и откажется от всех претензий. Берлин ответил резким отказом и пригрозил восстановить порядок и освободить своих сторонников силовым путем[1362]. Через некоторое время южногерманские государства дали согласие на пропуск через свою территорию прусских войск. Ситуация накалилась, и обе стороны начали военные приготовления.

Франция стремилась всеми силами сохранить единство Швейцарии и опасалась вооруженного конфликта у своих границ, который неминуемо повлек бы за собой участие других великих держав. В сентябре 1856 года Наполеон III предложил созвать специальную конференцию для урегулирования «невшательского вопроса». В качестве основы для переговоров император предложил компромисс: швейцарские власти безоговорочно освобождают заключенных роялистов, а король Пруссии добровольно отказывается от своих притязаний на Невшатель[1363].

Правительство Швейцарии вначале отказалось от французского предложения и послало в Париж свою делегацию во главе с генералом Дюфуром (бывший командир Луи Наполеона в Туне). В ходе переговоров император предупредил, что если швейцарские власти не пойдут на эту сделку, то Франция не окажет Швейцарии поддержку в ходе столкновения с Пруссией[1364].

В середине января 1857 года правительство Швейцарии освободило заключенных, которые отправились во Францию[1365]. В марте 1857-го в Париже открылась конференция с участием представителей Швейцарии и всех стран, заключивших Венский трактат 1815 года[1366]. На этой конференции император французов добился согласия по всем вопросам. Отныне Невшатель становился одним из швейцарских кантонов, преследование роялистов и участников сентябрьского заговора прекращалось, а Фридрих Вильгельм IV отказывался от всех своих прав на Невшатель[1367]. Более того, прусский король отказался даже от компенсации в один миллион франков, что вытребовали французы для короля от швейцарских властей[1368].

Европейские либералы и газеты аплодировали итогам парижской конференции и ее творцу — Наполеону III. По их мнению, восторжествовала справедливость и не была развязана очередная война в Европе. При этом следует заметить, что наметилось сближение позиций Парижа и Берлина. Наполеон III был подчеркнуто уважителен к Фридриху Вильгельму IV и его полномочному представителю на конференции Отто фон Бисмарку. По итогам пребывания в Париже Бисмарк рекомендовал своему правительству проработать вопрос официального визита императора в Пруссию и налаживания самых тесных отношений между двумя государствами[1369].

Если во внешней политике Наполеон III добивался одной победы за другой и мог полноценно ощущать свой триумф, то во внутренней политике дело обстояло не так блестяще, хотя 1856 год начинался отнюдь не плохо.

В январе Джеймс Ротшильд основал свою финансовую группу Réunion Financière[1370]. Несмотря на то что это был ответ на действия конкурентов из Crédit Mobilier, появление еще одного мощного банковского учреждения было хорошим подспорьем для экономики страны.

В мае Законодательный корпус принял единый муниципальный налог на транспортные средства[1371], что дало возможность систематизировать и снизить стоимость перевозок грузов и пассажиров.

Однако весна и лето 1856 года выдались опять дождливыми и холодными. Это был уже третий год испытаний для сельского хозяйства за последние четыре года. Сезон выдался неурожайным, поднялись цены на хлеб и сельскохозяйственную продукцию. Более того, произошли мощные наводнения в долинах рек Роны и Луары. В районе Лиона сложилась критическая ситуация, и в июне 1856 года император отправился в регионы, пострадавшие от наводнения[1372].

По его распоряжению крестьянам была оказана государственная помощь. В ходе своей поездки Наполеон III образно сравнил французские реки с революциями, которые должны вернуться в «свои русла и больше не будут выходить из них»[1373].

В сентябре разразился финансовый кризис в Германии, перекинувшийся и на Францию[1374]. В начале октября на бирже заметно подешевели французские ценные бумаги, и наметилась тенденция к снижению деловой активности. В ноябре император пожертвовал 100 тысяч франков на организацию кухонь для парижских бедняков[1375].

В следующем году ситуация изменилась в лучшую сторону, и сельскохозяйственное производство увеличилось. Это благоприятно сказалось на экономическом и социальном положении страны.

* * *

Несмотря на все проблемы, жизнь, полная обычных забот, тревог, радостей и удовольствий, продолжалась. В 1856 — начале 1857 года отношения между Наполеоном III и Евгенией были наиболее радужными и их ничто не омрачало. Когда они оставались наедине, он обращался к ней «Евгения», а она к нему — «Луи». Прилюдно они обращались к другу «Ваше Величество». В переписке (даже с родными) Евгения всегда называла супруга только «Императором»[1376]. Во всех общественных мероприятиях Евгения подчеркивала главенство и первенство мужа. В отличие от общепринятых норм этикета, в карете Евгения всегда располагалась на левой стороне сиденья, а император на почетном правом месте[1377].

Зимний период (с начала декабря по май) императорская чета, как правило, проводила в Париже во дворце Тюильри. С мая месяца они переезжали в загородную резиденцию Сен-Клу, откуда иногда отправлялись на несколько дней в Фонтенбло[1378]. Императрица любила несколько недель летом побывать в Биаррице. Спокойная атмосфера приморского городка, уют виллы «Евгения» и менее строгое следование дворцовому этикету расслабляюще действовали на императрицу. Она любила бродить вдоль морского побережья, совершать прогулки в Бискайском заливе, посещать Байонну или другие близлежащие городки. Находясь в Биаррице, императорская чета нередко совершала однодневные экскурсии в Испанию, где гостила у местных властей.

С 1856 года Наполеон III без Евгении начинает регулярно посещать в июле воды в Пломбьере или Виши. Это было вызвано советами врачей проходить курс лечения от ревматизма, а с начала 1860-х годов — от мочекаменной болезни[1379]. Для этих небольших курортных городков пребывание императора становилось целым событием, и местные власти, вывешивая флаги и развешивая иллюминацию, подчеркивали этот факт.

В общении император был прост и доступен. Мог запросто поговорить с жителями или другими больными, проходившими курс лечения. Особое внимание уделял старикам, которые служили еще во времена Первой империи. Регулярно посещал увеселительные мероприятия и с удовольствием танцевал с местными девушками. Любил объезжать близлежащие населенные пункты и общаться с крестьянами[1380].

По заведенному распорядку начало октября Наполеон III и императрица проводили в Компьене, куда часто приглашали иностранных гостей (членов царствующих домов, аристократов, высокопоставленных политиков, дипломатов, военных), артистов, художников, писателей и т. д. Здесь проводились знаменитые охоты в близлежащих лесах. По вечерам после банкетов ставились театральные постановки, в которых участвовали как профессиональные артисты, так и члены императорской семьи и ближайшее окружение. Люди искусства любили представлять императорской чете и их гостям свои новые произведения[1381].

Евгения уверенно прибрала к рукам императорский двор и хозяйство. Она сама выбирала мебель для дворцов в Сен-Клу, Фонтенбло и Компьене. Занималась списками приглашаемых и их расселением. Многие мероприятия, какие проводились в загородных резиденциях, были плодом фантазий и усилий императрицы и ее окружения.

Мода, стиль и образ жизни императорской четы стали весьма популярны в Европе. Многие иностранные гости, посещавшие императорские резиденции и мероприятия, находили много нового и полезного для себя. Эти познания они увозили домой и тем самым еще больше пропагандировали «стиль Второй империи». Быть приглашенным в резиденцию правителей Второй империи и провести там некоторое время считалось большой честью. В середине XIX века страны континента находились под сильным влиянием французской культуры. Истинными творцами этого феномена, несомненно, были император и императрица.

Тем не менее отношения между ними нельзя назвать безоблачными. Вскоре после рождения сына стало ясно, что в этом плане произошли серьезные изменения. Евгения всегда с большим предубеждением относилась к интимной стороне жизни. Широко известно ее выражение, адресованное супругу: «Какая гадость эта физическая любовь! Но как же получается, что мужчины ни о чем другом и не думают?»[1382]. После выполнения своей задачи «государственной важности» по дарованию супругу и империи наследника она явно начала тяготиться любыми сексуальными поползновениями. Этому также не могло не способствовать предупреждение медиков об огромных проблемах во время новой беременности[1383].

В отличие от супруги, Наполеон III в части интимной жизни был полной противоположностью. Он всегда отличался живостью характера в сексуальном плане и не обходил стороной женскую красоту. Долгая воздержанность была не в его духе, поэтому интимные контакты на стороне были одной из сторон жизни главы государства. Правда, до настоящего времени нет единого мнения, когда император начал изменять супруге. Одни утверждают, что с первых дней брака, а вторые — с того момента, когда стало ясно, что у Евгении уже не может быть детей и она начала игнорировать сексуальные аппетиты мужа. По этому поводу Ридли пишет, что император сам «сказал принцессе Матильде о верности супруге в течение шести месяцев. Однако после этого он почувствовал, что ему нужны „маленькие развлечения“, но он всегда с удовольствием возвращался к Евгении»[1384].

Французский историк Жан-Франсуа Солнон, исследовавший тему интимной жизни венценосной пары, следующим образом охарактеризовал взаимоотношения Наполеона III и Евгении: «Если окружение императора, судя по всему, не догадывалось, насколько скудно отвечала императрица на пыл своего супруга, то император все прекрасно чувствовал и легко находил при дворе дам, готовых утолить его желания. Полуофициальная, довольно длительная связь с мисс Говард… должна была, тем не менее, подойти к концу. После того как Наполеон вернул ей деньги, которые она ему одолжила, и предложил ей земли Борегар, в честь чего она позже изменила свою фамилию, ему необходимо было отделаться от нее.

Императрица, уже ждавшая ребенка, в начале февраля 1856 года заметила появление еще одной соперницы: молодая, с точеной фигуркой, самовлюбленная, как Нарцисс, графиня ди Кастильоне, о ком принцесса де Меттерних отозвалась, что никогда не видела подобной красоты. Евгения обнаружила связь мужа в начале лета на ночном празднике, устроенном в Вильнёв-Летан, неподалеку от Сен-Клу: император незаметно покинул общество гостей вместе с прекрасной итальянкой, а по возвращении ее платье оказалось „мятым-премятым“.

Евгения не видела конца этим семейным огорчениям. Не успела завершиться идиллия с Виржинией ди Кастильоне (осенью 1857 года она впала в немилость), как в жизни императора появилась еще одна женщина — неотразимая Марианна Валевская. Тоже итальянка, она была замужем за министром иностранных дел и внебрачным сыном Наполеона I, „настоящая маленькая плутовка, которая сумела, — писал Вьель-Кастель, — хоть и спала с императором, стать подругой императрицы“. Ни одной из фавориток сердце Наполеона не принадлежало полностью: он не умел хранить верность возлюбленным и очень быстро покидал их ради еще более роскошных красавиц.

Император постоянно изменял жене, а Евгении приходилось терпеть, что муж весело называл „маленькими развлечениями“. Реакция униженной супруги со временем менялась. В первые годы у четы часто случались семейные сцены. Евгению больше злило, что муж нарушил обещание и попрал священные узы брака, нежели то, что он имел неудержимую склонность к альковным забавам.

Наполеон давал жене и другие поводы жаловаться и бушевать, но отныне у нее был сын, которого она нежно любила, да и общественные обязанности увлекали ее. Впрочем, император, огорченный упреками Евгении, продолжал, хоть и не пытаясь заработать ее прощение, проявлять нежность к жене, показывая ей свою привязанность. Когда, узнав о новой выходке мужа, императрица решила немедленно уехать из Парижа в Биарриц или на воды в Швальбах, что неподалеку от Висбадена, он, в попытке успокоить, написал ей ласковые слова: „Еще один день, когда я не вижу тебя, и поверь…, я счастлив только с тобой“. Или: „Для меня ты — жизнь и надежда“. Не переставая страдать, Евгения, в конце концов, тоже начала изменять и пыталась таким образом закрывать глаза на реальность. На смену любви пришла дружба, а оскорбление, нанесенное самолюбию, сгладилось. Не имея возможности помешать похождениям легкомысленного супруга, Евгения научилась справляться со своей горечью»[1385].

Семейные скандалы императорской пары быстро становились известными при дворе и ближайшему окружению. Горячий испанский нрав Евгении выплескивался наружу, и она сама прилюдно могла устроить «разборку» мужу. Может быть, это обстоятельство также не в последнюю очередь повлияло на то, что впоследствии многие стали считать доподлинным фактом: императорский двор и сама атмосфера Второй империи стимулировали погоню за удовольствиями и тем самым способствовали распущенности нравов. Через двадцать с небольшим лет Леон Гамбетта в пылу политической борьбы бросил своим соперникам-бонапартистам желчный упрек, что они во время Второй империи были «охотниками за удовольствиями».

И все же было бы несправедливо обвинять Наполеона III, его двор и элиту империи в исключительной распущенности и пороках. Королевские круги, старые аристократы и новая промышленная буржуазия в остальной Европе были ничем не лучше. Вольные нравы, адюльтер, скандалы и прочие «прелести» были характерны и для других стран. В той же Третьей республике, которая пришла на смену Второй империи, «чистота нравов» оказалась также не на высоте. Республику бесконечно сотрясали «пикантные истории», скандалы и громкие отставки.

Единственное, что выделяло императорскую Францию на общем фоне, — это то, что страна в середине XIX века стремительно менялась и заняла доминирующее место на континенте. А как водится со всем новым и неизвестным, оно и притягивает, и отпугивает. Так и «французские нравы» времен империи манили, завораживали и отталкивали одновременно. Просто Франция была в центре международного внимания.

* * *

Начиная с 1857 года Наполеон III ежегодно посещал летний военный лагерь неподалеку от Шалона. Этот лагерь был создан по инициативе императора и действовал с августа 1857-го[1386]. Ежегодно за пару-тройку дней несколько десятков квадратных километров покрывались палатками и деревянными строениями. Здесь также были сады, ресторанчики, театры, которые создавали определенный комфорт для военнослужащих. По поручению императора к лагерю была проведена специальная железнодорожная ветка из Шалона. В общей сложности в летний период в Шалоне находилось от 40 до 50 тысяч солдат и офицеров. Сам император проживал в центре, в деревянном шале, а через полкилометра — командир лагеря генерал Рейньо де Сен-Жан д’Анжели[1387].

Первоначально целью лагеря было проведение военных маневров и демонстрация мощи императорской армии посредством показательных выступлений и смотров. Однако со временем в нем начали отрабатываться стратегические планы и проводиться испытания новых видов оружия и техники.

Наполеон III любил приглашать иностранных гостей в Шалон и демонстрировать им возможности армии. Императрица Евгения была в шалонском лагере только четыре раза. В августе 1860 года император впервые взял с собой «принца Лулу» (без матери) и показал войскам[1388].

* * *

В соответствии с законодательством Второй империи, 29 мая 1857 года завершилась парламентская сессия, и Законодательный корпус был распущен. Предстояли выборы в нижнюю палату. Правительство приложило максимум усилий, чтобы выборы прошли «правильно» и в Законодательный корпус были избраны депутаты, поддерживавшие императора и власть. Фактически была выстроена жесткая вертикаль управления ходом избирательного процесса, которая представляла собой взаимосвязь между центральной властью и местными органами власти в лице префектов и мэров. Министр внутренних дел Огюстен Бийо предупредил местные власти, что они должны самым активным образом поддерживать кандидатов от власти и содействовать их избранию[1389].

Чиновники на местах были заинтересованы в выполнении указаний из Парижа, так как только в этом случае можно было рассчитывать на финансовую помощь, экономическое и социальное развития своего региона, прокладку железнодорожного пути, телеграфной сети и т. д. Соответственно, избирательная машина обслуживала только кандидатов от власти. В их распоряжении был мощный административный ресурс, собрания и митинги, газеты, листовки, афиши.

Оппозиционные кандидаты не имели и малой доли процента того, что имели официальные представители. Они были лишены возможности проводить нормальную предвыборную агитацию и доводить свою позицию до избирателей. Кроме того, в стане оппозиции не было единства. Многие готовы были участвовать в выборах, но в случае избрания отказывались давать присягу императору и власти. В Париже республиканцы не нашли общего языка по поводу единого списка кандидатов[1390]. Орлеанисты массово бойкотировали выборы, а некоторые легитимисты выступили как независимые кандидаты.

Выборы состоялись 21 и 22 июня и 5 июля 1857 года. Победу одержали сторонники режима. За них проголосовало 5470 тысяч избирателей (около 85 % принявших участие в голосовании). Оппозиционным кандидатам отдали свои голоса 665 тысяч человек[1391]. Однако тревожным фактом для правительства стало то, что воздержались или не приняли участия в выборах более 3 миллионов избирателей. В Париже оппозиция собрала около 96 тысяч голосов, а официальные кандидаты — 110 тысяч[1392]. Республиканцы победили в Тулузе и получили много голосов в Марселе, Лилле, Сент-Этьене и Анже.

В Париже были избраны Карно, Кавеньяк, Эмиль Оливье и Альфред Даримон, а в Лионе — Жак-Луи Энон. Правда, Кавеньяк и Карно отказались дать присягу режиму и не стали депутатами.

В октябре 1857 года Кавеньяк скоропостижно скончался. С учетом этого и других обстоятельств на апрель 1858 года были назначены дополнительные выборы в столице, на которых были избраны еще два республиканца — Жюль Фавр и Эрнест Пикар. Таким образом, впервые в Законодательном корпусе появилась республиканская фракция.

Несмотря на то что власть и подконтрольная пресса шумно объявили о полнейшей победе проправительственных кандидатов и государственного курса, Наполеон III в частном разговоре с Фульдом отметил, что чувствует себя униженным из-за количества голосов оппозиции, особенно в Париже, и воздержавшихся[1393].

28 июня 1857 года правительство объявило, что группа итальянцев в составе Паоло Тибальди, Джузеппе Бартолотти и Паоло Грили совершила в апреле покушение на императора[1394] (по данным некоторых историков, покушение было осуществлено в тот момент, когда Наполеон III направлялся к своей любовнице графине ди Кастильоне[1395]). Однако по счастливому стечению обстоятельств оно не удалось. Заговорщики были арестованы в мае, но власти держали информацию в секрете, поскольку в стране шла избирательная кампания.

Следствие установило, что конечной целью покушения было свержение законной власти и установление во Франции республики[1396]. Истинными вдохновителями и спонсорами террористов были признаны Мадзини и Ледрю-Роллен, которые находились в Лондоне.

В ходе следствия и на суде Бартолотти и Грили признали себя виновными и показали, что в Лондоне действует тайная организация, поддерживаемая Мадзини, Ледрю-Ролленом и другими[1397]. Тибальди отказался признаться, что действовал по указанию из-за границы. Бартолотти и Грили получили по пятнадцать лет тюремного заключения, а Тибальди — пожизненный срок. Суд также приговорил Мадзини и Ледрю-Роллена к депортации (заочно)[1398].

Оппозиция считала, что власть инсценировала покушение на Наполеона III и весь следственный и судебный процесс. По мнению оппонентов режима, правительство хотело таким образом сплотить своих сторонников и убедить народ в том, что внутри страны и за границей имеются тайные организации, которые хотят прервать поступательное движение Франции и установить красную республику.

* * *

Тем временем в Европе разворачивался очередной виток напряженности, связанный с дунайскими княжествами. В марте 1857 года Австрия вывела войска из Молдавии и Валахии[1399]. Княжества находились под опекой Османской империи, но имели полную внутреннюю автономию и управлялись особыми органами — временными государственными советами. Австрия и Турция, ссылаясь на то, что жители княжеств не желали объединяться, выступали за их раздельное существование.

Наполеон III желал создания из Молдавии и Валахии единого государства. Россия поддержала Францию. Англия не хотела ослабления Турции и усиления российского влияния и поэтому выступила за независимость обоих княжеств.

В соответствии с решениями Парижского конгресса, вопросами будущего княжеств продолжала заниматься особая международная комиссия. Поскольку в комиссии французская точка зрения превалировала, предлагалось дать возможность жителям этих территорий самим определиться со своим будущим, вплоть до объединения в одно государство.

В 1857 году в Молдавии и Валахии прошли выборы в государственные советы, на которых неожиданно победили сторонники независимости княжеств. Через некоторое время румынские эмигранты и либеральная пресса подняли шум из-за грубых подтасовок избирательных списков, организованных турками при помощи австрийцев[1400]. Это вызвало острую реакцию в Париже. Наполеон III заявил, что Турция не подчиняется решениям, принятым на мирном конгрессе 1856 года. Более того, в начале августа 1857 года Франция, Сардиния, Россия и Пруссия прервали дипломатические отношения с Османской империей[1401].

В среду, утром 6 августа 1857 года, Наполеон III и императрица Евгения на императорской яхте La Reine Hortense прибыли на остров Уайт, где в своей резиденции Осборн-хаус их уже ожидали королева Виктория и принц Альберт[1402]. Визит не носил официального характера, но Палмерстон и Кларендон были на острове Уайт[1403]. Император также считал эту поездку частной. За четыре дня, в течение которых Наполеон III и Евгения гостили у королевы Виктории, они опять произвели самое благоприятное впечатление на королеву и ее семейство.

Королева Виктория, принц Альберт и императорская чета посетили достопримечательности острова, включая старинный замок Карисбрук[1404], где в середине XVII века в заточении содержался английский король Карл I перед тем, как отправиться на суд и эшафот.

В ходе бесед королева и ее министры поинтересовались у императора о слухах, связанных с возможной встречей с Александром II. Дело было в том, что в апреле Париж посетил младший брат российского монарха, великий князь Константин Николаевич[1405]. В ходе бесед между императором французов и великим князем затрагивалась тема личной встречи двух монархов. На этот вопрос британцев император ответил, что хотел бы увидеться с царем. Правда, Евгения сказала королеве Виктории, что «сожалеет о том, что императору необходимо встретиться с царем»[1406].

В разговорах с английским премьер-министром и министром иностранных дел о дунайских княжествах Наполеон III согласился отложить вопрос об объединении Молдавии и Валахии, а Британия брала обязательства оказать нажим на турецкие власти с целью отмены выборов и проведения новых[1407].

Внешне обе стороны оказались довольны результатами встречи на «высшем уровне» на острове Уайт. Однако содержание переговоров и их тон свидетельствовали о наличии серьезных разногласий по многим вопросам. Британцы были недовольны проявившимися склонностями императора к доверительным контактам с российским императорским двором. Их не могла радовать возможная встреча двух монархов. Близкая позиция французов и русских по вопросу создания единого государства на базе дунайских княжеств также пугала Лондон.

Англичане все больше задавались вопросом о возраставшей мощи французской армии и военно-морского флота. Наполеон III в глазах северных соседей выглядел не совсем надежным партнером, который ведет непредсказуемую игру, зачастую идущую не в ногу с британской политикой. К таковой можно было отнести французскую политику в Италии и намерения Франции окончательно освободиться от договоров 1815 года и, соответственно, перекроить карту Европы.

Наполеон III был недоволен постоянными попытками британского кабинета указывать «правильный» вектор внешней политики. Он не пожелал продолжать Крымскую войну ради британских интересов. В угоду туркам и австрийцам в Лондоне бесконечно саботировались французские предложения по Молдавии и Валахии. Лондон стремился к балансу сил на континенте, поэтому не желал и слышать о каких-либо изменениях в Северной Италии и на Рейне. Попытки установления более тесных контактов с Испанией опять же наталкивались на противодействие со стороны англичан.

Период «романтических» отношений между двумя государствами времен Крымской войны остался в прошлом, и британская пресса не щадила императора французов. На территории Великобритании укрылись многие противники Второй империи, и это также не оставалось незамеченным в Париже. Кроме того, в ближайшем окружении императора шла ожесточенная борьба между сторонниками сближения с Россией, линию которой отстаивали министр иностранных дел Валевский и бывший посол в Петербурге Морни (с июля 1857 года Морни стал председателем вновь избранного Законодательного корпуса[1408]), и сторонниками союза с Англией, ярким представителем которого был посол в Великобритании Персиньи.

Сразу же по возвращении из Англии Наполеон III и Евгения отправились на отдых в Биарриц.

27 августа 1857 года результаты выборов в Молдавии и Валахии были аннулированы. Вскоре состоялись новые выборы. Как пишет британский историк Невилл Форбс, «влияние на прошедшие выборы Австрии и Турции в своих корыстных целях прекрасно демонстрирует тот факт, что только трем кандидатам из прежних 84 удалось переизбраться». На своих собраниях вновь избранные заявили о настоятельной необходимости, в целях обеспечения будущего благосостояния княжеств, создания союза, «так как никакие границы не разделяют нас, за исключением злой воли тех, кто хочет видеть нас разделенными и слабыми»[1409].

Результаты выборов стали сильным ударом по престижу Великобритании, Австрии и Турции. Однако этим дело не закончилось. Государственные советы княжеств стали ориентироваться на юнионистские настроения и внешние силы, которые могли бы содействовать объединению. «Появилась потребность в правителе, — продолжает Форбс, — представлявшем какую-либо иностранную наследственную династию, потому что „возведение на трон князя из своих рядов будет постоянным предлогом для иностранного вмешательства, и борьба за трон станет источником нескончаемых распрей среди знатных родов страны“. Более того, если объединение княжеств произойдет под эгидой князя-соотечественника, предельно ясно, что соперничество будет вдвойне острее, не говоря уже о чувстве взаимной ревности между молдаванами и мунтенийцами»[1410].

Насколько Наполеон III в тот момент был осведомлен о том, что в Молдавии и Валахии чрезвычайно сильны сторонники объединения? Сейчас об этом доподлинно сказать не представляется возможным, но его согласие отложить этот вопрос на будущее, что он и озвучил в ходе переговоров с англичанами в августе 1857 года, можно рассматривать как заранее продуманный дипломатический ход.

Тем временем окончательно прояснилась возможность личной встречи с Александром II. В Биаррице побывал король Вюртемберга Вильгельм I, который имел родственные связи как с российским императорским домом, так и с французским. Он пригласил Наполеона III и императрицу Евгению посетить в конце сентября Штутгарт и отпраздновать его день рождения. Среди приглашенных, как проинформировал король, значились и Александр II с супругой, императрицей Марией Александровной[1411].

Место проведения встречи и повод оказались настолько благоприятными для личного знакомства двух государей, что приглашение короля было тотчас же принято. Императорская чета начала серьезную подготовку к отъезду в Германию.

Однако приготовления были смазаны, и причиной этому стали весьма неприятные события. Незадолго до отправления пришло сообщение, что императрица Мария Александровна больна (она в этот момент находилась в Дармштадте) и не приедет в Штутгарт[1412]. Вскоре выяснилось, что это был только ловкий ход российской стороны. На самом деле Мария Александровна была в полном здравии, но не пожелала встретиться с французской императрицей[1413]. Хозяева дворца Тюильри были неприятно поражены и уязвлены.

Вот как обстоятельно об этом свидетельствует биограф Александра II Сергей Татищев: «…вокруг царя было немало лиц, с трудом свыкавшихся с мыслью о сближении с двором революционного происхождения, каким представлялся у нас двор третьего Бонапарта. Они не скрывали своей к нему брезгливости, и их стараниям следует приписать отмену первоначального предположения, чтобы в свидании императоров приняли участие и обе императрицы. В Париж дали знать, что государыня Мария Александровна не может прибыть в Штутгарт по нездоровью, но по чьей-то, вероятно, злонамеренной нескромности императрице Евгении было показано письмо самой русской государыни, выражавшее нежелание встретиться и познакомиться с нею. „Письмо это, — рассказывала впоследствии Евгения Киселеву, — показалось мне, по меньшей мере, жестоким. Я решилась не ехать в Штутгарт, несмотря на выраженное императором желание, и умоляла его не настаивать, говоря, что не могу преодолеть себя и что гораздо осторожнее отклонить неприятную встречу, которая может иметь только прискорбные последствия“»[1414].

Одним словом, когда 25 сентября Наполеон III прибыл в Штутгарт, то оказалось, что накануне сюда также приехал Александр II, но с супругой[1415]. Местные жители были разочарованы, они желали увидеть французскую императрицу, о ком много слышали.

Внешне Наполеон III не выказал какого-либо недовольства, он даже нанес визит Марии Александровне[1416]. Император французов был обходителен и любезен.

В Штутгарте Наполеон III чувствовал себя раскованно, запросто, без охраны, прогуливался по улицам города и беседовал с его жителями[1417]. На праздничных мероприятиях старался не привлекать к себе особого внимания. В отличие от других монарших особ, не позволял себе роскошных карет и представительного эскорта. Французская делегация была немногочисленна. Она состояла из императора, графа Валевского и генерала Флери. Министр и генерал были заняты переговорами и рабочими встречами[1418].

За три дня, что Наполеон III и Александр II были в гостях у короля Вюртемберга, они несколько раз беседовали c глазу на глаз[1419]. Время от времени к этим встречам присоединялись Валевский и Горчаков.

Наполеон III пытался добиться свободы действий в Северной Италии и изоляции Австрии, внутреннего обустройства дунайских княжеств и убеждал царя в своем неприятии любых революционных выступлений. Поскольку в ближайшее время Александра II ожидала встреча с австрийским императором, он ответил Наполеону III, что в отношении Австрии «не повторит ошибки 1849 года»[1420]. По вопросу Молдавии и Валахии особых препятствий между двумя странами не возникло. Царь даже предложил заключить союз, но император французов не захотел связывать себя каким-либо документом[1421].

По давней французской традиции Наполеон III поднял вопрос о Польше, но российский монарх был настроен крайне негативно обсуждать какие-либо вопросы на данную тему. По мнению царя, Польша была внутренним делом России и не требовала внешнего внимания и вмешательства[1422]. Может быть, по этой причине никаких документов по итогам встречи в Штутгарте подписано не было. Однако главное, что хотел услышать Наполеон III, он услышал: Россия затаила злобу на Австрию, и его руки в Италии развязаны.

Утром 29 сентября император лично проводил Александра II и Марию Александровну на железнодорожный вокзал Штутгарта. Вечером он с удовольствием прослушал в местном театре оперу Карла Вебера «Вольный стрелок»[1423].

В последний день сентября 1857 года в Веймаре состоялась встреча Александра II и Франца Иосифа. Однако она ни к чему не привела[1424]. В отличие от своих министров, Наполеон III был спокоен, он полагал, что после Крымской войны Россия не протянет руку австрийцам. Австрийская империя еще не была в изоляции, но желавших драться за ее интересы становилось всё меньше.

Важнейшим фактором, от чего зависела французская политика в Италии, оставалась позиция Великобритании. Англичане были недовольны режимами, которые правили в итальянских государствах. Они не выражали особой радости от «дремучего» клерикализма в Папской области и в Королевстве обеих Сицилий. Тем не менее поддержка сложившегося status quo оставалась целью британской политики на Апеннинах. Чрезмерное ослабление Австрийской империи и, соответственно, усиление ее соседей (Франции и Пьемонта) могло привести к нарушению баланса сил не только в Италии, но и на континенте в целом.

Однако к этому времени внимание британской короны было обращено на Восток. В Индии бушевало восстание сипаев. Английские войска спешно перебрасывались в эту колонию. Европейская пресса была переполнена материалами об ужасах, которые творились в Индии. Ежедневно приходили новости о новых территориях, вышедших из-под контроля англичан. С каждой минутой положение британцев становилось все тревожней.

В октябре 1857 года Наполеон III предложил Лондону помощь — перебросить английские войска, направлявшиеся на Восток, через территорию Франции в порт Тулон[1425]. Это позволило бы значительно сократить время транспортировки войск до Индии. Палмерстон отклонил предложение императора, усмотрев в этом ущемление достоинства британской короны, которая не может справиться со своими внутренними проблемами без французской помощи.

Покушение Ф. Орсини на Наполеона III перед оперным театром 14 января 1858 года.

Художник В. Романо, 1862

На некоторое время наступила пауза. Приближался новый, 1858 год, и он начался с события, перевернувшего естественный ход истории. В четверг вечером, 14 января 1858 года, Наполеон III и императрица Евгения направлялись в оперу. Там должен был состояться прощальный благотворительный вечер известного французского оперного певца Эжена Массола[1426]. Императорская карета в окружении конного эскорта гвардейцев неспешно ехала по туманным сырым парижским улицам. Вскоре показалось здание театра, и карета приблизилась к главному входу.

Перед зданием собралась толпа любопытных, которые хотели посмотреть на прибытие императорской четы. В людской массе прокатилось радостное оживление. Неожиданно раздался оглушительный взрыв, и послышался звон разбитого стекла, крики обезумевших людей, ржание метавшихся, перепуганных лошадей — и улица погрузилась в темноту. Через несколько секунд еще два мощных взрыва потрясли все вокруг.

Паника и крики усилились и превратились на несколько минут во всеобщее безумие. На мостовой вперемежку лежали убитые и раненые люди и лошади.

Сильно досталось императорской карете. Две лошади были убиты, остальные ранены. Генерал-адъютант Кристоф Роге, сидевший напротив императора, был серьезно ранен в шею, и его кровь брызнула на роскошное белое платье Евгении. Осколки стекол пробили шляпу Наполеона III в нескольких местах и порезали нос. Императрица также пострадала: ее щеки были иссечены мелкими осколками, а в левый глаз попал кусочек стекла[1427]. Позже подсчитали, что карету поразило пятьдесят шесть осколков. Двое из трех лакеев были серьезно ранены. Из двадцати четырех гвардейцев, сопровождавших императорскую чету, девятнадцать было ранено, один убит. Пострадали двадцать лошадей конного эскорта[1428].

Несколько придя в себя, Наполеон III и императрица выбрались из изувеченной кареты. Евгения жестом остановила полицейских и солдат, бросившихся к ним, и попросила не волноваться за себя и императора, а оказать помощь раненым и пострадавшим[1429]. Осторожно ступая среди раненых и убитых, луж крови и фрагментов людских тел, чета направились ко входу в театр. Однако император остановился и пожелал помочь раненым. Евгения опасалась взрыва еще одной бомбы и со словами «Не будь глупцом!»[1430] потащила мужа к двери тетра.

Зрительный зал стоя, под звуки гимна Partant pour la Syrie, овацией встретил Наполеона III и Евгению, когда они появились в императорской ложе[1431]. Особый энтузиазм вызвал бледный, но величественный вид императрицы со следами крови на щеках и платье. Через несколько минут, когда в императорскую ложу вошли взволнованные министр внутренних дел Бийо и префект парижской полиции Пьер Пьетри, император ледяным голосом сказал им: «У вашей полиции все замечательно»[1432].

Звуки разорвавшихся бомб потрясли несколько кварталов, вести о покушении быстро разнеслись по всей столице. На обратном пути императорскую карету восторженно приветствовали толпы парижан. Их опять поразил спокойный и мужественный вид императрицы, которая помахала собравшимся платком из открытого окна кареты[1433]. Однако как только Наполеон III и Евгения добрались до Тюильри, они пошли в комнату Принца империи и, опустившись на колени перед спящим малышом, разрыдались[1434].

Рано утром следующего дня император посетил Hôpital Lariboisière, где уже находилась основная часть пострадавших от террористического акта[1435]. Всю ночь семь хирургов боролись за жизни людей и оказывали помощь в импровизированной операционной, оборудованной в аптеке недалеко от театра. В результате взрыва трех бомб 14 января 1858 года на улице Лепелетье погибло 8 человек и 156 было ранено (в том числе дети)[1436]. Многие из них остались калеками на всю жизнь. Большей частью это были не виновные ни в чем люди, простые зеваки, столпившиеся около театра, чтобы посмотреть на Наполеона III и Евгению.

Сила взрывов оказалась настолько мощной, что пострадали близлежащие здания, до четвертого этажа включительно. Пять из шести дверей здания оперы были разворочены. Разорвало газовые трубы, проложенные вдоль фасада дома, и выбило все стекла[1437].

Днем 15 января 1857 года Наполеон III и Евгения выехали в город и проехались по центральным улицам. Их карету сопровождал только один офицер. У многих парижан вид императорской четы вызвал не только прилив радости, но и слезы на глазах. «От жизни одного человека сейчас зависит судьба всего общества»[1438], — записали в тот день в свой дневник братья-писатели Эдмон и Жюль де Гонкур.

Люди поговаривали, что император действительно неуязвим для террористов. Его помыслами и действиями управляет сам Господь Бог. Буквально за считаные часы популярность Наполеона III и Евгении стремительно возросла. Но главные итоги покушения на главу Франции были еще впереди.

Началось следствие. В течение суток полиция арестовала группу из четырех итальянцев-революционеров, внешний вид которых и вещественные улики (элементы бомб, взрывчатые вещества, пистолеты, холодное оружие, поддельные документы, литература, деньги), найденные при них, неопровержимо доказывали их вину. Это были Феличе Орсини, Джузеппе Пьери, Антонио Гомес и Карло ди Рудио[1439]. Следователи установили, что основную роль играли 38-летний Орсини и 49-летний Пьери[1440].

Орсини был родом из области Романья (Папское государство) и рано увлекся революционной деятельностью. Стал убежденным сторонником Мадзини и примкнул к движению «Молодая Италия». Впервые был арестован в 1844 году в связи с подготовкой революционных выступлений. Приговорен к пожизненному заключению. Однако новый папа Пий IX распорядился освободить его. Принял живейшее участие в революции 1848–1849 годов. Вошел в состав революционного Римского правительства Мадзини. После падения республики в Риме был арестован австрийцами и содержался в крепости Мантуя, откуда бежал в 1854 году и укрылся на Британских островах. В Англии продолжал заниматься революционной деятельностью и написал книгу о заключении в австрийской тюрьме. Горячий и деятельный характер Орсини не позволял сидеть сложа руки, в безопасности, и он начал готовить покушение на Наполеона III. По его мнению, именно император был ответственен за раздробленность и зависимое положение итальянских государств. Убийство Наполеона III, по мнению Орсини, должно было стать сигналом для взрыва на Апеннинах и освобождения Италии.

Джузеппе (Джованни) Пьери был выходцем из Лукки (Герцогство Лукка). После обвинения в краже покинул Италию и перебрался во Францию. Здесь поступил на службу в Иностранный легион. После поселился в Париже и завел семью. Увлекся революционными идеями Мадзини и поддерживал контакт с «Молодой Италией». Играл заметную роль в «Союзе итальянских рабочих», организованном во французской столице итальянскими эмигрантами. В 1848 году принял участие во Французской революции, а в 1849 году — в войне за независимость Италии. Вернулся во Францию. Несколько раз обвинялся в мошенничестве и вымогательстве. Преследовался полицией. После переворота 2 декабря 1852 года покинул Францию и поселился в Англии. В Лондоне познакомился с Орсини.

Проведенное французскими властями расследование установило следующую картину подготовки и осуществления преступления. Террористическая группа сложилась в Англии. Бомба, взрывчатые вещества, пистолеты и холодное оружие были британского происхождения[1441]. В конце ноября 1857 года члены группы по британскому паспорту на имя Томаса Элсопа (Орсини и три его слуги) выехали из Лондона в Брюссель[1442]. В начале января 1858 года они перебрались из Бельгии в Париж.

На месте совершения покушения присутствовали все четверо. У каждого из них была грушевидная бомба, начиненная гвоздями, пулями, железными осколками, порохом, а также пистолеты и ножи. В 20 часов 10 минут, за несколько минут до прибытия императорской кареты, один из полицейских по имени Эбер в толпе около театра узнал Пьери и арестовал его[1443]. Однако он не успел допросить преступника, поскольку услышал взрыв одной из бомб, которую бросили под ноги лошадей кареты. Через несколько секунд вторая бомба упала около кареты, а третья — под ней. Стенки кареты, метавшиеся лошади и люди смягчили ударную волну, а также стали невольными препятствиями для смертоносных осколков разорвавшихся бомб, что и спасло жизни Наполеона III и Евгении. Подоспевшие полицейские и солдаты не позволили террористам воспользоваться пистолетами и ножами.

При обыске у Пьери нашли поддельный паспорт, бомбу, пистолет и нож[1444]. При первом же допросе ночью он рассказал о мотивах и подготовке к покушению на императора. По названным им адресам гостиниц полиция арестовала остальных членов преступной группы. Несмотря на оперативность и результаты работы следователей, Наполеон III высказал немало «теплых» слов в адрес префекта парижской полиции Пьетри. По мнению императора, свободное передвижение и присутствие с бомбами и оружием стольких преступников в Париже выходило за грани понимания[1445].

Покушение 14 января 1858 года заставило Наполеона III по-иному взглянуть на будущее. Следующая попытка террористов могла достигнуть своей цели. Фактически здание Второй империи зиждилось на личности императора, и его устранение могло привести к фатальным последствиям. Это побудило Наполеона III 1 февраля 1858 года создать Тайный совет, который был правомочен в чрезвычайной ситуации взять на себя бразды государственной власти[1446]. В него вошли архиепископ Парижа Франсуа Марло, маршал Пелисье, министр Фульд, посол в Англии Персиньи, председатель Сената Раймон Троплон и председатель Законодательного корпуса Морни.

Кроме того, император задумался над механизмом регентства на случай непредвиденных обстоятельств. Соответственно, Сенат и Законодательный корпус одобрили закон о регентстве, наделявший этим правом императрицу Евгению при малолетнем принце империи в случае смерти Наполеона III.

Власти предприняли жесткие меры, направленные на недопущение террористических актов и выступления оппозиции. Усилились меры безопасности и досмотра иностранцев, въезжавших на территорию Франции. Министр внутренних дел Бийо убедил императора закрыть некоторые республиканские и легитимистские газеты[1447].

27 января 1858 года Франция была разделена на пять военных округов, каждый из которых находился под контролем маршала Франции[1448]. В начале февраля были созданы специальные следственные комитеты. 7 февраля вместо Бийо был назначен генерал Шарль Эспинас, сторонник крутых полицейских мер.

27 февраля 1858 года вступили в силу законы об общественной безопасности[1449] (получившие название законов против «подозрительных»), которые значительно ужесточили наказания за нарушения общественного порядка, антиправительственную агитацию, изготовление и хранение взрывчатых веществ и оружия. Кроме того, этими документами министру внутренних дел в интересах общественной безопасности предоставлялось право наказывать, штрафовать, арестовывать и ссылать без суда в Алжир или Кайенну любое лицо, кто ранее привлекался к ответственности за политические преступления, связанные с событиями 1848, 1849 и 1851 годов[1450]. Таким образом, например, респектабельный господин Тьер, вернувшийся во Францию и отошедший от политической деятельности, мог быть подвергнут без суда серьезному наказанию, вплоть до депортации.

Эспинас сразу же воспользовался предоставленными ему полномочиями и направил префектам инструкцию составить списки потенциально подозреваемых и враждебно настроенных политических деятелей, кого следовало арестовать. Департаментам были спущены даже квоты на арест и депортацию. Причем для регионов, традиционно поддерживавших оппозиционных лидеров, квоты были выше[1451]. В стране воцарился жесткий полицейский режим, и в обществе поселилось чувство страха.

В эти месяцы в окружении императора шла борьба между теми, кто стоял за жесткую линию, и теми, кто выступал за смягчение полицейских преследований. К лету 1858 года последние смогли убедить императора не скатываться к военной диктатуре и остановить маховик политических репрессий.

В июне Эспинаса сменил более умеренный Шарль Делонгл[1452]. Законы об общественной безопасности остались в силе, но их применение стало редкостью. В целом за первые три месяца действия указанных законов аресту и депортации подверглись около пятисот человек, в основном это были республиканцы и социалисты[1453].

В обществе, подогреваемом правительственной прессой, поднялась буря возмущения против участников покушения на императора. В газетах целыми полосами печатались письма от граждан, организаций, армейских подразделений, от жителей провинции в поддержку императорской семьи, содержавшие требования найти и наказать преступников.

Тем временем все четверо участников покушения на императора были помещены вначале в тюрьму Мазас, а потом переведены в Консьержери[1454]. Поскольку террористы не скрывали своих мотивов и давали откровенные показания, следствие шло стремительно.

11 февраля 1858 года Орсини написал письмо Наполеону III. В тот же день оно попало в руки главы государства. Текст письма был следующим[1455]:

Его Императорскому Величеству, Императору французов Показаний, которые мною сделаны против меня самого в том политическом процессе, вызванном покушением 14 января, достаточно для того, чтобы послать меня на эшафот. Я приму смерть, не прося помилования, с одной стороны, потому что я никогда не унижусь перед тем, кто убил нарождавшуюся свободу моей несчастной родины, а с другой — потому что в том положении, в каком я нахожусь, смерть будет для меня благодеянием. Перед закатом моего существования я все же хочу еще раз попытаться прийти на помощь Италии, идея независимости которой всегда побуждала меня презирать все опасности и идти на всякие жертвы.

Она была всегда предметом моих стремлений, и именно ради нее я хочу обратиться с этими последними словами к Вашему Величеству. Италия требует, чтобы Франция не выступала против нее, она требует, чтобы Франция не позволяла Германии поддерживать Австрию в борьбе, которая скоро, может быть, завяжется. Вот это и могли бы сделать Ваше Величество, если бы этого захотели.

Таким образом, от Вашей воли зависит благополучие или несчастие моего отечества, жизнь или смерть нации, кому Европа в большой мере обязана своей цивилизацией.

Такова просьба, какую я из моей темницы осмеливаюсь адресовать Вашему Величеству, все же питая надежду, что мой слабый голос будет услышан. Я заклинаю Ваше Величество вернуть Италии независимость, которую ее сыны утратили в 1849 году по вине французов. Пусть припомнит Ваше Величество, что итальянцы, в числе которых был и мой отец, с радостью пролили свою кровь за Наполеона Великого; они делали это всюду, куда бы он их ни повел. Пусть вспомнит Ваше Величество, что они были ему верны вплоть до самого его падения. Пусть Ваше Величество подумает о том, что до тех пор, пока Италия не будет свободной, спокойствие Европы и Вашего Величества будет весьма призрачным. Пусть Ваше Величество не отвергнет последней воли патриота, уже стоящего на ступеньках эшафота, пусть освободит мою родину, и благословения 25 миллионов граждан будут следовать за ним и за его потомством.

Феличе Орсини

25 февраля начался судебный процесс по делу Орсини, Пьери, Гомеса и Рудио. Защитником обвиняемых выступил известный адвокат и политик Жюль Фавр. Орсини не просил прощения и брал всю вину на себя. Фавр, который был противником терроризма в любой его форме, просил у суда понимания высоких моральных качеств и мотивов своих подзащитных, особенно Орсини. Фавр отличался блестящим красноречием и обладал даром убеждения. Ему приходилось участвовать в судебных процессах с политическим подтекстом. Он понимал, как нужно выстроить линию защиты, и, может быть, по его совету Орсини и написал свое знаменитое письмо императору[1456].

В первый же день суда Фавр с разрешения Наполеона III зачитал обращение Орсини. Оно произвело сильнейшее впечатление на публику, заполнившую зал. Более того, письмо Орсини было опубликовано в официальном издании Le Moniteur и вскоре разошлось в иностранной прессе[1457]. Взволнованный австрийский посол Хюбнер высказал протест французским властям по факту официального обнародования письма Орсини, как недружественного акта против Австрийской империи[1458].

Публичное обнародование фактов из жизни Орсини, его стойкость и убежденность, подкрепленные откровенным письмом, сделали свое дело: общественное мнение во Франции прониклось чувством сострадания к разделенной Италии и ее патриотам. «Зловещая» фигура Орсини все больше приобретала черты мужественного и стойкого человека, жертвовавшего собой ради великой цели освобождения родины. В это время в Париж приехала жена Орсини с двумя маленькими детьми и умоляла императора и императрицу помиловать мужа.

Учитывая все обстоятельства, Наполеон III и Евгения посчитали возможным не выносить смертный приговор заговорщикам. Более того, император высказал пожелание лично посетить Орсини[1459]. Члены правительства пришли в ужас от этих намерений императорской четы. Они убеждали, что посещение тюрьмы станет показателем слабости власти, а замена смертной казни на любое другое наказание — неправильный шаг, поскольку погибло и пострадало множество невинных людей. Тот же Пьянори был отправлен на гильотину, хотя никого не убил и не ранил[1460].

В конечном итоге после долгих размышлений было принято решение, что смертный приговор будет вынесен Орсини и Пьери, а Гомес и Рудио получат пожизненный тюремный срок. Вердикт суда был следующим: Орсини, Пьери и Рудио приговаривались к смерти, а Гомес — к пожизненному заключению. Впоследствии смертная казнь Рудио была заменена на пожизненное заключение.

За несколько часов до приведения решения суда в исполнение Наполеон III получил еще одно послание от Орсини, в котором осужденный благодарил императора за разрешение опубликовать первое письмо, тем самым показывая, «насколько добрые пожелания, высказанные в пользу моей родины, находят отклик в Вашем сердце; для меня, умирающего, стало немалым утешением видеть, насколько Ваше Величество проникнуто истинно итальянскими чувствами». Кроме того, итальянец признавался, что «убийство, под каким бы предлогом оно ни совершалось, не принадлежит к числу моих принципов, хотя под влиянием рокового заблуждения я и пошел на организацию покушения 14 января». В этой связи террорист твердо заявил, что умирает с «достоинством и спокойствием», но вместе с тем не хочет, чтобы «пятно какой-либо низости очернило память обо мне». «Что касается жертв 14 января, — завершал свое послание Орсини, — я им преподношу мою кровь, как возмездие, и прошу итальянцев в тот день, когда они станут свободными, вознаградить всех тех, кто пострадал от моей ошибки»[1461].

13 марта 1858 года Орсини и Пьери сделали свои последние шаги к эшафоту в тюрьме Ля-Рокетт, недалеко от площади Бастилии[1462]. Их последними словами стали «Да здравствует Италия! Да здравствует Франция!»[1463]. В этот момент небо над Парижем было затянуто тяжелыми облаками, и мокрый снег густыми хлопьями ложился на землю. Императрица Евгения собрала игрушки маленького «принца Лулу» и переслала их детям обезглавленного Орсини.

Глава 16

Пломбьер. Война в Италии

Взрывы 14 января 1858 года на улице Лепелетье гулким эхом прокатились по Европе. Последствия покушения на Наполеона III и императрицу Евгению быстро стали сказываться на международных отношениях и внутренних делах некоторых стран. Во Франции поднялась мощная антибританская кампания. На главу государства следовали одно покушение за другим. Нити бесконечных заговоров тянулись через Ла-Манш. В Англии укрывались бесчисленные террористы, они там свободно вели антифранцузскую пропаганду, готовили покушения, закупали оружие и бомбы. Этому необходимо было положить конец.

Жесткую линию заняли Морни и министр иностранных дел Валевский. Посол в Великобритании Персиньи призывал не нагнетать страсти и не портить отношения с союзником. Тем временем Министерство иностранных дел Франции официально потребовало от Англии, Бельгии, Сардинии (Пьемонта) и Швейцарии, чтобы эти государства приняли действенные меры против эмигрантов и лиц, которые вели антифранцузскую пропаганду и замышляли террористические акты[1464].

В Бельгии правительство тотчас закрыло несколько социалистических газет и арестовало подозрительных лиц[1465]. Федеральные власти Швейцарии уведомили кантоны, что примут закон, в соответствии с которым будут ужесточены меры против кантонов, укрывавших эмигрантов[1466]. В феврале 1858 года в Сардинии были приняты законы, ужесточавшие требования к выявлению и привлечению к ответственности потенциальных заговорщиков и террористов[1467].

В Англии разгорелась яростная внутриполитическая борьба. Премьер-министр Палмерстон представил в парламент Билль о заговорах, в котором ужесточалось преследование тех, кто замысливал покушение на главу иностранного государства или государственного деятеля[1468]. Скорость подготовки и внесения в парламент указанного закона, а также антибританская истерия во Франции вызвали ответную реакцию у консерваторов и части общества. Палмерстона и его кабинет обвинили в угодничестве Наполеону III. В Лондоне и у посольства Франции прошли митинги протеста[1469]. Пресса писала, что французские власти скатились к диктатуре. Многие утверждали, что власть и так имеет все возможности для борьбы с преступниками. Через несколько дней палата общин отвергла Билль о заговорах[1470].

19 февраля 1858 года Палмерстон и его правительство подали в отставку. Новое правительство возглавил Эдуард Смит-Стэнли, граф Дерби. Канцлером казначейства стал Бенджамин Дизраэли, министром иностранных дел — Джеймс Харрис, граф Малмсбери. Тем не менее новый британский кабинет приложил все усилия для проведения тщательного расследования подготовки покушения на Наполеона III на территории королевства. Английские следственные органы предоставили французам материалы о пребывании и деятельности Орсини, Пьери и других в Великобритании[1471]. Французская полиция также получила возможность проводить расследование на Британских островах.

Несмотря на настроения французского общества, Наполеон III не выказывал антибританских настроений. Уже 25 января 1858 года он и императрица посетили английское посольство в связи со свадьбой старшей дочери королевы Виктории принцессы Виктории и племянника прусского короля Фридриха Вильгельма IV, принца Фридриха[1472]. В ходе всего вечера императорская чета много общалась с послом Коули и была с ним весьма любезна.

Однако падение кабинета Палмерстона было с тревогой встречено во дворце Тюильри. Император решил сменить французского посла в Лондоне Персиньи, у кого сложились прекрасные отношения с Палмерстоном, на маршала Пелисье, получившего после победы в Крымской войне титул герцога Малаховского[1473].

Нервной и тревожной была реакция Вены на события 14 января. Негодование австрийского посла Хюбнера и властей империи Габсбургов вызвал факт обнародования писем Орсини и ход судебного процесса, на котором подчеркивалась жертвенность заговорщиков во имя Италии. Еще более неприятным австрийцам виделся постепенный рост сочувствия общественного мнения во Франции к итальянскому освободительному движению.

С момента прихода к власти Луи Наполеона (о его деятельности в революционной Италии 30-х годов XIX века всем было хорошо известно) австрийцы чувствовали поворот политики Франции в сторону Апеннин. Кроме того, не без молчаливого согласия Парижа власти Пьемонта развили кипучую деятельность в годы Крымской войны и добились равноправного участия наряду с великими державами в мирном конгрессе 1856 года, на котором смогли развязать дискуссию по «итальянскому вопросу».

Теперь же Вена небезосновательно ожидала, что Наполеон III предпримет активные шаги в данном направлении. Австрийские власти не ошиблись. Но какие меры могут последовать? Дебидур полагает, что в тот момент «чувства императора были весьма знаменательны». Он предложил Кавуру в «секретном порядке напечатать оба письма (Орсини. — Прим. авт.) в своем официальном органе… Ввиду этого Кавур опубликовал письма Орсини (1 апреля) и одновременно в своего рода манифесте, получившем широкий отклик, обиняком дал понять итальянскому народу, что скоро пробьет час его освобождения. Вскоре заигрывания Наполеона III стали еще более многозначительными. Этот монарх, кто никогда не мог отделаться от своих старых привычек заговорщика, поддерживал, втайне от своих министров, закулисную дипломатию. Он любил подготавливать, без помех и без контроля, оглушительные удары, наносившиеся затем его официальной дипломатией. Принц Наполеон был в то время одним из наиболее активных агентов этих таинственных козней. Близкое к этому деятелю лицо уведомило в мае графа Кавура о весьма серьезно обсуждавшемся тогда императором франко-сардинском союзе на случай близкой войны против Австрии.

Вскоре после этого доверенное лицо Наполеона III, доктор Конно, привез Кавуру приглашение тайно посетить императора, чтобы договориться об условиях этого соглашения»[1474].

Это мнение, высказанное в конце XIX века, о событиях, последовавших после покушения 14 января 1858 года, можно с некоторым отклонением назвать выводами по «горячим следам». Еще в древности говорили, что большое видится издалека, поэтому на один из ключевых моментов истории Европы стоит посмотреть с более дальнего расстояния. В изложении Ридли, уже в конце XX века, события представлены следующим образом: «Луи Наполеон возобновил свои приготовления к союзу с Пьемонтом. Император был намерен провести секретные переговоры за спиной своего министра иностранных дел. В марте он посылает доктора Конно в Турин с якобы частным визитом, но снабжает его секретной инструкцией, в соответствии с которой Конно должен был предложить Виктору Эммануилу II и Кавуру совместное участие Франции и Пьемонта в войне против Австрии, чтобы вынудить австрийцев покинуть Северную Италию и присоединить Ломбардию и Венецию к Сардинии. В этих целях, но не в последний раз, император использовал Евгению как агента в тайной дипломатии. В мае она „подсказала“ пьемонтскому послу Нигра, что Италия должна быть разделена на три государства: Северная Италия, Центральная Италия и Неаполь. Луи Наполеон также предложил, чтобы принц Наполеон женился на дочери Виктора Эммануила II, принцессе Марии Клотильде. Виктору Эммануилу II и Кавуру нравилась идея совместной войны против Австрии, но для уточнения всех обстоятельств необходимо было разговаривать непосредственно с императором. Луи Наполеон, не ставя в известность Валевского, устроил секретную встречу с Кавуром в Пломбьере, куда он в июле 1858 года снова отправился принимать воды»[1475].

* * *

Вечер вторника, 21 июля 1858 года. Клонившееся на запад яркое солнышко на безоблачном голубом небосклоне заливало своим светом далекие вершины Вогезов и лесные массивы. Сквозь листву деревьев пробивались солнечные лучики, которые достигали земли, богато поросшей сочной изумрудной травой. Кристально чистый лесной воздух пронизывали звуки веселого щебетания птиц.

По лесной дороге в окрестностях курортного городка Пломбьер легко катил, слегка покачиваясь на рессорах, элегантный фаэтон. Когда он остановился, из него вышли два хорошо одетых господина. Давно уже о чем-то увлеченно беседуя, они не обратили никакого внимания на идиллию окружавшего их живописного леса. Продолжая негромкий разговор, прошли несколько шагов. Остановившись, один из них красивой резной тростью стал что-то рисовать на земле, пытаясь убедить собеседника. Через несколько мгновений второй господин, который молча слушал и смотрел на рисунки, мягко дотронувшись до руки говорившего, кивнул в знак согласия, и они вернулись к ожидавшей их карете. Через полчаса экипаж был в Пломбьере у входа в Grand Hotel. Пассажиры стали прощаться. Один из них, подавая руку, негромко произнес: «Доверьтесь мне, как я доверяю Вам»[1476].

Так завершилась секретная встреча Наполеона III и премьер-министр Пьемонта Кавура[1477]. Встреча, от которой зависела судьба многих государств и миллионов людей.

* * *

В Турине с тревогой получили сообщение о покушении на императора французов[1478]. Двор Виктора Эммануила II и правительство Пьемонта были в замешательстве. Сейчас они хотели услышать только одно — что в этом покушении не замешаны итальянцы. Однако на следующий день пришло сообщение с именами террористов — все оказались итальянцами[1479].

Ситуация стала угрожающей. Кавур распорядился срочно ужесточить контроль на границе и усилить внимание к неблагонадежным лицам.

20 января Валевский жестко потребовал от сардинского кабинета закрытия газет, поддерживавших Мадзини, и решительного усиления борьбы с революционерами[1480]. Более того, вскоре Виктору Эммануилу II поступило личное послание от Наполеона III, в котором император также, не особо стесняясь в выражениях, требовал закрыть революционные издания[1481].

Король и Кавур давно боролись с Мадзини и его сторонниками. Они были не в восторге от всех этих бунтарей, от них можно было ожидать чего угодно. Однако сейчас речь шла об основах свободы слова и прессы. Эта была та грань, через которую не мог переступить либеральный премьер-министр. Кабинет Кавура внес в парламент проект дополнительного закона, ужесточавшего ответственность за террористическую деятельность, но не тронул закон о печати[1482].

Тем не менее Виктор Эммануил II и Кавур были уязвлены приказным тоном, каким с ними разговаривали французы. Они заявили, что в случае необходимости с оружием в руках будут отстаивать независимость и основы королевства, даже если для этого потребуется уйти в горы[1483]. Их ответ был полон достоинства и отваги. Отношения между двумя государствами обострились. Через месяц в Париже пересмотрели свою позицию. Наполеон III согласился с аргументами пьемонтцев и даже выразил восхищение Виктору Эммануилу II за смелость, с которой тот возражал ему[1484].

Именно в этот момент появились конфиденциальные предложения императора французов о совместной борьбе против Австрийской империи и послевоенном обустройстве Апеннинского полуострова. После обмена посланниками и секретными письмами по данному вопросу получило развитие предложение Наполеона III провести в июле 1858 года тайные консультации в Пломбьере.

Наполеон III приехал в Пломбьер 30 июня 1858 года[1485] и традиционно остановился в Grand Hotel. Кавур покинул Турин 11 июля 1858 года и отправился на отдых в Женеву к своим друзьям, графу и графине де Ла Рив. Однако 19 июля он тайно пересек по подложным документам границу с Францией и добрался до Страсбурга. Здесь он пересел на поезд, который шел до Пломбьера. В курортный городок добрался вечером 20 июля и утром на следующий день отправился в Grand Hotel[1486]. Здесь, в покоях императора, они беседовали более четырех часов. В это время императору доставили срочную телеграмму из Парижа от Валевского с сообщением, что Кавур тайно пересек границу Франции в Страсбурге[1487]. Можно себе только представить лицо Наполеона III, когда он читал телеграмму своего министра иностранных дел.

Общий смысл переговоров сводился к следующему. Франция готова заключить союз с Пьемонтом против Австрийской империи. По мере готовности обе страны вступят в войну с австрийцами и быстрыми победами вынудят последних покинуть Центральную и Северную Италию. В результате Ломбардия, Венеция, герцогства Модена, Парма и Лукка, а также папские владения Романья и Марке присоединятся к Сардинскому (Пьемонтскому) королевству. Сардиния преобразуется в Королевство Северная Италия. Великое герцогство Тоскана и папская провинция Умбрия объединятся под скипетром тосканского дома в Королевство Центральная Италия. Остальные территории Центральной Италии объединяются с Римом и остаются во владении папы Пия IX. Королевство обеих Сицилий преобразовывается в Неаполитанское королевство и остается во владении Фердинанда II. Наполеон III не скрывал, что не будет возражать, если со временем у руля королевства станет его кузен Мюрат[1488].

В качестве платы за помощь Сардинии император потребовал присоединения к Франции герцогства Савойя и графства Ниццы с прилегавшими районами[1489]. Во времена Первой империи обе территории входили в состав Франции. Кавур не был против передачи Савойи, но запротестовал в отношении Ниццы[1490]. «Ницца, — с жаром возразил Кавур, когда император заговорил о ней, — это итальянская земля. Если мы откажемся от нее, то как насчет принципа национальности?»[1491]. На что Наполеон III ответил: «Это второстепенные вопросы, о которых нужно будет позаботиться позже»[1492].

Послевоенные расклады в общих чертах стали понятны и получили осязаемые очертания. Однако проблема лежала в несколько иной плоскости. Франция хотела стать союзником Пьемонта и выступить против Австрии только в условиях оборонительной войны. Иначе действия Франции будут трактоваться как захватнические и направленные на перекраивание карты Апеннин и Европы. В этой связи необходимо было обеспечить либо поддержку великих держав (Великобритании, Пруссии и России), либо их нейтралитет.

У Наполеона III не вызывало сомнения, что в войне между Францией и Австрией Россия ни при каких обстоятельствах не станет оказывать помощь последней. Петербург затаил обиду. После встречи в Штутгарте с Александром II император только укрепился в этом мнении.

Австрия ощущала поддержку Великобритании, которая хотела сохранить status quo в Италии. Однако в Англии укрылись многие итальянские революционеры и либералы, а также были сильны позиции тех, кто считал, что пора итальянцам дать возможность самим решать свою судьбу. Если Австрия первой начнет войну, то это только усилит позиции сторонников освобождения Италии.

Наиболее сложным представлялось предсказать поведение Пруссии. Австрия входила в состав Германского союза, правилами которого предусматривалось, что все его члены должны прийти на помощь любому немецкому государству в случае внешней угрозы. Иными словами, если Франция и Пьемонт первыми объявят войну Австрийской империи, то на помощь Вене придут Пруссия, Бавария, Саксония, Вюртемберг, Гессен, Франкфурт, Гамбург и другие.

При неблагоприятных обстоятельствах Франция могла получить войну как на юге, в Северной Италии, так и на востоке, на Рейне. Этого нельзя было допустить никоим образом. Поэтому необходимо было вынудить Австрию первой объявить войну Пьемонту и выставить австрийцев нарушителями европейского покоя. При таких условиях члены Германского союза уже сами должны были решать, помогать Австрии или нет.

В последние годы, особенно со времен революции 1848–1849 годов, в Пруссии чрезвычайно усилились позиции тех, кто полагал, что «старый» Германский союз с австрийским преобладанием изжил себя и необходимо выстраивать новый порядок в Германии, вплоть до объединения всех немецких государств в единую страну под прусским верховенством. Для этих сил (одним из ярчайших представителей которых был Бисмарк) Австрия представлялась врагом на пути укрепления Пруссии и объединения Германии.

Национальный подъем конца 1840-х годов и надежды немцев на Берлин хорошо запомнились прусским политикам и военным. Но они также не забыли и горечь соглашения, подписанного с Австрией в ноябре 1850 года. Кроме того, в Пруссии постепенно происходила смена государственного курса и высшего чиновничьего аппарата, связанная с тем, что по состоянию здоровья король Фридрих Вильгельм IV не мог исполнять свои обязанности и бремя государственной власти перешло к его младшему брату, 69-летнему принцу Прусскому Вильгельму Фридриху Людвигу[1493]. Таким образом, Берлин мог занять нейтральную позицию в случае агрессии Австрии за пределами Германского союза.

Наполеон III с богатым заговорщическим опытом, и премьер Сардинии обсудили несколько вариантов решения данной проблемы. Можно было бы потребовать вывода австрийских войск из папских владений Романья и Марке. На это последние ни за что бы не согласились[1494]. Идея была плохая, поскольку в Риме находились французские войска, а папа Пий IX не пошел бы против австрийцев.

Наполеон III предложил организовать восстание в Герцогстве Модена, подавить которое обязательно взялись бы австрийцы, а это стало бы поводом для дипломатических демаршей Пьемонта и Франции[1495]. Этот вариант представлялся более разумным, но также имел свои минусы. В конечном итоге, не придя к общему решению, Наполеон III и Кавур оставили вопрос дипломатического обеспечения войны против Австрийской империи на будущее. На этом, по предложению императора, переговоры были на час прерваны[1496]. Дальше они должны были продолжиться в ходе вечерней поездки по окрестностям Пломбьера.

Через час Кавур опять появился у Grand Hotel. Прежде чем они отправились в путь, император с проницательной улыбкой сказал своему спутнику: «Мне принесли телеграмму от Валевского. Вы знаете, что в ней? Новости о Вашем присутствии в Пломбьере. Моя полиция хорошо информирована!»[1497]

По завершении основной части переговоров Наполеон III вернулся к теме брака между принцем Наполеоном и принцессой Марией Клотильдой. По мнению императора, это была отличная возможность укрепить отношения между царствовавшими династиями и в целом союз между Францией и Пьемонтом. Поэтому он придает большое значение этому браку[1498].

Кавур уклонился от прямых ответов, но возразил в том плане, что принцесса гораздо младше принца (ей только пятнадцать лет!) и к тому же ходят разные слухи о принце[1499]. Наполеон III уверил своего итальянского гостя, что принц Наполеон замечательный человек и распространяемые недоброжелателями слухи не соответствуют действительности. «Он лучше, чем его репутация! Конечно, он горяч, импульсивен, придирчив; любит противоречия и парадоксы. Мне часто приходилось жаловаться на него, но он добросердечен и по сути своей серьезен. Умение, с каким он руководил Выставкой 1855 года, как раз и свидетельствует об этой его черте. В то же время его верность своим друзьям и даже любовницам является доказательством его высоких качеств»[1500], — вступился за родственника Наполеон III. Это было последнее, что хотел обсудить император.

Следующим утром первым же поездом на Страсбург Кавур покинул Пломбьер[1501]. Утаить факт его пребывания в Пломбьере в тот момент, когда там находился император, не удалось. Слухи, поддержанные некоторыми газетами в Бельгии и Англии, имели широкое хождение[1502]. Австрийцы попросили разъяснения в Турине. Итальянцы отрицали факт пребывания премьер-министра во Франции.

Через несколько дней австрийское дипломатическое представительство в Париже запросило Министерство иностранных дел Франции о нахождении Кавура в Пломбьере и встрече с императором. Французы ответили весьма уклончиво[1503]. Тем не менее в европейских дипломатических кругах практически уже не сомневались, что Кавур действительно посетил Наполеона III и они о чем-то договорились.

* * *

3 августа 1858 года Наполеон III и Евгения прибыли в Шербур[1504]. Здесь они должны были открыть движение по новой железнодорожной ветке Париж — Шербур, участвовать в мероприятиях, посвященных вводу в действие нового глубоководного порта, и встретиться с королевой Викторией.

Император уделял большое внимание развитию Шербура. Он считал и публично говорил, что этот порт должен стать одним из важнейших в стране и будет способствовать развитию торговых связей с Англией и другими странами, а также морских коммуникаций. Железнодорожная линия по направлению к столице позволяла связывать этот приморский регион с остальной страной и способствовала значительному экономическому развитию.

Приезд императорской четы был восторженно встречен местными жителями и многочисленными туристами из других регионов Франции и Великобритании. В те дни в городе находилось около 80 тысяч человек, в то время как численность жителей Шербура не превышала 20 тысяч[1505].

В превосходный солнечный день 4 августа 1858 года королева Виктория, принц Альберт, принц Уэльский (Эдуард), члены правительства прибыли в сопровождении множества частных британских яхт в Шербур. Акватория порта заполнилась множеством кораблей и яхт. Наполеон III на шлюпке отправился к кораблю королевы, чтобы доставить высоких гостей на французский берег. В этот момент раздавались многочисленные залпы орудий, которые были установлены в крепости Fort du Roule и на берегу. Английских гостей встречало множество людей, выстроившиеся войска, восторженно кричавшие в честь императора французов и британской королевы.

Наполеон III принимает королеву Викторию на борту французского флагмана «Бретань» в Шербуре, 5 августа 1858 года.

Художник Ж. Ноэль, 1859

Два дня прошли в посещении местных достопримечательностей (гости в сопровождении Наполеона III с интересом осмотрели цитадели крепости Fort du Roule[1506]), банкетах и переговорах. На торжественных мероприятиях много говорилось о единых интересах и поднимались тосты за «франко-британскую дружбу».

При этом откровенный разговор между британцами и французами не совсем получился. Королева и ее министры хотели услышать о дальнейших намерениях Наполеона III и развеять слухи, активно муссировавшиеся уже не только на уровне дипломатов. Однако на этот раз император был более сдержан в своих высказываниях и мыслях вслух.

Королева и принц Альберт, указывая рукой на многочисленные французские военные корабли в заливе Шербура, настойчиво интересовались у Дизраэли, Малмсбери и военных: к чему готовятся французы и кто будет их следующий враг[1507].

5 августа 1858 года королева Виктория, принц Альберт и сопровождавшие их лица покинули Францию[1508].

Через несколько дней под радостные крики толпы и войск Наполеон III и Евгения открыли в Шербуре памятник Наполеону I[1509], который также в свое время придавал огромное значение развитию этого города-порта. Из Шербура императорская чета по морю отправилась на запад, в Бретань. Это было начало большого турне по северо-западным и западным регионам Франции. 10 августа они были в Бресте.

Бретань не была избалована посещениями первых лиц. Исторически регион стоял особняком и всегда придерживался патриархально-монархических настроений и поддерживал католическую веру. Часто местные жители восставали и боролись против центральной власти, а антиреволюционное движение в Вандее в конце XVIII века вошло навсегда в историю Франции.

С Бреста и начался визит Наполеона III и императрицы Евгении. Этот город был одним из крупнейших портов страны, а наряду с Тулоном — и важнейшей военно-морской базой. Здесь императорская чета провела два дня. Они осмотрели порт и морскую школу, проявили большой интерес к коммерческой стороне функционирования порта и перевалки грузов[1510].

После западной оконечности Франции они посетили Ландерно и Шатолен (12 августа), Кемпер и Лорьян (13–14 августа), Оре и Ван (15 августа), Понтиви и Сен-Бриё (16–17 августа), Сен-Мало и Рен (18–20 августа), Витре и Лаваль (21 августа). Везде Наполеона III и Евгению встречали радушные толпы людей. Император интересовался особенностями жизни, развития торговли и промышленности, сельского хозяйства. Несколько раз они становились участниками народных праздников и местных обрядов[1511].

Императрица выглядела замечательно и просто всех очаровала. Многие хотели посмотреть на супругу императора. Трогательно выглядели сцены, когда девочки в традиционных нарядах дарили букеты цветов императрице[1512].

Эту поездку, как и турне в 1852 году по центральным и южным регионам страны, можно было назвать триумфальной. В отличие от своего знаменитого дяди, первого императора, Наполеон III смог завоевать симпатии множества жителей Бретани.

* * *

В сентябре 1858 года разразился громкий дипломатический скандал между Францией и Португалией. Между двумя государствами нависла угроза вооруженного конфликта. Дело в том, что португальцы в Атлантике задержали французское судно Charles et Georges, которое перевозило чернокожих из Мозамбика в Сенегал[1513]. Португальцы пришли к выводу, что французы занимаются незаконной работорговлей, и конфисковали судно.

Наполеон III заявил, что португальцы поступили как морские разбойники, и потребовал вернуть корабль, а также выплатить компенсацию. Португальцы отказались. Тогда взбешенный император распорядился отправить к Лиссабону военную эскадру[1514].

Власти Португалии надеялись на помощь третьих стран, прежде всего Великобритании. В этой связи они предложили французам передать дело для рассмотрения «какой-нибудь» иностранной державе. Однако в Париже отклонили все португальские инициативы и в ультимативной форме потребовали незамедлительно удовлетворить французские требования. Не получив внешней поддержки, Лиссабон уступил. Charles et Georges был возвращен прежним владельцам[1515]. Наполеон III приветствовал мирное решение конфликта между двумя странами, но заявил, что будет проведено отдельное расследование фактов незаконной перевозки чернокожих в Сенегал[1516].

Тем временем в сентябре 1858 года произошло событие, на которое пока мало кто обратил внимание. Между Францией и Савойей был открыт мост через реку Рону[1517]. В определенной степени это событие уже начало воплощать в себе договоренности между императором и Кавуром, достигнутые в Пломбьере.

Более того, в сентябре в Варшаве встретились Александр II и принц Наполеон. Официально Наполеон III послал своего родственника в Россию с визитом в ответ на приезд годом ранее во Францию великого князя Константина Николаевича[1518]. Принц Наполеон был приверженцем принципа национальности и яростно выступал за освобождение Италии от Австрии. Он согласился с предложением брата о своем бракосочетании с дочерью пьемонтского короля Виктора Эммануила II. Естественно, его переговоры с царем должны были касаться сотрудничества двух государств и решения тех вопросов, которые были наиболее важны для каждой стороны.

Французы хотели от России поддержки в своих действиях в Италии. От Петербурга требовалось соблюдать благожелательный нейтралитет в будущей войне между Францией и Австрией. Желательно, чтобы Россия сосредоточила войска у австрийской границы, тем самым отвлекая часть австрийских войск от предполагаемого итальянского театра военных действий[1519], а также приняла все возможные меры для того, чтобы склонить государства Германского союза (прежде всего Пруссию) не ввязываться в австро-французскую борьбу.

О непосредственном участии России в войне против Австрии можно было говорить только в самых «фантастических» проектах. Петербург всячески давал понять, что не желает становиться участником очередной большой войны. Однако Наполеон III был готов обсуждать в качестве благодарности передачу России австрийской провинции Галиция[1520].

Россия хотела добиться от наполеоновской Франции поддержки в аннулировании статей Парижского мирного договора 1856 года, касавшихся нейтрализации Черного моря и возврата южной части Бессарабии[1521]. Не очень конкретные намеки Парижа на содействие в будущем в отмене некоторых статей Парижского договора не устраивали российский кабинет. Поскольку в тот момент перспектива борьбы между Францией и Австрией, а также позиция других великих держав были весьма туманны, то достичь каких-либо конкретных договоренностей не удалось[1522].

В сентябре 1858 года в Париже завершилась конференция великих держав на уровне послов по определению будущего дунайских княжеств. Министр иностранных дел Франции Валевский смог убедить участников конференции, что Молдавия и Валахия должны иметь общее законодательство, общую таможню, денежную систему, почтовую службу и общие вооруженные силы. В военное время оба княжества выступают единой силой и под одним флагом. В целях обсуждения общих вопросов создавался специальный комитет, составленный из представителей обоих княжеств. В то же время княжества продолжали управляться своими временными советами (собраниями) и должны были провести выборы князей (господарей)[1523]. В определенной степени это был компромиссный вариант, который все же не устраивал как сторонников объединения, так и Великобританию, Австрию и Турцию.

Дальнейший ход событий в княжествах опрокинул дипломатические конструкции, которые пытались выстроить великие державы. В начале января 1859 года в Молдавии на выборах победил Александру Куза[1524]. Он был родом из местных князей и получил прекрасное образование во Франции. Участвовал в революции 1848 года и дослужился до звания полковника в молдавской армии. Одно время был военным министром. Куза выступал за объединение княжеств в единое государство.

Выборы в Молдавии стали сигналом для юнионистов Валахии. Они потребовали незамедлительного проведения выборов и избрания Кузы. Собрание Валахии единодушно избрало Кузу правителем княжества[1525]. Не мешкая, Куза объявил о создании Объединенного княжества Валахии и Молдавии[1526].

Такой поворот дел не был принят в Великобритании, Австрии и Турции. Однако к тому времени политическая ситуация в Европе благоприятствовала силам объединения княжеств. Великобритания ограничилась протестом без конкретных шагов. У Австрии были проблемы с Францией и Пьемонтом. Турция, начавшая военные приготовления, оказалась перед жестким требованием России о невмешательстве во внутренние дела Молдавии и Валахии. Франция негласно продолжала содействовать объединению княжеств.

Судьба Объединенного княжества Валахии и Молдавии должна была решиться в ближайшем будущем. Однако события в Италии на какое-то время отвлекли внимание континента от Придунайского региона.

* * *

Октябрь — ноябрь 1858 года Наполеон III и императрица Евгения провели в Компьене. Превосходная осенняя погода благоприятствовала активному отдыху и традиционной охоте. Одним из гостей императорской четы был Палмерстон[1527].

В середине декабря 1858 года император и императрица вернулись в Париж. Франция постепенно погружалась в рождественские и новогодние праздники. Правда, в газетах все чаще говорилось об австрийских притеснениях в Италии и соответствовавших угрозах для Европы, а также указывалось на то, что французам невозможно дальше оставаться безучастными к судьбе несчастной южной соседки.

1 января 1859 года в Тюильри состоялся традиционный новогодний прием для дипломатического корпуса. Наполеон III и Евгения, как и положено радушным хозяевам, сделали все возможное, чтобы дипломаты разных стран чувствовали себя прекрасно на этом вечере. В ходе приема император подошел к каждому послу и сказал несколько теплых поздравительных слов. Когда дело дошло до представителя Австрии, Наполеон III сказал следующее: «Сожалею, что наши отношения стали менее дружественными, чем прежде. Я прошу передать императору, что мои личные чувства к нему не изменились»[1528]. Эти слова облетели зал и стали известны всем. Послы не мешкая отправили подробные сообщения в свои столицы. Через несколько дней мнение императора французов о взаимоотношениях с Австрийской империей нашло широкое освещение в прессе.

В Вене забили тревогу. Слишком много событий последних месяцев указывало на то, что Франция серьезно настроена на вмешательство в «итальянские дела». Австрийские военные просили Франца Иосифа разрешить начать военные приготовления и укрепить армию в Ломбардо-Венецианском королевстве[1529].

Через несколько дней масла в огонь подлила речь Виктора Эммануила II, произнесенная при открытии зимней сессии пьемонтского парламента. В ней он говорил, что тучи заволокли небо и на долю Сардинии выпал патриотический долг. Король не может «остаться равнодушным к скорбным крикам, доносящимся со всех сторон угнетенной Италии»[1530].

13 января 1859 года принц Наполеон и генерал Адольф Ньель покинули Париж и отправились в Пьемонт. Здесь они окончательно согласовали с Виктором Эммануилом II, Кавуром и пьемонтскими военными все условия союзного договора между Францией и Сардинией, который был основан на договоренностях, достигнутых в Пломбьере. Несмотря на то что официально документ закреплял оборонительный союз двух государств, его полная реализация могла произойти только в условиях активной наступательной войны. В случае вооруженного конфликта с Австрией Франция брала на себя обязательство выставить 200 тысяч человек, а Пьемонт — 100 тысяч[1531].

26 января 1859 года в Турине договор был тайно подписан[1532]. 30 января 1859 года в столице Пьемонта состоялась церемония бракосочетания принца Наполеона и принцессы Марии Клотильды[1533]. Эти стремительно развивавшиеся события показали всей Европе, что союз между Францией и Сардинией стал реальностью и соответствующим образом оформлен.

В начале февраля во Франции появилась брошюра Луи де Брея, виконта Ла Героньера, «Наполеон III и Италия», в которой предлагалось сделать на Апеннинах из итальянских государств конфедерацию под почетным главенством папы, но фактическое руководство новым объединением предоставить королю Сардинии[1534]. Насколько император был осведомлен о выходе этой брошюры в свет (или даже дал на это разрешение), до настоящего времени нет единого мнения, но эта работа вызвала широкий резонанс в обществе.

Некоторые слои населения (католики, роялисты, аристократы) начали жестко критиковать курс государства на войну в Италии. Даже в Законодательном корпусе развернулась дискуссия, в ходе которой оппозиция задавалась вопросом, что получит Франция от возможной войны в Италии.

Британский кабинет безуспешно пытался весь прошедший год прояснить позицию Франции относительно ее действий в Италии. Лондон пугали военные приготовления южной соседки, но теперь стало ясно, что Франция и Пьемонт связаны союзными отношениями и направлены они против Австрии. Правительство графа Дерби энергично принялось улаживать противоречия между Парижем и Веной. Британия официально предложила свое посредничество в разрешении «итальянского вопроса»[1535].

Одним из первых шагов к урегулированию конфликта Лондон считал, что Австрии и Пьемонту необходимо прекратить военные приготовления и отвести войска от границы. Наполеон III принял английское предложение о посредничестве.

В Австрии британское предложение восприняли с воодушевлением. Австрийское правительство видело в Англии союзника и хотело рассчитывать на благосклонное содействие Лондона в урегулировании конфликта с Пьемонтом, за спиной которого угадывалась Франция.

По поручению своего правительства Коули провел переговоры с французским, а потом и австрийским кабинетом. На горизонте забрезжила надежда, что в Европе удастся сохранить мир.

Такой поворот дел не устраивал Турин. Кавур полагал, что настал благоприятный момент для открытой борьбы с Австрийской империей и объединения итальянских земель под скипетром пьемонтского короля. Он всячески содействовал росту патриотических чувств итальянцев на всей территории Апеннинского полуострова. Недвусмысленно призывал готовиться к решительной борьбе с оккупантами и не препятствовал разжиганию националистических страстей в сардинской прессе. Он встретился с Гарибальди и попросил его сформировать корпус волонтеров, готовый при необходимости начать боевые действия против австрийских войск[1536]. Кроме того, премьер-министр Сардинии неоднократно обращался к императору французов с просьбой не позволить «пламени борьбы» погаснуть в результате дипломатического урегулирования, инициированного третьей стороной.

Наполеон III всячески успокаивал своего союзника и особо не рассчитывал на британские предложения о посредничестве[1537]. 3 марта 1859 года в Париже был заключен секретный договор между Францией и Россией о союзе. В этом документе Петербург брал обязательство соблюдать благожелательный для Франции нейтралитет в случае войны между Францией и Австрией. Более того, Россия должна была способствовать сохранению нейтралитета других великих держав (прежде всего, имелась в виду Пруссия). Французы не брали на себя конкретных обязательств, но они соглашались с тем, что при заключении мирного договора в действующие соглашения будут внесены изменения в интересах двух стран[1538]. Этим самым Россия рассчитывала избавиться от обременительных статей Парижского мирного договора 1856 года. Более того, французы просили российское правительство провести военные маневры у австрийской границы и тем самым отвлечь часть сил Австрийской империи от итальянского театра. Петербург дал согласие придвинуть российские части к австрийской границе[1539].

16 марта 1859 года Александр II предложил провести конгресс великих держав по вопросу Италии[1540]. Этот сигнал из Петербурга дополнял британские усилия по урегулированию «итальянской проблемы», поэтому предложение царя нашло поддержку у Франции, Пруссии и Великобритании[1541].

Однако в Вене посчитали, что конгресс по обсуждению ситуации в Италии необходимо провести только с участием великих держав без представителей Пьемонта[1542]. Австрийское правительство утверждало, что сардинцы открыто готовятся к войне и провоцируют Австрию, поэтому представители Турина не имеют права заседать на конгрессе. Там могут присутствовать в качестве наблюдателей представители других итальянских государств. Пьемонт должен отвести свою армию от границы с Австрией и сократить ее. Это было большой ошибкой австрийского руководства.

В Вене победили сторонники жесткой линии, которые требовали не переговоров, а незамедлительных действий. Расчет делался на то, что Австрия добьется быстрой победы над пьемонтцами и Франция не успеет помочь своему союзнику. За это время на стороне Вены выступят государства Германского союза, и боевые действия можно будет перенести за Рейн, на территорию Франции[1543]. В этих условиях французам придется одновременно драться на юго-востоке, в Италии, с австрийской армией и на востоке, на Рейне, с войсками Германского союза. Франция неизбежно проиграет.

Выстраивая эти планы, австрийцы рассчитывали на благожелательный нейтралитет Великобритании. Более того, ослабленная после Крымской войны Российская империя не захочет принять участие в борьбе, которая заведомо приведет к поражению. Поэтому в тот момент, когда великие державы обсуждали формат и повестку предстоящего конгресса, неожиданно 23 апреля 1859 года австрийский посланник барон Эрнст Келлерсперг вручил Виктору Эммануилу II ультиматум, в котором содержалось требование отвести пьемонтские войска от границы Ломбардо-Венецианского королевства и демобилизовать армию[1544]. В случае отказа Сардинии выполнить эти требования Австрийская империя грозила начать боевые действия. На ответ отводилось три дня.

Австрийский ультиматум был срочно по телеграфу направлен в Париж. В пять часов вечера 23 апреля Наполеон III ознакомился с этим документом[1545]. Он отдал приказ своей армии немедленно покинуть места постоянной дислокации и отправляться в Сардинское королевство.

25 апреля 1859 года французский посол в Вене довел до сведения австрийского имперского правительства, что если Австрия перейдет границу союзной Сардинии, то это будет воспринято в Париже как объявление войны Франции[1546].

26 апреля 1859 года австрийский посланник в Турине получил ответ на ультиматум. Правительство Пьемонта отказалось выполнить австрийские требования. Через несколько часов первые части армии Австрийской империи перешли границу по реке Тичино и вторглись в пределы Сардинского королевства.

Дар Наполеона III ощущать потребности общества в конкретную минуту опять позволил представить складывавшуюся политическую ситуацию в выгодном для себя свете. Во Франции поднялась волна массового патриотизма, увлекшая за собой все общество. Идея войны за страну, которая подверглась нападению со стороны могучего коварного врага, приняла небывалые размеры. В конечном итоге даже недавние оппоненты политики Франции в Италии поддержали императора. Это хорошо продемонстрировало заседание Законодательного корпуса 30 апреля 1859 года, куда правительство вынесло вопрос о выделении кредитов на войну с Австрией. Нижняя палата единодушно поддержала предложение правительства[1547].

Императрица Евгения, беседуя с Мериме 2 мая 1859 года, сказала, что, когда узнала об объявлении войны, была счастлива, как никогда за последние месяцы. «У нас хорошее дело, у нас отличная армия, и он (Наполеон III. — Прим. авт.) полон уверенности и энергии. Ожидания последних трех месяцев повлияли на его здоровье и настроение. Теперь же он счастлив так же, как и я»[1548], — подчеркнула императрица. Эти слова Евгении в те дни разделяло подавлявшее большинство французов.

Император принял решение самому возглавить армию и отправиться в Италию. На время его отсутствия императрица Евгения стала регентом. 3 мая 1859 года было обнародовано воззвание императора к народу. В нем говорилось следующее[1549]:

Французы!

Австрия, посылая свою армию на территорию Короля Сардинии, нашего союзника, объявляет нам войну. Таким образом, она нарушает договоры и справедливость, а также угрожает нашим границам. Все великие державы протестуют против этой агрессии. Пьемонт, принимая меры, которые обеспечили бы мир, спрашивает — что лежит в основе этого грубого вторжения? В основе этого находится то, что для Австрии некоторые вопросы приобрели чрезвычайную важность: либо ее владычество будет распространено до Альп, либо Италия станет свободной вплоть до Адриатики, ибо в этой стране каждый уголок земли, который остается независимым — это опасность для ее власти. До сих пор умеренность была правилом моего поведения. Теперь энергия становится моей первой обязанностью — позволить Франции вооружиться и решительно сказать Европе: я не желаю завоеваний, но твердо намерен поддерживать национальную и традиционную политику. Я соблюдаю договоры, но при условии, что никто не должен нарушать их в ущерб мне. Я уважаю территорию и права нейтральных стран, но я смело выражаю свое сочувствие народу, чья история переплетена с нашей собственной и кто стонет под чужим игом. Франция показала свою ненависть к анархии. Она с готовностью предоставила мне полномочия для того, чтобы лишить силы зачинщиков беспорядков и членов тех фракций, которые постоянно плели заговоры с нашими врагами. Но она не отказалась от своей функции цивилизованной державы. Ее естественными союзниками всегда были те, кто желает улучшения человеческого бытия, и когда она достает свой меч, то не с целью доминирования, а с целью освобождения. Таким образом, цель этой войны — восстановить независимость Италии, а не заставить ее сменить хозяина. Мы будем иметь на наших границах дружелюбный народ, который будет обязан нам своей независимостью. Мы входим в Италию не для того, чтобы разжигать беспорядки или поколебать власть Папы Римского, заменив его на троне, а для того, чтобы освободить его от иностранного давления, которое оказывает влияние на весь полуостров, и помочь навести законный порядок ко всеобщему удовлетворению. Короче говоря, мы собираемся ступить на эту древнюю землю, памятную многими победами, поступью наших отцов — дай Бог нам быть достойными их! Я собираюсь поставить себя во главе армии. Оставляю во Франции Императрицу и моего сына. Опираясь на опыт и знания живущего брата Императора, уверен — Императрица поймет, как показать себя равной величию своей миссии. Я вверяю им доблесть армии, которая остается во Франции, чтобы охранять наши границы и защищать наши дома; я вверяю им преданность Национальной гвардии; передаю им, одним словом, всю нацию, которая окружит их любовью и преданностью, доказательства чего я ежедневно получаю так много. Тогда смелости и единения! Однажды наша страна сможет показать миру, что она не выродилась. Провидение благословит наши усилия ради дела, которое основано на справедливости, гуманности, любви к стране и независимости — святых вещах в глазах Божьих!

Наполеон

10 мая 1859 года Наполеон III во главе Императорской гвардии прошествовал от дворца Тюильри к Лионскому вокзалу[1550]. Прохождение колонн было с восторгом встречено на улицах столицы. Многочисленные толпы криками приветствовали главу государства и войска. Сквозь крики послышалось пение «Марсельезы», которая была запрещена, но полиция не стала реагировать на эти патриотические проявления чувств народа. Императрица сопровождала мужа до станции Монтро, откуда после вернулась в Сен-Клу[1551]. Наполеон III проследовал дальше к Марселю.

Генуя. Уже несколько дней город бурлил в радостном ожидании. Улицы покрылись итальянскими и французскими триколорами. Утром в четверг, 12 мая 1859 года, огромные массы народа пришли к старому порту, чтобы встретить самого желанного для большинства итальянцев человека — императора французов[1552]. Завидев издалека французские корабли, среди которых красовалась императорская яхта La Reine Hortense, множество голосов радостно закричали и запели, а в воды древней пристани полетели цветы. За несколько минут водная гладь покрылась изумительным разноцветным ковром. Императорская яхта грациозно плыла по морю цветов, в которых буквально воплотилась многовековая боль и чаяния многомиллионного народа о свободе и независимости.

Под нескончаемые крики Наполеон III сошел на берег и обнял премьер-министра Пьемонта Кавура. Вначале Кавур хотел поцеловать руку императору, но Наполеон III со словами «мой дорогой Кавур» просто поцеловал главу правительства в обе щеки[1553]. После этого император проследовал в городскую ратушу и вышел на балкон, тем самым опять доставив огромное удовольствие толпе, собравшейся у стен ратуши. Может быть, в эти минуты кто-то задумался над тем, что «старый» карбонарий вернулся в Италию, чтобы даровать ей свободу.

Вечером Наполеон III и Кавур прослушали в городском театре оперу Ione, посвященную последним дням Помпей[1554]. Их появление в ложе, отделанной в цвета национальных флагов двух стран и цветами, было встречено бурной овацией зрительного зала.

На следующий день император покинул Геную и отправился в Алессандрию, где расположился главный штаб французской армии[1555]. Здесь он встретился с королем Виктором Эммануилом II, который принял на себя командование сардинской армией.

Тем временем война набирала ход. Правда, многое зависело от того, как противоборствующие стороны подошли к решающей фазе борьбы. Французские военные наладили хорошие связи со своими коллегами из Пьемонта. Уже несколько месяцев штабные работники обеих армий изучали будущий театр военных действий. Они разрабатывали подробные планы развертывания, передвижения и размещения частей французской и сардинской армий.

В этой войне французы начали пожинать плоды своего стремительного экономического развития. Политика «императора железных дорог, портов и мостов» оказалась на редкость удачной.

Прибытие Наполеона III в Геную.

Художник Т. Гюден, 1859

Более развитая железнодорожная сеть, многочисленный подвижной состав и водный транспорт позволяли быстро организовать переброску французской армии в Италию. Благодаря новым коммуникациям и средствам связи стало возможным решение извечной проблемы для действующих армий продовольственного снабжения и подвоза необходимых боеприпасов и армейского снаряжения. Этим французы и решили воспользоваться сполна.

Большая роль в качественной подготовке французской армии к предстоявшей войне принадлежит талантливому генералу Ньелю. Его пример предварительной кропотливой штабной работы стал хорошим уроком для военных многих стран.

В войну с Австрией французская армия вступила в следующем составе: 1-й корпус (командующий — Луи Барагэ д’Илье); 2-й корпус (Патрис де Мак-Магон); 3-й корпус (Франсуа Канробер); 4-й корпус (Адольф Ньель); 5-й корпус (находился в стадии формирования, принц Наполеон) и Императорская гвардия (Огюст Мишель де Сен-Жан д’Анжели). Предполагалось, что численность императорской армии будет доведена до 160–180 тысяч солдат и офицеров[1556].

Сардинская армия состояла из пяти пехотных дивизий и одной кавалерийской, общей численностью около 55–60 тысяч человек[1557].

Союзникам противостояла австрийская армия, состоявшая из шести корпусов: 2-й корпус (командующий — Эдуард фон Лихтенштейн); 3-й корпус (Эдмунд фон Шварценберг); 5-й корпус (Рудольф Стадион); 7-й корпус (Йоханн Зобель); 8-й корпус (Людвиг фон Бенедек) и 9-й корпус (Карл Урбан). Австрийцы рассчитывали, что в начале мая они будут располагать в Сардинии армией численностью в 180–190 тысяч[1558]. Общее командование войсками принял вице-король Ломбардии-Венеции граф Ференц Дьюлаи. В последующем, 18 июня 1859 года, император Франц Иосиф отстранил Дьюлаи от должности и принял командование на себя.

Исходя из успешного опыта войны 1848–1849 годов, в Вене рассчитывали быстро продвинуться в глубь Сардинии и разгромить армию Пьемонта. К тому моменту, когда Франция сможет прийти на помощь своему союзнику, австрийская армия полностью займет территорию Сардинского королевства. В дальнейшем французам надо будет сражаться как с Австрийской империей, так и с государствами — членами Германского союза. Перевес однозначно будет за Австрией и ее союзниками.

Планы франко-сардинских союзников исходили из следующего:

— сардинцы быстро продвинутся к рекам По и Сезия и укрепятся там, тем самым перекрыв прямую дорогу на Турин;

— 3-й и 4-й французские корпуса по железной дороге будут перевезены из Лиона в Савойю, перейдут Альпы и достигнут городка Суза, откуда опять по железной дороге будут переброшены на защиту Турина;

— 1-й, 2-й корпуса и Императорская гвардия из Парижа будут направлены в Марсель и Тулон, откуда морским транспортом будут перевезены в Геную и оттуда направятся в Алессандрию;

— 5-й корпус должен будет войти в Герцогство Парма и с юга угрожать Ломбардо-Венецианскому королевству;

— кроме того, корпус волонтеров Гарибальди должен был с севера, из района озер Лаго-Маджоре, Лугано и Комо, активными действиями отвлекать на себя часть австрийской армии.

В первоначальной фазе войны австрийцы явно недооценили возможности переброски войск по железной дороге и водным транспортом. При этом Австрийская империя значительно уступала в протяженности и разветвленности шоссейных и железнодорожных путей как Франции, так и Пьемонту. Кроме того, дождливая погода, установившаяся в начале мая 1859 года в Ломбардии и Пьемонте, значительно усложнила передвижение австрийских корпусов. Ощущались большие проблемы с перевозкой грузов и снабжением.

В отличие от противника, союзники подготовили большие магазины в Генуе, Сузе, Турине, Алессандрии[1559]. Буквально за несколько дней корпуса Канробера и Ньеля «перемахнули» через Альпы и были в Сузе. Порт Генуи безостановочно принимал французские войска и грузы. Если 26 апреля там высадились первые части в количестве 9920 солдат и офицеров, то к 1 мая — уже 50 122, а к 12 мая — 73 598[1560].

Австрийцы продвигались медленно, и только 10–11 мая начали переправляться через реку Сезия. К тому времени, когда три австрийских корпуса переправились на правый берег реки, в Сардинии уже находилась французская армия численностью 110 тысяч человек[1561]. Австрийцы явно не ожидали такой скорости развертывания противника. Кроме того, над Северной Италией продолжал витать дух «великого генерала Бонапарта». В штабах австрийской армии рассчитывали на прорыв французов на юге, как это и было в конце XVIII века, но их расчет оказался неверным[1562].

Тем не менее первый серьезный бой произошел на южном участке фронта 20 мая 1859 года, у местечка Монтобелло[1563]. В тот день части австрийских корпусов Стадиона и Урбана были атакованы французско-сардинскими войсками под общим командованием генерала Эли Форе. Австрийцы имели численное преимущество, но смелые действия сардинской кавалерии, помноженные на стойкость французских гренадер, заставили австрийцев отступить. Они потеряли убитыми и ранеными 1116 человек, и 307 попали в плен. Потери союзников составили 723 человека убитыми и ранеными[1564].

Сражение у Монтобелло «подтвердило» опасения Дьюлаи о французском прорыве на юге, и он отдал приказ своим корпусам занимать позиции южнее. Так, корпус Урбана должен был двигаться к Пьяченце, корпус Стадиона — вдоль реки По к крепости Павия. Остальные корпуса растянулись тонкой линией вдоль рек Сезия и По[1565].

Прибытие Наполеона III и его войск в Алессандрию придало уверенности пьемонтским войскам. 21 мая 4-я сардинская дивизия под командованием генерала Энрико Чальдини форсировала у Казале реку По и, сломив слабое сопротивление австрийцев, направилась на север, на Верчелли[1566].

На этот успех обратили пристальное внимание в Алессандрии. Наполеон III и Виктор Эммануил II со штабными офицерами выехали на север и сами осмотрели австрийские позиции. После некоторого раздумья было принято решение, последовав примеру дивизии Чальдини, провести обходной маневр на севере[1567]. Перебросив по железной дороге корпуса Канробера и Ньеля в Казале, объединенные франко-сардинские войска 27–29 мая 1859 года переправились через По и быстро направились к Верчелли.

Тем временем стали приходить новости о наступлении корпуса Гарибальди. Командующий корпусом придерживался тактики стремительного наступления и старался атаковать там, где противник меньше всего ожидал. 23 мая его волонтеры захватили город Сесто-Календе на южном берегу Лаго-Маджоре. Развивая наступление, Гарибальди захватил Варезе и отбил мощную австрийскую контратаку. Началось наступление на Комо. Это чрезвычайно встревожило Дьюлаи, и он приказал Урбану срочно отправиться на север с 11-тысячной армией[1568].

30–31 мая 1859 года союзники атаковали австрийские войска у Палестро. Австрийцы, потеряв более двух с половиной тысяч солдат[1569], были наголову разбиты, и их остатки начали откатываться к реке Тичино.

В ночь на 30 мая Дьюлаи понял, что союзники начали прорыв на севере. Он приказал своим войскам стягиваться к Мортаре, а затем ускоренно двигаться к Новаре, где в 1849 году маршал Радецкий разгромил сардинскую армию. Этим маневром австрийский командующий хотел закрыть союзникам дорогу на Милан. Однако быстрота действий союзников не позволила австрийцам выполнить этот план. Тогда Дьюлаи приказал отходить на северо-восток, к Тичино, и там встречать противника[1570].

Тем временем союзники были уже в Новаре. Они наступали вдоль железной дороги. В центре были собраны в кулак французские корпуса, а на обоих флангах шли сардинские части. Через несколько дней французы достигли реки Тичино.

В то время как союзники продвигались к Ломбардии, в столице Австрии выплеснулось наружу недовольство ходом кампании. 29 мая 1859 года император Франц Иосиф и начальник австрийского императорского штаба фельдцейхмейстер Генрих фон Гесс покинули Вену и направились в Верону[1571]. Здесь они узнали о неудаче под Палестро. Гесс прибыл в штаб Дьюлаи и потребовал организовать оборону по реке Тичино, чтобы не допустить прорыва французов в Ломбардию.

Первое большое сражение между главными силами противников произошло 4 июня 1859 года у местечка Маджента. Австрийская армия насчитывала порядка 55–58 тысяч человек, а французская — около 52–54 тысяч. Маджента располагается в Ломбардии за рекой Тичино. Между городком и рекой Тичино параллельно проходит Большой канал. Таким образом, переправлявшиеся из Пьемонта войска оказывались на открытом пространстве между рекой и каналом, что делало их положение уязвимым. Австрийцы разрушили мосты через Тичино и усиленно охраняли мосты через Большой канал.

Рано утром 4 июня французы по понтонному мосту переправились через Тичино и быстро достигли Большого канала у Буффалора, тем самым охватывая правый фланг австрийцев. Вдоль железной дороги, прямо на Мадженту, наступала Императорская гвардия. Наполеон III верхом на лошади постоянно находился за идущей вперед линией своей гвардии, в пределах зоны поражения австрийских стрелков[1572]. Это было чрезвычайно опасно, поскольку излюбленной тактикой австрийцев стала снайперская стрельба по офицерам и генералам противника. Тем не менее император полагал необходимым быть на виду у своих солдат.

Французы оказались под плотным оружейным и артиллерийским огнем австрийцев. На некоторое время была утрачена связь между корпусами армии. Однако французы смогли воспользоваться преимуществом своей нарезной артиллерии, которая била дальше и точнее гладкоствольной артиллерии противника. Это позволило снизить плотность вражеского огня.

В течение дня инициатива несколько раз переходила из рук в руки. Тем не менее французам удалось форсировать Большой канал в нескольких местах. К вечеру решительные атаки Мак-Магона на левом фланге привели к тому, что австрийцы были вынуждены оставить свои позиции и начать отступление. Это было не паническое бегство, а достаточно организованный отход. Однако поле сражения осталось за французами. День выдался жарким и кровавым. Потери были большими: у французов — 4500 убитыми и ранеными, у австрийцев — 9700[1573].

Поздно вечером Виктор Эммануил II посетил французский главный штаб и поздравил императора с большой победой, но Наполеон III высказал недовольством тем, что сардинская армия так и не подошла к полю битвы, чтобы помочь союзнику[1574].

Наполеон III на лошади.

Художник А. де Дрё, 1858

После сражения у Мадженты австрийская армия начала отходить на восток, к реке Минчо. Австрийцы также отступали из Павии, Пьяченцы и Папской области. Дьюлаи был отстранен, и 18 июня 1859 года общее командование над армией принял император Франц Иосиф[1575]. Войска были разделены на две армии: первая (2-й, 3-й, 9-й, 11-й корпуса и кавалерийский резерв) под командованием Франца фон Вимпфена и вторая (1-й, 5-й, 7-й, 8-й корпуса и кавалерийский резерв) под командованием Франца Шлика.

Утром 8 июня 1859 года Наполеон III и Виктор Эммануил II во главе своих войск вступили в столицу Ломбардии, город Милан[1576]. Улицы были заполнены народом, который восторженно встречал своих освободителей. Повсюду со стен домов свисали итальянские и французские национальные флаги. Под ноги коней монархов и солдат двух армий летели цветы. На центральных улицах Милана Наполеон III старался ехать медленнее, давая возможность находиться чуть впереди Виктору Эммануилу II. Тем самым он подчеркивал особую роль короля Сардинии[1577]. На следующий день они посетили Миланский собор и прослушали Te Deum Laudamus, а вечером — гала-представление в театре «Ла Скала».

Победа союзников при Мадженте и вступление в Милан стали сигналом для восстаний в Тоскане, Парме и Модене[1578]. 23–25 мая 1859 года в порту Ливорно высадился 5-й французский корпус, и через неделю войска принца Наполеона вступили во Флоренцию. С целью оказания помощи местному населению в изгнании австрийцев части корпуса также направились в Парму и Модену. На севере волонтеры Гарибальди переправились через реку Адда и заняли Бергамо. Дальше их путь лежал на Брешиа.

Тем временем главные силы союзников продолжали идти на восток, к границе между Ломбардией и Венецией. Отступая, австрийцы разрушили железнодорожные пути, что сказалось на скорости передвижения и снабжении противника. Это значительно затормозило наступление. Кроме того, начала давать о себе знать очень жаркая погода, установившаяся в Италии. В войсках наблюдались вспышки холеры и дизентерии. Некоторое время командование французов и сардинцев пребывало в неведении относительно передвижений главных сил австрийской армии.

17 июня Наполеон III с триумфом въехал в город Брешиа, где была организована императорская ставка[1579]. Измученные зноем войска нуждались в отдыхе и пополнении боеприпасами и продовольствием. Местные жители всячески пытались помочь союзным войскам, но ресурсов не хватало. С учетом всех обстоятельств было принято решение сделать остановку.

Через несколько дней союзники начали продвигаться дальше, к озеру Гарда и реке Минчо. Они шли тремя группами: на левом фланге — пять пьемонтских дивизий (общей численностью 37 тысяч человек), в центре — 1-й и 2-й корпуса и в резерве Императорская гвардия (52 тысячи), на правом фланге — 3-й и 4-й корпуса (44 тысячи).

Австрийцы не имели понятия о направлении наступления противника. Новый командующий армией император Франц Иосиф желал дать решительный бой союзникам и не допустить их в Венецию[1580]. 23 июня 1859 года первая и вторая австрийские армии начали переправляться через Минчо. К этому времени широким фронтом к Минчо начали подходить французские и сардинские части. Неожиданно противники оказались в зоне видимости друг друга. Быстрое сближение крупных масс двух враждебных армий сделало столкновение между ними неизбежным.

В пять часов утра 24 июня 1859 года части 1-го французского корпуса Барагэ д’Илье, шедшие из Кастильоне, столкнулись с австрийскими подразделениями 5-го корпуса Стадиона западнее городка Сольферино. Завязалась ожесточенная перестрелка, которая стала предвестником самого крупного сражения со времен Битвы народов под Лейпцигом. Сражение развернулось в широкой полосе протяженностью в 18 километров — от городка Сан-Мартино у озера Гарда на севере до замка Гоффредо на юге. В центре баталии находились городки Сольферино, Медоле и Ребекко.

Ожесточенный характер боя был обусловлен особенностями местности (от Сан-Мартино до Сольферино местность холмистая, а далее на юг открытое пространство) и наличием небольших населенных пунктов и строений, представлявших прекрасные возможности для обороны. В определенной степени сражение 24 июня 1859 года можно разделить на два — это непосредственно битва между французами и австрийцами (первая и вторая армии) около Сольферино и южнее его и бой между сардинцами и частями второй австрийской армии у Сан-Мартино. По разным оценкам, в тот день сошлись около 130–133 тысяч союзников и 129–131 тысячи австрийцев[1581]. Перевес в артиллерии был у австрийцев: 429 стволов против 320[1582].

Первоначально ставка Наполеона III располагалась в Кастильоне, а императора Франца Иосифа — в городке Вольта[1583].

Итак, предрассветная перестрелка между подразделениями Барагэ д’Илье и Стадиона переросла в масштабное сражение, в которое с каждым часом втягивались все новые и новые части. К 8 часам утра французы смогли отбросить австрийцев непосредственно к Сольферино, но, пользуясь зданиями и другими постройками (средневековая стена, кладбище, укрытия), австрийцы прочно удерживали оборону. Следующие три часа французы упорно сражались в Сольферино, пытаясь взять его под свой контроль. Австрийское командование придавало особое внимание Сольферино и постоянно посылало Стадиону подкрепления.

Наполеон III пытался маневрировать. Он укрепил центр наступления на Сольферино частями дивизии генерала Базена. При этом дивизии Ла Моттеружа, Форе и Ладмиро неоднократно пытались с флангов охватить австрийские позиции. К 14 часам Сольферино был окружен, а еще через час взят. Таким образом, ценой огромных усилий французам удалось прорвать центр австрийской обороны.

В ходе всего боя на этом участке император верхом на лошади был постоянно на боевых позициях. Он посетил дивизии Форе, Ладмиро, подразделения Императорской гвардии[1584]. Рядом с ним погиб один из его адъютантов[1585].

Южнее наступали корпуса Мак-Магона, Ньеля и Канробера. Два французских корпуса (Ньеля и Канробера) столкнулись с первой австрийской армией Вимпфена. Первая армия прикрывала дорогу из Кастельоне к реке Минчо. Вимпфен стянул сюда практически все пехотные подразделения, расположив на своем правом фланге кавалеристов Менсдорфа. Для того чтобы уменьшить французское давление, Менсдорф предпринял удар встык между корпусами Мак-Магона и Ньеля. Это повлекло за собой перегруппировку французов, в результате чего кавалерийская дивизия генерала Дево вступила в ожесточенный бой с частями Менсдорфа.

Австрийцы на данном участке имели перевес в живой силе, и к полудню начали общее наступление на корпуса Ньеля и Канробера. С огромным трудом французы смогли удержать свои позиции. Этому способствовало также то, что равнинный характер местности позволял французам полностью использовать свое преимущество в нарезной артиллерии. К вечеру Ньель получил подкрепления и начал продвигаться к городкам Реббеко и Гуидизоло. Через несколько часов наступление прекратилось, измученные войска перешли к вялой перестрелке.

Наполеон III в сражении при Сольферино, 24 июня 1859 года. Художник Ж-Л. Мейссонье, 1863

На севере пьемонтцы упорно боролись с австрийцами за овладение населенными пунктами Роколло, Сан-Мартино, Орта-ди-Ателла и Казерте. Инициатива попеременно переходила от сардинцев к австрийцам и наоборот. Однако к вечеру, с получением новостей о потере Сольферино и прорыве французов, австрийцы начали оставлять свои позиции. Потеряв Сольферино и не добившись успеха на юге, главное австрийское командование в Вольте посчитало сражение проигранным и дало приказ начать под покровом ночи общий отход к переправам через Минчо. Расчет делался на то, чтобы оторваться от противника, переправиться через Минчо и оказаться под прикрытием Quadrilateral — системы сильных крепостей Пескьера, Мантуя, Верона и Леньяго[1586].

Сражение при Сольферино оказалось одним из самых кровавых в истории XIX века. Пьемонтцы потеряли убитыми и ранеными более 5 тысяч человек, французы — около 11–12 тысяч, а австрийцы — более 22 тысяч[1587]. После сражения огромная территория представляла собой апокалипсическое зрелище: масса убитых и раненых людей и лошадей, фрагменты тел, изорванная и окровавленная униформа, разбросанное оружие, ранцы и другие предметы солдатского снаряжения, разбитые орудия, ящики, повозки.

Свидетелем баталии у Сольферино был молодой швейцарский предприниматель Анри Дюнан[1588]. Его ужаснуло не само сражение, а открывшаяся картина людских мук после битвы. Более того, дневной зной сменился сильным ливнем, который превратил сухую землю в грязную жижу. Это только усилило страдания тех, кто уже не мог передвигаться самостоятельно. Тысячи раненых остались на поле битвы умирать без всякой надежды на какую-либо помощь. Потрясение было настолько сильным, что Дюнан не только начал оказывать, наряду с местными жителями, им помощь уже там, в Сольферино, но и решил предпринять конкретные шаги, чтобы воины могли бы получать помощь на систематической основе. Пережитое нашло отражение в его книге «Воспоминание о битве при Сольферино», а ровно через четыре года, 24 июня 1863 года, по инициативе Дюнана в Женеве был основан Международный комитет Красного Креста[1589].

Страшные картины жестокого сражения и людских страданий глубоко проникли в души всех его участников, в том числе императора французов Наполеона III[1590] и австрийского императора Франца Иосифа. «Я вынужден был отдать приказ к отступлению… — вскоре написал своей супруге, императрице Елизавете Баварской, Франц Иосиф. — В отвратительную погоду я поскакал в Валеджо, а оттуда отправился в Виллафранку. Там я провел ужасный вечер. Я застал полную неразбериху: раненые, беженцы, повозки, лошади… Вот печальная история неудачного дня, когда было приложено много усилий, однако счастье нам не улыбнулось. Я с лихвой набрался опыта и понял, какое чувство испытывает разбитый в сражении генерал… Я останусь здесь до тех пор, пока армия находится за рекой Адидже и не будут приняты важнейшие меры на будущее, затем я помчусь в Вену, где меня ждут неотложные дела»[1591].

Первые доклады после сражения привели Наполеона III в удручающее состояние. Потери ужасные. Поздно вечером он послал Евгении короткую телеграмму: «Большое сражение.

Великая победа»[1592]. Ночь провел в Кавриане, и на следующий день послал еще одну телеграмму супруге: «Я провел ночь в комнате, которую утром перед сражением занимал император Австрии»[1593].

Как говорит Ридли, «эта новость с восторгом была принята французской публикой и позднее повторялась историками, но была высмеяна австрийскими штабными офицерами как полная чушь. Франц Иосиф ночевал 23 июня в Валеджо и провел несколько часов во время сражения в Кавриане, но не сходил со своего коня»[1594].

Через несколько дней Наполеон III и основная часть французской армии переправились через Минчо. Император приказал перенести свой главный штаб в Валеджо[1595]. Сюда же с юга подошел и 5-й корпус принца Наполеона. Пьемонтские войска начали осаду мощной крепости Пескьера. Они были в прекрасном расположении духа. Французы обещали подвезти по железной дороге осадные орудия.

Во Франции, Италии и во всей остальной Европе ожидали окончательной развязки. Вслед за Ломбардией на очереди стояла Венеция, а там боевые действия можно было перенести на территорию собственно австрийских земель. Тем неожиданней прозвучало предложение Наполеона III австрийцам заключить перемирие до 15 августа. Кроме того, император направил своего адъютанта, генерала Флери, к Францу Иосифу с предложением встретиться, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию и условия возможного мирного договора. Австрийцы согласились, 8 июля 1859 года в Виллафранка-ди-Верона перемирие было подписано[1596].

Чем был вызван такой неожиданный поворот в действиях императора французов? Почему австрийский император тотчас же согласился как с предложением перемирия, так и на встречу с Наполеоном III? Побудительными мотивами Наполеона III к завершению войны можно признать следующие. Во-первых, разгром Австрии болезненно воспринимался в Германском союзе. По мере того как Австрия терпела поражения, в Германии все громче звучали голоса об опасности грозившей сообществу немецких государств и необходимости оказания помощи австрийским собратьям.

Пруссия, как один из наиболее крупных игроков в союзе, в июне начала частичную мобилизацию, а к июлю уже направила войска к Рейну. Предполагалось, что у границ Франции будет сосредоточено не менее 200–250 тысяч солдат[1597]. Несомненно, что примеру Пруссии должны были последовать другие немецкие государства. Война на Рейне со свежими войсками Пруссии и ее союзников представлялась весьма проблематичным делом. Об этом императору неоднократно писала в Италию императрица-регент Евгения.

Во-вторых, основные тяготы войны с Австрийской империей легли на плечи Франции. Французы, неся огромные потери (Сольферино подтвердило это в полной мере), должны были сделать основное дело и «подарить» своему союзнику все «лавры» от этой войны.

В-третьих, внутреннее состояние Франции и Италии не способствовало продолжению войны. При всех своих успехах император не был уверен в сплоченности и лояльности общества. Различные идеи — от ультрамонархизма до коммунизма — продолжали витать в обществе и при определенных обстоятельствах делали ситуацию весьма неустойчивой.

Кроме того, ситуация в Италии могла бы сказаться на Франции. Успехи в войне с Австрией уже подняли народно-патриотическую волну на части Апеннинского полуострова (Тоскана, Парма, Модена, Лукка, Романья). Здесь могли взять верх революционные силы и тем самым разжечь пламя борьбы в Европе. Искры революции могли бы разлететься на другие страны, в том числе и Францию. Уже находясь в Ломбардии, император получил сообщение, что в Пьемонте появился Кошут, который уже много лет призывал к революции в Венгрии и борьбе против старых монархий[1598]. Развал Австрийской империи также открывал путь для нестабильности и революционных выступлений в Центральной Европе.

Еще одной причиной, лежавшей на поверхности, была перспектива тяжелой затяжной войны в Венеции, поскольку перед французами стала задача сломить сопротивление знаменитой сети крепостей Quadrilateral.

Не менее грустные перспективы вырисовывались перед австрийским императором Францем Иосифом. Прежде всего, молодой правитель (а ему в тот момент было только двадцать восемь лет!) был в тяжелом моральном состоянии. Страшное сражение у Сольферино и огромные потери сказались на его душевном равновесии. Следующий мотив — это дальнейшая перспектива войны с мощнейшей Второй империей. Ломбардия и Центральная Италия уже были потеряны, следующими могли быть Венеция, Тренто, Триест и другие территории.

В Венгрии только и ждали сигнала, чтобы снова развернуть борьбу против Вены (императрица Елизавета Баварская, которая организовала в Лаксенбурге госпиталь для раненых, часто слышала разговоры венгров о необходимости подняться против венской монархии. Встревоженная этим, она в своих письмах советовала мужу как можно быстрее начать переговоры с Наполеоном III об окончании войны[1599]). О таком развитии событий можно было говорить и в отношении других частей многонациональной империи Габсбургов. Под грузом национальных претензий и противоречий Австрийская империя могла просто развалиться.

Несмотря на объявленный нейтралитет, Россия стягивала к Галиции войска. В свете не самых лучших со времен Крымской войны отношений с ней можно было ожидать чего угодно.

Продолжение войны и поражение Австрии снова ставили вопрос о реформах в Германском союзе и первенстве среди немецких государств. В Берлине только и ждали удобного момента, чтобы начать борьбу за объединение Германии под своим верховенством. Недавние изменения принца-регента Вильгельма Фридриха Людвига в прусском руководстве были тому подтверждением.

Экономическое состояние Австрийской империи было тяжелым. Текущая война неподъемным бременем ложилась на плечи населения. Продолжение войны грозило сделать ее затяжной со всеми вытекавшими последствиями.

* * *

Рано утром в понедельник, 11 июля 1859 года, Наполеон III со своим штабом приехал в Виллафранка-ди-Верону[1600]. В этом городке несколько дней после сражения у Сольферино находился штаб Франца Иосифа, но после артиллерийских обстрелов французами австрийцы перенесли свою главную квартиру в Верону.

Поскольку французы приехали раньше, Наполеон III решил встретить австрийского императора и выехал на дорогу, ведущую в Верону. Через два километра французы встретились с Францем Иосифом и его штабными офицерами. Наполеон III предложил Францу Иосифу, чтобы он ехал с почетной правой стороны, но австриец настоял, чтобы это право принадлежало императору французов. Следуя этим порядком, они въехали в Виллафранку. Поскольку дом, где ранее располагался австрийский штаб, не пострадал от обстрелов, в нем и состоялись переговоры двух монархов.

Переговоры проходили в формате «один на один», поскольку как Наполеон III, так и Франц Иосиф превосходно владели французским и немецким языками. Они заняли около часа. Все это время штабные офицеры обеих армий находились во дворе дома. В результате переговоров два императора договорились о следующем:

— австрийцы покидают Ломбардию (за исключением крепостей Боргофорте, Пескьера и Мантуя) и передают ее французам. Император французов, соответственно, передает Ломбардию королю Сардинии;

— в Центральной Италии, наподобие Германского союза, создается конфедерация итальянских государств (Тоскана, Парма, Модена, Лукка, Папская область и другие) под почетным главенством Папы Римского;

— Папская область остается неизменной (продолжает включать в себя Романью и Марке) под суверенитетом Папы Римского;

— во все центральные итальянские государства (Тоскана, Парма, Модена, Лукка) возвращаются прежние правители, но выводятся все иностранные войска;

— Венеция остается во владении дома Габсбургов (будет управляться австрийским принцем), но станет членом конфедерации итальянских государств.

Эти условия стали частью предварительного мирного договора между Францией и Австрией и будут основой для проведения переговоров по заключению окончательного мирного договора между Францией, Австрией и Сардинией в Цюрихе.

К 11 часам утра переговоры завершились. Франц Иосиф и его штаб сопроводили французов на дорогу в сторону Валеджо и, попрощавшись, отправились в Верону[1601].

Через несколько часов в Валеджо Наполеона III посетил Виктор Эммануил II[1602]. Он был в полном неведении относительно встречи двух императоров. Наполеон III проинформировал его о состоявшихся переговорах с австрийцами и об их итогах. Король был поражен и с трудом согласился на эти условия. У него не было другого выбора, поскольку Сардиния в одиночку не могла воевать с Австрийской империей.

Новости о переговорах в Виллафранке облетели всю Италию и Европу. Италия была возмущена до крайности[1603]. Все, за исключением Ломбардии, возвращалось на довоенные позиции. Франция бросила своего союзника и поступила как «изменник». Наполеон III показал свою сущность.

Узнав о договоренностях в Виллафранке, Кавур подал в отставку[1604]. Он не был согласен с предложенными французами условиями мирного договора. Его бурная негативная реакция была встречена демонстрацией поддержки, которую устроили сардинцы.

Тем временем Наполеон III возвращался домой. По дороге он заехал в Милан и Турин, но теперь в обеих столицах его ждал ледяной прием. 17 июля 1859 года император французов прибыл в Сен-Клу[1605]. Война Наполеона III в Италии завершилась, но «итальянский вопрос» был далек от разрешения.

Глава 17

На пике могущества

В яркий солнечный воскресный день 14 августа 1859 года на улицах Парижа было многолюдно — столица торжественно встречала своих солдат, вернувшихся из Италии с победой над могущественной Австрийской империей. Армейская колонна во главе с Наполеоном III прошла от площади Бастилии до Вандомской[1606], где их ожидали императрица Евгения, Принц империи, одетый в форму Императорской гвардии, члены императорского семейства и правительства.

Парижане были рады встретить своих родных, возвращавшихся из трудного похода. Газеты были полны восторженных материалов о подвигах в Италии, а официальная пресса уже назвала победу над Австрией великой, но многочисленные слухи говорили о жестоких сражениях и многочисленных потерях. Несколько месяцев войны в Италии дорого обошлись Франции.

Тем не менее в обществе витали ощущения, каких не было после Крымской войны, — это было чувство не до конца сделанного дела. Страна по-разному отнеслась к неожиданному миру с Австрийской империей. Либеральные круги с непониманием восприняли договоренности в Виллафранке. Итальянские эмигранты были обескуражены. Социалисты посчитали мирный договор предательством по отношению к Италии. Крайнее разочарование было в войсках[1607]. Армия в труднейших условиях победила врага и могла окончательно его добить в Венеции. Однако ей пришлось поспешно возвращаться домой под осуждавшие взгляды итальянцев. Это было крайне неприятно.

Французы-католики и «старые» аристократы приветствовали мирный договор с Австрией, поскольку считали этот шаг хоть и запоздалым, но верным направлением внешней политики.

Даже в ближайшем окружении императора и в правительстве не было единого мнения. Принц Наполеон («Плон-Плон») в обычной своей манере заявил императору, что надо было завершать разгром австрийцев и освобождать Венецию, а потом, при необходимости, сражаться с германцами на Рейне[1608]. Наполеон III хорошо понимал, а полицейские доклады о состоянии общества только подтверждали тот факт, что в стране есть много людей, кому непонятны внутренние мотивы скорого завершения войны с Австрией.

Через несколько дней император принял делегацию депутатов Законодательного корпуса, в разговоре с которыми попытался объяснить свои действия. Война, по мнению Наполеона III, принимала затяжной характер, а освобождение Венеции потребовало бы слишком много жертв. Под влиянием побед Франции обстановка в Европе начала складываться таким образом, что страна могла столкнуться с опасностью войны с другими странами. Это вызывало необходимость срочно заключить мирный договор с Австрией. Тем не менее многое было достигнуто: Ломбардия освобождена, а предложенная Итальянская конфедерация знаменовала появление новой итальянской нации[1609].

В сентябре 1859 года в разговоре с новым австрийским послом, принцем Рихардом фон Меттернихом (сыном знаменитого Клеменса фон Меттерниха), император был более откровенен: «Я остановил войну, потому что боялся кровавых жертвоприношений, которые она будет продолжать требовать; потому что я испытывал чувство отвращения, что революция следовала за мной по пятам, а Кошут и Клапка (Дьёрдь Клапка — венгерский революционер и военачальник. — Прим. авт.) были союзниками. Я смотрелся как лидер всей мрази Европы, и, наконец, я предвидел рано или поздно общую войну, поэтому предложил императору Австрии, чтобы мы пришли к соглашению и заключили мир… Сейчас Италия представляет собой настоящую гангрену. Падение вниз происходит настолько стремительно, что я не понимаю и не знаю, как остановить порыв этого народа. Уверяю Вас, я очень недоволен всем этим. Но что делать?»[1610]

Действительно, процесс, запущенный императором французов в Италии, вышел из-под контроля и стремительно развивался. Франция, как и Австрия, уже не могла мирным путем вернуть на Апеннинах свои прежние позиции. Несколько месяцев войны буквально перевернули ситуацию в Италии и в Европе. Руководители Сардинского королевства и его население были недовольны, что намеченные перед войной цели не были достигнуты, но к этому моменту в государствах Центральной Италии уже поднялась широкая народная волна протеста, которая больше не желала возвращаться в довоенные берега.

Этим ловко воспользовались в Турине. После ухода французских войск из Тосканы, Пармы и Модены там обосновались военные советники и гражданские чиновники из Пьемонта. Сардиния всячески поддерживала единодушное мнение местного населения о невозможности возврата прежних правителей, связанных с Австрией. Кроме того, к революционному движению в этих государствах присоединилась папская провинция Романья[1611]. Таким образом, бóльшая часть членов предполагаемой конфедерации итальянских государств стремилась не пойти под скипетр Папы Римского, а соединиться с наиболее либеральной и развитой итальянской территорией — Сардинским королевством.

Виктор Эммануил II, Кавур, Раттацци, Ламармора и другие деятели Пьемонта негласно поддерживали эти планы государств Центральной Италии. Разногласие вызывали, по сути, только два основных вопроса — скорость объединительных процессов и что в конечном итоге должно появиться: «большая Сардиния» или новое государство «Италия».

Тем временем в Тоскане, Парме, Модене и Романье были образованы временные правительства, главную роль в них играли сторонники объединения с Сардинией[1612]. Не без тайного подстрекательства и помощи пьемонтцев во второй половине 1859 года в этих государствах состоялись плебисциты, в ходе которых подавлявшее большинство населения высказалось за объединение с Сардинским королевством[1613]. Более того, эти государства заключили договора, предусматривавшие совместные действия против третьих стран. К формированию вооруженных сил подключились ветераны недавней войны с Австрией. Пьемонт решительно заявил о своей безусловной поддержке правительств Тосканы, Пармы, Модены и Романьи[1614]. Шаги Пьемонта были понятны: освободиться от старых правивших режимов; не допустить внешнего вмешательства в процесс слияния герцогств с Сардинией; контролировать их внутреннее состояние, не допуская победы леворадикальных сил.

7 ноября 1859 года временные правительства центральных итальянских государств избрали Евгения Эммануила Савой-Кариньянского своим регентом. Однако сардинский король Виктор Эммануил II не утвердил этот выбор и назначил Карло Бонкомпаньи генерал-губернатором Центральной Италии, отвечавшим за военные и дипломатические дела в этих государствах[1615].

10 ноября 1859 года в Цюрихе полномочными представителями Франции, Пьемонта и Австрии были подписаны три договора[1616], формально завершавших войну между Францией и Сардинией, с одной стороны, и Австрией — с другой. Эти документы закрепляли положения, принятые в Виллафранке 11 июля 1859 года.

Однако уже в момент подписания этих документов возможность их реализации была под большим вопросом. Прежние правители Тосканы, Пармы, Модены, Лукки не могли вернуться в свои владения. Австрия не собиралась включать Венецию в конфедерацию итальянских государств, а главенство Пия IX над указанной конфедерацией не представлялось возможным.

Как часто бывало в трудных ситуациях, Наполеон III призвал созвать конгресс великих держав для рассмотрения будущего политического устройства и границ на Апеннинском полуострове. Император надеялся, что на конгрессе удастся найти взаимоприемлемые решения иуспокоить поднявшуюся в Италии волну протеста.

При этом уже осенью стала понятна позиция великих держав по «итальянскому вопросу». Австрия не принимала перемен в Центральной Италии. По мнению Вены, в Тоскану, Парму, Модену и Лукку должны были вернуться их прежние герцоги.

Великобритания, где летом произошла смена кабинета и Палмерстон снова вернулся в качестве его главы, провозгласила принцип невмешательства во внутренние дела государств Центральной Италии. Более того, британцы были не против, чтобы Сардиния присоединила эти государства к себе. Пруссия, которая выражала мнение остальных членов Германского союза, была обеспокоена дальнейшим ослаблением позиции Австрии. Берлин интересовала не Италия, а Германия. Россия не имела, в принципе, особых намерений по отношению к итальянским государствам, но была готова присутствовать на конгрессе, тем самым возвращаясь в качестве полноправного игрока в европейскую политику.

22 декабря 1859 года в Париже вышла брошюра «Папа и конгресс», подписанная Ла Героньер. Однако авторство этого литературного труда общество сразу же приписало Наполеону III[1617]. Поскольку это произведение имело широкий успех у читательской публики, оно вызвало самое пристальное внимание в Европе. В книге говорилось, что Папа Римский должен сосредоточиться на правлении Римом и прилегавшей территорией, а Романья должна стать свободной. Автор брошюры давал совет понтифику провести реформы в Вечном городе и организовать эффективное управление на оставшейся территории.

«Бессмертная брошюра! Я прощаю императору мир в Виллафранке, он только что оказал Италии большую услугу, чем победа при Сольферино»[1618], — воскликнул Кавур.

Книга «Папа и конгресс» вызвала негодование в Риме. Папский нунций в Париже Карло Саккони выразил протест Валевскому. Министр ответил, что эта брошюра не отражает мнения французского правительства[1619]. Однако более тревожным для правительства было не возмущение Рима, а волна глухого недовольства в католических кругах самой Франции.

В последний день 1859 года Наполеон III написал письмо Пию IX, в котором посоветовал отказаться от управления Романьей и провести реформы в Риме. Романья, по мнению императора, «была мятежной провинцией» и потому постоянно беспокоила Святой престол[1620].

Как полагает Дебидур, «после подобных событий не могло быть больше речи о конгрессе. Пришедший в негодование от предложений, какие осмелился сделать ему Наполеон III, Пий IX публично заявил, что инспирированная этим монархом брошюра является „выдающимся памятником лицемерия и постыдным сплетением противоречий“. Вскоре после этого (19 января 1860 года) он распространил по всему миру яростную энциклику[1621], в которой политика причудливо переплеталась с религией, а противники светской власти папы объявлялись достойными тех же анафем, что и враги его духовного авторитета. Австрия, подобно папскому престолу, отказалась передать итальянский вопрос на рассмотрение совета великих держав»[1622]. Тем самым идея конгресса ушла в небытие. Это обстоятельство еще более подстегнуло процесс объединения Италии.

16 января 1860 года Кавур вновь возглавил кабинет министров Сардинского королевства. Теперь он взял решительный курс на окончательное присоединение к Пьемонту центральных итальянских государств (Тосканы, Пармы, Модены, Лукки) и папской провинции Романьи. Дипломатическим путем он убедил великие державы в неизбежности присоединения указанных государств к Сардинскому королевству. Великобритания, Россия и Пруссия заявили, что не будут этому препятствовать.

Наполеон III решил воспользоваться этим, чтобы реализовать давние договоренности, достигнутые в Пломбьере, о присоединении к Франции Савойи и Ниццы. По логике, Пьемонт не только получил Ломбардию, но и гораздо бóльшую территорию, чем оговаривалось в Пломбьере. Поэтому 24 февраля 1860 года французы обратились к правительству Сардинии с требованием присоединить к Франции Герцогство Савойя и Графство Ницца[1623].

3 марта 1860 года кабинет министров Пьемонта согласился с уступкой Савойи и Ниццы при условии, что на обеих территориях пройдет плебисцит, в ходе которого должно быть получено согласие местных жителей[1624]. 24 марта 1860 года в Турине между Францией и Пьемонтом был подписан договор, по которому французское правительство признавало присоединение к Пьемонту Центральной Италии в обмен на уступку Франции Савойи и Ниццы[1625].

Тем не менее Париж не пускал дело на самотек. В Савойю и Ниццу направились эмиссары, которые развернули широкую пропагандистскую кампанию среди местного населения. Утверждалось, что эти территории получат экономическую выгоду от присоединения к Франции. Проведенный через несколько месяцев в Савойе и Ницце плебисцит показал, что подавлявшее большинство жителей отдали свои голоса за присоединение к Франции. Так, в Савойе «за» высказались 130 533 человека, против — 235 при 4610 воздержавшихся. В Ницце: 25 943 — за, 260 — против и 4743 воздержались[1626].

Франция расширила свою территорию на 14 тысяч км² и увеличила население на 700 тысяч человек[1627]. Герцогство Савойя было разделено на два новых департамента — Савойя (административный центр Шамбери) и Верхняя Савойя (Анси), а Графство Ницца преобразовано в департамент Приморские Альпы (Ницца).

Присоединение к Франции новых территорий вызвало обеспокоенность у Великобритании и Пруссии. Британцы напомнили о нерушимости Венских трактатов 1815 года и экспансии Франции к границам времен Первой империи. По их мнению, вслед за Савойей и Ниццей последует Бельгия. «Мы кругом обмануты, — писала королева Виктория министру иностранных дел Джону Расселу, — возвращение к английскому союзу, всеобщий мир, уважение договоров, торговое братство — всё это одна личина, чтобы прикрыть перед Европой политику разбоя»[1628]. Французский кабинет решительно отверг протесты из Лондона.

Наполеон III считал неуместным связывать безопасность Британских островов с Савойей и Ниццей.

Прусское правительство заботилось о сохранении левого берега Рейна. На опасения германских государств относительно французских претензий на рейнские провинции Пруссии Наполеон III ответил, что готов встретиться с прусским регентом Вильгельмом Фридрихом Людвигом. Это предложение было принято в Берлине: регент пригласил императора в Баден. Выражая интересы Германского союза, Вильгельм Фридрих Людвиг также пригласил на свою встречу с императором французов глав немецких государств[1629].

16 июня 1860 года Наполеон III встретился с регентом Пруссии. В ходе беседы он отрицал любые поползновения Франции на левый берег Рейна и восстановление границ Первой империи. В последовавшие два дня император также беседовал с немецкими государями и подтвердил свои обещания, данные Вильгельму Фридриху Людвигу[1630]. В целом пребывание Наполеона III в Бадене оставило приятное впечатление у германских руководителей, а местное население толпами собиралось, чтобы посмотреть на знаменитого правителя Франции.

Следует признать, что один из важнейших постулатов внешней политики Наполеона III, связанной с возвращением Франции к своим естественным границам, с присоединением Савойи и Ниццы, частично был достигнут. С другой стороны, Наполеон III натолкнулся на мощную оппозицию части французов католического вероисповедания, ультраконсерваторов и роялистов. По их мнению, император содействовал разрастанию революционного движения в Италии, ущемлению прав Папы Римского и сепаратистскому движению в Романье. Этому способствовало также, что папа Пий IX протестовал против действий властей Пьемонта, покусившихся на его светскую власть в Центральной Италии, и клеймил императора французов, который этому потворствовал. К январской энциклике добавилась булла, подписанная Пием IX в конце марта 1860 года, в которой говорилось об отлучении от церкви всех, кто приложил руку к лишению власти Святого престола в Романье[1631].

Правительство Франции отреагировало на действия Римской курии. В январе из продажи был изъят номер ведущей французской католической газеты L’Univers, где была размещена папская энциклика. В марте последовало официальное предупреждение газетам о необходимости предварительного согласования материалов статей с властями[1632].

Открывая новую парламентскую сессию 1 марта 1860 года, Наполеон III раскритиковал «легкомысленные впечатления», заставившие часть католического мира забыть, что в течение последних одиннадцати лет «я один поддерживаю в Риме власть папы, не переставая ни на один день почитать в нем священный характер главы нашей религии»[1633].

В мае 1860 года «итальянский вопрос» вновь вышел на первые полосы европейских газет и стал предметом дипломатических переговоров. В апреле 1860 года вспыхнуло восстание в Палермо (остров Сицилия), которое было подавлено королевскими войсками. 11 мая в сицилийском порту Марсала высадились 1089 добровольцев из Генуи под командованием Гарибальди, прибывших на помощь восставшим. При широкой народной поддержке они разгромили королевские войска и к августу полностью освободили Сицилию[1634]. Это привело к тому, что первоначальный «романтизм» в действиях Гарибальди улетучился и дело приняло серьезный оборот. Его поход превратился в крупную международную проблему. На остров постоянно прибывали волонтеры и оружие из других регионов итальянского полуострова. Следующим шагом добровольцев и восставших сицилийцев представлялась высадка на континент и борьба за Неаполь.

Новости с юга Италии взбудоражили французское общество. Консерваторы выказывали недовольство действиями «революционеров» и попранием прав законных правителей. Католики видели новую угрозу для Священного престола. Оппоненты императорского режима говорили о провале политики Наполеона III на Апеннинах. Взбешенный папа Пий IX усматривал в походе Гарибальди руку «безбожников Турина и Парижа». Австрия негодовала и собирала силы для военного вмешательства.

Наполеон III был уязвлен, что его планы по сохранению Королевства обеих Сицилий и возможной замене Бурбонов своими родственниками из династии Мюрата канули в Лету[1635]. Серьезным фактором французской политики стала жесткая позиция императрицы Евгении по отношению к революционерам, которые разрушали порядок в Италии. Естественно, ее чувства подогревались испанскими родственниками. «Императрица в ярости от действий Гарибальди»[1636], — записал 22 мая 1860 года посол Пьемонта в Париже Константино Нигра.

Вскоре французское недовольство событиями на Сицилии нашло отражение в протесте, который новый министр иностранных дел Эдуар Тувнель выразил Нигра[1637]. Более того, французы не остановились на дипломатических протестах. Они предложили британскому кабинету послать совместную морскую экспедицию в Мессинский пролив, чтобы воспрепятствовать переходу Гарибальди из Сицилии в Калабрию[1638].

Британцы отказались принять участие в таком походе, но были не против, чтобы французы собственными силами осуществили этот план. К этому решению англичан подтолкнуло несколько обстоятельств. Прежде всего, события в Сирии. В первой половине 1860 года в Дамаске на религиозной почве произошли ожесточенные столкновения между христианами-маронитами и друзами, в ходе которых марониты сильно пострадали.

Это вызвало всплеск недовольства французских католиков и правительства. Париж предложил срочно отправить на Ближний Восток войска европейских государств для защиты христианского населения[1639]. Австрия, Пруссия и Россия были не против военной акции. Однако британцы оказали яростное противодействие. Они опасались усиления влияния Франции в Леванте и утверждали, что если французские войска окажутся в Сирии, то они никогда оттуда уже не уйдут.

Только посредством напряженных переговоров в августе 1860 года французы добились согласия на отправку своих войск в Сирию сроком на шесть месяцев[1640]. По окончании шести месяцев Наполеон III, ввиду угрозы новых вспышек насилия, попросил великие державы согласовать пребывание французской армии на более длительный срок. Согласие было получено (в том числе и правительства Великобритании). В конечном итоге французские части были отозваны в июле 1861 года[1641], [1642].

Следующей причиной было совместное с французами ведение войны против империи Цин. С 1858 года две державы проводили военные операции против китайцев. Они добивались открытия всего китайского рынка для европейских предпринимателей и товаров (включая опиум), а также допуска своих послов в Пекин. Наполеон III постоянно говорил о защите христиан в Китае, что стало, по мнению французов, основной причиной для отправки войск в Китай.

В мае 1860 года совместная англо-французская эскадра с войсками достигла берегов Китая. В августе — сентябре 1860 года союзники вели бои с китайцами с намерением достичь Пекина и вынудить китайского императора заключить выгодный для европейцев мирный договор. 21 сентября 1860 года в решающем сражении у моста Балицяо союзники разгромили китайские войска и в октябре вошли в Пекин. 24–25 октября 1860 года мирный договор был подписан[1643].

Получив отрицательный ответ из Лондона по вопросу контроля над Мессинским проливов, французы не рискнули самостоятельно осуществить эту операцию. Тем временем король и правительство в Турине были настроены решительно, чтобы подчинить себе революционное движение на юге и направить его на дело объединения Королевства обеих Сицилий с Сардинским королевством.

В середине августа части Гарибальди высадились в Калабрии и направились в сторону столицы Королевства обеих Сицилий — город Неаполь. В ходе нескольких столкновений королевские войска были разбиты. 7 сентября 1860 года войска Гарибальди вошли в Неаполь. 11 сентября c севера на территорию королевства вступили пьемонтские войска[1644].

Наполеон III, понимая, что в Южной Италии идут необратимые процессы, решил поддержать стремление правительства Пьемонта взять контроль над территорией Королевства обеих Сицилий в свои руки и не допустить там к власти левых радикалов. Император потребовал от Турина сохранения территориальной целостности Папского государства (включая Умбрию и Марке) и гарантии безопасности Пия IX. В противном случае Наполеон III пригрозил перебросить в Папское государство дополнительно французские войска.

Крушение Королевства обеих Сицилий вызвало новую волну негодования Пия IX. Он демонстративно дистанцировался от французских войск, продолжавших находиться в Риме, и призвал добровольцев со всей Европы стекаться в его армию. Из Франции, Германии, Ирландии, Бельгии, Испании в Рим потянулись те, кто решил защищать власть Святого престола. Командование над папскими войсками принял французский генерал Кристоф Луи де Ламорисьер. При этом и наибольший контингент добровольцев был из Франции[1645]. Этот факт стал неприятным сюрпризом для правительства Наполеона III.

К сентябрю 1860 года Ламорисьер располагал армией в 18–20 тысяч человек[1646]. Командующий армией решил избегать крупных сражений с сардинцами, рассчитывая на вмешательство Франции или Австрии. К этому времени сардинская армия общей численностью 40–45 тысяч человек под командованием генерала Манфредо Фанти вошла в папскую провинцию Умбрия[1647]. Поскольку реальной помощи от Франции и Австрии так и не поступило, Ламорисьер решил драться самостоятельно. 18 сентября 1860 года у Кастельфидардо папская армия была разгромлена пьемонтцами. 29 сентября сдался гарнизон порта Анконы[1648]. Почти вся Умбрия и Марке оказались в руках сардинцев.

Через два дня в сражении при Вольтурно добровольцы Гарибальди разгромили войска Королевства обеих Сицилий. Это привело к тому, что за несколько месяцев 1860 года Святой престол потерял бóльшую часть территории, которой управлял более тысячи лет, а Королевство обеих Сицилий практически перестало существовать. К октябрю 1860 года неаполитанский король Франциск II с верными войсками продолжал удерживать только крепость-порт Гаэту, Мессину и Капую[1649].

Присоединение новых территорий к Франции, тектонические сдвиги на Апеннинском полуострове и оживленная дискуссия в обществе о дальнейших отношениях с Италией привели Наполеона III к мысли совершить большую поездку по юго-восточным департаментам страны. В четверг, 23 августа 1860 года, Наполеон III и императрица Евгения на поезде отбыли из Сен-Клу. В тот же день они прибыли в Дижон. 24–26 августа императорская чета была в Лионе[1650]. Здесь они познакомились с ходом реконструкции города. Открыли новый железнодорожный вокзал и Дом коммерции. В ходе посещения текстильной фабрики императрица Евгения собственноручно участвовала в производстве тканей и удостоилась похвалы мастеров предприятия[1651].

Следующим пунктом поездки стали новые французские земли в Савойе. 27–28 августа император и императрица были в Шамбери. Здесь их радостно встречали местные жители. Город был украшен в цвета французского триколора, а по ночам освещен праздничной иллюминацией. Императрица получила букеты цветов от детей, а довольный император беседовал со стариками, напоминая им, что Савойя через несколько десятилетий опять вернулась во Францию.

В ходе посещения новых территорий Наполеон III неизменно говорил местным жителям, что правительство окажет помощь в строительстве шоссейных и железных дорог, мостов, возведении новых зданий и развитии производств[1652]. В Экс-ле-Бене император пообещал выделить 500 тысяч франков для развития бальнеологического курорта и лечебницы[1653].

Тем временем к моменту приезда императорской четы в Шамбери появились министр внутренних дел Пьемонта Луиджи Фарини и командующий сардинской армией генерал Энрико Чальдини. Как говорит Ридли, «они были официальными посланниками короля Виктора Эммануила II и должны были символизировать передачу территорий Франции, но истинная цель их приезда заключалась в том, чтобы успокоить Наполеона III относительно реализации плана Кавура по вторжению в Папское государство и Королевство обеих Сицилий. После консультаций с доктором Конно, как лучше построить свой разговор с императором, они сообщили Наполеону III, что волонтеры Гарибальди в подавляющей части состоят из сторонников Мадзини и радикалов, поэтому после захвата Неаполя следующей целью гарибальдийцев станет захват Папской области и Рима. С учетом этого продвижение армии Пьемонта может остановить Гарибальди и „революцию“. Поскольку войти на территорию Королевства обеих Сицилий возможно только через территорию Папского государства, то пьемонтцы пройдут через Умбрию и Марке, тем самым обеспечив сохранность Рима и остальной части Папской области»[1654].

План правительства Сардинии озадачил Наполеона III. С одной стороны, захват пьемонтцами Умбрии и Марке приведет к тому, что французские католики потребуют вмешательства и объявления войны Сардинскому королевству. С другой, отказ пьемонтцам в реализации их плана означает отправку дополнительного контингента войск в Рим и войну с Гарибальди. К тому же такое развитие событий будет предвещать мощное противодействие всех либеральных и социалистических слоев общества, ухудшение отношений с Сардинией и вызовет ненависть большинства итальянцев. Все это грозило очередным витком обострений отношений с британским правительством. В конечном итоге Наполеон III «позволил» пьемонтцам убедить себя, что наилучший выход — это согласиться с озвученным планом, но реализовать его как можно быстрее, поставив тем самым всех перед свершившимся фактом[1655].

2–3 сентября 1860 года Наполеон III и Евгения были в Шамони и совершили экскурсию на гору Монблан[1656]. После Савойи императорская чета направилась в Гренобль (4–6 сентября[1657]), а оттуда в Марсель. В Марселе они пробыли три дня. В городе осуществлялись масштабные градостроительные проекты, примером которых служили изменения в Париже. Кроме того, императора интересовали работы, связанные с модернизацией порта. Это касалось и Тулона. В ходе пребывания в Тулоне на императора было совершено покушение. Некий молодой человек (позднее выяснилось, что у него было психическое расстройство) стрелял в императора, но промахнулся[1658].

Следующим пунктом поездки была Ницца. Город им понравился. Изумительный мягкий климат и расположение на живописном побережье делали Ниццу замечательным курортом. Из Ниццы Наполеон III и Евгения отправились на Корсику, в город Аяччо. Здесь они посетили родовой дом Бонапартов, в котором родились Наполеон I и бывший король Голландии Людовик Бонапарт[1659].

На следующее утро, 17 сентября 1860 года, они прибыли в порт Алжир. Император и императрица поселились в красивом мавританском дворце Хасана-паши, знаменитого правителя Алжира в XVI веке. Исходя из приоритетов стимулирования экономики, Наполеон III обсудил с местными властями планы развития города и прилегавшей территории. Французы активно осваивали Северную Африку, и все больше людей переселялось из метрополии в Алжир. Императрица заложила первый камень в строительство нового бульвара (Boulevard de l’Impératrice) в городе Алжире, который должен был протянуться вдоль морского побережья[1660].

Перед императорской четой прошли войска местного гарнизона. Привыкшие с детства обращаться с лошадьми, местные арабы показали Наполеону III и его супруге превосходную кавалерийскую выучку и удостоились похвалы императора[1661]. Вечером 18 сентября городские власти устроили большой бал в честь венценосной четы[1662], но Евгения отказалась принять участие в этом мероприятии, поскольку ее волновало состояние сестры Паки, находившейся в Париже. Последние новости были весьма тревожными. На следующий день вечером пришло сообщение о смерти Паки[1663]. Наполеон III и Евгения прервали свое пребывание в Алжире и решили как можно скорее вернуться в столицу. Они отплыли в Марсель.

Тем временем в Париже и во Франции нарастало недовольство. Новости из-за Альп свидетельствовали о том, что папа Пий IX терял контроль над своей территорией, а молодой неаполитанский король Франциск II лишался королевства. Сообщение о сражении при Кастельфидардо привело всех французских католиков, роялистов и консерваторов в шоковое состояние. Правительство Франции выразило протест Пьемонту и отозвало посла из Турина[1664].

Наполеон III был взбешен. По прибытии в Париж он встретился с сардинским послом Нигра и выразил свое глубокое разочарование действиями Пьемонта. По его мнению, Кавур обманул его, поскольку сардинцы вторглись в Папскую область прежде, чем туда вошли отряды Гарибальди. Пьемонтцы оккупировали Умбрию и Марке, а оставшаяся под властью Пия IX территория держалась только на штыках французских солдат. Ситуация складывалась чрезвычайно серьезная, и необходимо было любой ценой избежать столкновения между французами и сардинцами[1665].

1 октября 1860 года Нигра покинул Париж. Он подробно информировал Кавура о своей беседе с Наполеоном III, но подчеркнул, что лично к нему император и императрица были добры, а на прощание Наполеон III сказал, что надеется вскоре снова увидеть его[1666].

В конце сентября 1860 года Наполеон III послал в Рим подкрепления[1667]. Общая численность французских войск под командованием генерала Шарля Гойона, расквартированных в Риме и окрестностях, достигла 20 тысяч человек. Кроме того, в октябре 1860 года Наполеон III послал французские части и корабли к городу Гаэта, чтобы деблокировать его гарнизон[1668]. Однако французы не стали предпринимать каких-либо действий против пьемонтцев, осаждавших Гаэту. Сардинцы также были настроены исключительно миролюбиво по отношению к французам.

Тем временем 21 октября 1860 года состоялись плебисциты на юге Италии и Сицилии, в ходе которых подавлявшее большинство (на континенте — 1302 тысячи «за» и 10 тысяч «против», а на Сицилии — 432 тысячи «за» и 667 «против»[1669]) высказалось за объединение с Сардинским королевством.

26 октября 1860 года король Виктор Эммануил II и Гарибальди встретились в местечке Теано, недалеко от Казерты. Несмотря на огромную популярность и наличие под своим командованием крупных сил, Гарибальди решил передать всю власть на юге Италии и армию в руки сардинского короля. Свой жест Гарибальди сопроводил ответом, ставшим легендой: «Повинуюсь!»[1670]. В ноябре он удалился на остров Капрера.

4–5 ноября 1860 года прошли плебисциты в Умбрии и Марке, которые показали, что большинство населения желало присоединиться к Сардинии[1671]. Эти действия сардинских властей вызвали очередной виток негодования Пия IX и его правительства.

В январе 1861 года Наполеон III отозвал французские войска из Гаэты[1672]. После стодневной ожесточенной осады 14 февраля 1861 года Гаэта сдалась пьемонтским войскам[1673].

В феврале 1861 года в Турине собрался парламент Королевства Сардиния. Депутаты торжественно объявили о свершившемся объединении Италии. 17 марта 1861 года парламент провозгласил Виктора Эммануила II «Божьей милостью и волей итальянского народа королем Италии»[1674]. Таким образом, в новое государство «Италия» вошел практически весь Апеннинский полуостров, за исключением области Венеция, находившейся под властью Австрийской империи, и города Рима с прилегавшей территорией (Patrimonium Sancti Petri), которая осталась под управлением папы Пия IX. В Риме продолжали находиться французские войска. Несмотря на то что Рим не был в составе объединенной Италии, парламент нового государства постановил, что «столицей королевства является город Рим»[1675]. Все эти обстоятельства привели к тому, что в европейской политике и дипломатической повестке появился «римский вопрос».

6 июня 1861 года скоропостижно скончался глава правительства Италии Кавур. Эта новость поразила всю Европу, поскольку за ним уже при жизни закрепилась слава одного из виднейших деятелей эпохи. Кавур посвятил себя делу создания Италии, и даже факт его смерти стал еще одной опорой в основании нового государства.

Наполеон III направил королю Италии соболезнование, в котором также предложил восстановить дипломатические отношения, прерванные после захвата папских провинций Умбрия и Марке[1676]. Итальянцы с удовлетворением приняли предложения французов. Итогом переговоров французского и итальянского правительств стало официальное признание Францией Королевства Италия 24 июня 1861 года[1677].

* * *

В период 1860–1861 годов международные события представляли собой захватывающее зрелище, но французы частенько были поглощены тем, что происходило внутри страны. В начале января 1860 года Наполеон III высказал свои соображения об экономической политике государства[1678]. Они были опубликованы в правительственной газете Le Moniteur. Основными положениями посыла императора стали дальнейшее расширение кредитной политики и стимулирование сбережений населения. Кредитные ресурсы необходимо было и дальше направлять на железнодорожное строительство, коммуникации и инфраструктуру.

Производительность в сельском хозяйстве и увеличение оборота продукции должны основываться на доступности и удешевлении кредитов. Реконструкция городов и возникновение новых предприятий положительно влияли на рынок труда, что необходимо поощрять мерами государственной политики. Страна должна была вернуться к быстрому экономическому росту, какой был в период 1852–1856 годов[1679].

Внутреннее экономическое развитие, по мнению главы государства, необходимо было дополнять расширением внешней торговли и освоением новых рынков сбыта. Франция не должна закрывать свой рынок, а наоборот, открывать его, что даст возможность конкурировать местным и иностранным товарам. Это позволит снизить цену для конечного покупателя.

Логическим продолжением мыслей и инициатив императора оказалось подписание 22 января 1860 года торгового договора между Великобританией и Францией, вошедшого в историю под названием «договора Кобдена — Шевалье»[1680]. Переговоры по этому документу шли тайно с 1859 года и стали неожиданностью даже для членов французского правительства. Участниками переговоров с французской стороны были Руэр (министр земледелия, торговли и общественных работ), Шевалье (экономист) и Барош (в январе 1860 года исполнял обязанности министра иностранных дел), а с британской — Кобден (экономист, депутат британского парламента) и Коули (английский посол во Франции).

Этим документом предусматривалось, что страны взаимно снизят или отменят тарифы и пошлины на товары, перемещавшиеся через границу. Франция отменила запрет на ввоз многих английских товаров, заменив его на 30 %-ную пошлину, и обязалась в дальнейшем снизить ее до 25 %. Действовавшие пошлины были снижены: на уголь — на 50 %, на большинство металлов — на две трети[1681]. Для большей части британской промышленной продукции устанавливались фиксированные пошлины. Все французские товары могли свободно ввозиться на территорию Великобритании, кроме вин и крепких спиртных напитков, облагавшихся пошлинами, но они были также снижены.

За ходом реализации договора и состоянием двусторонней торговли следили специальные англо-французские комиссии, которые могли вносить предложения по отдельным товарам и товарным группам. Договор был заключен на десять лет и включал пункт о режиме наибольшего благоприятствования, согласно которому предприниматели Франции и Великобритании автоматически могли получать не менее благоприятные условия в двусторонней торговле, чем те, какие стороны предоставили или предоставят в будущем любому третьему государству[1682].

Одним из соавторов и горячим приверженцем этого документа стал Персиньи, который доказывал, что снижение барьеров в торговле между двумя государствами будет стимулировать экономический рост, повысит конкурентоспособность, увеличит поступление налогов и снизит цены для покупателя. Кроме того, договор Кобдена — Шевалье должен был, по мнению Персиньи и его единомышленников, значительно улучшить политические отношения между Францией и Англией, ухудшившиеся во времена войны с Австрией в 1859 году и аннексии Францией Савойи и Ниццы.

Договор Кобдена — Шевалье был обнародован 23 января 1860 года и вступил в силу с 1 октября того же года. Он горячо обсуждался во Франции, было много как его сторонников, так и противников. Политики и деловые люди утверждали, что некоторые отрасли французской промышленности не смогут конкурировать с более развитой английской. В этой связи французское правительство пообещало оказать поддержку тем отраслям и предприятиям, которые могли пострадать от возросшей британской конкуренции. Итогом этих обещаний стало принятие 1 августа 1860 года закона, в соответствии с которым централизованно выделялись кредитные ресурсы в объеме 40 миллионов франков для предоставления двадцатилетних 5 %-ных кредитов отраслям и предприятиям, пострадавшим от новых условий торговли[1683]. Кроме того, снижались стоимость ввозимого во Францию сырья и тарифы на грузоперевозки железнодорожным и морским транспортом.

История реализации договора Кобдена — Шевалье свидетельствует, что ряд отраслей французской экономики (сталелитейная, горнорудная, текстильная) пострадали от возросшей конкуренции, но некоторые (производители вина и крепких спиртных напитков, продуктов питания, предметов роскоши, одежды, шелкопрядильные и др.) значительно укрепили свои позиции. По имеющимся данным, рост французского экспорта в 1857–1860 годах составил 30 %, а в период 1861–1864 годов — более 36 %. При этом значительно увеличился импорт. Только в 1861 году ввоз товаров вырос на 30 %, но при этом отмечается, что бóльшую часть этого импорта составило зерно в связи с плохим урожаем во Франции в тот год[1684]. Поэтому в последующие десятилетия было много известных критиков торгового договора с Великобританией (например, Тьер, Пуйе-Кертье) и тех, кто выступал в его защиту (Шнейдер, Талабо).

Исповедуя принципы свободной торговли, Франция заключила подобные торговые соглашения с рядом других стран.

Первая половина 1860-х годов в экономическом развитии Франции оказалась непростой. С одной стороны, продолжалось активное строительство железных и шоссейных дорог (в том числе железная дорога в Алжире), модернизация портов и инфраструктуры, увеличение добычи угля и других полезных ископаемых, увеличение производства текстиля, металлургической и химической продукции.

В стране практически завершилась промышленная революция. Во многих отраслях экономики первенство заняло крупное фабричное производство.

В апреле 1861 года введен в эксплуатацию участок железной дороги от Страсбурга до Келя (Баден-Вюртемберг), в конце 1862-го начала функционировать первая железная дорога в Алжире. Приступили к строительству второй железнодорожной колеи[1685].

Завершились работы на Canal du Midi в Лангедоке. Это позволило ввести в действие водный маршрут, соединив Атлантический океан и Средиземное море. Были открыты морские пароходные линии между Сен-Назером и Панамой (апрель 1862 года), а также между Гавром и Нью-Йорком (июнь 1864 года)[1686].

Заметную роль в экономике стали играть крупные транспортные компании, которые осуществляли перевозки как внутри страны, так и за ее пределами (в Европе, Африке, Америке и Азии). Транспортные компании открывали филиалы за границей, что делало их высококонкурентными игроками на рынке международных перевозок.

Значительно окреп банковский сектор. В эти годы были основаны такие знаменитые банковские организации, как Crédit Lyonnais (июль 1863 года) и Société Marseillaise de Crédit Industriel et Commercial (сентябрь 1864 года). Банк Франции стал стержнем финансовой системы и оказывал значительную поддержку государственной казне. По инициативе министра финансов Фульда предпринимались шаги по сокращению дефицита бюджета и увеличению государственных доходов.

Большую роль в розничной торговле крупных городов начали играть крупные магазины и продавцы (Le Bon Marché, Le Printemps, La Samaritaine и другие).

Изменения в психологии государственных чиновников, бизнесменов, наемных рабочих, крестьян приняли необратимый характер, что создавало основу для дальнейшей модернизации общества.

С другой стороны, в 1861 году страну снова поразил неурожай. Пришлось ввозить зерно и сельскохозяйственные продукты из-за рубежа. Биржа откликнулась падением курса национальных ценных бумаг. Разразившаяся в США гражданская война сделала для французской промышленности затруднительным обеспечивать себя хлопком и другим сырьем, что вынудило правительство и деловые круги срочно находить новые источники сырья.

Во второй половине 1864 года в Европе начался финансовый кризис, который также серьезно затронул Францию. Деловая активность значительно снизилась, отмечалось падение индексов на бирже.

Важные шаги были предприняты в социальной сфере. 1 июля 1861 года Наполеон III запретил «добровольную» вербовку рабочей силы из числа чернокожего населения в Африке[1687]. Правительство значительно смягчило меры наказания и преследование рабочих за отстаивание своих прав. Власти начали вводить меры контроля за соблюдением прав трудящихся.

В 1862 году после мощной стачки парижских типографских наборщиков император распорядился освободить всех ее лидеров[1688]. Власти приложили усилия, чтобы заключить новое соглашение о заработной плате между работодателями и типографскими рабочими. В том же году власти не препятствовали рабочим в выборе своих представителей для участия во встрече рабочих европейских стран в Лондоне.

В июне 1863 года продавцы хлебобулочных изделий в Париже были освобождены от правительственного контроля[1689].

В июне 1864 года произошла стачка парижских типографских работников, и правительство предприняло меры по устранению трудовых споров и поднятию уровня заработной платы. Трудовой конфликт был успешно улажен в сентябре 1864 года[1690].

25 мая 1864 года был принят закон, который позволял рабочим организовывать стачки и забастовки[1691]. Правительство официально разрешило проводить мирные забастовки, но при этом не ограничивало права на труд тех, кто не желал участвовать в забастовках. Трудовые инспекции должны были следить за соблюдением прав всех рабочих в ходе забастовок. Этим законом правительство отменяло печально известный закон (закон Ле Шапелье) о запрете стачек и рабочих коалиций от июня 1791 года.

Легализация забастовок привела к тому, что промышленную часть страны (департаменты на севере, северо-востоке и в центре) охватила волна протестного движения. Французский историк Пьер Милза приводит следующие данные о росте количества участников забастовок: в 1864 году было проведено 110 забастовок, приняли участие 20 тысяч человек, а в 1865 году — 58, приняли участие уже 28 тысяч человек. В 1866 году было рассмотрено 52 трудовых конфликта, а в 1867 году — 76[1692].

В сентябре 1864 года в Лондоне было образовано Международное товарищество рабочих (Первый интернационал). В январе 1865 года в Париже открылось отделение (Бюро) товарищества[1693].

В ноябре 1865 года Франция выступила с инициативой провести международную конференцию по вопросам санитарии[1694]. Это было весьма своевременное предложение, поскольку, несмотря на мощное развитие континента в последние десятилетия, в данной области все находилось на уровне средневековья.

26 июля 1866 года Наполеон III выступил с предложением организовать фонд страхования рабочих от несчастных случаев[1695]. Впервые в истории страны на системной основе государство стало откликаться на призыв трудящихся об отстаивании своих прав. В отличие от прежних режимов, власти уже автоматически не принимали однозначно сторону работодателей и разбирались в каждом конкретном случае.

Был отменен запрет на организацию профессиональных союзов. При этом продолжали активно функционировать общества взаимопомощи. Непрерывно росло их количество и число работников, которые в них состояли. Если в 1852 году функционировало около 2,4 тысячи таких обществ и 260 тысяч членов, то к 1870-м их число возросло до 6 тысяч и 900 тысяч членов[1696].

Интересные сведения о повседневной жизни рабочих во времена Второй империи приводит в своем исследовании Зелдин. Британский историк утверждает, что рабочие не были по своей сути однородным классом и заметно различались по регионам, сферам деятельности и интересам. Эти различия подчеркиваются даже тем, как они отдыхали. В Сент-Этьене шахтеры были склонны вступать в гимнастические клубы, оружейники образовывали стрелковые клубы, лавочники и ремесленники увлекались охотой на голубей, тогда как шахтеры голубей разводили. Оружейники, однако, делились на тех, кто работал на государственных предприятиях, и тех, кто трудился в мелких ремесленных мастерских. Последние придерживались радикальных антиклерикальных настроений, но к объединению в профсоюзы относились неприязненно. Даже употребление спиртного, являвшееся основным видом отдыха многих рабочих, происходило в крайне узких кругах. В XIX веке резко выросло число кабаков, которые буржуазия осуждала как гнезда разврата и противозаконной агитации, но там рабочие находили теплый прием, удобства, возможности для общения и встреч. С 1856 по 1858 год число таких заведений в Лилле увеличилось с 909 до 1303. Эти заведения способствовали укреплению отношений между соседями и стали важным общественным фактором. Преобладавший вид партикуляризма можно продемонстрировать на примере Лилля, где общества взаимопомощи в эпоху Второй империи исключали тех своих членов, которые выпивали больше полулитра пива в кабаках, не служивших местами встреч членов их обществ. В Лилле во времена Второй империи было 63 застольно-песенных клуба, 37 — карточных, 23 — для игры в шары, 13 — для игры в кегли, 10 клубов стрелков из лука, 18 — стрелков из арбалета. У них были свои председатели, старейшины, казначеи и ответственные лица, они устраивали шумные банкеты и праздники, на что порой уходили все финансовые ресурсы. Так что рабочий мог вести довольно деятельную жизнь и помимо профсоюзов[1697].

Франция стала лидером социального прогресса. Через вводимые механизмы социальной политики Наполеон III воплощал свои идеи о сглаживании противоречий между различными классами за счет развития экономики в целом и мер государственной политики. Император на практике давал понять, что идея бонапартизма — это не доктрина конкретных политических групп и классов, а идея всего общества: процветание через экономику и социальное согласие.

В Европе середины XIX века, пронизанной духом социального и экономического неравенства, разнообразных политических воззрений (в том числе крайне правых и левых направлений), где наблюдался рост узкоклассовых и националистических настроений, французские «эксперименты» для многих казались чуждыми и не ведущими к миру и процветанию. Поэтому политика Наполеона III в социальной сфере вызывала недовольство и нещадную критику у работодателей, правого и левого крыла французского политического истеблишмента, европейских консерваторов, социалистов и революционеров. Правительства других европейских государств также с опаской поглядывали на элементы социальной политики Парижа, поскольку это было наглядным примером для рабочих и трудящихся в их собственных странах.

Однако «революция» в экономике дополнилась реформами и в политической сфере. 24 ноября 1860 года был опубликован декрет Наполеона III, по которому расширялись полномочия Законодательного корпуса и Сената[1698]. Восстанавливалась тронная речь императора при открытии ежегодных сессий Законодательного корпуса. Нижняя палата получила возможность прямого обращения к императору, а также принимать адрес (итог рассмотрения тронной речи императора) с оценкой политики правительства. В состав правительства вводились три министра без портфеля, они должны были рассматривать обращения депутатов. Сенат и Законодательный корпус получили право публиковать официальные отчеты о своих сессионных заседаниях (правда, эти отчеты должны были быть предварительно одобрены председателями палат и императором).

Следующим декретом императора от февраля 1861 года было разрешено предварительное обсуждение законопроектов на секретном заседании Законодательного корпуса с участием правительственных уполномоченных[1699]. Кроме того, нижняя палата могла рассматривать поправки к законопроектам (но не голосовать по ним), даже если они были отклонены законодательной комиссией или Государственным советом.

В декабре 1861 года был обнародован сенатус-консульт, который предоставил Законодательному корпусу право осуществлять контроль за государственным бюджетом[1700].

Эти шаги императора вели к значительной либерализации политического режима Второй империи. После длительного периода «тишины» в страну возвращался дух политической борьбы и соперничества. Пожалуй, точнее будет сказать, что общество, которое десять лет назад под угрозой революционных потрясений с готовностью выбрало автократический режим, сейчас с удовольствием захотело поучаствовать в политической борьбе.

На страницах газет начали печатать материалы парламентских прений и выступления депутатов. Небольшая группа оппозиционных депутатов Законодательного корпуса (Оливье, Даримон, Энон, Фавр и Пикар) получила возможность доводить свою позицию до общества, чем они и начали широко пользоваться.

Наполеон Жозеф Бонапарт (Плон-Плон).

Худ. И. Флонден, 1860

Более того, в ближайшем окружении императора были сторонники дальнейшего движения по этому пути. Принц Наполеон основал газету L’Opinion Nationale, в которой призывал к дальнейшим шагам по либерализации политической системы. Принц утверждал, что бонапартизм по своей сути — революционное движение, а демократия отвечает его внутренним интересам. Кроме того, он предлагал отозвать французские войска из Рима и нападал на католическую партию[1701]. Эти же идеи он проповедовал в своих речах в стенах Сената.

С другой стороны, противовесом Плон-Плону была императрица Евгения, полагавшая, что Наполеону III ни в коем случае не следует проводить демократические реформы внутри страны и ослаблять существовавший режим. По ее мнению, императору надо было оставить все как есть до конца его жизни, а изменения в обществе должны последовать только при правлении их сына, принца империи[1702]. Она гневно реагировала на нападки на католическую церковь, на попытки ущемления власти Пия IX и дальнейшие шаги, направленные на захват папских земель.

Императрица Евгения с Принцем империи.

Фотография, 1862

Императрица недолюбливала принца Наполеона и защищала права своего сына на трон. Она была уверена, что принц хочет сам занять императорское место. Плон-Плон отвечал Евгении той же монетой.

Волны внутренней борьбы по линии императрица Евгения — принц Наполеон то поднимались до невероятных высот, то на время утихали, но это не было исключением в структурах власти Второй империи. Борьба мнений и словесные «дуэли» происходили постоянно. Яркими примерами были дискуссии между Морни и Персиньи; Валевским, Тувнелем и Друэном де Люисом; Фульдом и Манье; Руэром и Барошем; Дюруи и Фаллу и другими.

В этой связи весьма любопытным представляется мнение Зелдина, который утверждает, что могло бы «показаться, что в 1852 году Наполеон оказался полным хозяином Франции, но история его правления не укладывается в рамки его биографии. Конечно, он лично определял курс правительственной политики, но не отличался необходимыми для его непреклонного претворения в жизнь прилежанием и педантизмом. Совершено верно, что конституция обеспечила ему полный контроль за исполнительной властью: министры были высшими государственными служащими, ответственными только перед ним, и Наполеон настаивал, чтобы они не делали без его одобрения никаких важных шагов. Он регулярно председательствовал на заседаниях кабинета министров, руководил обсуждением и принимал окончательные решения. Он также часто менял министров или переводил их с одного поста на другой. Но то, что ему приходилось прибегать к этим мерам, свидетельствует против предположения, что они были лишь послушным орудием в его руках»[1703]. В шутливой форме Наполеон III сам выразил мысль о разнонаправленности политиков своей империи: «Императрица — легитимистка, наследный принц Наполеон — республиканец, герцог Морни — орлеанист, сам я — социалист, и только Персиньи — бонапартист, но он сумасшедший»[1704]. Как метко сказал французский историк Марк Ферро, «однако именно эти люди были соратниками, его семейством»[1705].

Несомненно, что на политическую логику и шаги императора накладывалось и то обстоятельство, что он время от времени терял людей, к кому прислушивался и кому доверял. В марте 1865 года ушел из жизни Морни, в октябре 1867-го — Фульд, в сентябре 1868 года — Валевский, в августе 1869-го — Ньель. Это не могло не сказаться на решениях и политике Наполеона III.

* * *

В конце весны — летом 1863 года во Франции прошли выборы в Законодательный корпус. Они состоялись в несколько других условиях, нежели предыдущие выборы 1857 года. В стране наметилось движение в сторону внутриполитической либерализации, снизились темпы экономического роста и начали сказываться проблемы во внешней политике (война в Италии в 1859 году, «римский вопрос», проблема Шлезвиг-Гольштейна, борьба поляков в России, ситуация в США и другие).

Власти (прежде всего в лице министра внутренних дел Персиньи) попытались создать наиболее благоприятные условия для успешного избрания официальных кандидатов. В январе 1863 года были внесены значительные изменения в избирательные округа. Предвыборная кампания прошла в сжатые сроки, с 10 по 31 мая[1706]. Были наложены запреты на публикацию ряда материалов оппозиционных лидеров, отменены предвыборные встречи и митинги некоторых кандидатов.

Однако к этим выборам ряды оппозиции значительно расширились за счет католических деятелей, социалистов, орлеанистов и легитимистов, которые ранее либо поддерживали режим, либо не участвовали в политической жизни. В последний момент дал свое согласие на участие в выборах и Тьер[1707], тем самым вернувшись на политическую сцену. Эту новость императорский двор воспринял весьма болезненно, а Персиньи полагал, что старый политик-орлеанист станет его личным соперником.

Из 9938 тысяч зарегистрированных избирателей в выборах приняли участие 7262 тысячи человек. Из них 5308 тысяч (73 %) отдали свои голоса официальным кандидатам, а 1954 тысячи (27 %) — оппозиционным[1708]. Власти одержали победу. Из 283 избранных депутатов только 35 можно было отнести к оппозиционным или независимым. Крестьянство и многие города (Страсбург, Анже, Руан, Ренн, Амьен) поддержали правительственных кандидатов.

Тем не менее в ряде крупных городов оппозиция смогла получить значительную поддержку. Так, в Париже за нее отдали голоса 150 тысяч избирателей, а за ставленников власти — только 84 тысячи[1709]. Ни один кандидат, предложенный властями, избран не был. В столице прошли сразу десять альтернативных кандидатов: Тьер, Оливье, Даримон, Фавр, Пикар, Симон, Карно, Герульт, Гарнье-Пажес, Пелетен. Причем, за исключением Тьера, все остальные были республиканцами.

Теперь Законодательный корпус не был так един, как ранее. В его составе присутствовала целая группа депутатов, дружно противостоявшая власти. Более того, по некоторым вопросам к ним могли примыкать и некоторые депутаты-бонапартисты, что создавало уже достаточно мощную оппозиционную силу. В условиях дальнейшей либерализации республиканцы и другие неправительственные депутаты могли более эффективно доводить свое мнение до избирателей.

Результаты выборов вызвали новую волну жарких обсуждений в окружении императора. Одни (Персиньи, императрица, Руэр и их сторонники) доказывали пагубность либеральных «экспериментов», а другие (принц Наполеон, Морни) неустанно продолжали говорить о продолжении реформ.

* * *

2 января 1861 года в Потсдаме скончался прусский король Фридрих Вильгельм IV. В определенной степени смерть этого монарха символизировала переход от одной эпохи в истории Прусского королевства к другой.

18 октября 1861 года в Кёнигсбергском (Королевском) замке состоялась коронация регента, 64-летнего Вильгельма Фридриха Людвига, который взошел на прусский трон под именем Вильгельма I Прусского. На церемонии коронации Наполеона III представлял маршал Мак-Магон[1710].

Император Франции желал максимально улучшить отношения с Пруссией, поскольку считал, что в этом государстве крепнут силы, выступавшие за объединение Германии под главенством Берлина. Кроме того, прусские военные приготовления в ходе войны в Италии в 1859 году наводили на весьма нерадостные мысли. Поэтому Наполеон III и императрица Евгения пригласили нового прусского короля провести несколько дней в октябре 1861 года в Компьене[1711].

Пребывание короля в гостях у императорской четы оставило хорошее впечатление, но каких-либо договоренностей, кроме общих слов о дружбе между двумя государствами, достичь не удалось. «Я полностью сохранил свою независимость, — написал по итогам пребывания в Компьене король Вильгельм I принцу Альберту в Англию, — и представлял интересы Германии, как я это делал и в Бадене»[1712].

Тем временем в июне 1862 года в Париже появился новый прусский посол Бисмарк. Наполеон III и Бисмарк ранее уже несколько раз встречались (в августе 1855 года в Париже и в ходе конференции по Невшателю в 1857 году), поэтому император и императрица приветливо встретили нового посла.

Бисмарк придерживался взглядов укрепления Пруссии и занятия ею главенствующего места не только в Германии, но и в Центральной Европе. Для этого, он полагал, необходимо всячески укрепить союз с Францией, и не скрывал этого. Однако его пребывание в качестве посла в Париже было кратким. Через несколько месяцев король Вильгельм I отозвал Бисмарка в Берлин и назначил министром-президентом Пруссии. Новый глава прусского правительства должен был найти выход из затянувшегося конфликта между королем и прусским парламентом (ландтагом). Наполеон III наградил отбывавшего домой Бисмарка орденом Почетного легиона[1713].

* * *

Образование итальянского королевства вызывало противоречивые чувства. С одной стороны, французы способствовали объединению Италии, но действия Турина по отношению к папскому престолу и его владениям возмущали католиков и консерваторов. С другой стороны, в Риме продолжали присутствовать французские войска, что делало «римский вопрос» еще более щекотливым в отношениях между двумя государствами.

Первое время Наполеон III продолжал вынашивать планы по созданию отдельного Пьемонтского королевства, федерации Центральной Италии и Неаполитанского королевства. Кроме того, он не одобрял политику итальянских властей в отношении Пия IX и его владений. Хотя, не афишируя на публике, он не был против, чтобы Рим в конечном итоге стал частью Италии. В этом вопросе он руководствовался общественным мнением. В своем письме старому другу графу Арезе от 2 января 1863 года император так охарактеризовал свои намерения в отношении Рима: «Римский вопрос всегда был камнем преткновения. Этот вопрос рассматривается слишком легковесно в Италии, но во Франции и в Европе к нему относятся очень серьезно, и он не зависит от моих личных обязательств. Общественное мнение во Франции не будет благоприятствовать оставлению Рима. Поэтому мы должны смириться с ожиданием событий, которые принесут благоприятное решение»[1714].

Вместе с тем в самой Италии высказывались разные точки зрения на дальнейшие действия. Хотя правительство и объявило о намерении сделать Рим столицей королевства, в нем были те, кто понимал, что мгновенного решения быть не может и следует дождаться удобного случая в будущем. Они хотели дипломатическим путем урегулировать территориальные вопросы.

При этом в самом обществе находил все больший отклик призыв радикалов-революционеров не останавливаться на достигнутом и немедленно приступать к включению в состав Италии как Рима, так и Венецианской области. Давление на правительство возросло, и в нем начали витать различные прожекты о быстром силовом решении «римского вопроса», что должно было поставить Францию и Европу перед свершившимся фактом.

Итальянское правительство несколько раз обращалось к Пию IX с предложением о примирении[1715]. Однако папа наотрез отказался признать итальянское правительство и не хотел слышать о том, чтобы Рим стал столицей объединенной Италии. В ответ на враждебность Ватикана Турин конфисковал и пустил в продажу имущество 40 тысяч различных церковных организаций. Эти меры королевского правительства вызвали бурю возмущений в Ватикане.

В сложившихся условиях итальянское правительство решило предпринять закулисные шаги в целях присоединения Рима к королевству. Премьер-министр Урбано Раттацци на двух тайных встречах с Гарибальди намекнул на желательность похода на Рим народных отрядов наподобие событий двухлетней давности в Королевстве обеих Сицилий, что в итоге привело к присоединению этой территории к Италии[1716]. Народный герой «правильно» понял посыл Раттацци.

В июне 1862 года Гарибальди внезапно появился в Палермо и призвал своих приверженцев к походу на Рим[1717]. Лозунг «Roma o Morte!» («Рим или смерть!») был с воодушевлением подхвачен и стал объединявшим началом. Гарибальди быстро собрал 3 тысячи добровольцев, в августе высадился в Калабрии и направился на север, в сторону Рима.

Такие действия Гарибальди вызвали резкое осуждение со стороны иностранных государств, особенно императоров Франции и Австрии. В частности, Наполеон III предупредил Раттацци, что «поход» на Рим является покушением на европейское спокойствие и любые действия против французских войск в Лацио будут восприняты как антифранцузский заговор со всеми вытекавшими последствиями[1718]. В сложившихся условиях 29 августа 1862 года у калабрийского городка Аспромонте итальянская королевская армия была вынуждена открыть огонь по добровольцам Гарибальди. В ходе короткой перестрелки Гарибальди был ранен в ногу, взят в плен и ненадолго заключен в крепость в Специи[1719].

Новости из Аспромонте были с восторгом встречены в Париже императрицей Евгенией, Валевским, католиками и консерваторами. Они считали, что это должно надолго отбить охоту у «революционеров» покушаться на папский престол и его владения. Под их давлением Наполеон III в октябре 1862 года был вынужден сменить министра иностранных дел Тувнеля на Друэна де Люиса, который не питал особых чувств к итальянским властям[1720].

Провал вооруженного выступления Гарибальди привел к падению правительства Раттацци. Новый премьер-министр Марко Мингетти пригласил Наполеона III встретиться для всестороннего обсуждения вопроса о статусе Рима. Переговоры завершились в сентябре 1864 года подписанием в Париже соглашения (Сентябрьская конвенция)[1721], в соответствии с которым Италия обязалась соблюдать неприкосновенность Папского государства, а также защищать его военной силой от внешних и внутренних посягательств. Правительство Франции со своей стороны обязалось в трехлетний срок вывести войска из Рима.

Этот документ был встречен в штыки в ближайшем окружении императора. Императрица Евгения выразила чувства католиков, объявив о том, что верить итальянцам нельзя, поскольку они войдут в Рим, как только оттуда будут выведены французские войска[1722].

Однако итальянское правительство не только заверило в своей приверженности подписанной конвенции, но и согласилось в течение шести месяцев перенести столицу из Турина в другой город, расположенный ближе к центру страны. Это должно было продемонстрировать отказ от попыток сделать Рим столицей Италии.

Сентябрьская конвенция была секретной, однако когда стало известно о намерении итальянского правительства перенести столицу, в Турине началось восстание. Жестокое подавление бунта привело к падению правительства Мингетти. Тем не менее при правлении ставшего следующим премьер-министром генерала Ламарморы конвенция была ратифицирована, и через год столицей Италии стала Флоренция.

* * *

В январе 1863 года в западных губерниях Российской империи вспыхнуло восстание против российских властей, направленное на восстановление независимого Польского государства и освобождение земель бывшего Великого княжества Литовского. По мере расширения восстания и принятия царским правительством ответных мер во Франции нарастала волна недовольства. Практически все сегменты общества (католики, социалисты, республиканцы, часть орлеанистов, эмигранты и другие) симпатизировали восставшим и выступали за оказание им помощи.

В Сенат поступило более 4 тысяч обращений в поддержку «польских патриотов»[1723]. Верхняя палата парламента подавляющим большинством, 109 против 17, проголосовала за политику императора, направленную на поддержку польского восстания[1724]. Принц Наполеон произносил зажигательные речи, призывая оказать военную помощь. Только относительно небольшая группа консерваторов, роялистов и орлеанистов полагала ненужным обострять отношения с Россией из-за Польского восстания.

В определенной степени Наполеон III оказался в роли короля Луи Филиппа в начале 1830-х годов. В то время молодой Луи Наполеон нещадно критиковал короля за его «трусливую» политику и призывал незамедлительно направить войска в Россию[1725]. Теперь же желания портить отношения с Александром II у императора не было. Однако он находился под мощным внутренним давлением, и ему требовалось осуществлять внешнеполитические шаги исходя из этих обстоятельств.

Между тем взрыв общественного возмущения в феврале 1863 года из-за подписанной между Россией и Пруссией конвенции по польским делам (конвенция Альвенслебена) потребовал принятия незамедлительных мер. Дело в том, что глава прусского правительства Бисмарк сразу же определил свою жестко негативную позицию по отношению к восставшим[1726].

Пруссия, наряду с Австрией и Россией, приняла деятельное участие в разделах Речи Посполитой во второй половине XVIII столетия. Поэтому она была заинтересована в усмирении польских территорий на российской стороне и в отсутствии каких-либо волнений на своих восточных землях (бывших западных территориях Речи Посполитой). При этом Бисмарк увидел возможности для дипломатического маневра Пруссии в данном вопросе, которые при благоприятном стечении обстоятельств обеспечивали бы прусскому государству надежный и спокойный тыл на восточной границе, а также дружескую лояльность России по отношению к Пруссии в процессе объединения Германии.

При первых известиях о восстании в русской Польше министр-президент Пруссии принял самые активные меры против польского населения. Вокруг Позена (ныне Познань) и в Восточной Пруссии были развернуты четыре прусских армейских корпуса. В первую неделю февраля 1863 года советник прусского короля Вильгельма I генерал Густав фон Альвенслебен отбыл в Санкт-Петербург с поручением обсудить возможность совместных военных действий обеих стран против мятежников.

В результате переговоров 8 февраля 1863 года в Санкт-Петербурге была подписана русско-прусская конвенция по польским делам, в которой предусматривались совместные действия обеих армий в ходе подавления восстания польских мятежников — как по одну, так и по другую сторону границы, вплоть до беспрепятственного перехода армейскими частями границы — в целях преследования восставших, которые перешли бы из одной страны в другую[1727].

С первых дней восстания царские власти говорили о событиях в западных губерниях как о своем внутреннем деле и не желали внешнего вмешательства. Однако, по мнению Наполеона III, подписание конвенции Альвенслебена переводило вопрос «польского восстания» в плоскость европейской политики и требовало международного участия[1728].

Франция направила России и Пруссии протесты против их политики в отношении восставших. Кроме того, французское правительство предложило правительствам Великобритании и Австрии присоединиться к этим документам[1729].

В Лондоне были в замешательстве. С одной стороны, действия российских властей против восставших в западных губерниях вызывали возмущение. Позиция прусского правительства также вызывала крайнюю озабоченность. С другой стороны, не до конца были ясны намерения Парижа. Может быть, это ловкий ход французов? Не станет ли французская нота Пруссии прелюдией к вводу войск в рейнские провинции? Британцы были не намерены воевать на континенте, но и не хотели допускать каких-либо французских территориальных поползновений на левом берегу Рейна.

Австрия была одним из участников разделов Речи Посполитой в прошлом веке и не желала восстановления Польского государства, но в условиях поражения в Италии в 1859 году и наметившегося противоборства с Пруссией в Германии полагала необходимым укрепить свои отношения с Францией и Великобританией.

После некоторого раздумья в Лондоне и Вене в начале марта 1863 года было решено направить коллективные ноты протеста России по «польскому вопросу» от лица Австрии, Великобритании и Франции[1730]. 17 апреля 1863 года английский и французский послы вручили министру иностранных дел России Горчакову ноты с протестом против нарушения национальных прав поляков[1731]. Аналогичную ноту вручил и австрийский посол. Французы предлагали провести соответствующую международную конференцию.

26 апреля 1863 года царское правительство в мягкой форме отклонило эти обращения иностранных держав[1732]. Правда, при этом была обещана амнистия польским повстанцам, если они в условленный срок сложат оружие. Восстание продолжало расширяться.

В июне 1863 года Франция, Великобритания и Австрия направили российскому правительству свои предложения по решению польского вопроса[1733], которые включали в себя следующие действия:

— провозглашение в Польше полной амнистии, не ставя ее в зависимость от окончания вооруженного восстания;

— созыв представительного собрания в Польше;

— предоставление Польше местной автономии;

— обеспечение прав католической церкви;

— введение польского языка в правительственных учреждениях и учебных заведениях в Царстве Польском;

— замещение государственных должностей поляками;

— издание удовлетворяющих поляков новых правил о рекрутских наборах. Снова настойчиво прозвучал призыв к проведению международной конференции с участием великих держав.

На этот раз российское правительство решительно отвергло все предложения и продолжило усмирять восстание. Согласие на конференцию и уступка иностранным державам, по мнению Петербурга, окончательно исключили бы Россию из списка великих держав со всеми вытекавшими последствиями[1734].

Несмотря на все протесты, правительства Великобритании и Франции не желали доводить дело до полного разрыва отношений с Россией и вооруженного противостояния с ней. Уже в следующей ноте от 3 августа 1863 года австрийское, английское и французское правительства заявили, что считают русское правительство единственным виновником Польского восстания и только оно должно винить себя и нести полную ответственность за все последствия, которыми грозит в дальнейшем восстание[1735].

Поскольку к осени 1863 года основные очаги восстания были подавлены, а позиция России осталась неизменной, активность английской и французской дипломатии начала снижаться. Последним значимым шагом правительства Наполеона III в «польском вопросе» стало обращение 4 ноября 1863 года к европейским государям с приглашением созвать конгресс в Париже[1736]. Однако это обращение было отклонено великими державами. К середине 1864 года восстание практически было подавлено.

При этом следует отметить, что события, связанные с Польским восстанием, имели долговременные последствия. Франция была недовольна умеренной позицией правительства Палмерстона. Великобритания в конечном итоге отвергла конференцию, которую предложил Наполеон III. Более того, англичанам не нравилась активность французской дипломатии, они усматривали в ней попытки Парижа перекроить карту Европы.

В окружении императора (прежде всего в лице императрицы Евгении) возобладали антибританские настроения. Евгения была дружна с австрийским послом Меттернихом и его супругой Паулиной фон Меттерних (урожденной венгерской аристократкой Шандор), итальянским послом графом Нигра и прусским послом бароном фон Гольцем. Неприязненные отношения у нее сложились с английским послом Коули.

Несмотря на то что в это время Франция и Великобритания совместно искали дипломатическое решение о статусе Ионических островов и проводили морские карательные операции на Дальнем Востоке против Японии, между двумя государствами устойчиво пролегла глубокая трещина недоверия.

Императрица Евгения часто встречалась с вышеуказанными посланниками Австрии, Италии и Пруссии. В первое время она по просьбе императора доносила идеи, которые Наполеон III считал полезным неофициально озвучить в качестве предварительных посылов. Однако в дальнейшем некоторые политики полагали, что императрица в доверительных разговорах озвучивала мысли не только Наполеона III, но и свои собственные. Так, 21 февраля 1863 года в ходе трехчасовой беседы с Меттернихом она откровенно обрисовала ви€дение территориальных изменений в Европе, проиллюстрировав свои слова на карте континента[1737]. В общих чертах получалась следующая картина:

— воссоздание Польского королевства из польских земель Австрии, России и Пруссии;

— по желанию Австрии польским королем мог бы стать австрийский эрцгерцог. Однако императрица склоняется к тому, чтобы королем Польши стал король Саксонии, поскольку его предки правили в Польше в XVIII веке;

— король Саксонии мог бы отдать Саксонию Пруссии, которая также получила бы все немецкие территории к северу от реки Майн. За это Пруссия передала бы Австрии Силезию, а Франции — левый берег Рейна;

— Австрия передает Виктору Эммануилу II Венецию. В свою очередь, король Пьемонта отказывается от Центральной и Южной Италии в пользу нового Королевства Центральной Италии, и воссоздается Неаполитанское королевство;

— за свои территориальные потери (Венеция и польские земли) Австрия должна быть вознаграждена, в дополнение к Силезии, турецкими провинциями на восточном побережье Адриатики;

— Россия за свою уступку польских земель должна получить левый берег Дуная в Бессарабии и турецкие провинции в Малой Азии;

— остальная часть Турции в Европе (включая Константинополь) должна быть передана Греции.

Таким образом, по мысли императрицы Евгении, Турецкая империя должна быть расформирована во благо христианства и морали. Лишенные своих государств, немецкие суверены могли бы стать правителями центральных и южноамериканских республик, чтобы «нести европейскую цивилизацию в американское полушарие, как эрцгерцог Максимилиан в Мексике»[1738].

Австрийский посол был ошеломлен. Правда, сказать доподлинно, насколько это были сокровенные идеи самого Наполеона III или предложения исключительно императрицы, невозможно. Несмотря ни на что, Меттерних на следующий день послал обстоятельное письмо своему патрону графу Иоганну фон Рехбергу, в котором изложил слова императрицы, сравнив их разговор с волшебным полетом над Европой[1739].

Австрийский министр иностранных дел был более прагматичен. В своем ответе Меттерниху от 27 февраля 1863 года он похвалил подчиненного за подробное описание беседы с императрицей, поскольку было неправильно «молчать о конфиденциальных вещах, которые Императрица достаточно подробно изложила Вам»[1740]. При этом Рехберг выказал серьезную обеспокоенность тем, что он «далек от шутки о путешествии, которое Вы совершили через три четверти мира в такой августейшей компании»[1741]. При этом весьма тревожными представлялись французские идеи насчет перекраивания карты Германии. «Если императорская чета хочет соблазнить нас, она должна подарить нам более аппетитное блюдо, — продолжал наставлять посланника Рехберг, — если мы предаемся фантазии, пусть она будет хотя бы откровенно благоприятна для нас. В противном случае мы предпочитаем оставаться на реалистичном уровне»[1742]. Поэтому Рехберг поручил Меттерниху сообщить Наполеону III и императрице об «абсолютном отвращении» Австрии к их предложениям в отношении Германии[1743].

Еще одним последствием восстания 1863 года стало то, что отношения между Францией и Россией, налаженные после Крымской войны, снова испортились. На этот раз окончательно. В глазах Александра II и всего российского правительства императорская Франция представлялась закоренелым врагом, который ранее проявил свою антироссийскую сущность в ходе Крымской войны (с ее тяжелыми последствиями, зафиксированными в Парижском договоре) и сейчас в «польском» вопросе, поставив ослабленную Россию практически на грань новой войны с европейскими странами. Российская сторона затаила нескрываемую злобу на Наполеона III.

* * *

В конце 1863 года в центре Европы возник новый острый дипломатический конфликт, повлекший за собой череду событий, истинные масштабы и значение которых стали ясны только через много лет. Опять вспыхнул давно тлевший германо-датский спор вокруг герцогств Шлезвиг, Гольштейн и Лауэнбург.

15 ноября 1863 года умер датский король Фредерик VII, который не оставил после себя наследника. Новым королем стал Кристиан IX (Кристиан Глюксбургский), но большинство жителей (немцев по национальности) Шлезвига и Гольштейна настаивали на том, что истинным наследником власти в их герцогствах должен быть не принц Кристиан, а герцог Фридрих Аугустенбургский.

Под давлением националистически настроенного общественного мнения в Дании король Кристиан IX сразу же по восшествии на престол 18 ноября 1863 года подписал конституцию[1744], по которой предусматривалось фактически безусловное присоединение Шлезвига к Дании и значительное урезание автономии Гольштейна и Лауэнбурга. Это вызвало взрыв недовольства местного населения, и они обратились к сейму Германского союза во Франкфурте-на-Майне с просьбой признать Фридриха Аугустенбургского герцогом независимого государства — Шлезвиг-Гольштейн-Лауэнбург.

Как говорилось ранее, в ноябре 1863 года Наполеон III предложил созвать конгресс, чтобы рассмотреть вопрос о герцогствах Шлезвиг и Гольштейн и польских повстанцах в России[1745]. Однако это предложение императора не нашло отклика у великих держав. Великобритания не хотела участвовать в «тайной дипломатии» Наполеона III, направленной на исправление европейских границ, Россия не собиралась обсуждать свои «внутренние вопросы», Австрия была недовольна французскими прожектами о перераспределении функций Пруссии и Австрии в Германии, а также ситуации вокруг Венецианской области.

Только Пруссия высказалась за проведение конгресса. Это был дипломатический ход Бисмарка, который рассчитывал на союз с Францией на первоначальном этапе борьбы за объединение Германии, хотя глава прусского правительства прекрасно понимал тщетность намерений Наполеона III собрать конгресс.

Тем временем шаги датских властей вызвали националистический взрыв в Германии. Германский союз уполномочил Австрию и Пруссию силовым путем решить проблему соотечественников в герцогствах[1746]. 24 декабря 1863 года австро-прусские войска вошли в Гольштейн. 1 февраля 1864 года австрийцы и пруссаки пересекли границу Шлезвига, а 18 февраля 1864 года начали боевые действия на Ютландском полуострове.

В Британии поднялась волна недовольства. Под нажимом общественного мнения и оппозиции правительство Палмерстона 24 января 1864 года предложило Франции осуществить совместную военную акцию, направленную на поддержку Дании, а следом собрать мирную конференцию[1747]. Памятуя о результатах переговоров в ноябре прошлого года, Наполеон III решительно отказался от участия в военных действиях и конференции.

Этому решению Парижа в немалой степени способствовало то, что Бисмарк всячески давал понять императору, что занимает умеренную позицию и готов обсуждать проблему Шлезвиг-Гольштейна на международной конференции, но под председательством Наполеона III. При этом, в случае благожелательной позиции Франции к Пруссии, она может рассчитывать на определенные территориальные приобретения по левому берегу Рейна[1748].

Однако ход военных действий и падение в середине апреля 1864 года датских укреплений в районе Дюббёля изменили позицию французского правительства. Франция согласилась участвовать в конференции по «датскому вопросу» в Лондоне. Более того, министр иностранных дел Франции Друэн де Люис в разговоре с прусским послом Гольцем просил довести до сведения Бисмарка, что дальнейшие военные действия Австрии и Пруссии против Дании могут вызвать негативную реакцию во Франции, что повлечет изменение позиции по отношению к Пруссии[1749].

Несколько раз переносившаяся мирная конференция начала свою работу 25 апреля 1864 года. В ней приняли участие представители Австрии, Великобритании, Германского союза, Дании, Пруссии, России, Франции и Швеции.

Делегации Австрии и Пруссии информировали участников конференции об отказе следовать положениям лондонских протоколов от 1850 и 1852 годов и необходимости введения нового конституционного режима, предусматривавшего только лишь личную унию герцогств с датской короной[1750]. Датчане отвергли эти предложения. 5 мая 1864 года было объявлено перемирие: всем войскам надлежало оставаться на позициях, которые они занимали.

28 мая 1864 года представители Австрии и Пруссии объявили на конференции, что они настаивают на полном отделении герцогств от Дании в виде «единого государства» во главе с герцогом Аугустенбургским, самым достойным, по мнению Германии, наследником[1751]. Дания, несмотря на советы других государств, отказалась идти на какие-либо уступки. 26 июня 1864 года истек срок перемирия, и боевые действия возобновились. В ходе короткой военной кампании в июле 1864 года материковая Дания была полностью захвачена австро-прусскими войсками. 18 июля 1864 года было объявлено перемирие. Дания оказалась в тяжелой ситуации и была вынуждена пойти навстречу Австрии и Пруссии. Она соглашалась на полную аннексию герцогств Шлезвиг, Гольштейн и Лауэнбург.

Тем временем 24 августа 1864 года министр иностранных дел Австрии Рехберг представил австрийскому императору и прусскому королю следующий проект мирного договора:

— Пруссия получает Шлезвиг, а Австрия — Гольштейн;

— обе стороны заключают военный договор, оборонительный по своему характеру;

— если же Австрии при помощи Пруссии удастся вернуть Ломбардию, то она уступит Гольштейн Пруссии[1752].

Однако этот план не имел успеха. Обе стороны понимали, что подобный договор по существу неизбежно приведет к войне с Францией, поскольку Наполеон III вряд ли позволит австрийцам вновь распространить свою власть на территории Италии. Единственное, о чем удалось договориться, это осуществлять управление герцогствами под контролем совместной администрации на неопределенное время[1753].

30 октября 1864 года в Вене был подписан мирный договор, по которому Дания отказалась от своих притязаний на Шлезвиг, Гольштейн и Лауэнбург[1754]. Герцогства объявлялись совместными владениями Австрии и Пруссии, причем Гольштейн должен был находиться под управлением Австрии, а Шлезвиг — Пруссии.

Наполеон III был не в курсе всех подробностей переговоров между Австрией и Пруссией. Он относительно спокойно отнесся к тому, что две великие державы нанесли поражение маленькой Дании и отобрали у нее часть территории, даже ту часть, где большинство населения составляли датчане, что противоречило его принципу национальностей[1755]. Досаду вызывало лишь то обстоятельство, что намеки Бисмарка на благожелательный нейтралитет за соответствующую компенсацию на Рейне рассеялись, как утренний туман под лучами солнца.

Лондонская конференция ни к чему не привела и стала, как показали дальнейшие события, только фоном начавшейся борьбы за объединение Германии.

Однако к этому времени Наполеон III был озабочен больше не делами метрополии, а ее заморскими колониями. За время его правления Франция значительно расширила свою империю. Теперь ее земли были в Северной и Экваториальной Африке, Южной Америке, Индокитае, в акватории Карибского моря, в Индийском и Тихом океанах.

Успешному развитию Франции как колониальной державы способствовало то, что она сделала мощный рывок в прокладке морских коммуникаций и строительстве современных кораблей. Уверенно занимая второе место после Великобритании по количеству и качеству кораблей, французы бороздили водные просторы во всех частях света. Тем не менее замыслы императора простирались дальше. Теперь он рассчитывал создать великую державу под контролем французов в Северной Америке.

Глава 18

«Мексиканский проект». Алжир. Угроза с востока

С первой половины XVI века Мексика была колонией испанской короны и входила в состав вице-королевства Новая Испания. Долгие годы испанский королевский двор рассматривал Мексику как один из важнейших источников драгоценных металлов и поставщика других природных ресурсов.

В конце XVIII — начале XIX века в Новом Свете под влиянием борьбы североамериканских колоний против британской короны, а также революционных и прогрессивных идей из Европы началось движение за обретение независимости от Испании и Португалии. В 1821 году Мексика стала независимой империей. Через два года империю сменила республика.

Однако внутреннее положение страны было неустойчивым. Экономическая и политическая ситуация приводила к тому, что в стране время от времени вспыхивали боевые действия между различными силами. В период 1835–1848 годов страна по ряду причин (сепаратистские движения в некоторых регионах — Техасе, Калифорнии и других, а также война с США в 1846–1848 годах) потеряла более половины территории[1756].

Ко второй половине 50-х годов XIX века в Мексике сложились две основные политические группировки: либералы во главе с адвокатом Бенито Хуаресом (по происхождению — коренной житель Мексики, индеец) и консерваторы, возглавляемые генералом Мигелем Мирамоном. Либералы выступали за экономическое развитие в духе северных штатов США, равенство всех граждан перед законом (в том числе за предоставление равных прав индейскому населению), справедливое распределение земли и богатств, а также ликвидацию привилегий католической церкви и армии. В ходе проводимых ими реформ церковь была отделена от государства, а церковное имущество национализировано. Консерваторы ориентировались на крупных землевладельцев и опирались на католическую церковь как основу общества и традиционных ценностей. Консерваторов активно поддерживала армия. Они сопротивлялись проведению либералами реформ. Столкновение между этими двумя политическими течениями привело к гражданской войне, которая завершилась в начале 1861 года занятием либералами Мехико и избранием Хуареса президентом страны.

К этому времени сложились достаточно непростые отношения между США, Мексикой и европейскими государствами. Окрепнув в первой половине XIX века политически и экономически, власти США ориентировались на республиканскую форму правления и были настроены не допустить восстановления на американском континенте колоний европейских держав или установления монархических государств под их контролем.

В декабре 1823 года президент США Джеймс Монро обнародовал принципы внешней политики страны, в соответствии с которыми провозглашалось разделение мира на европейскую и американскую системы государственного устройства, а также концепция невмешательства США во внутренние дела европейских стран и, соответственно, невмешательство европейских держав во внутренние дела стран Западного полушария[1757].

Однако, объявив о принципе невмешательства, американцы предупредили европейские государства, что любая попытка их вмешательства в дела своих бывших колоний в Америке будет расцениваться как нарушение жизненных интересов США и повлечет ответные действия.

Указанные принципы вошли в историю под названием «доктрина Монро». В Европе доктрина Монро была встречена крайне болезненно. Американский континент представлялся сферой жизненных интересов, важнейшим источником природных ресурсов и рынком сбыта товаров. В этой связи вопрос о восстановлении колониальных владений в Западном полушарии и участии европейских государств в жизни американских стран несколько раз обсуждался в Европе, как в формате двусторонних отношений, так и многосторонних (например, на заседаниях Священного союза).

У Франции, как старой колониальной державы, были давние интересы в регионе Северной и Центральной Америки. В 1803 году Наполеон I продал США огромную территорию под общим названием «Луизиана». В результате наполеоновских войн страна лишилась части колоний в Карибском бассейне, и многие французы-колонисты перебрались в Мексику.

Однако жизнь этих людей, граждан Мексики, и бизнесменов, подданных Франции, осуществлявших свою деятельность в этой стране, была неспокойной. Острая политическая борьба, экономическая нестабильность, неразумная политика властей по отношению к иностранцам и колонистам (высокие налоги, изъятие собственности, неразвитая судебная система, криминал и так далее) приводили к тому, что власти Франции были вынуждены принимать соответствующие меры. Король Карл X посылал в Мексиканский залив боевые корабли, чтобы отстаивать французские коммерческие интересы, а во время правления Луи Филиппа в 1838–1839 годах Франция блокировала мексиканские порты и начала боевые действия против мексиканского правительства, требуя возмещения ущерба, нанесенного французским подданным и государству[1758]. В конечном итоге власти Мексики пошли на выполнение требований французов.

Новый виток гражданского противостояния в конце 1850-х — начале 1860-х годов в Мексике привел к тому, что вновь пострадали имущественные интересы иностранцев. Кроме того, мексиканские либеральные реформы по отношению к католической церкви и ее собственности на фоне «баталий» между папой Пием IX и итальянскими властями были чрезвычайно остро восприняты во французском обществе.

Мексиканские консерваторы, эмигрировавшие в Европу, и во Францию в частности, принесли с собой «страшные» новости о разгуле революции в Мексике, которая надругалась над католической церковью. Некоторые из этих эмигрантов были старыми знакомыми императрицы Евгении еще со времен ее жизни в Испании (например, дипломат Хосе Идальго), что только усилило неприязнь большей части императорского окружения и католиков-французов к новым властям Мексики.

В 1858 году императрица Евгения представила Идальго императору, и в течение нескольких последующих лет он был частым гостем в Биаррице, Тюильри, Сен-Клу и Компьене[1759]. В Париже Идальго познакомил императрицу с двумя мексиканскими беженцами — генералом Альмонте и дипломатом Хосе Гутьерросом де Эстрада. По словам Ридли, «эти три человека были соперниками и имели разные взгляды, но их объединяло убеждение, что Мексику может спасти от „хуаристов“ военная интервенция из Европы и правление европейского принца в качестве императора Мексики. Эту идею и донес Идальго до императрицы»[1760].

Через некоторое время Евгения и Идальго предложили Наполеону III осуществить военную экспедицию в Мексику и восстановить там порядок. Император внутренне был согласен с мексиканскими консерваторами, но от проведения военной акции за океаном отказался. Под влиянием европейских дел «мексиканский вопрос» для Наполеона III на определенный период отошел на второй план.

В 1861 году победой Хуареса в Мексике завершилась гражданская война. Однако одним из последствий этой войны стало то, что правительство Хуареса отсрочило государственные платежи по иностранным долгам и не признало долг, образовавшийся за время правления консерваторов во главе с Мирамоном[1761].

Через несколько месяцев Великобритания потребовала вернуть 85 миллионов франков, Испания — 40 миллионов, Франция — 135. Долг перед Францией образовался за счет 60 миллионов франков, предоставленных резидентами, и еще 75, полученных от швейцарского банкира Жана Жекера[1762]. Для того чтобы получить свои деньги обратно, Жекер вскоре стал подданным Франции.

Тем временем в США началась гражданская война между северными штатами и некоторыми южными штатами, объединившимися в Конфедеративные Штаты Америки. В ходе вооруженной борьбы «северяне» начали блокаду южных штатов, в результате чего были прерваны торгово-экономические связи между «южанами» и Европой. Это привело к тому, что европейская промышленность, получавшая американское сырье (в первую очередь хлопок), лишилась этой возможности. Прежде всего пострадали наиболее развитые промышленные страны — Великобритания и Франция.

Во французском обществе не было единой позиции по отношению к гражданской войне в США. Социалисты, радикалы, сторонники республиканского строя выступали за победу северных штатов и сохранение целостности страны. Принц Наполеон в самом начале войны посетил Вашингтон и некоторые северные штаты[1763]. Консерваторы, многие католики (в том числе императрица Евгения) поддерживали борьбу «южан», поскольку видели в них приверженцев монархического строя и католической веры.

Наполеон III в своей обычной манере открыто не афишировал взгляды по данному вопросу. Тем не менее он считал, что «южане» имеют право на создание своего государства, основанного на традиционных ценностях порядка, которые противостоят революции. Его беспокоила стагнация французской промышленности из-за отсутствия американского сырья[1764]. Угроза безработицы нависла над 350 тысячами рабочих, занятых в текстильной отрасли[1765]. Кроме того, император полагал, что теперь влияние США на дела в Западном полушарии уменьшится.

Тем не менее 10 июня 1861 года Франция объявила о своем нейтралитете по отношению к гражданской войне в США[1766].

* * *

В июле 1861 года в Виши Наполеона III посетил его старый друг, генерал Хуан Прим[1767]. В ходе бесед они затронули тему Мексики. Правительство Хуареса отказывалось платить долг, поэтому опять воскресла идея организовать военную экспедицию, чтобы заставить мексиканцев вернуть деньги. Кроме того, в Мексике продолжалась партизанская война против республиканского правительства, и оба политика сошлись во мнении, что в условиях гражданской войны в США установление стабильного монархического правления в Мексике будет возможным и полезным. Прим предлагал рассмотреть кандидатуру на мексиканский трон из какого-нибудь старого европейского двора, но не из Испании, поскольку местные жители не согласятся на возвращение бывшей метрополии[1768].

Наполеон III.

Художник А. Кабанель, 1865

В один из вечеров в сентябре 1861 года в Биаррице между императором, Евгенией и Идальго состоялся разговор о Мексике, в ходе которого Наполеон III сказал, что подумывает об организации совместной военной экспедиции Великобритании, Испании и Франции в эту страну. Результатом военной операции станет возврат денег и учреждение империи с европейским принцем во главе[1769].

Среди кандидатур, кого озвучил Наполеон III, прозвучало имя младшего брата австрийского императора Франца Иосифа, 29-летнего эрцгерцога Максимилиана Габсбурга. Он слыл либералом и противостоял консерваторам в окружении своего брата, когда был вице-королем в Ломбардо-Венецианском королевстве. Кроме того, эрцгерцог был женат на дочери бельгийского короля Леопольда I Шарлотте.

Вначале Наполеон III и Идальго сошлись во мнении, что Максимилиан не захочет стать правителем в Америке. Неожиданно это предложение императора нашло поддержку у Евгении, которая сказала, что у нее есть ощущение: Максимилиан может согласиться на мексиканский трон[1770]. Она напомнила, что эрцгерцог произвел хорошее впечатление на нее и императора, когда посетил Париж в мае 1856 года.

Кандидатура Максимилиана представлялась предпочтительной еще и потому, что позволяла сблизиться Франции и Австрии, в том числе в решении вопроса по Венеции. Оптимальным вариантом этого дипломатического хода стал бы отказ Вены от Венеции в пользу Франции за счет приобретения влияния в огромной мексиканской империи. В последующем Париж передал бы Венецию Италии, тем самым вернув любовь итальянцев к Франции. Дальнейшие дискуссии по этому вопросу только укрепили Наполеона III в правильности этой идеи.

* * *

Отвлекаясь немного от изложения хода дальнейших событий, следует более подробно остановиться на причинах, которые в конечном итоге подвигли Наполеона III принять решение о военном вторжении в Мексику и установлении там монархического режима. В «мексиканском вопросе» причудливым образом переплелись расчетливость и прагматизм императора, с одной стороны, и его иллюзии и мечтания — с другой.

Изначально Наполеон III сочувствовал мексиканским консерваторам в их борьбе с революцией и левыми радикалами. Несмотря на то что консерваторы не воспринимали столь необходимые для успешного развития страны политические и социальные реформы, император полагал, что это лучше, нежели победа радикалов.

Хуарес и его сторонники «покусились» на католическую церковь и ее имущество — это вызвало возмущение католиков-французов. Ярая католичка императрица Евгения и ее партия, несомненно, оказывали сильнейшее давление на главу государства. Проблемы в Италии в этом вопросе только усугубляли ситуацию и вынуждали императора реагировать на вызовы католической веры по всему миру.

Создание максимально благоприятных условий для успешного развития французской экономики и поддержания уровня жизни было одним из важнейших постулатов правления Наполеона III, поэтому он остро реагировал на всё, что могло отрицательно сказаться на экономике страны. Император прилагал много усилий для модернизации инфраструктуры и создания современного флота, который способствовал внешней торговле Франции с другими странами. Страны Западного полушария были выгодными торговыми партнерами, предоставлявшими сырье и потреблявшими французские товары.

Нестабильность в этом регионе (или ограничения типа «доктрины Монро») болезненно воспринималась императорским правительством и сужала возможности свободной торговли и деятельности предпринимателей. Но если страны американского континента будут сильно привязаны к Франции, то ситуация кардинальным образом изменится в противоположную сторону.

В «мексиканском вопросе» большую роль сыграло и ближайшее окружение императора. Так, председатель Законодательного корпуса Морни лоббировал интересы международных инвесторов (прежде всего банкира Жекера) и требовал всеми возможными способами добиться от Мексики выполнения ее долговых обязательств. Поэтому неудивительно, что мексиканский долг перед Францией официально был таким большим, Жекер получил французское гражданство, а Морни хороший процент от сделки[1771].

В это время в Европе снова активно обсуждали возможность сооружения в Центральной Америке межокеанского канала, а укрепление французских позиций в Мексике давало великолепный шанс Франции в этом вопросе. Появились проекты, связанные с прорытием канала через территорию Мексики.

Гражданская война в США переключила внимание американских властей на внутренние проблемы. Вашингтон не мог бы сопротивляться усилению позиций европейцев в Западном полушарии.

Наполеон III питал склонность к созданию таких межгосударственных союзов, которые основывались бы не только на материальной основе, но и на духовной. Его завораживала мысль принести в Мексику стабильность, единение латинской расы, формирование общества на консервативных началах, традиционных ценностях и католической вере. Другими словами, Франция могла бы зажечь в Мексике и других странах Латинской Америки «свет цивилизации». Неким образом это было похоже на «цивилизационную миссию», какую осуществляли французы в Алжире. Поэтому нет ничего удивительного в том, что один из влиятельнейших сановников Второй империи, Руэр, любил говорить о политике Франции в Мексике в те годы как «la plus grande pensée du règne»[1772] («самый великий замысел правления»).

В одном из писем генералу Форе император откровенно писал следующее[1773]:

В нынешнем состоянии мировой цивилизации процветание Америки небезразлично для Европы, потому что именно оно питает наши фабрики и оживляет нашу торговлю. В наших интересах, чтобы Соединенные Штаты были сильными и процветающими, но у нас нет никаких оснований радоваться тому, чтобы они захватили весь Мексиканский залив и были единственными поставщиками продуктов для Нового Света… Если, с другой стороны, Мексика сохранит свою независимость и целостность территории и если при помощи Франции будет сформировано стабильное правительство, то мы вернемся к латинской расе на другой стороне мира, за океаном, во всей своей силе и величии… Мы восстановим наше благотворное влияние в центре Америки, и это влияние, создавая огромные возможности для нашей торговли, предоставит нам необходимые материалы для нашей промышленности. Возрожденная таким образом Мексика всегда будет благосклонна к нам не только благодарностью, но и тем, что ее интересы будут гармонировать с нашими. Более того, в правильности этих идей императора неустанно убеждали мексиканские эмигранты. Они не скупились на похвалы в адрес Наполеона III и говорили, что приход европейцев будет с радостью встречен местным населением, уставшим от революций и нестабильности.

Проблема заключалась в том, что глава государства не имел полной и достоверной картины происходившего в Мексике, а также в том, что многие важнейшие решения во времена Второй империи принимались в обход правительства.

Итак, в середине сентября 1861 года окрепла «государственная» мысль о перспективности военной интервенции в Мексику и появилась кандидатура на роль царственного правителя. Не теряя времени, французы «подсказали» Альмонте, де Эстраде и другим эмигрантам план преобразования их родины в империю во главе с Максимилианом. Мексиканцы были в восторге и отправились в Австрию, чтобы встретиться с эрцгерцогом. Выслушав делегацию мексиканцев, Максимилиан с готовностью принял «франко-мексиканский» план о своем восшествии на мексиканский престол[1774].

Тем временем Франц Иосиф и его двор были не в восторге от этой идеи. Меттерних также был настроен весьма критично по отношению к этому предложению. Австрийцы полагали, что столкнулись с очередным хитрым ходом Наполеона III, который хочет отобрать таким образом Венецию у Австрии и отдать ее Италии. Тем не менее по прошествии некоторого времени австрийский император дал понять, что в принципе он не против, но не стоит ожидать, что Австрия уступит Венецию или сделает что-то еще взамен[1775]. Скорее всего, Франц Иосиф не хотел обижать брата, который «загорелся» идеей стать мексиканским правителем.

В начале октября 1861 года Наполеон III поручил послу в Лондоне Флао довести до сведения британского правительства предложения Франции по военной экспедиции в Мексику с целью заставить местное правительство оплачивать внешний долг[1776]. В Лондоне мнения по «мексиканскому вопросу» разделились. Глава кабинета Палмерстон отнесся к предложениям Парижа одобрительно, но министр иностранных дел Рассел и некоторые другие члены правительства были против[1777]. В конечном итоге, после переговоров с французами, англичане согласились на военную акцию против Мексики.

31 октября 1861 года в Лондоне уполномоченные представители правительств Великобритании, Испании и Франции подписали конвенцию, в соответствии с которой три страны должны были совместно послать флот и войска в Мексику (предполагался портовый город Веракрус), чтобы заставить мексиканское правительство выполнить свои внешние долговые обязательства[1778]. При этом в конвенции особо оговаривалось, что союзные страны не будут претендовать на какую-либо территорию Мексики и вмешиваться в ее внутренние дела[1779]. Однако в высших дипломатических и правительственных кругах европейских стран упорно курсировали слухи, что французы хотят не только получить обратно долг, но и решительно настроены сделать из Мексики империю, а императором — Максимилиана Габсбурга.

Правительство Хуареса обеспокоилось новостями из Европы. Мексика обратилась за помощью к США. В Вашингтоне предложили полностью оплатить британским, испанским и французским кредиторам их доли, но взамен требовали обязательства правительств Великобритании, Испании и Франции не участвовать в военной экспедиции против Мексики[1780]. Это предложение американского правительства было отвергнуто на том основании, что тогда кредитором Мехико станет ее северный сосед, который будет полностью контролировать Мексику[1781].

Негативные нотки в отношениях между США, с одной стороны, и Великобританией и Францией — с другой, также добавились из-за задержания в ноябре 1861 года американцами британского почтового судна Trent[1782]. Власти южных штатов, вошедших в Конфедерацию, искали возможности добиться международного признания и установить отношения с европейскими странами. Два известных политика-южанина, Джеймс Мэйсон и Джон Слайделл, отправились в Европу, чтобы представлять «южан» в Англии и Франции. Они смогли добраться до Кубы, где пересели на Trent, направлявшийся в Саутгемптон. В открытом море боевой корабль «северян» задержал Trent, а Мейсон и Слайделл были арестованы. Их незамедлительно отправили в тюрьму в Вашингтон[1783].

Британцы расценили этот инцидент как пиратство по отношению к мирному торговому судну и потребовали освободить Мэйсона и Слайделла и позволить им продолжить путешествие в Европу[1784]. В Вашингтоне отказались выполнить требование англичан. Тогда британцы пригрозили разорвать отношения и даже угрожали начать войну против «северян».

Поскольку Слайделл направлялся в Париж, мнение императорского окружения, правительства и общества разделилось. Одни требовали поддержать британцев, другие выступали за сохранение добрых отношений с Вашингтоном, а третьи были за строгий нейтралитет. В конечном итоге французское правительство призвало власти США отпустить Trent и не доводить дело до разрыва с Великобританией[1785]. 26 декабря 1861 года правительство США приняло решение не задерживать Trent и освободить Мэйсона и Слайделла[1786]. В январе 1862 года оба политика прибыли в Европу.

Отвергнув предложение США по урегулированию «мексиканского вопроса», три страны приступили к реализации своего плана. 17 декабря 1861 года испанский флот, вышедший из Кубы, достиг порта Веракрус и без боя занял его. В начале января 1862 года в Веракрус прибыли британские и французские войска. Общая численность войск союзников составила 9200 человек, из них 6000 испанцев, 2500 французов и 700 британцев[1787]. Верховное командование войсками осуществлял испанский генерал Прим[1788].

Мексиканское правительство не видело возможности открыто противостоять союзникам, поэтому оно призвало население к пассивному сопротивлению и распорядилось не снабжать интервентов продовольствием[1789]. Более того, многие жители Веракруса покинули свои дома. Это вынудило испанцев и французов дойти до городка Орисаба с целью обеспечения продовольствием. Британцы отказались от каких-либо действий на мексиканской территории.

В феврале 1862 года Хуарес направил своих представителей в городок Соледад, расположенный недалеко от Орисаба, для встречи с союзниками. Мексиканцы соглашались признать долг и предложили оплатить его в рассрочку. Как утверждает Ридли, «британские и испанские уполномоченные хотели принять это предложение, но французский представитель Салиньи дал ясно всем понять, что Франция пришла в Мексику для того, чтобы сменить правительство Хуареса и сотрудничать с мексиканскими консерваторами и католиками. Тогда британцы и испанцы начали протестовать, но Салиньи пояснил, что действует в соответствии с указаниями императора, полученными от него лично. Тем временем на французском военном корабле в Веракрус прибыл генерал Альмонте, который стал вести себя здесь как глава мексиканской администрации под покровительством французских вооруженных сил»[1790].

Новости о разворачивавшихся событиях в Мексике были с нескрываемым удивлением встречены во французском правительстве, но с большим удовлетворением в Тюильри. Императрица с жаром доказывала правоту действий французов по свержению правительства Хуареса. Ее задушевные беседы с Меттернихом продолжались. В ходе этих разговоров она искренне убеждала недоверчивого посла о выгодах, какие получит Австрия от участия в мексиканской кампании.

Наполеон III также излучал оптимизм. В письме на имя эрцгерцога Максимилиана от 14 января 1862 года он писал следующее: «…никогда, по моему мнению, никакие задачи не дадут бóльших результатов, чем успешное решение вопроса о спасении целого континента от анархии и нищеты. Показать пример хорошего правительства для всей Америки и наконец поднять монархический флаг, основанный на истинной свободе и искренней любви к прогрессу, перед лицом опасных утопий и кровавых беспорядков»[1791].

Католики и консерваторы во Франции и в остальных европейских странах с нескрываемым удовольствием наблюдали, как «правильные» идеи начинали реализовываться за океаном. В очередной раз Наполеон III предстал перед публикой в образе «волшебника», который нашел неожиданный ход. Многое из того, что император делал ранее, приносило свои плоды. Казалось, что Франция опять сможет добиться поразительных результатов.

Эти ощущения охватили многих. В том числе и непосредственных участников мексиканской драмы — Максимилиана и Шарлотты. Эрцгерцог никогда не питал особых чувств к Франции и императорскому двору. Напротив, он болезненно принял поражение своей страны в войне 1859 года. Буквально за несколько месяцев до описываемых событий Максимилиан пытался убедить Палмерстона создать тайный альянс между двумя государствами против Франции в Адриатике[1792].

Однако в первой половине 1862 года Максимилиан и Шарлотта были полны самых восторженных ожиданий в отношении своего будущего. Они уверовали в «гениальность Наполеона III», победу французов в Центральной Америке и свою роль в процессе «цивилизации» местного населения. Более того, даже отец Шарлотты, 71-летний король Бельгии Леопольд I, не почувствовал опасности. Они все попали под очарование императорской четы и магию их слов.

Между тем не все разделяли мнение Наполеона III и его сторонников. 22 февраля 1862 года посол Великобритании в Мехико Чарльз Уайк писал министру иностранных дел Расселу, что «древние и богатые мексиканские семьи» поддержат французские действия, но планы интервентов никак не сходятся с чаяниями мексиканского народа[1793]. Сам Рассел, который изначально был против «французского проекта», неоднократно предупреждал Париж о возможных последствиях[1794]. Даже командующий союзными войсками генерал Прим переменил свое мнение и начал высказывать императору французов опасения относительно больших трудностей, связанных с установлением нового режима в Мексике[1795].

Тем временем события в Мексике стремительно развивались. Предварительные договоренности, достигнутые в Соледаде, устраивали британцев и испанцев. Цель экспедиции была достигнута. Но они были обескуражены тем, что французы взялись решительно поменять власть в Мексике. В начале апреля 1862 года англичане и испанцы отказались от каких-либо дальнейших действий в Мексике, погрузились на корабли и покинули пределы страны.

16 апреля 1862 года Салиньи объявил, что Франция начинает войну против Хуареса[1796]. В те дни в Веракрусе и Орисабе остались около 7 тысяч французских солдат, которые должны были поддерживать администрацию генерала Альмонте. Из Франции прибыли дополнительно войска. К этому времени командующим французскими экспедиционными силами стал генерал Шарль де Лоранс. Он заявил, что французская армия начнет продвижение к Мехико с целью свержения правительства Хуареса. После этого мексиканцы изберут новое правительство, и французы покинут страну[1797].

Французские войска направились вглубь континента, в Мехико, до которого было более 400 километров. Вдоль дорог, где проходили французские солдаты, были разбросаны листовки на французском языке. В них говорилось, что французы должны уйти домой, поскольку их используют для борьбы против народа, сражавшегося за свою свободу[1798]. Некоторые старые солдаты не преминули вспомнить, что они уже встречались с подобными листовками, когда сражались против Римской республики. Генерал Лоранс приказал собирать и уничтожать листовки.

К началу мая французские войска подошли к городу Пуэбла, в сотне километров от Мехико. Здесь они столкнулись с мексиканскими войсками под командованием генерала Игнасио Сарагоса. Мексиканцы уступали в живой силе, а французы считались одними из лучших солдат в мире. Однако в сражении, которое развернулось 5 мая 1862 года на подступах к Пуэбле, победили мексиканцы, и французы были вынуждены отступить[1799].

Реалии войны в Мексике оказались гораздо суровей, чем это представлялось в Париже. Французские солдаты находились в жарком сухом климате, в их рядах вспыхивали инфекционные болезни, ощущались постоянные перебои с продовольствием. Но самой главной проблемой было сопротивление местного населения и стойкость правительства Хуареса. Тем не менее власти Франции продолжали прилагать максимум усилий для реализации своих планов. Официальная пресса объявила, что французские войска разбили мексиканцев, заняли Пуэблу и скоро войдут в Мехико.

Начало военных действий в Мексике совпало с очередным приливом бурной активности Наполеона III, которая приходила на смену периодам апатии, поэтому он активно внушал всем, что дела идут хорошо.

После отступления от Пуэблы генерал Лоранс доложил императору, что мексиканцы сопротивляются отчаянно и для достижения победы над ними необходимо прибытие в Мексику дополнительных сил в количестве не менее 30 тысяч человек[1800]. Это стало причиной смены командующего. Наполеон III посчитал, что Лоранс недостаточно инициативен. 28 августа 1862 года в Веракрус прибыл новый командующий французским экспедиционным корпусом в Мексике генерал Форе и 2500 солдат[1801].

Пока в Мексике шли приготовления к новому наступлению на столицу, Наполеон III внимательно следил за событиями в США. Он был сторонником урегулирования острых международных конфликтов посредством многосторонних конференций. В данном случае император поступил аналогичным способом. Он предложил свои услуги обеим противоборствующим сторонам в качестве посредника. Чтобы подкрепить свои действия, император 30 октября 1862 года предложил Великобритании и России присоединиться к Франции в качестве посредников[1802].

В Лондоне не было единого мнения по отношению к гражданской войне в США. В британском обществе также высказывались различные точки зрения. Одни были за «южан» и полагали, что для Англии будет лучше, если конфедераты возьмут верх. Они негодовали по поводу действий властей США, направленных на блокаду «южан». Другие видели перспективу дружбы с «северянами» и сохранения единства страны. Стабильный экономический партнер за океаном представлялся гораздо лучше, чем консервативный режим на юге. Все это привело к тому, что британцы посчитали наилучшим решением уклониться от предложений Наполеона III о посредничестве. Поворот дел в Мексике лишний раз доказал, что рассчитывать на «честные предложения и слова» императора французов не приходится.

В Вашингтоне не желали внешнего вмешательства в свои внутренние дела. Президент США Авраам Линкольн несколько раз отклонял предложения Наполеона III, поскольку считал, что вопрос стоит о борьбе государства с мятежниками. Речи о признании конфедератов равной стороной в переговорах не шло.

В начале 1863 года в Веракрус прибыли дополнительно 20 тысяч солдат из Франции и ожидалось еще 9 тысяч из Алжира[1803]. Французский флот блокировал все мексиканские порты в Мексиканском заливе. В феврале 1863 года было предпринято новое наступление на Мехико. В марте начались тяжелые бои за Пуэблу, которую защищала 20-тысячная мексиканская армия под командованием генерала Гонсалеса Ортеги[1804]. Французская армия насчитывала около 30 тысяч человек. На этот раз французы везли не только легкую артиллерию, но и тяжелые морские орудия, которые они собирались использовать против мощных укреплений вокруг Пуэблы и кварталов города. Боевые действия в Пуэбле длились около двух месяцев и завершились только к середине мая 1863 года. 19 мая французы полностью овладели городом[1805].

Войска генерала Базена атакуют форт Сан-Хавьер в ходе осады Пуэблы, 29 марта 1863 года. Художник Ж.-А. Бос, 1867

Новость о победе в Пуэбле дошла до Парижа 11 июня 1863 года. В честь этого события орудия Дома инвалидов произвели несколько залпов[1806]. Газеты вышли с большими материалами о героизме французских солдат и взятии сильно укрепленного города. Огромное влияние на общество и армию имела история боя около селения Камерон (Камарон), в ходе которого 65 солдат Иностранного легиона под командованием капитана Жана Данжу около десяти часов героически сражались с несколькими тысячами (данные различаются в пределах от 2 до 6 тысяч) мексиканцев. Практически все бойцы Иностранного легиона, участники этого боя, погибли[1807].

Однако не все восторженно встретили новости из Мексики. Оппозиционные депутаты Законодательного корпуса уже несколько раз поднимали в палате вопрос о событиях за океаном. По их мнению, Франция вторглась в другую страну и вела несправедливую войну. Их также интересовала финансовая сторона вопроса и количество жертв, которое приносит страна ради удовлетворения личных амбиций. Если мы одерживаем триумфальные победы, спрашивали депутаты, то почему из Бреста и Шербура опять в Мексику отплывают корабли с солдатами?

Несмотря на это, Наполеон III продолжал верить, что подавлявшая часть общества поддерживала политику властей в Мексике. Он настраивал своих генералов на то, чтобы как можно скорее войти в Мехико и тем самым завершить войну. Победные новости должны были способствовать дальнейшему поднятию духа французов и сплотить их вокруг императора и правительства.

Хуарес делал ставку на оборону Пуэблы. Туда он направил все имевшиеся силы. Сражение закончилось тяжелыми потерями, поэтому глава государства решил не защищать столицу и вывести оттуда своих сторонников. Они направились на север, в городок Сан-Луис-Потоси[1808].

10 июня 1863 года французские войска вошли в Мехико. Их радостно встречали католики, консерваторы и все, кто был недоволен Хуаресом. Вслед за оккупантами в столицу начали прибывать мексиканские эмигранты и члены предыдущих правительств.

В скором времени была образована временная правительственная хунта. Ее члены были готовы провозгласить Мексику империей и пригласить принца из Европы (подразумевался Максимилиан Габсбург), хотя среди консерваторов высказывались мысли о собственном правителе страны. Тот же генерал Альмонте был не против стать у руля государства.

Французские власти сделали все, чтобы победные новости из Мексики широким потоком лились на головы обыкновенных граждан. Католики были в восторге. Они в Мексике видели достойный ответ на притеснения церкви и папы в Италии. Поговаривали, что после Америки император найдет возможность отомстить итальянцам и помочь Пию IX.

Тем временем французы продолжили наступление в Мексике. В конце 1863 года они захватили Сан-Луис-Потоси. Хуарес отступил дальше на север, к городу Чиуауа, который находится в нескольких сотнях километров от границы с США[1809].

Война приобрела характер не столкновений организованных армий двух стран, а партизанских действий мексиканских военных и местных жителей против оккупантов. Кроме того, французы пытались использовать мексиканцев, которые были настроены против Хуареса. Это привело к тому, что в Мексике начала разворачиваться гражданская война. Градус ожесточения поднимался, и о «цивилизованных» правилах ведения войны речи уже не шло.

3 июля 1863 года Наполеон III направил маршалу Форе (маршальский жезл генерал получил за взятие Мехико 2 июля 1863 года) письмо, где говорил, что цель экспедиции «состоит не в том, чтобы навязать мексиканцам форму правления, которая имеет шансы на стабильность» и может быть признана Францией. Однако если мексиканцы «предпочтут монархию, то в интересах Франции поддержать их таким образом»[1810]. Император высказал идею проведения всеобщего референдума в Мексике, чтобы народ мог проголосовать за монархию во главе с Максимилианом Габсбургом[1811].

Форе высказал сомнения в необходимости проведения всеобщего референдума. По его мнению, в условиях, когда идет ожесточенная партизанская война и Хуарес пользуется авторитетом у части населения, некоторые регионы продолжают оставаться верными республиканскому правительству и голосование не может быть проведено. Он предлагал собрать в Мехико Совет нотаблей из регионов, подконтрольных французам, и там осуществить выбор формы правления страной[1812]. Это была одна из последних инициатив Форе, поскольку вскоре его на посту командующего экспедиционным корпусом сменил генерал Франсуа Базен.

В июле 1863 года Совет нотаблей в Мехико проголосовал за установление в стране монархии и решил предложить императорскую корону Максимилиану Габсбургу.

В начале сентября 1863 года во Францию из Мексики прибыли представители правительственной хунты, консервативные и католические деятели. Они встретились в Биаррице с Наполеоном III и императрицей Евгенией. После этой встречи они направились в Триест, где рядом, в Мирамаре, жили эрцгерцог Максимилиан и Шарлотта. Мексиканцы предложили Максимилиану императорскую корону. Однако эрцгерцог ответил, что должен получить на это согласие главы дома Габсбургов — императора Франца Иосифа[1813].

Кроме того, Максимилиан начал колебаться. Его одолевали неприятные чувства, он был наслышан о тяжелой борьбе, какую французы вели в Мексике. Еще одна причина, сдерживавшая его, это наметившийся перевес «северян» в гражданской войне в США. После окончания войны США опять начнут предъявлять претензии на верховенство в Америке в целом и в Мексике в частности.

Тем временем Базен выполнил волю Наполеона III и Максимилиана по проведению всеобщего референдума, который показал, что большинство мексиканцев высказались за Максимилиана Габсбурга в качестве императора. Правда, мексиканская оппозиция сразу же отвергла результаты референдума, поскольку справедливо считала, что это был политический фарс под давлением французских военных и местных реакционеров.

Пока Максимилиан раздумывал, поступил сигнал из Вены. Император Франц Иосиф заявил, что его брат, прежде чем согласиться на мексиканскую корону, должен отказаться от своего права наследования императорского престола в Австрии[1814].

19 сентября 1863 года Наполеон III обратился к эрцгерцогу[1815]. Он попытался развеять сомнения австрийского принца. Император французов уверял его, что правление, которое установится в Мексике, будет признано всеми. Если США захотят посягнуть на Мексику, то они будут иметь дело с Францией и другими странами.

В последующие месяцы Наполеон III несколько раз опять обращался к Максимилиану, пытаясь убедить его принять мексиканскую корону. В письме от 30 января 1864 года император говорил, что никогда не оставит Максимилиана и «французская армия будет покидать Мексику постепенно и только тогда, когда она сможет сделать это, не ставя под угрозу существование нового правительства». И даже в этом случае, продолжал Наполеон III, в стране еще на период от 6 до 8 лет останется Иностранный легион в количестве 8 тысяч человек[1816].

Делегация из Мексики предлагает эрцгерцогу Максимилиану Габсбургу императорскую корону. Художник Ч. Делл’Аква, 1867

Но эрцгерцог продолжал колебаться. Даже визит Максимилиана и Шарлотты в начале марта 1864 года в Париж и переговоры с императорской четой не дали результата. Более того, к концу марта эрцгерцог хотел принять решение отказаться от предложения мексиканцев и остаться претендентом на австрийскую корону. Это известие вызвало шок в Тюильри. 27 марта 1864 года императрица Евгения в письме, адресованном Меттерниху, умоляла того сделать все возможное, чтобы уговорить эрцгерцога принять мексиканскую корону, поскольку его отказ поставит Наполеона в крайне неловкое положение[1817].

На следующий день Наполеон III обратился к Максимилиану[1818]:

Ваше Императорское Высочество взяло обязательство, которое Вы больше не можете нарушать. Что на самом деле Вы подумали бы обо мне, если после того, как Ваше Императорское Величество прибыло бы в Мексику, а я сказал бы, что больше не могу выполнять условия, за какие я подписался?

10 апреля 1864 года Максимилиан Габсбург официально объявил, что согласен принять мексиканскую корону[1819]. В тот же день Максимилиан подписал с Францией конвенцию, в которой обещал оплатить внешние долговые обязательства Мексики и нести расходы по пребыванию французских войск в стране. Наполеон III брал обязательство осуществлять постепенный вывод французских войск с территории Мексики[1820].

14 апреля 1864 года Максимилиан и Шарлотта на борту фрегата Novara отплыли от берегов Триеста[1821]. Их сопровождали австрийский фрегат Bellona и французский Thémis, а также императорская яхта Phantasie.

Католики были воодушевлены поступком Максимилиана и Шарлотты. Более того, новые монархи Мексики получили благословение папы Пия IX. Когда фрегат с мексиканской императорской четой на борту приблизился к Гибралтару, то по указанию королевы Виктории с британской военной базы им торжественно отсалютовали.

Тем временем в Мексике продолжались бои между французскими и мексиканскими войсками, а также партизанские действия против оккупантов. Несмотря на сопротивление, французы взяли под свой контроль практически все крупные города.

29 мая 1864 года император и императрица Мексики прибыли в Веракрус[1822]. Жители города, большинство из которых были сторонниками республиканцев, не выказывали особой радости от приезда монарха.

12 июня 1864 года Максимилиан и Шарлотта торжественно въехали в Мехико[1823]. Здесь уже было много аристократов и консерваторов. Они устроили пышные торжества по случаю приезда монарха. Во второй раз в истории Мексики установилась империя.

Тем временем «мексиканские дела» заставили Наполеона III по-иному посмотреть и на ситуацию в Алжире.

* * *

Первоначально, только придя к власти, Луи Наполеон был настроен весьма критически по отношению к этой стране. По его мнению, Алжир был «пушечным ядром, привязанным к ногам Франции»[1824]. Однако со временем его мнение стало меняться. К началу своего императорского правления он уже называл эту североафриканскую территорию «большим королевством»[1825], которое следует развивать и которому следует добиваться большего единства с метрополией.

Официально Алжир никогда не назывался колонией Франции, хотя эта территория была завоевана военным путем и армия продолжала играть там главенствующую роль. Во времена Второй республики Алжир был объявлен неотъемлемой частью Франции, что и было зафиксировано в конституции 1848 года.

Территория Алжира, которую контролировали французы, в административном плане представляла собой многослойный пирог:

— прибрежная полоса, куда устремлялись переселенцы из Европы (из Франции, Испании, Италии, Германии, Швейцарии и др.) и ссылались преступники из Франции. Здесь располагались наиболее крупные города и населенные пункты;

— земли вблизи прибрежной полосы, также активно колонизированные европейцами. Сюда прибывала основная масса бедных переселенцев из Европы и ссыльные преступники;

— отдаленные от Средиземного моря земли и территории, где в основном жило арабо-берберское (мусульманское) население.

В 1851 году в Алжире проживало более 2,5 миллиона человек, в 1862-м — около 3 миллионов и в 1866 году — около 2,9. Европейское население неуклонно росло: 1851 год –131 тысяча человек, 1857-й — 181 тысяча и 1868 год — 215[1826].

Несмотря на то что европейцы составляли незначительную долю населения, они занимали доминирующее положение в обществе. Военная экспансия и экономическое неравенство приводили к тому, что коренное население изгонялось с наиболее плодородных земель во внутренние засушливые, горные и пустынные районы. Это постоянно приводило к восстаниям против завоевателей. Сопротивление колонизаторам каралось изъятием земель с последующей передачей французским военным, аристократам, предпринимателям и крестьянам.

Время от времени делались попытки ввести элементы гражданского управления. В начале декабря 1848 года вдоль морского побережья были учреждены три департамента — Алжир, Константина и Оран. Они управлялись префектами. На короткое время европейские колонисты получили право избирать органы власти и голосовать на парламентских выборах.

Арабо-берберское и еврейское население, проживавшее в основном в городах, не имело гражданских прав. В отдаленных районах арабо-берберам разрешалось жить в соответствии со своими традициями и законами, но исключительно под контролем оккупационной армии.

Укрепление власти Луи Наполеона привело к тому, что гражданская администрация североафриканских департаментов опять была подчинена военным властям во главе с генерал-губернатором[1827]. Местные жители-европейцы утратили право избирать органы власти и голосовать на парламентских выборах. Следствием этого стало то, что среди них начали расти антибонапартистские и радикальные настроения. С другой стороны, радикализация поселенцев-европейцев привела к тому, что они стали гораздо хуже относиться к арабо-берберам и евреям. Повсеместное распространение получили идеи расизма и нетерпимости[1828]. Несмотря на то что колониальные власти провозглашали свободу вероисповедания и равенство собственности, на деле все обстояло совершенно иначе.

Во французской армии считалось, что служба в Алжире была хорошим местом для быстрого продвижения по служебной лестнице. Кроме того, здесь можно было обзавестись деньгами, имуществом и недвижимостью. Естественно, французские военные симпатизировали и покровительствовали колонистам-европейцам. Это не скрывало даже верховное военное командование и гражданская администрация.

Во времена Второй империи генерал-губернаторами Алжира были Рандон (1851–1858), Пелисье (1860–1864) и Мак-Магон (1864–1870).

В июне 1858 года Наполеон III создал специальное Министерство по делам Алжира и колоний, которое должно было попытаться ввести гражданское управление в Северной Африке и интегрировать колониальную администрацию во властные структуры метрополии[1829]. Первым министром нового министерства стал принц Наполеон. Исходя из своих либеральных воззрений, он стал проводить в Алжире реформы. Вместо генерал-губернаторов снова были введены посты префектов, самостоятельно управлявшие подвластной территорией. Зоны, находившиеся под управлением гражданских властей, значительно расширились. Некоторые службы в Алжире стали подчиняться непосредственно министрам центрального правительства.

Кроме того, принц Наполеон отменил коллективные наказания, которым подвергалось арабо-берберское население[1830]. Он пытался упорядочить процедуру распределения земли и ограничить давление, оказываемое на мусульманское население европейскими колонизаторами для получения их земельных угодий. Однако деятельность принца Наполеона на министерском посту была краткой — в марте 1859 года его сменил Проспер де Шаслу-Лоба[1831].

Шаслу-Лоба был одним из главных идеологов колониальной экспансии Франции во времена Второй империи. Он достаточно быстро свернул все реформы и начинания своего предшественника.

Даже министерство стало называться Министерством по делам морского флота и колоний[1832]. С этого времени в Алжире шли разнонаправленные процессы. С одной стороны, происходило сворачивание функций и значимости гражданской администрации и ее подчинение военным властям во главе с генерал-губернатором. С другой, экономический рост во Франции сказался и на Северной Африке. Увеличились торгово-экономические связи с метрополией. Из Франции пришли новые идеи и инвестиции. Активно шли работы по возведению инфраструктуры и коммуникаций.

Побочным эффектом мощного развития метрополии стало дальнейшее экономическое закабаление мусульман и евреев. Арабо-берберы использовали коллективный труд и коллективную форму собственности на землю. Недостаток капиталов и знаний приводил к тому, что крестьяне-мусульмане, используя старые методы работы, разорялись и лишались земельных угодий. Земли отходили к европейцам, а местные жители были вынуждены наниматься к новым хозяевам. В сфере торговли, мелких ремесел шел аналогичный процесс, что дало преимущество местным «белым» поселенцам, а также богатым европейцам и крупным компаниям метрополии.

Со второй половины 1850-х годов взгляды Наполеона III на политику Франции в Алжире начали претерпевать изменения. Его поразила выучка, мужество и стойкость, проявленные североафриканскими солдатами (зуавами) в ходе боевых действий французской армии в период Крымской войны. Зуавы стали частью французских вооруженных сил. Правительство начало активно использовать эти войска в разных боевых операциях (в частности, в Италии и Мексике).

Среди окружения императора находились люди (например, журналист и переводчик Исмаэль Урбан, полковник Фердинанд Лапасэ), которые доказывали необходимость уважительного отношения к местным жителям и более либерального правления в Алжире. Своими взглядами они наложили отпечаток на дальнейшие воззрения Наполеона III. В ходе посещения Алжира в сентябре 1860 года император неоднократно давал понять Шаслу-Лоба и другим чиновникам местной администрации, что готов защищать не только колонистов-европейцев, но и коренное мусульманское население[1833].

Наполеон III полагал, что французы должны показывать пример цивилизованности и развития, а не вести себя как жестокие колонизаторы. Чтобы успокоить местное население Алжира, император в ноябре 1862 года пригласил наиболее уважаемых глав арабо-берберских племен в Париж и в Компьен[1834]. Тем самым он хотел ближе познакомиться с лидерами Алжира и их взглядами, а также продемонстрировать достижения французского народа.

22 января 1863 года в газете Le Moniteur появилась статья императора, в которой он подверг жесточайшей критике политику властей в Алжире по изъятию земель у арабо-берберского населения[1835]. Через несколько недель, 6 февраля 1863 года, появилось открытое письмо Наполеона III генерал-губернатору Алжира маршалу Пелисье, там также звучала мысль завершить эпоху изъятия земель у арабо-берберов и покончить с их эксплуатацией. Император призывал к всестороннему сотрудничеству между французской администрацией и мусульманами. Он говорил, что надо вернуть земельные наделы коренным жителям и создать возможности для труда на них. Европейцы же могут осуществлять мелиоративные мероприятия, создавать инфраструктуру и новые производства, для чего требуются крупные инвестиции из метрополии. Письмо заканчивалось следующими словами: «Алжир, строго говоря, не колония, а Арабское королевство. Туземцы, как и колонисты, имеют равное право на мою защиту. Я такой же император арабов, как и император французов»[1836].

22 апреля 1863 года вышел сенатус-консульт, в котором объявлялось, что французское правительство отказывалось от политики изъятия земли у коренного населения[1837]. В документе также провозглашалась неприкосновенность земельных наделов, использованных местными арабо-берберскими племенами в соответствии с исламскими законами и традициями. Предоставлялось право возвращения земель, ранее реквизированных французской администрацией.

В определенной степени правительство пыталось сгладить противоречия в Алжире между французскими властями, колонистами и местным населением. Кроме того, в Париже надеялись, что реформы приведут к распаду коллективной формы труда арабо-берберов и созданию крупных фермерских хозяйств, основанных на передовых методах возделывания земли.

Эти предложения императора и меры правительства были встречены европейскими колонистами и военными в Алжире в штыки. Они всячески тормозили любые инициативы, направленные на улучшение положения мусульман. Местная администрация также негласно продолжала политику дискриминации по отношению к арабо-берберам и евреям. Ничего не изменилось и в вопросе изъятия земли у коренного населения. Кроме того, колонисты и военные получили поддержку со стороны оппозиции, республиканцев и правых. Депутаты-республиканцы в Законодательном корпусе (Фавр, Гарнье-Пажес, Карно, Пикар, Пелетен) выступали с обличительными речами, в которых всячески обеляли колонистов и армию в Северной Африке[1838].

В 1864 году в департаменте Оран вспыхнуло очередное восстание коренного населения против колонизаторов. Это мощное выступление привело к жестоким репрессиям. Для подавления восстания потребовалось около года, а оккупационная армия была доведена до 85 тысяч человек[1839].

Происходившее в Северной Африке побудило императора еще раз пристально посмотреть на проблемы региона. В этой связи он решил совершить большую поездку по Алжиру. В начале мая 1865 года Наполеон III отбыл из Парижа на юг, в сторону Средиземного моря. На время его отсутствия императрица Евгения стала регентом.

Глава государства сразу попытался успокоить все стороны конфликта. Колонистам была обещана компенсация за утраченное во время восстания имущество, а мусульманам — полная свобода их вероисповедония и уважительное отношение к их собственности и традициям.

Вторая поездка в Алжир была продолжительной. Она длилась больше месяца и завершилась только отплытием из порта Алжир 7 июня 1865 года. За это время глава государства преодолел более 6 тысячи километров[1840]. Он посетил наиболее крупные города: Алжир, Оран, Блида, Мостаганем, Филиппвиль и другие. Во время поездки Наполеон III неизменно выказывал свое благожелательное отношение к мусульманскому населению и их традициям. Вопреки настойчивым рекомендациям маршала Мак-Магона и администрации, он провел много встреч с вождями местных племен и простыми арабами[1841]. При этом глава государства говорил европейским колонистам и военнослужащим, что следует развивать Алжир и добиваться согласия с коренными жителями.

Характерно, что мусульманское население и его лидеры отвечали тем же. Они с удовольствием принимали Наполеона III в своих жилищах, мечетях и дворцах. В его честь местные вожди несколько раз устраивали пышные банкеты[1842]. С ним они связывали большие надежды.

Новости из Африки и поведение императора встречали недовольство во Франции. Республиканцы и правые политики твердили, что политика Наполеона III в Алжире не приведет к миру, а только способствует мятежам среди арабов. Надо в первую очередь помогать переселившимся из метрополии французам-колонистам, а не поощрять мусульман. Туземцы понимают и уважают только силу, а не либеральные заигрывания.

10 июня 1865 года Наполеон III вернулся в Париж. Итогом поездки в Северную Африку стало письмо императора, адресованное 20 июня 1865 года генерал-губернатору Алжира Мак-Магону. В этом обширном, 88-страничном документе Наполеон III еще раз напоминал, что французы должны нести цивилизацию, а не угнетение. Для этого необходимо ограничить европейскую колонизацию прибрежной зоной, а остальную территорию оставить коренным жителям. Этим шагом будет покончено с разделом земли. Необходимо помочь арабам в использовании современных методов культивирования земли, а также включить их в экономику региона и связи с метрополией. Необходимо основать арабское королевство и сделать его население своими друзьями, раскрыв весь скрытый потенциал региона. Тогда Алжир станет процветающим государством, и это будет сигналом для других народов[1843].

«Эта страна, — подчеркивал Наполеон III, — является одновременно арабским королевством, европейской колонией и французским лагерем… Эта умная, воинственная нация заслуживает нашей заботы. Если наш метод управления побежденным народом станет предметом зависти пятнадцати миллионов арабов, живущих в других странах Африки и Азии, то в этот день слава Франции засияет от Туниса до Евфрата»[1844].

14 июля 1865 года был издан сенатус-консульт, в котором признавалось право мусульман быть полноценными гражданами и на равных условиях служить во французских вооруженных силах, на государственной службе и даже мигрировать во Францию[1845]. Им также была предоставлена защита французского законодательства при сохранении возможности придерживаться исламского права в судебном процессе, касавшемся их личного статуса. Однако, если мусульмане хотели быть полноправными гражданами, они должны были признать юрисдикцию французского законодательства в полном объеме, включая законы, касавшиеся брака и наследства, а также отвергнуть полномочия религиозных судов.

В среде мусульман положения этого закона были восприняты с недоверием, поскольку считалось, что для обретения статуса гражданина Франции необходимо отказаться от своей веры и традиций. Иными словами, те арабо-берберы, кто решил получить таким образом полноценное гражданство, становились «отступниками». Как показало время, положениями этого закона воспользовались немногие: к 1870 году только 200 человек из более чем двух миллионов мусульман[1846]. Аналогичные правила были распространены и на евреев, проживавших в Северной Африке.

Последним значимым шагом Наполеона III в его политике в Алжире стало проведение избирательной реформы в 1866 году. Коренным жителям Алжира было разрешено избирать местные органы власти, предоставлено право участия в выборах и быть избранными[1847].

Попытки Наполеона III по умиротворению местных жителей, интеграции Алжира в единую экономическую ткань метрополии, снижению разногласий между различными группами населения весьма интересны и поучительны. При этом надо иметь в виду, что его инициативы постоянно наталкивались на противодействие со стороны как европейских поселенцев и армии в Северной Африке, так и политиков и части общества в самой Франции. Период наполеоновских реформ в Алжире был непродолжительным, поскольку уже через несколько лет пришел черед колониальной политики совершенно иного режима.

* * *

9 марта 1865 года вышел в свет первый том «История Юлия Цезаря», автором которого был Наполеон III[1848]. Всю свою жизнь император проявлял интерес к некоторым историческим персонажам, деятельность которых стала, по его мнению, знаковой для цивилизации.

Еще в 1841 году Луи Наполеон, находясь в замке Ам, говорил о своем желании написать биографии Карла Великого и Юлия Цезаря — величайших исторических деятелей, которые внесли огромный вклад в цивилизацию и дали ей дальнейший толчок на многие годы вперед. Тогда Луи Наполеон попросил своих друзей помочь ему в поиске материалов и документов[1849]. Однако в конечном итоге, посчитав, что тюремные условия не позволяют заняться написанием столь масштабных произведений, Луи Наполеон к работе не приступил.

С начала 1860-х годов император начал систематически работать над биографией Юлия Цезаря. Он попросил помочь ему в этом известных историков и писателей, одним из них был Проспер Мериме[1850]. Император даже неоднократно выезжал в те места, которые, предположительно, были связаны с этим древнеримским политическим и военным деятелем. В конечном итоге появился обстоятельный труд, охвативший большой период римской истории. В определенном смысле произведение Наполеона III превратилось не только в жизнеописание Юлия Цезаря, но и в историю древнего государства. Книга вызвала большой интерес у читателей, и не только во Франции. Она была сразу переведена на несколько иностранных языков и стала популярной за границей. В декабре 1866 года в продажу поступил второй том «Истории»[1851].

В середине августа 1865 года Наполеон III традиционно провел несколько дней в военном лагере в Шалоне. Весь год самочувствие императора было нестабильным. Периоды бодрости сменялись недомоганием. Несмотря на это, он совершил длительную поездку в Северную Африку. Однако в Шалоне император опять почувствовал недомогание. После проведенного обследования врачи начали подозревать, что нездоровье императора связано с мочекаменной болезнью[1852].

Из Шалона императорская чета отправилась в Швейцарию. 18 августа 1865 года Наполеон III и Евгения приехали в Арененберг[1853]. Здесь они провели замечательные дни. Император был чрезвычайно счастлив вернуться через несколько десятилетий в дом, где он проживал вместе со своей матерью. Приятной неожиданностью стало то, что императрица объявила: дом снова стал его собственностью. Евгения, втайне от супруга, за свои деньги выкупила Арененберг и преподнесла его императору в качестве подарка.

Наполеон III и Евгения совершили поездку по близлежащим местам. Они с удовольствием встретились с некоторыми соседями, которые помнили Гортензию Богарне и юного Луи Наполеона. Прокатились на пароходе по восхитительным водам озера Констанц. 21 августа 1865 года императорская чета провела в Невшателе. На следующее утро по пути на вокзал произошло дорожно-транспортное происшествие, в котором пострадали придворные дамы императрицы, поэтому Евгения решила на несколько дней задержаться в Швейцарии, а Наполеон III отправился в Париж[1854].

В сентябре 1865 года Наполеон III и Евгения отправились на отдых в Биарриц. В октябре сюда же прибыл и Бисмарк. Было объявлено, что прусский политик находится на курорте в частном порядке для восстановления здоровья[1855]. Между тем глава прусского правительства уже несколько дней был во Франции. Перед тем как отправиться в Биарриц, он 2 сентября в Париже обстоятельно побеседовал с государственным министром Руэром и министром иностранных дел Друэном де Люисом[1856].Теперь же он хотел лично встретиться с Наполеоном III. Бисмарк стал частым гостем на вилле «Евгения», и окружающие замечали, что время от времени император и прусский глава правительства уединялись и долго о чем-то беседовали во время прогулок[1857].

До настоящего времени не обнаружено никаких записей разговоров, которые вели в те дни главы Франции и прусского правительства. Но с учетом последовавших событий не приходится сомневаться, что вопрос, который и привел Бисмарка во Францию и который он хотел обсудить с императором, касался дел Германии и отношений между Пруссией и Австрией.

Скорее всего они обсуждали предложения Бисмарка по реформированию Германского союза и объединению северогерманских государств под главенством прусского короля. Это неизбежно должно было привести к противодействию Австрии и могло стать причиной войны между двумя государствами. Пруссии был необходим нейтралитет Франции в этом вопросе. Взамен глава прусского правительства мог предложить рассмотреть возможность округления границ Франции на Рейне в соответствии с давними пожеланиями Наполеона III.

3 ноября 1865 года оба государственных деятеля снова встретились в Сен-Клу[1858] и долго, без свидетелей, беседовали. К чему они пришли?

* * *

Тем временем Максимилиан уже больше года находился у власти в Мексике. За этот год он показал себя как человек прогрессивных взглядов. Император Мексики не был одержим идеей авторитарного правления и был готов разделить власть с демократически избранным парламентом. Более того, он даже поддержал многие идеи и законы предыдущего республиканского правительства Хуареса. По его настоянию был принят закон об отмене детского труда, ограничении рабочего времени и отмене системы землевладения, которая ставила коренных жителей страны, индейцев, в неравноправное положение[1859].

«Либерализм» императора явно был не по душе части правых, консерваторов и клерикалов. Они рассчитывали на совершенно другие результаты и возможность полностью управлять страной, которая была «отравлена» республиканскими идеями. Консерваторы критиковали Максимилиана, и их ряды только множились.

Еще одной реальностью жизни было то, что все позитивные начинания главы государства происходили на фоне продолжавшейся войны между французами и сотрудничавшими с ними мексиканцами-консерваторами и остальной частью страны. Широкое партизанское движение распространилось практически на всю территорию Мексики.

Во Франции власть и подконтрольная пресса непрестанно уверяли обывателя, что в Мексике все спокойно и французские солдаты хорошо себя чувствуют. Однако дополнительные воинские подразделения, отправляемые за океан, и похоронки, приходившие оттуда, свидетельствовали об обратном.

Время от времени в Законодательном корпусе вспыхивали жаркие дебаты, которые устраивали оппозиционные депутаты, а также звучали страстные речи государственного министра Руэра, уверявшего депутатов, что для беспокойства нет оснований[1860].

Однако в скором времени для него появились очень веские причины. К началу 1865 года стало ясно, что в гражданской войне в США «северяне» одерживают победу над конфедератами. Весной «южане» потерпели несколько чувствительных поражений, и 9 апреля 1865 года основная армия конфедератов под командованием генерала Роберта Ли сдалась войскам Улисса Гранта у Аппоматтокса.

Несмотря на то что 14 апреля 1865 года на президента США Линкольна было совершено покушение, а на следующий день он скончался от полученной раны, гражданская война практически завершилась. С 15 апреля 1865 года президентом США стал Эндрю Джонсон. В начале мая 1865 года были арестованы руководители Конфедерации — Джефферсон Дэвис и члены его правительства.

Еще в начале года Наполеон III достаточно спокойно взирал на ситуацию в Америке. По его мнению, страна, погрузившаяся в гражданскую междоусобицу, еще не скоро сможет прийти к миру. Но даже если война и завершится, то опустошенная страна вряд ли сможет заняться активно внешней политикой, а тем более угрожать соседям или европейским государствам. «Мы были весьма обеспокоены новостями из Америки, — писал 1 марта 1865 года Наполеон III императору Мексики Максимилиану. — Однако, похоже, война продлится еще долго, а когда наступит мир, то США дважды подумают, прежде чем объявить войну Франции и Англии»[1861].

Хотя активная фаза гражданской войны завершилась, до полного умиротворения было еще далеко. В южных штатах, входивших в Конфедерацию, продолжалась партизанская война. Некоторые «южане» решили не складывать оружие и пересекли пограничную с Мексикой реку Рио-Гранде[1862]. Все это вызывало недовольство и ответные действия властей США. Более того, американская пресса и часть радикальных политиков потребовали разобраться с мятежниками, ушедшими в Мексику, а также оказать помощь республиканскому правительству Хуареса в борьбе против европейских колонизаторов и их монархических ставленников[1863]. Опять зазвучали многочисленные голоса в пользу возврата к «доктрине Монро».

Часть сенаторов резонно указывали администрации президента Джонсона, что правительство Хуареса было признано США, а вторжение Франции является незаконным. Несмотря на объявленный нейтралитет, французы симпатизировали «конфедератам» и помогали им: строили для «мятежников» боевые корабли, торговали и оказывали другое содействие. Антифранцузская риторика политиков и прессы нашла самый широкий отклик в американском обществе.

Как пишет Ридли, «летом 1865 года американское правительство послало 25-тысячный отряд под командованием героя войны, лихого генерала Шеридана в Техас c правом пересечь Рио-Гранде. 3 августа на ужине в Нью-Йорке в честь Ортеги, посла Хуареса в Вашингтоне, гостям было зачитано послание Шеридана: „В мексиканском деле бесполезно ходить вокруг да около. Мы должны дать постоянное правительство этой республике. Наша работа по подавлению мятежа не будет завершена до тех пор, пока этого не произойдет… Большинство мексиканских солдат армии Максимилиана бросят оружие, как только мы пересечем Рио-Гранде“»[1864].

Шеридана публично поддержал и другой герой войны — генерал Грант. Он также считал, что пора навести порядок на юге и оказать помощь Хуаресу[1865].

Президента Джонсона и государственного секретаря Уильяма Сьюарда беспокоило, что страна, еще не отошедшая от гражданской войны, начала втягиваться в международный конфликт. Они были против военных и дипломатических демаршей, но пресс давления части сенаторов, военных и общественного мнения был слишком велик.

Среди простых американцев началась кампания по сбору средств для республиканского правительства в Мексике[1866]. Появились предложения по организации добровольческих отрядов в помощь Хуаресу. Французская дипломатическая миссия в США оказалась под градом критики.

Войска Шеридана были уже на Рио-Гранде, когда на правом, мексиканском берегу Хуарес и его отряды, отбиваясь от наседавших французов и императорских войск, отошли к самой границе у Эль-Пасо (современный город Сьюдад-Хуарес).

Американские войска в Техасе помогали республиканцам деньгами, оружием и добровольцами. Несколько раз они открывали артиллерийский огонь по мексиканско-французским правительственным войскам и их боевым судам на реке. В ответ французы и императорские войска вели огонь по американцам[1867].

Столкновения на Рио-Гранде летом 1865 года привели к дипломатическим нотам протеста французов. Они потребовали от американцев прекратить поддержку «банды разбойников». Когда американцы напомнили Парижу о вторжении в Мексику и свержении законного правительства Хуареса, французы заявили, что, в отличие от США, никогда не отбирали у Мексики территорию[1868].

Эти события вызвали обеспокоенность у Наполеона III и его правительства. В отличие от простого обывателя, они знали истинную картину дел в Мексике. Максимилиан не получил поддержку общества. Его режим держался на французских штыках и деньгах. У императора Мексики, кроме врагов республиканцев, оказалось много недоброжелателей среди консерваторов и клерикалов.

Ситуацию осложняло то, что Франция не могла противостоять за океаном США. Французский экспедиционный корпус насчитывал порядка 35 тысяч солдат, тогда как американцы имели примерно столько же только в одном Техасе. В кратчайшее время американцы могли быстро перебросить в Мексику крупные воинские подразделения и взять под свой контроль мексиканские порты. Возможности страны по усилению армии (с учетом непростой ситуации в Европе, волнений в Алжире и обширной колониальной империи) и финансированию войны в Мексике были весьма ограничены.

В конечном итоге в Париже посчитали, что необходимо в кратчайшие сроки завершить войну в Мексике и не давать повода американцам для вмешательства. В этой связи в августе 1865 года император проинструктировал маршала Базена оказать нажим на Максимилиана с целью ужесточения политики по отношению к восставшим[1869].

3 октября 1865 года под давлением французов император Мексики издал прокламацию, в которой напомнил мексиканцам, что Хуарес не глава государства, а все, кто выступает от его имени, считаются бандитами. Максимилиан призвал своих противников немедленно сложить оружие. Однако в случае неповиновения всех пойманных бандитов ждет расстрел в течение двадцати четырех часов по законам военного времени[1870]. Эта прокламация узаконила то, что французы уже давно практиковали в Мексике, — расстрелы без суда. Любые просьбы о помиловании отметались.

Правительство США было возмущено этим шагом Максимилиана. Понимая, что за ним стоят французы, Вашингтон направил протест в Париж. На этот раз американцы были более категоричны. Они потребовали вывода французских войск из Мексики[1871].

Друэн де Люис ответил, что мексиканские власти имеют все основания для борьбы с «бандитизмом», но если у американцев есть претензии, то они должны обращаться непосредственно к правительству Мексики[1872]. Ирония заключалась в том, что французы знали об отсутствии дипломатических отношений между США и императорской Мексикой. Тем не менее ситуация для французов в Мексике становилась все более и более угрожающей.

В Европе с каждым днем нарастала напряженность, связанная с взаимоотношениями между Пруссией и Австрией. Риторика Берлина в адрес Вены и столиц некоторых других немецких государств становилась все агрессивней. Между австрийцами и пруссаками непрерывно возникали споры по поводу управления герцогствами Шлезвиг и Гольштейн. Бисмарк уже и не скрывал, что не намерен терпеть австрийцев на севере Германии. В европейских столицах и дипломатических кругах начались разговоры о возможной войне в центре континента. Столкновение двух великих держав в Германии неминуемо должно было затронуть интересы Франции.

К концу года Наполеон III решил начать вывод французских войск из Мексики. К этой мысли его также подтолкнуло стремление правительства США соблюдать нейтралитет в делах Мексики.

Об этом Вашингтон объявил в ноябре 1865 года[1873]. Если Хуарес не сможет получать добровольцев и помощь от северного соседа, то положение Максимилиана станет гораздо устойчивей. Кроме того, император французов негласно хотел сменить регулярные войска в Мексике на добровольцев из Европы (Австрии, Бельгии, Германии, Испании, Италии, Франции), а также оставить части Иностранного легиона. Эти силы, совместно с мексиканской императорской армией, смогут держать ситуацию под контролем.

Открывая 22 января 1866 года очередную сессию парламента, Наполеон III заявил, что «в Мексике правительство, основанное на воле народа, укрепилось; повстанцы побеждены и рассеяны, не имеют лидера; национальные войска показали свою храбрость, а страна обрела гарантии порядка и безопасности»[1874]. Далее он объявил, что в скором времени начнутся переговоры о возвращении войск во Францию.

Хотя дебаты в политических кругах и обществе по «мексиканскому вопросу» шли уже достаточно давно, это решение императора вызвало целый шквал словесных баталий. Оппозиция считала эвакуацию войск хоть и запоздалым, но верным вердиктом правительства. Часть консерваторов, религиозных деятелей и военных предостерегали власти от такого шага. По их мнению, ситуация в Мексике действительно была тревожной, но выводить войска и оставлять Максимилиана и его правительство нельзя. Некоторые даже сравнивали уход из Мексики с начавшейся в соответствии с Сентябрьской конвенцией эвакуацией французских войск из Рима.

5 апреля 1866 года Друэн де Люис проинформировал правительство США, что французские войска будут выводиться из Мексики в три этапа: в ноябре 1866 года, в марте и ноябре 1867-го[1875].

Как показали дальнейшие события, объявленный уход из Мексики не был на деле подкреплен посылкой добровольческих отрядов из Европы. К несчастью для Максимилиана, вмешалась большая политика. На континенте «запахло» войной между Пруссией и Австрией. В этот конфликт могли быть втянуты и другие государства. В Австрии был сформирован корпус из нескольких тысяч добровольцев для отправки за океан. Однако правительство США заявило, что если эти добровольцы появятся в Мексике, то Австрия будет в состоянии войны с законным правительством Мексики. В этом случае США не будут придерживаться нейтралитета и станут помогать мексиканцам.

Весной 1866 года внимание Вены было всецело сосредоточено на положении дел в Германском союзе, и обострение отношений с США явно не входило в повестку дня австрийского правительства. Власти тихо распустили корпус добровольцев[1876].

Тем временем дипломатические переговоры по «мексиканскому вопросу» происходили на фоне начавшегося наступления отрядов Хуареса. За несколько месяцев республиканские войска освободили Чиуауа, Гвадалахару, Матаморос, Монтерей, Тампико и Акапулько. Практически весь север и юго-запад страны оказались в их руках. Они начали угрожать непосредственно Мехико.

Драматическое развитие событий в Мексике чрезвычайно тревожило Наполеона III. Однако нараставший конфликт в эти дни в Европе доставлял еще бóльшую головную боль. Прусское правительство требовало незамедлительных реформ в Германском союзе, направленных на объединение немецких государств под своим главенством. Военное командование активно готовилось к войне. В начале мая началась мобилизация. В королевстве полным ходом разворачивалась антиавстрийская пропагандистская кампания.

Правящие круги и общественность Австрии также понимали, что наступал решающий этап борьбы за влияние в Германии. В результате уступки Берлину Австрия окончательно лишится возможности участвовать в решении важнейших вопросов в немецких землях и превратится во второразрядную державу. 3 мая 1866 года в письме к матери, эрцгерцогине Софии, император Франц Иосиф написал: «…не представляю себе, как можно избежать войны, не уронив своего достоинства и не отказавшись от статуса Австрии как великой державы»[1877]. В Австрии также начались мероприятия по мобилизации армии. Антипрусская и милитаристская волна захлестнула и дунайскую империю.

«Мастер» тайной дипломатии Бисмарк смог привлечь итальянцев на свою сторону и пообещал им за участие совместно с Пруссией в войне против Австрии помочь получить Венецианскую область. Кроме того, пруссаки были готовы перечислить новому союзнику 120 миллионов франков[1878].

В своей привычной манере Наполеон III призвал все стороны собраться на конференцию и там решить все спорные вопросы, в том числе и территориального характера. Император рассчитывал рассмотреть на конгрессе не только острые проблемы австро-прусских отношений, но и скорректировать политическую карту Европы.

Еще в начале года Наполеон III попытался подправить карту континента. 22 февраля 1866 года Куза отрекся от престола объединенного государства дунайских княжеств Молдавии и Валахии — Румынии. Император французов предложил провести в Париже международную конференцию по данному вопросу[1879]. Заинтересованные государства согласились с этим предложением.

Перед началом конференции Наполеон III озвучил идею — передать дунайские княжества Австрии в обмен на передачу Венецианской области Италии. Великобритания и Австрия отвергли эти предложения Парижа.

С марта по июнь 1866 года конференция обсуждала вопрос о дунайских княжествах. В конечном итоге, с одобрения Наполеона III, политики в Румынии избрали новым «госпадарем» государства Карла Людвига фон Гогенцоллерн-Зигмарингена, выходца из католической ветви Гогенцоллернов[1880]. Он приходился родственником прусскому королю Вильгельму I и семейству Бонапартов. Бисмарк был доволен выбором румын. Россия, поддерживавшая Пруссию, согласилась. Турция была возмущена. Австрии уже было не до дунайских княжеств.

Однако теперь вопрос стоял гораздо серьезней — конфигурация границ на политической карте Центральной Европы. Австрия и Англия отказались принять участие в конференции, поскольку не желали обсуждать какие-либо территориальные изменения.

Политика Наполеона III в эти весенние месяцы 1866 года не имела однозначных акцентов. Французское правительство поддерживало отношения как с Веной, так и с Берлином. Внешне Париж был равноудален от двух немецких столиц. Если случится война между Австрией и Пруссией, то она будет долгой и кровопролитной. Обе стороны, по мнению Наполеона III, вне зависимости от того, кто победит, обессилят себя. Тогда третейской стороной выступит Франция. Она предложит условия мира, которые должны будут принять оба обескровленных государства. Перекраивание границ произойдет по воле Франции. В качестве «приза» за миротворческую деятельность Франция округлит свои границы по Рейну и тем самым исправит историческую «несправедливость».

На двустороннем уровне Наполеон III молча кивал Бисмарку, когда тот намекал на дружественный нейтралитет Франции в случае войны с Австрией в обмен на территориальные приращения на Рейне (Люксембург, Бельгия или что-то еще). Австрийскому правительству император спокойно разъяснял, что самая лучшая поддержка со стороны Франции — это французский нейтралитет. Но если австрийцы готовы пожертвовать Венецией, то Париж сделает все возможное, чтобы удержать итальянцев от вступления в войну на стороне Пруссии[1881].

В самой же Франции мнения разделились. Императрица Евгения продолжала свои беседы с Меттернихом, в ходе которых однозначно была на стороне Австрии. Католическая Вена была противовесом протестантскому Берлину и бунтующей Италии. 5 мая 1866 года Меттерних написал Рехбергу, что «императрица очень хотела бы пойти вместе с нами»[1882].

Принц Наполеон придерживался мнения, что поражение Австрии пойдет на пользу всем, а Италия обретет свои истинные границы[1883].

3 мая 1866 года Тьер заявил, что официальная власть ведет страну в тупик, поскольку не видит очевидных проблем, связанных с непомерным ростом Германии. Создание при непосредственном французском участии единого Итальянского королевства показало ошибочность шагов французских политиков. Франция уже имеет проблемы на Апеннинах. Единая Германия несет в себе еще бóльшую угрозу для Франции. Гарантией для Франции, по мнению Тьера, были трактаты 1815 года[1884]. Их неукоснительное исполнение — защитная мера для страны. Заявление известного оппозиционного политика наделало много шума во Франции и стало широко известно во всей Европе.

В сложившихся обстоятельствах Наполеон III счел необходимым ответить Тьеру. 6 мая 1866 года он обратился с речью к мэру города Осера. Несмотря на то что обращение посвящалось внутренним вопросам развития Бургундии, в нем нашлось место внешнеполитическим проблемам. В частности, Наполеон III заявил, что «ненавидит, подобно большинству французского народа, те самые трактаты 1815 года, из которых хотят сейчас сделать единственную основу нашей внешней политики»[1885]. Сигнал главы французского государства четко восприняли в европейских столицах, особенно в Берлине.

Несмотря на все заявления, Наполеон III до последнего пытался проводить политику лавирования. 12 июня 1866 года в Вене было подписано секретное соглашение между Австрией и Францией[1886], по которому Франция обязалась соблюдать нейтралитет в войне между Австрией и Пруссией. В свою очередь Австрия в случае победы была готова уступить Венецианскую область и получить территориальную компенсацию за счет Пруссии, а также желала упрочить свое положение в Германском союзе.

Франция рассчитывала при помощи этого соглашения сыграть роль посредника между Австрией и Италией, а также в немецких делах в целом, при этом видя реальную возможность приращения своей территории за счет прусских рейнских владений.

В воскресенье, 17 июня 1866 года, был обнародован манифест императора Австрии Франца Иосифа об объявлении войны. На следующий день появился аналогичный манифест короля Пруссии Вильгельма I.

20 июня 1866 года король Италии Виктор Эммануил II объявил войну Австрии «за честь Италии и право нации». Уверения Франции, предоставленные австрийскому правительству, что она сделает все возможное, чтобы удержать Италию от вступления в войну, оказались фикцией. Таким образом, Австрийская империя была вынуждена бороться на два фронта — на севере с Пруссией и на юге с Италией. Хотя большинство малых немецких государств поддержали Австрию, перевес был на стороне Пруссии.

24 июня 1866 года австрийцы нанесли поражение итальянцам в сражении у Кустоцы. Но ряд поражений на севере от пруссаков, который закончился катастрофой 3 июля 1866 года в битве при Садова-Кёниггреце, окончательно похоронил все шансы Австрии на победу. Прусская армия стояла перед воротами Вены, а на юге австрийские войска перешли к обороне. С учетом всех обстоятельств, император Франц Иосиф, пытаясь спасти столицу и империю, уже 5 июля попросил Наполеона III вмешаться в войну и за это обещал передать французам Венецианскую область[1887].

Скоротечный разгром Пруссией Австрийской империи поразил всю Европу. В Париже были удивлены не меньше… Французское правительство призвало враждовавшие стороны остановить боевые действия и начать мирные переговоры. В противном случае оно обещало послать войска на Рейн. Военный министр маршал Рандон отдал приказ начать мобилизацию 80-тысячной армии на восточной границе[1888]. 12 июля 1866 года в прусской верховной ставке появился французский посол в Берлине граф Бенедетти[1889].

Тем временем Бисмарк и кронпринц Фридрих Вильгельм приложили все усилия, чтобы сломить сопротивление военных и уговорить Вильгельма I не вступать в Вену. Они полагали, что Пруссия добилась своего, а занимать Вену — это только наносить лишнюю глубокую рану австрийцам, которую они будут долго вспоминать. Мирный договор с Австрией, по мнению Бисмарка, должен быть подчеркнуто мягким и не делать из австрийцев «вечных врагов»[1890].

В те дни, когда в прусской верховной ставке происходила борьба между Бисмарком и «военной партией», в Париже шла не менее ожесточенная схватка.

Летом 1866 года здоровье Наполеона III заметно ухудшилось. Он сильно страдал от мочекаменной болезни. Временами апатия, сопряженная с физическими недугами, выбивала его из процесса полноценной работы. В эти решающие июльские дни император был откровенно плох. 7 июля Меттерних записал: «Никогда с тех пор, как я познакомился с Императором, я не видел его в таком состоянии полной прострации»[1891]. Лечащие доктора настоятельно потребовали отправить императора на воды в Виши. Маршал Канробер, увидев Наполеона III накануне отъезда в Виши 28 июля, отметил: «Огорчительно видеть — он едва мог подняться со стула, а его черты лица выражали как моральные, так и физические страдания»[1892]. Несмотря на это, отправляясь на воды, император взял с собой Друэна де Люиса[1893]. Он понимал, что в его ближайшем окружении идет борьба мнений и последнее слово должно остаться за ним.

Во французских правящих кругах действительно сложилось два противоположных взгляда на дальнейшие действия: первый — срочно осуществлять мобилизацию и открывать фронт на Рейне против Пруссии, занимать прусский Рейнланд; второй — предлагать свое посредничество воевавшим державам, формулировать основные идеи мирного договора, пойти на некоторые территориальные уступки Пруссии в Северной Германии.

Первого мнения придерживались такие влиятельные лица, как императрица Евгения и министр иностранных дел Друэн де Люис, второго — принц Наполеон, министр внутренних дел Шарль де Лавалетт, государственный министр Руэр и министр юстиции Барош[1894].

В конечном итоге Наполеон III остановился на мирном посредничестве, так и не решившись на конфронтацию с Пруссией. 14 июля 1866 года французское правительство представило воевавшим державам свой проект прелиминарного мирного договора, в котором содержались следующие условия[1895]:

— целостность Австрийской империи, за исключением Венецианской области, должна быть сохранена;

— Австрия признает роспуск старого Германского союза и не будет противиться новой организации Германии, в которую она не войдет;

— Пруссия образует Северогерманский союз, охватывающий все государства, лежащие к северу от линии по реке Майн. Ей будет принадлежать командование военными силами этих государств; — находящиеся к югу от Майна германские государства будут вольны образовать Южногерманский союз, который будет пользоваться независимым международным правом. Те национальные узы, какие надлежит сохранить между Северным и Южным союзами, будут свободно установлены по общему соглашению;

— приэльбские герцогства будут присоединены к Пруссии, за исключением северных округов Шлезвига, если население последних по результатам свободного плебисцита выразит желание вновь вернуться к Дании;

— Австрия и ее союзники возместят Пруссии часть военных издержек.

После ряда переговоров и консультаций все заинтересованные стороны в целом согласились с условиями предварительного мирного договора, подготовленного французским правительством. 22 июля 1866 года было заключено соглашение о временном прекращении военных действий между Австрией и Пруссией, а четырьмя днями позже в Никольсбурге (в ставке короля Вильгельма I) Бисмарк и Менсдорф подписали предварительные условия мира[1896], которые должны были послужить основой для выработки окончательного мирного договора.

В эти же дни пришло сообщение из Аугсбурга, где 28 июля 1866 года депутаты германского Союзного сейма проголосовали за роспуск Германского союза[1897].

Пока Австрия и Пруссия продвигались к мирному договору, Наполеон III, обеспокоенный военной мощью Пруссии, предпринял активные шаги. 27 июля в Тюильри он встретился с прусским послом Гольцем и передал ему список требований, который включал в себя передачу Франции Великого герцогства Люксембург, район Саарбрюккена, область Пфальц, крепость Майнц и другие территории по Рейну. По мнению императора, эти земли должны были стать неким буфером между Францией и расширявшейся Пруссией. Взамен французы подтверждали свое согласие на свободу действий Пруссии по отношению к немецким государствам северней реки Майн[1898].

Однако Бисмарк отверг эти предложения Наполеона III. Тогда Друэн де Люис подготовил, не без одобрения императора, новые тайные предложения для переговоров с Бисмарком. 3 августа 1866 года Бенедетти встретился с главой прусского правительства и представил эти предложения: Пруссия может поступать в Южной Германии по своему усмотрению, вплоть до включения южнонемецких государств в свой состав. За это Пруссия не будет возражать, если Франция аннексирует Бельгию и Люксембург[1899]. Уклонившись от прямого ответа, Бисмарк предложил французам письменно изложить вышеуказанные предложения.

Через несколько дней Наполеон III отказался от своего тайного предложения по территориальным вопросам и принял отставку Друэна де Люиса[1900]. Новым министром иностранных дел был назначен бывший посол в Константинополе Лионель де Мустье.

Известие о заключении мирного договора в Никольсбурге было с гневом встречено в Италии. Вопреки всем договоренностям, Пруссия завершила войну. Италия опять, как и в 1859 году, была поставлена перед фактом сепаратного выхода союзника из войны. Срочные обращения итальянского правительства к главе прусского кабинета министров ни к чему не привели. Бисмарк ответил, что итальянцам была обещана прусская помощь в борьбе за Венецию и в конечном итоге эта территория отходит к Италии[1901]. Поэтому Пруссия считает свои обязательства выполненными, а за дальнейшие территориальные приобретения Италия может биться самостоятельно.

Принимая во внимание тот факт, что с момента заключения Никольсбургского договора австрийское правительство начало спешно перебрасывать войска на южный фронт, итальянское правительство, понимая всю тяжесть предстоящей борьбы, приняло решение завершить боевые действия и пойти на договоренность с Австрией. 12 августа 1866 года в небольшом городке Кормонс, между Удино и Гориция во Фриулии, было подписано четырехнедельное перемирие[1902], которое приостанавливало боевые действия и устанавливало демаркационную линию между австрийскими и итальянскими владениями.

Поскольку заключение предварительного мирного договора между Австрией и Пруссией окончательно делало бессмысленным дальнейшую борьбу германских государств — союзников Австрии, наиболее крупные южногерманские государства — Бавария, Вюртемберг, Баден и Гессен-Дармштадт — поспешили завершить войну и подписать мирные договоры с Пруссией. Вюртемберг подписал договор 13 августа, Баден — 17 августа, Бавария — 22 августа и Гессен-Дармштадт — 3 сентября 1866 года[1903]. Кроме того, под нажимом прусского правительства южногерманские государства были вынуждены взять на себя тайные обязательства по военному сотрудничеству с Пруссией и, в случае угрозы со стороны третьих стран, оказывать взаимную помощь.

23 августа 1866 года в Праге Австрия и Пруссия подписали мирный договор[1904], который в основном повторял французские тезисы от 14 июля 1866 года и Никольсбургский прелиминарный договор от 22 июля 1866 года, а именно:

— упразднение Германского союза;

— создание Северогерманского союза (без участия Австрии);

— присоединение к Пруссии Шлезвига, Гольштейна, Ганновера, Нассау, северной части Гессен-Касселя, Франкфурта-на-Майне и других территорий;

— обязательство Австрии уплатить Пруссии 40 миллионов талеров за нанесенный военный ущерб.

3 октября 1866 года в Вене был подписан мирный договор между Австрией и Италией. По условиям договора Австрия согласилась с передачей Венецианской области Франции[1905]. Однако Венеция недолго была частью Франции. Там предстояло провести плебисцит, на котором население должно было высказаться за вхождение в Итальянское королевство. В случае согласия жителей Венеции территория воссоединялась с Италией. Новая граница между Австрией и Италией должна была совпадать с существовавшими ранее административными границами Ломбардо-Венецианского королевства.

21 октября 1866 года состоялся плебисцит, в результате которого население высказалось за присоединение к Италии. Венецианская область стала частью Итальянского королевства[1906].

* * *

Пребывание Наполеона III на водах в Виши не улучшило его самочувствия. Через неделю доктора посчитали лучшим решением возвращение императора в Сен-Клу и соблюдение им режима отдыха без нервных потрясений[1907].

В это время в Париж приехала императрица Мексики Шарлотта. На нее в последнее время свалилось много бед. В декабре 1865 года умер ее отец, король Бельгии Леопольд I. Дела в Мексике шли день ото дня все хуже и хуже. Император Максимилиан так и не смог заручиться широкой поддержкой общества в Мексике. В последние месяцы республиканцы начали наступление, которое привело к тому, что император Мексики потерял бóльшую часть территории страны. Солдаты императорской армии не желали воевать, а дезертирство приняло массовый характер.

Французы объявили о своей эвакуации, финансовая помощь стала иссякать. Провалился и проект по добровольцам из Европы.

Максимилиан трезво оценивал сложившуюся обстановку, однако рассчитывал переломить ситуацию. В качестве одной из мер стала поездка мексиканской императрицы в Европу. Первым делом Шарлотта посчитала необходимым встретиться с Наполеоном III и уговорить его оказать помощь мужу. Следуя советам врачей, император вначале отказался от личной встречи с Шарлоттой. По его просьбе на встречу с ней в Grand Hotel отправилась императрица Евгения[1908]. Но Шарлотта настаивала, чтобы император назначил ей аудиенцию.

Через два дня в Сен-Клу Наполеон III встретился с Шарлоттой[1909]. После этого император и Евгения еще несколько раз виделись с мексиканской императрицей. Почти за две недели своего пребывания в Париже Шарлотта встречалась с членами правительства, политическими деятелями и военными[1910]. Однако результаты были неутешительными. В сложившейся внутри- и внешнеполитической обстановке французское правительство не могло оказать Максимилиану существенной помощи. В качестве крайней меры мексиканская императрица даже попыталась уговорить Наполеона III совершить очередной coup d’état и таким образом избавиться от парламента, который мешает помочь Максимилиану[1911].

29 августа 1866 года Наполеон III направил письмо императору Мексики, в котором заявил, что не имеет возможности помочь ему. В этой ситуации император посоветовал Максимилиану отречься от трона и вернуться вместе с французскими войсками в Европу[1912]. 19 сентября Максимилиан отверг предложение императора французов и объявил, что останется на своем месте и будет до последнего бороться с бандами Хуареса[1913].

Тем временем Шарлотта отправилась в Рим для встречи с папой. Однако Пий IX ничем помочь не мог[1914]. Не добившись результатов, она поехала в Мирамар. Некоторое время она жила в этом замке. Пережитое отразилось на ее психическом здоровье. Она находилась в состоянии неуравновешенности, у нее постоянно было чувство, что ее хотят отравить. Больная психика сказалась на образе жизни — она практически отказалась от нормальной пищи. В последующем при содействии брата, короля Бельгии Леопольда II, Шарлотта перебралась в Бельгию. Возможно, она так до конца и не поняла, что же произошло с ее мужем. Под присмотром врачей бывшая императрица Мексики прожила долгую жизнь в замке Боукхоут в городке Мейзе, расположенном недалеко от Брюсселя, где и умерла в январе 1927 года.

«Мексиканская драма» шла к своему завершению. В ноябре 1866 года французское правительство посчитало за лучшее отсрочить вывод из Мексики одной трети армии в этом году, хорошо подготовиться и осуществить эвакуацию всей армии весной 1867 года. В немалой степени на это решение французов повлияло то, что в декабре планировалась операция по эвакуации их войск из Рима.

Этот шаг Парижа вызвал очередной всплеск бурной дипломатической переписки между США и Францией. Американское правительство было недовольно проволочками, которые устраивала Франция. Государственный секретарь США Сьюард пригрозил немедленным вводом американских войск на территорию Мексики[1915]. Французы ответили, что не нуждаются в чьих-либо советах, как им поступать. Тем не менее окончательной датой вывода французских войск был определен март 1867 года.

Как и было объявлено ранее, французские войска действительно покинули Мексику в марте 1867 года. Маршал Базен попытался уговорить Максимилиана отречься от трона и вместе с французской армией отплыть в Европу[1916]. Император Мексики отказался. Он еще раз попытался найти опору в обществе, был готов провести радикальные реформы и даже начать сотрудничество с республиканцами. Все оказалось напрасным.

Отряды Хуареса развернули широкое наступление. С середины февраля 1867 года Максимилиан с частью своей армии сражался у Керетаро. В начале марта республиканская армия под командованием генерала Мариано Эскобедо окружила императорские войска в Керетаро и начала осаду города[1917].

2 апреля республиканский генерал Порфирио Диас освободил Пуэблу. Республиканские войска подступили к Мехико и 12 апреля начали осаду столицы. 27 апреля императорским войскам не удалось прорваться из Керетаро, и 15 мая император Мексики и его солдаты сдались[1918].

Хуарес не испытывал личной вражды к Максимилиану, но чтобы показать, что навязанная чужаками империя боролась с собственным народом и карала его, согласился предать низложенного императора Мексики военному суду. По решению суда Максимилиан и его генералы (Мирамон и Мехия) были приговорены к смертной казни[1919].

Наполеон III и императрица Евгения были шокированы. Император обратился к президенту США Джонсону с просьбой уговорить мексиканские власти отменить смертный приговор Максимилиану[1920]. Несмотря на многочисленные обращения глав иностранных государств (США, Великобритании, Пруссии, России и других) и известных общественных и политических деятелей[1921], Хуарес оставил решение суда в силе. В среду, 19 июня 1867 года, Максимилиан, Мирамон и Мехия были расстреляны[1922].

20 июня столица сдалась республиканским войскам. 15 июля Хуарес триумфально въехал в главный город страны. Империя в Мексике пала, она снова стала республикой. Что Руэр назвал «la plus grande pensée du règne», завершилось катастрофой. Франция оплакивала потерю 6 тысяч своих сыновей[1923].

«Мексиканский проект» дорого обошелся и для экономики страны. Многие французы, поверив императору и власти, вложили свои деньги в этот проект. В итоге государственный долг за несколько лет вырос с первоначальных 60 миллионов франков до 336 миллионов[1924].

Расстрел императора Мексики Максимилиана, 19 июня 1867 года.

Художник Э. Мане, 1868

Однако куда более трагичным было то обстоятельство, что по престижу Франции и Наполеона III был нанесен сильнейший удар. Франция продолжала оставаться одной из ведущих держав в Европе, но ее позиции были уже куда менее прочны, чем несколько лет назад.

В тот момент, когда Наполеон III униженно просил американцев что-нибудь сделать для спасения жизни Максимилиана Габсбурга, на востоке появилось государственное образование под названием Северогерманский союз, правители которого жаждали отвоевать свое «место под солнцем» и стать ведущей силой на континенте.

Глава 19

La Fête Impériale. Либеральная империя

Зима 1866/1867 года выдалась ненастной. Время от времени север Франции заваливало снегом. Весна была поздней и слякотной. В Париже несколько десятков тысяч рабочих днем и ночью при свете газовых фонарей делали все возможное, чтобы Всемирная выставка 1867 года открылась в назначенный срок — 1 апреля[1925].

Основной площадкой выставки было определено Марсовое поле, в центре которого за два года под руководством инженеров Жан-Батиста Кранца, Гюстава Эйфеля и архитектора Леопольда Гарди был возведен гигантский овальный павильон размером 490 на 380 метров[1926]. Строение поражало не только своими размерами, но и тем, что имело каменную кладку и было выстроено в стиле модерн из железа и стекла.

Внутри павильон был разбит на сектора и зоны, представлявшие экспонаты определенной тематики (технические новинки, машины и оборудование, мебель, мода, искусство и другие). Удобные овальные галереи позволяли посетителям не спеша осматривать тематические зоны, в каждой из которых находились сектора государств-участниц, и плавно переходить к обзору других экспонатов. Поперечные коридоры строения были обставлены ресторанчиками, представлявшими кухни различных стран и народов, что создавало атмосферу комфорта и уюта[1927]. В центре павильона находился роскошный сад и музей истории труда.

Вокруг главного здания выставки были разбиты сады и парки, спроектированные инженером Жаном Альфаном и садовником-пейзажистом Жаном Барийе-Дешамом. Эти живописные зеленые угодья иллюстрировали модные ландшафтные решения того времени, и на них также раскинулись сотни небольших национальных и промышленных павильонов.

К этому времени в столице завершились основные работы по переустройству, и город сиял новыми красками, восхищая приезжих обилием солнечного света, широкими бульварами, красивыми зданиями, зелеными садами и парками. Несомненно, Париж стал одним большим изумрудом в общей диадеме выставки.

Для подготовки к проведению столь ответственного мероприятия имперским декретом была образована правительственная комиссия во главе с принцем Наполеоном (в мае 1865 года подал в отставку с поста председателя[1928]). Комиссия продуктивно трудилась, привлекая к работе лучшие технические и творческие умы Франции.

С помощью выставки Наполеон III рассчитывал снова обратить внимание всего мира на научные достижения и необходимость дальнейших шагов цивилизации по пути прогресса. Стремительное экономическое развитие Франции и ее столицы предоставляло великолепную возможность не только познакомиться с достижениями других стран, но и показать Вторую империю (кроме метрополии, впервые были представлены экспозиции ее колоний) во всем великолепии.

Несмотря на все старания организаторов, развернуть экспозиционные стенды к намеченной дате открытия не удалось. Полностью смонтированы были экспозиции только четырех стран — Великобритании, России, Швеции и Дании[1929]. В этой связи многие требовали отложить официальное открытие мероприятия на более поздний срок, но члены комиссии во главе с Пьером Ле Пле настаивали на открытии выставки в установленные сроки[1930]. Наполеон III принял сторону членов комиссии.

1 апреля 1867 года Наполеон III на Марсовом поле в присутствии 100 тысяч парижан и иностранных гостей торжественно объявил об открытии Парижской всемирной выставки. Несмотря на то что многие национальные выставочные стенды все еще находились в процессе подготовки, императорская чета около часа осматривала экспонаты и осталась весьма довольна[1931].

Парижская выставка 1867 года стала самой крупной из всех имевших место ранее. На ее подготовку и проведение ушло более 20 миллионов франков, что на 5 миллионов больше, чем на предыдущую выставку в Лондоне в 1862 году. Несмотря на эти гигантские расходы, организаторы в конечном итоге получили прибыль, составившую 2,88 миллиона франков[1932]. В выставке приняли участие 42 страны (экспозиции представили 32 страны) и было выставлено более 52 тысяч экспонатов (из них 12 тысяч — французских). Ее посетили около 11 миллионов человек[1933].

Наполеон III оказался прав, когда замыслил показать Францию и Париж во всем блеске. Самую большую площадь занимала экспозиция Французской империи. Отдельный павильон был отведен для ее колоний — Западная Африка, Алжир, Индокитай, Новая Каледония[1934]. Талантливые архитекторы, инженеры, строители, бизнесмены, писатели и композиторы постарались сделать экспозицию Франции лучшей. И это им удалось. «Над всей этой промышленной феерией, — утверждает Алистер Хорн, — парил привязанный воздушный шар, из которого известный фотограф Надар показывал гостям территорию выставки с воздуха. А вверх и вниз по Сене совершали свои первые прогулки новые экскурсионные лодки, способные принять на борт до 150 пассажиров. Их окрестили bateaux-mouches — „речными трамваями“. На выставке каждый находил, чем себя занять»[1935].

Участники и гости выставки с удовольствием проводили время не только в местах расположения экспозиций, но и в городе, наслаждаясь прекрасным видом отстроенного мегаполиса, чарующими ароматами французской кухни и звуками музыки, доносившимися со стороны многочисленных ресторанов и café-chantans.

Париж по праву стал столицей мира и музыки. Театры были переполнены. Признанный мастер оперетт Жак Оффенбах специально к выставке создал оперетту «Великая герцогиня Герольштейнская», премьеру которой посетили Наполеон III и императрица Евгения[1936]. Произведение имело ошеломляющий успех и не сходило со сцены летом и осенью 1867 года. Практически все европейские монархи, посетившие Париж, желали получить удовольствие от этой и других оперетт Оффенбаха.

Итальянец Джоаккино Россини, проживавший последние годы во Франции, написал новый гимн, который был исполнен 1 июля 1867 года в ходе церемонии вручения наград победителям всемирной выставки[1937].

Каждый вечер в саду Тюильри играл австрийский оркестр. В Париж приехал Иоганн Штраус, который лично руководил оркестром при исполнении его произведений[1938].

Посольства иностранных государств в Париже распахивали свои двери для раутов и банкетов. Под неспешный разговор элегантных дам и господ бокалы наполнялись превосходным вином, а воздух был пропитан чарующими звуками вальсов. Веселье продолжалось не только днем, но и ночью. Великолепное газовое освещение делало столицу Франции в ночное время еще более привлекательной и, может, даже более желанной в своей таинственности. Не раз небо над Парижем расцвечивали разноцветные огни и превосходные фейерверки, которые так блестяще умели устраивать французские пиротехники.

На время выставки в Париж приехали практически все наиболее значимые и заметные фигуры середины века — двенадцать императоров и королей, шесть правящих принцев, девять престолонаследников. Среди них были, в частности, прусский король Вильгельм I и Бисмарк, российский император Александр II, король Бельгии Леопольд II, султан Османской империи Абдул-Азиз, королева-консорт Португалии Мария Пиа Савойская, король Баварии Людвиг II, принц Уэльский. Единственное, что омрачило праздник, это сообщение из Мексики о гибели эрцгерцога Максимилиана[1939], а также покушение на царя Александра II.

Наполеон III прилагал максимум усилий, чтобы высоким монаршим гостям было удобно и комфортно. Специально к приезду Александра II и Вильгельма I император устроил 6 июня 1867 года на ипподроме Лоншан (под Парижем) грандиозный парад 30-тысячного войска, который должны были принимать главы Франции, России и Пруссии[1940].

В тот же день, после полудня, по дороге в Париж было совершено покушение на Александра II, который ехал в одном экипаже с Наполеоном III и своими двумя сыновьями. По счастливому стечению обстоятельств российский монарх не пострадал. Покушался двадцатилетний польский эмигрант Антон Березовский. Это была его месть за подавление Польского восстания 1863 года[1941]. Березовский был осужден на пожизненные каторжные работы в Новой Каледонии.

Впечатление от посещения Франции у Александра II и у всей российской делегации было испорчено, несмотря на все последующие старания французской стороны. Французско-российские отношения не продвинулись. Факт покушения вызвал возмущение у представителей прусского королевского дома, однако он сыграл на руку политике, проводимой главой прусского правительства Бисмарком.

Всемирная выставка завершилась 31 октября 1867 года и стала своеобразной вершиной Второй империи, ее блеском и ярким праздником (fête impériale), огонь которого постепенно начал угасать. Мир был поражен размахом и шиком Парижской всемирной выставки. Представлялось, что мрачные события предыдущего года в Европе остались позади, а стремление человечества к прогрессу может в конечном итоге взять вверх над жестокостью и войной.

Мирное урегулирование «люксембургского вопроса» в первой половине 1867 года, казалось, подтверждало это. Венский конгресс 1815 года определил, что формально независимое государство Герцогство Люксембург является частной собственностью голландского короля Виллема I. На территории герцогства был расквартирован прусский гарнизон[1942]. В 1830 году Люксембург поддержал бельгийское восстание против Виллема I, и в октябре того же года было объявлено, что Люксембург — это часть Бельгии, хотя Виллем I не отказывался от своих прав на территорию. В 1831 году на конференции в Лондоне Австрия, Англия, Франция, Пруссия и Россия решили, что Люксембург должен остаться у Виллема I и войти в Германский союз. В 1839 году, в соответствии с Лондонским договором, часть территории государства (франкоязычная) вошла в состав Бельгии (современная провинция Люксембург).

В 1842 году голландский король Виллем II подписал договор с Пруссией, по которому Люксембург стал участником немецкого Таможенного союза[1943]. Этот шаг значительно улучшил экономическое и сельскохозяйственное развитие герцогства, была восстановлена инфраструктура, появились железные дороги. В 1841 году Люксембургу была дарована конституция, которая, правда, не соответствовала желаниям населения. На дальнейшую автономию герцогства повлияла революция 1848 года во Франции, поскольку Виллем II был вынужден предоставить более либеральную конституцию. С момента упразднения в августе 1866 года Германского союза Люксембург стал суверенным государством.

Не скрывая своих планов по округлению границ Франции на Рейне, с момента завершения войны 1866 года Наполеон III заметно активизировал свою политику в этом вопросе. За нейтралитет во время войны он требовал от Пруссии компенсацию. Бисмарк всячески уходил от прямого ответа на этот вопрос, но давал понять, что для него уступка немецких земель неприемлема. В Париже не дождались ответа и на вопрос об аннексии Бельгии и Люксембурга. Более того, глава прусского правительства умело «информировал» германское общество об «экспансионистских устремлениях Франции». В немецких государствах стремительно росли антифранцузские настроения. Французское общество было разочаровано, а император и его правительство в очередной раз попали под шквал критики.

В феврале 1867 года французское правительство тайно предложило Виллему III уступить Люксембург, обещая взамен военный союз против Пруссии и денежную компенсацию[1944]. 19 марта 1867 года Виллем III согласился отдать Люксембург. 26 марта король Нидерландов сообщил прусскому королю Вильгельму I подробности по «люксембургскому вопросу»[1945].

Бисмарк внимательно следил за всеми контактами между Францией, Бельгией и Нидерландами. Возможно, из конфиденциальных источников он был заранее хорошо осведомлен о предложении французов. В любом случае, канцлер Северогерманского союза и глава прусского правительства затевал очередную длинную дипломатическую партию, в ходе которой будущий противник (а то, что этот противник именно Франция, сомнений у него не было, поскольку она добровольно никогда не согласится на усиление Пруссии и объединение всей Германии под скипетром прусского короля) должен был лишиться всех союзников и стать агрессором. В то же время Пруссия и Северогерманский союз, по мнению Бисмарка, должны были выглядеть в глазах всей Европы потерпевшей стороной, неизменно стремившейся к мирному решению. Именно так все и было обставлено.

В ответ на депутатский запрос Бисмарк 1 апреля 1867 года проинформировал рейхстаг Северогерманского союза о «люксембургском вопросе»[1946]. Депутатов парламента, а затем и немецкое общество захлестнула волна негодования по поводу французских притязаний. Все сходились во мнении, что прусские солдаты в Люксембурге должны сражаться в случае вступления на территорию герцогства иноземных войск. Обсуждение в рейхстаге имело широкий резонанс в Европе. На континенте пошли разговоры, что «люксембургский кризис» может привести к войне между Францией и Пруссией (Северогерманским союзом). Однако Бисмарк демонстративно сохранял удивительное спокойствие и призывал не поддаваться эмоциям, а стремиться к мирному урегулированию конфликтной ситуации.

В Париже не ожидали такого поворота событий, но Наполеон III твердо решил, что на этот раз никаких колебаний не будет[1947]. Франция будет драться.

21 апреля 1867 года Россия[1948], а следом и Великобритания предложили провести международную конференцию по вопросу «ситуации в Люксембурге». Через несколько дней Франция и Пруссия согласились с идеей проведения конференции. В первый день мая были официально отправлены приглашения заинтересованным странам.

Конференция открылась в Лондоне 7 мая 1867 года. В ней приняли участие все государства, подписавшие договоры по Люксембургу 1831 и 1839 годов. В столице Великобритании собрались представители Австрии, Англии, Бельгии, Италии, Люксембурга, Нидерландов, Пруссии, России и Франции. 11 мая 1867 года всеми сторонами был подписан Лондонский договор, в котором Франция соглашалась дезавуировать свое предложение по Люксембургу, герцогство объявлялось вечно нейтральным государством, из его столицы выводился прусский гарнизон, а крепостные укрепления подлежали уничтожению[1949]. Все подписавшие договор государства гарантировали независимость герцогства.

Через несколько дней в Париже Наполеон III и его правительство бурно отпраздновали подписание Лондонского договора, представив общественности решение «люксембургского вопроса» и вывод из герцогства прусских войск как величайшую победу Франции. Наполеон III всегда тонко чувствовал настроение народа и внешнеполитическими мероприятиями пытался всячески способствовать укреплению своей власти. Однако в данном случае победа была фальшивой, о чем громогласно заявила оппозиция.

Гораздо бóльшую пользу из «люксембургского кризиса» смог извлечь Бисмарк. В ходе последовавших переговоров с представителями южногерманских государств (Бавария, Вюртемберг, Баден и Гессен-Дармштадт) были озвучены экспансионистские территориальные намерения Франции и представлены соответствующие конфиденциальные проекты документов по поглощению Францией Люксембурга и Бельгии, подготовленные французской стороной в 1866 году. Эти аргументы и мощь усилившейся Пруссии подействовали на немецкие государства таким образом, что вдобавок к уже имевшимся военным договорам были подписаны дополнительно торговые, таможенные, почтовые и другие документы. Южногерманские государства, наряду с государствами Северной Германии, стали членами единого германского Таможенного союза (Zollverein)[1950]. Образовался Таможенный парламент на основе всеобщего избирательного права.

Однако внешне вся Европа аплодировала мудрости государственных мужей, которые мирно разрешили острый международный конфликт. 5 июня 1867 года прусская делегация во главе с Вильгельмом I и Бисмарком приехала на всемирную выставку в Париж. Публика отмечала, как доброжелательно вели себя пруссаки. Король и премьер выглядели расслабленно и беззаботно, получая удовольствие от парижских празднеств.

Среди монарших гостей всемирной выставки не было австрийского императора Франца Иосифа. Сообщение о трагической гибели Максимилиана стало серьезным потрясением для императора Австро-Венгрии и дома Габсбургов. Намеченный ранее визит в Париж был отменен. В середине августа 1867 года, в разгар всемирной выставки, Наполеон III и императрица Евгения отправились в Австрию, чтобы выразить соболезнование императору Францу Иосифу и его семейству.

Впервые со времен войны 1866 года императорская чета проследовала по четырем южногерманским государствам (Бавария, Баден, Вюртемберг и Гессен-Дармштадт). На этот раз Наполеон III столкнулся не только с радушным приемом, как, например, это было в Штутгарте, но и кое-где услышал от простых немцев пожелание оставить Германию в покое. В Аугсбурге императорскую чету встретила манифестация, организованная социалистами и националистами[1951]. Местные власти делали все возможное, чтобы недовольство императором французов не вылилось в более мощные демонстрации.

В Аугсбурге император показал Евгении дом, где он жил вместе с матерью, Гортензией Богарне, а также школу Gymnasium, где учился[1952]. Войдя в школу, Наполеон III не без удовольствия нашел комнату и стол, за которым сидел. В одном из классов с гордостью продемонстрировал супруге подоконник, на нем красовалась вырезанная дата «1823» — след от былого ученичества. Пройдя в сад около школы, император сломал небольшую веточку в качестве сувенира на память[1953].

18 августа 1867 года Наполеон III и Евгения приехали в Зальцбург[1954], где их уже ждали император Франц Иосиф и императрица Елизавета. Город раскинулся на живописных берегах реки Зальцах у подножия Альпийских гор. По ночам Зальцбург был расцвечен иллюминацией и подсветкой.

Высоких гостей разместили в загородном дворце Хелльбрунн, где в первый же вечер хозяева устроили роскошный банкет[1955]. В последующие дни Наполеон III и Евгения посетили гала-представление в городском театре, а также побывали на приеме в городской ратуше.

Зальцбург накрыла волна приезжих. И дело было даже не в том, что здесь встретились императоры, а в том, что впервые на публике появились две красавицы-императрицы, разговоры о которых уже много лет будоражили умы по всей Европе. Невольное женское соперничество подогревало интерес[1956], и толпы любопытных неизменно собирались на улицах. Разговоры об этом буквально витали в чистом воздухе Альп.

Императрица Евгения отправилась в Бад-Ишль, чтобы навестить эрцгерцогиню Софию[1957]. Эрцгерцогиня потеряла своего любимца Макса и замкнулась в себе. При дворе шли разговоры, что мать Франца Иосифа быстро постарела и потеряла интерес к жизни. За несколько часов свидания придерживающаяся католическо-монархических воззрений Евгения нашла полное понимание у консервативной монархо-католической Софии.

Тем временем два императора много беседовали, часто оставаясь с глазу на глаз. Скорее всего, речь шла о поиске общих точек соприкосновения двух государств. Австрийская правящая верхушка разделилась в своем видении будущего. Основная часть выступала за возвращение утраченных позиций Австрии в Германии. Это неизбежно приводило к новому противостоянию с Пруссией и Северогерманским союзом.

Несколько недель назад была провозглашена Австро-Венгрия, что давало шанс, по мнению ее создателей, укрепить изнутри монархию и избежать новых столкновений на национальной почве, удовлетворив политические пожелания венгров.

Наполеон III был уверен, что его страну в ближайшем будущем также ждет столкновение с непомерно расширившейся в последние годы Пруссией. Все пожелания Франции относительно расширения своих границ у Рейна были под тем или иным предлогом отвергнуты прусским руководством. Посещение южнонемецких государств и растущий там национализм также тяжело воспринимались главой Франции.

Франц Иосиф принял приглашение Наполеона III посетить в ближайшее время Париж.

* * *

Тем временем в Италии опять обострился «римский вопрос». 13 декабря 1866 года последний французский солдат покинул Рим[1958]. Франция полностью выполнила свои обязательства по Cентябрьской конвенции 1864 года. В Риме и его окрестностях остались только папские войска, в состав которых входили и французские добровольцы.

Вывод войск из Рима и неудачи в Мексике вызвали шквал негодования католиков и консерваторов во Франции. К ним присоединились и некоторые депутаты Законодательного корпуса. Газеты католического направления раз за разом указывали властям на всю опасность полного ухода Франции из Италии.

В конце 1866 года Италия получила Венецианскую область. Несмотря на некоторое недовольство общества итогами войны 1866 года, в стране опять начал раскручиваться маховик пропагандистской кампании, направленной на захват Рима. В апреле на пост премьер-министра Италии вернулся Раттацци, который симпатизировал этой идее. Именно при нем Гарибальди в 1862 году уже предпринял такую попытку[1959].

Не без молчаливого согласия правительства Италии Гарибальди весной и летом 1867 года опять провозгласил свой лозунг «Рим или смерть!» и начал массовую кампанию по сбору добровольцев в свои отряды[1960]. Это вызвало взрыв недовольства в Риме, а также среди католиков во Франции и по всей Европе. Верхушка французской католической церкви призвала начать сбор средств и набор добровольцев для папских войск. Социалисты и республиканцы настаивали на невмешательстве в дела Италии и сочувствовали Гарибальди и его движению.

После неудачи в Мексике Наполеон III больше не мог допустить каких-либо расколов в обществе и поражений. Французское правительство предупредило итальянцев о незаконной деятельности Гарибальди и указало на обязательства Флоренции по защите папы и его владений[1961].

24 сентября 1867 года Гарибальди был арестован и препровожден на остров Капрера. Но это не помешало его отрядам начать свой очередной поход на Рим. Сбежав с Капреры, он присоединился к ним[1962].

Итальянское правительство всячески затягивало процесс борьбы с Гарибальди и его отрядами, которые приближались к Папской области. В качестве меры защиты папского престола Флоренция предложила направить армию в Рим и там защищать Пия IX от Гарибальди[1963]. Однако папа ни в коем случае не желал допускать итальянскую армию в свои владения, резонно рассуждая, что после королевская армия уже не уйдет.

В середине октября 1867 года Наполеон III принял решение срочно направить французские войска в Рим. Он обвинил итальянцев в нарушении Сентябрьской конвенции 1864 года. 28 октября 1867 года французские транспорты начали высаживать в порту Чивитавеккье первые подразделения. Счет шел на часы, поскольку к этому времени отряды Гарибальди уже вторглись в пределы Папской области. Через два дня 8-тысячный французский экспедиционный корпус был уже в Риме[1964].

В воскресенье, 3 ноября 1867 года, у городка Ментана, в пятнадцати километрах от Рима, объединенные франко-папские войска под командованием генерала Файи встретились с отрядами Гарибальди. Гарибальди потерпел сокрушительное поражение. В немалой степени этому способствовало то, что французская армия впервые применила на деле свое секретное оружие — винтовку Шасспо[1965]. Эта винтовка была принята на вооружение французской армией еще в конце августа 1866 года, но ее наличие в войсках власти продолжали держать в секрете. В сражении у Ментаны французские пехотинцы в полной мере показали превосходство своего личного оружия над противником. Итальянские добровольцы просто не могли выдержать борьбу с гораздо более эффективным стрелковым оружием. Гарибальди снова был арестован и отправлен в форт Вариньяно, а позднее — на остров Капрера[1966].

Наполеон III приказал французским войскам оставаться в Риме и предложил созвать международный конгресс для обсуждения «римского вопроса». 19 ноября 1867 года Пий IX согласился с проведением конгресса[1967].

Тем временем Раттацци покинул свой пост. Новый кабинет министров Италии во главе с Луиджи Менабреа был не против международного обсуждения вопроса о статусе Рима, но не желал отказываться в будущем от Рима как столицы единой Италии.

В начале декабря 1867 года в ходе дебатов в Законодательном корпусе в ответ на предложение Тьера пересмотреть политику в Италии Руэр под аплодисменты большинства депутатов от имени французского правительства заявил, что «Италия никогда не вступит во владение Римом. Никогда, никогда Франция не потерпит такого посягательства на ее честь и честь католичества»[1968]. Это заявление ближайшего соратника Наполеона III получило широкую огласку в Европе.

Через несколько дней председатель нижней палаты итальянского парламента Джованни Ланца свою речь перед депутатами начал со следующих слов: «Рано или поздно, по необходимости вещей и по логике веков, Рим должен стать столицей Италии»[1969]. Депутаты овацией встретили эти слова Ланца. 10 декабря 1867 года Италия отказалась от участия в конгрессе.

В решающие дни борьбы за Рим начался официальный визит императора Франца Иосифа в Париж. 23 октября австрийский император прибыл в столицу Франции[1970]. Императрица Елизавета не поехала, поскольку общественности было сообщено, что «согласно заключению врачей, она находится на третьем месяце беременности»[1971].

Основным пунктом программы пребывания Франца Иосифа значилось посещение всемирной выставки. Он раньше много слышал о масштабах работ по переустройству Парижа и грандиозности выставки, но увиденное превзошло все его ожидания, ибо «о столь ошеломляющей красоте он не мог и подумать»[1972].

В честь высокого австрийского гостя префект Сены Осман устроил шикарный банкет в городской ратуше[1973]. Ночное небо города озарилось множеством превосходных фейерверков, которые в очередной раз сотворили парижские пиротехники.

Однако, несмотря на весь позитив и радость от пребывания в Париже, суровые реалии и здесь коснулись австрийского императора и его радушных французских хозяев. В момент прибытия на банкет в городскую ратушу Наполеон III, Франц Иосиф и Евгения были встречены толпой, которая скандировала «Да здравствует Гарибальди!» и «Нет интервенции!»[1974]. Полиция была вынуждена срочно принять меры к прекращению демонстрации. В городе прошли аресты.

Двум императорам было о чем поговорить между праздничными и протокольными мероприятиями. 4 ноября 1867 года император Франц Иосиф покинул Париж[1975].

* * *

Результаты войны 1866 года чрезвычайно встревожили Наполеона III и стали сигналом к безотлагательному проведению военной реформы. Может быть, знание реальной картины и остановило императора от принятия решения начать войну со своим восточным соседом в июле — августе 1866 года.

В те месяцы Франция могла выставить в Европе не более 280–330 тысяч солдат (еще около 80–100 тысяч были разбросаны по обширной колониальной империи), в то время как под ружьем у Вильгельма I было около 750–800 тысяч[1976]. И это при том, что по количеству населения Франция (около 35 миллионов) более чем в 1,5 раза превосходила Пруссию (около 23 миллионов)[1977]. Дело в том, что Пруссия ввела всеобщую воинскую повинность со строго выстроенной системой: действительная военная служба (3 года) — резерв (4 года) — ландвер (12 лет)[1978].

Кроме того, прусское командование в последние годы провело значительные реформы в области комплектования и мобилизации, уделяя особое внимание быстроте и четкости разработки и реализации мобилизационных мероприятий. Много внимания было уделено подготовке офицерских кадров и организации штабной работы. Благодаря этим реформам и наличию плеяды блестящих офицерских кадров Пруссия смогла в короткие сроки разгромить армию Австрийской империи.

Военная система Франции основывалась на законе 1832 года, который подготовил еще наполеоновский маршал Сульт. В соответствии с этим законом, ежегодно на действительную военную службу призывались 150 тысяч двадцатилетних молодых людей. Срок службы — семь лет. В военное время численность армии могла достигнуть одного миллиона человек[1979]. Но это было в теории. В реальности, после наполеоновских войн, французские правители не хотели выглядеть в глазах всего мира милитаристами, поэтому парламент каждый год утверждал количество новобранцев (как правило, гораздо меньше 150 тысяч), которые призывались по так называемым конскрипционным спискам[1980]. Эти списки позволяли производить замену призывника на другого человека, согласившегося пойти служить за деньги (суммы варьировались от 800 до 1200 франков), или не идти на действительную службу по ряду причин (единственный кормилец в семье, состояние здоровья, дефицитная гражданская специальность и т. д.). Этой лазейкой широко пользовались имущие слои населения, всегда имевшие возможность найти себе замену среди бедняков.

Постепенно французская армия превратилась в относительно небольшую, но профессиональную организацию. Многие солдаты, отслужившие срок действительной службы, были готовы за денежное вознаграждение (выплачиваемое государством) продолжить службу.

Наполеон III имел свое видение организации военной системы страны. Он был сторонником введения всеобщей воинской повинности[1981], однако постоянно сталкивался с мощным сопротивлением проведению любых реформ в армии. Тем не менее кое-какие шаги удавалось предпринять. В апреле 1855 года была отменена возможность «замены» призывника[1982]. Теперь уже официально разрешалось не быть призванным на службу, но для этого надо было заплатить 2 тысячи франков в армейскую казну. Солдатам было повышено денежное довольствие и осуществлялись страховые выплаты в случае увечья, а родственники погибших военнослужащих стали получать компенсацию.

Благодаря усилиям императора, в 1858 году на вооружение армии поступила нарезная артиллерия, в 1866-м — винтовка Шасспо, а главный арсенал перемещен с востока страны в центр, в Бурж[1983]. Этих мер было явно недостаточно. Несовершенство военной системы критиковалось Наполеоном III в ходе итальянской кампании, когда он возглавлял действующую армию.

По окончании войны 1859 года Наполеон III поручил военному министру маршалу Рандону подготовить военную реформу[1984]. Мероприятия по военной реформе обсуждались в конце октября 1859 года. Однако существенного прогресса добиться не удалось. Летом и осенью 1866 года Наполеон III инициировал проведение нескольких крупных совещаний с высшим армейским руководством с целью начать широкомасштабные военные реформы.

31 октября 1866 года было объявлено, что создана комиссия по изучению данного вопроса[1985]. В нее вошли 22 представителя от высшего армейского командования, а также принц Наполеон и три министра — Руэр, Фульд и Вуитри. Под председательством императора прошло два заседания комиссии в ноябре 1866 года в Сен-Клу и в декабре того же года в Компьене. Были представлены проекты шести вариантов реформы[1986], основными из которых стали: введение всеобщей воинской повинности, модернизация закона от 1832 года и сохранение действующей военной системы (добавлялась Мобильная и Национальная гвардии).

12 декабря 1866 года в газете Le Moniteur были опубликованы варианты реформ. Однако предложения исходили не от комиссии, а от правительства и Государственного совета[1987]. Они подверглись серьезной критике в различных политических кругах и в обществе в целом.

20 января 1867 года Наполеон III назначил маршала Ньеля военным министром и поручил ему разработать и провести военную реформу. Через несколько месяцев министр представил свои предложения, которые включали следующие шаги: введение действительной военной службы сроком на 5 лет и службы в запасе — 3 года. Кто не попадал на действительную службу, оказывался в резервных частях на 4 года, а в последующие 5 лет состоял в Национальной гвардии[1988]. Они должны были нести службу в гарнизонах, выполнять функции по охране объектов, соблюдению порядка и т. д. Таким образом, по мнению военного министра, практически все мужское население соответствующей возрастной категории подпадало под действие закона о воинской службе. Кадровая армия увеличивалась до 800 тысяч солдат и офицеров в мирное время, а в военное — до 1 миллиона[1989].

В марте 1867 года правительство внесло в Законодательный корпус предложения по военной реформе. «План Ньеля» вызвал целый шквал недовольства. Оказалось, что в стране нет политических сил (за исключением императора и некоторых его министров), которые поддержали бы реформы по прусскому образцу. Более того, само сравнение Франции с восточным соседом вызывало недоумение и считалось равнозначным оскорблению. Республиканцы не желали введения всеобщей воинской повинности, они выступали за народное ополчение (милицию и выборность офицеров) и всячески сопротивлялись увеличению императорской армии как инструмента экспансионистской политики Наполеона III.

Либералы пугали значительным расширением военного бюджета. Большая армия, по их словам, станет дополнительной опорой императорского режима. Кроме того, либералы отражали интересы промышленников и состоятельных слоев населения, которые, в свою очередь не желали платить за военные реформы и посылать своих сыновей на военную службу. Значительная часть крестьянства также не хотела служить и «отрываться» от земли, и поэтому в конскрипции видела возможность законным путем «обойти» воинскую повинность.

Орлеанисты, мнение которых в Законодательном корпусе выражал Тьер (к этому времени он уже закончил свою многотомную историю Первой империи и считал себя большим специалистом в военном деле), полагали, что Франции нужна небольшая профессиональная армия.

На страницах газет развернулась настоящая «бумажная война» вокруг военной реформы. Появилось несколько книг, в которых доказывалась пагубность предложений военного министра. Среди авторов таких изданий значились Луи Трошю и Шангарнье.

19 декабря 1867 года в Законодательном корпусе начались дебаты[1990]. Против основных тезисов «реформы Ньеля» выступили такие известные политические деятели, как Тьер, Фавр, Симон, Оливье и другие. К оппозиционным депутатам дружно примкнули бонапартисты. С трибуны бесконечно неслось «Нет!», «Нет!» и «Нет!».

Военный министр оказался талантливым полемистом и раз за разом парировал нападки депутатов, призывая посмотреть правде в глаза и не уходить от решения наиболее важного вопроса, от чего зависела безопасность страны. «Вы хотите превратить Францию в казарму», — кричал с трибуны Фавр. «А вы, — парировал Ньель, — собираетесь сделать из нее кладбище»[1991].

За несколько предыдущих месяцев и двух дней прений в декабре 1867 года Законодательный корпус внес в первоначальный проект закона множество поправок. По сути, окончательная редакция законопроекта только модернизировала действующую военную систему. Таким образом, срок действительной службы был снижен до 5 лет. Кадровая армия должна была насчитывать около 500 тысяч человек. Законодательный корпус получил право каждый год утверждать количество призывников (как правило, 100 тысяч). При этом 300-тысячная резервная армия была обозначена только на бумаге. И такая же картина наблюдалась с Национальной гвардией. Она должна была насчитывать 450 тысяч человек, но реального механизма формирования Национальной гвардии определено не было[1992].

14 января 1868 года проект закона был принят в Законодательном корпусе (199 голосами против 65) и 30 января — в Сенате (125 голосами против одного). В начале февраля 1868 года закон вступил в силу. Депутаты парламента на этом не остановились. Они каждый год дружно урезали запросы правительства о выделении кредитов на военные нужды. Как покажут последующие события, парламентская «слепота» дорого обойдется стране.

Несмотря на то, что от первоначальной редакции законопроекта мало что осталось, маршал Ньель не терял оптимизма. Он полагал, что со временем ему удастся реализовать первоначальные предложения по реформе армии и ввести в стране всеобщую воинскую повинность. Более того, министр стал проводить некоторые реформы и мероприятия в обход депутатского корпуса. Так, в ряде крупных городов началось формирование подразделений Национальной гвардии, наметились улучшения в подготовке офицерских кадров, проводились работы на востоке страны по возведению фортификационных сооружений[1993].

Однако это были полумеры, предпринимаемые в то время, когда срочно надо было организовывать современную армию, реформировать систему подготовки офицерского корпуса и заниматься инфраструктурой. Да и времени практически уже не оставалось. Более того, к несчастью для Франции, 13 августа 1869 года военный министр Ньель скоропостижно скончался на шестьдесят седьмом году жизни от мочекаменной болезни[1994].

Его сменщик на министерском посту — Эдмон Лебёф — оказался не способен решительно продолжить курс своего предшественника, полностью удовлетворяя пожелания всех политических партий, в том числе депутатов парламента. Через несколько месяцев это приведет к национальной катастрофе. Ирония судьбы заключалась в том, что военная реформа, как ее представлял Наполеон III, могла бы пройти в начальный период Второй империи, когда власть императора была непререкаемой, но провалилась в тот момент, когда механизм либерализации уже был запущен.

В 60-х годах XIX века, в условиях нарастания напряженности в отношениях с Пруссией и серьезных вызовов, с какими столкнулась страна, в обществе процветало удивительное благодушие, а люди, долгом которых была забота о безопасности Франции, полностью игнорировали свои обязанности. Ответственность за страшные беды и страдания, выпавшие на долю Франции через несколько лет, должны в полной мере разделить как Наполеон III и его окружение, так и политические партии, и депутатский корпус.

* * *

К середине 1860-х годов внутреннее и внешнее положение страны значительно изменилось. Высокие темпы экономического роста, которые наблюдались в предыдущем десятилетии, сменились умеренными, чередующимися спадами. Неудачи во внешней политике (Италия, Мексика, Польша, Пруссия) вызывали ожесточенные споры в обществе и критику в адрес правительства. Наблюдался рост протестного движения.

Все чаще в Сенате и Законодательном корпусе раздавались голоса о необходимости введения политических свобод и более либерального режима. Ярым сторонником этого пути развития был принц Наполеон, но в последние годы к его точке зрения присоединились многие приближенные императора. Валевский, Осман и Персиньи считали необходимым проводить либеральные реформы, поскольку дальнейшее затягивание решения этого вопроса могло привести к сплочению оппозиции и потере управляемости страны.

В ноябре 1865 года и в марте 1866 года состоялось несколько заседаний кабинета министров и Государственного cовета, на которых рассматривалась возможность предоставления Законодательному корпусу права осуществлять интерпелляцию (депутатский запрос) и вносить изменения в закон о печати[1995]. Ни одно из этих предложений поддержки не нашло.

В марте 1866 года орлеанист Буффе на заседании Законодательного корпуса предложил депутатам расширить тематику парламентского обращения (адрес) к главе государства по вопросам, касающимся деятельности правительства. За это предложение проголосовали 63 депутата[1996]. Через несколько дней Сенат также обсудил необходимость расширения парламентского обращения (адреса). Это привело к тому, что император поручил правительству и Государственному совету рассмотреть указанный вопрос. 18 июля 1866 года был обнародован сенатус-консульт[1997], которым Законодательному корпусу предоставлялось право самому определять свой график заседаний и тематику парламентского обращения к главе государства.

В начале января 1867 года Наполеон III несколько раз встречался с одним из лидеров оппозиции в Законодательном корпусе, Оливье, но достичь каких-либо договоренностей не удалось. Через несколько дней император представил правительству свое видение дальнейших политических реформ в стране. Он предлагал даже восстановить некоторые нормы, которые были исключены из конституции 1852 года. Эти предложения главы государства были опубликованы и стали достоянием общественности.

В конце января 1867 года парламентское обращение (адрес) на имя главы государства было отменено, и обе палаты парламента получили право на прямой депутатский запрос. Кроме того, Сенат получил право вносить изменения в законопроекты, ранее одобренные Законодательным корпусом[1998]. Были обещаны либеральные изменения в законы о печати и публичных собраниях.

Общественные ожидания значительно возросли. Оппозиция полагала, что постепенные шаги главы государства являются полумерами, которые только вызывают недовольство. Страна, по их мнению, была в тупике, и спасти ее могли только активные меры, направленные на полную либерализацию политического режима.

Вместе с тем внутренняя борьба на вершине пирамиды Второй империи не только не ослабевала, но и нарастала. Критика главы государства неслась и с правой стороны. Часть консерваторов прямо говорили о гибели режима в случае проведения либеральных реформ и опасности, грозившей династии.

Положение Наполеона III во второй половине 1860-х годов было неустойчивым. Франция столкнулась с серьезными проблемами в экономике и внешней политике. Императору пришлось активнее лавировать между различными силами. К сожалению для сторонников империи, харизма императора на фоне ухудшения здоровья начала тускнеть и уже не могла решительно сменить вектор общественных настроений.

Практически год прошел с момента обещанных реформ в сфере печати и публичных собраний. Либеральные круги и значительная часть общества требовали дальнейших практических шагов. В конце января 1868 года начались ожесточенные дебаты в Законодательном корпусе по вопросу внесения изменений в закон о печати. Столкнулись кардинально различные мнения: от категорического неприятия внесения любых изменений в действовавшую редакцию закона до полной свободы печати и отмены всякого государственного надзора.

Новая редакция закона была принята 9 марта 1868 года и опубликована 11 мая 1868 года[1999]. Этот закон разрешил открывать новые печатные издания без предварительного правительственного одобрения. Единственным сохранившимся требованием была обязательность опубликования имени владельца и издателя. Типографиям и продавцам книг больше не требовалось получать лицензии. Однако оппозиционные и либеральные круги были недовольны, поскольку по-прежнему сохранялся денежный залог и гербовый сбор (хотя они были значительно снижены), что затрудняло появление изданий и их распространение. Кроме того, газеты обязаны были печатать правительственные сообщения, а статьи должны были быть подписаны.

Парламентские прения вокруг закона о публичных собраниях начались 12 марта 1868 года. Новая редакция закона была одобрена депутатами Законодательного корпуса 25 марта и в мае — сенаторами. 6 июня 1868 года закон был опубликован[2000]. Впервые со времен учреждения Второй империи были разрешены публичные собрания. Однако для собраний, носивших политический характер, по-прежнему требовалось предварительное разрешение, выдававшееся только в период избирательных кампаний по заявлению не менее семи жителей коммуны, на территории которой предполагалось устроить собрание. На таких собраниях было обязательным присутствие полицейского комиссара. Он имел право распустить собрание, если нарушалась повестка дня. Более того, организаторы таких собраний и соответствующие ораторы могли быть привлечены к судебной ответственности.

Несмотря на наличие некоторых административных и экономических ограничений, новые редакции законов о печати и публичных собраниях знаменовали собой значительный шаг вперед в либерализации политической и общественной жизни страны. Проверку практикой вышеуказанные законы прошли уже в августе — сентябре 1868 года, когда состоялись довыборы в Законодательный корпус. Из четырех освободившихся депутатских мест оппозиция смогла отвоевать лишь одно. Его занял республиканец Жюль Греви[2001], кого поддержали большинство избирателей в департаменте Юра.

В эти месяцы в стране нарастала волна стачечного движения. Экономический спад и ухудшение жизни подтолкнули многих наемных работников к активной борьбе за свои права. Активизация политической жизни страны привела к тому, что в стачечном движении начали принимать участие политические партии и течения. Особое влияние в рабочей среде приобрели социалисты.

Определенное воздействие на французских рабочих оказали решения второго и третьего конгрессов Международного товарищества рабочих, которые состоялись в сентябре 1867 года в Лозанне и в сентябре 1868 года в Брюсселе. На это власти ответили полицейскими преследованиями. В конце декабря 1867 года лидеры французской секции Международного товарищества рабочих были приговорены к трем годам тюремного заключения за организацию тайного общества[2002].

В марте 1868 года в южных городах страны (Тулузе, Бордо и других) прокатилась серия массовых демонстраций, в ходе которых их участники требовали повышения заработной платы и улучшения условий труда. К рабочим добавились призывники, требовшие отменить конскрипцию. Демонстранты выдвинули и политические лозунги, многие распевали «Марсельезу», запрещенную в империи[2003]. На усмирение власти бросили войска.

Недовольные правящим классом Второй империи сполна воспользовались возможностями, возникшими после принятия нового закона о печати. За несколько месяцев в Париже и в провинции были открыты десятки изданий самого различного направления. Так, император основал собственную газету L’Époque с Девернуа в качестве главного редактора, появились умеренная Le Public, демократическая Le Gaulois, радикальная Le Réveil Шарля Делеклюза и другие[2004].

Буквально за несколько недель огромную популярность завоевал еженедельник La Lanterne, который издавал бывший маркиз и аристократ Анри Рошфор. В этом издании Рошфор, обладавший превосходным пером, с бичующей иронией в гротескной форме показывал сцены жизни правящей династии и верхушки империи. Попытки министра внутренних дел Пьера Пинара прикрыть издание вызвали негодование в обществе, а популярность La Lanterne стала еще выше. Даже после того, как издание было закрыто, а его номера изъяты из типографий, на улицах городов продолжали нелегально распространять еженедельник. В начале сентября 1868 года Рошфор бежал в Брюссель. Во Франции он заочно был приговорен к трем годам лишения свободы[2005], но это привело только к тому, что Рошфор стал героем в глазах общества.

Наполеон III был весьма уязвлен публикациями в La Lanterne и считал, что журналист не отражает реальные факты жизни существовавшего режима. Своими публикациями он разжигал недоверие к правительству. Ради справедливости следует отметить, что в определенной степени Рошфор и другие издатели и журналисты этого периода завоевывали популярность и достигали больших тиражей за счет одной только критики, которая, как показывает жизнь, так любима в народе, долгое время лишенном альтернативных точек зрения.

Очередным событием в общественный жизни, привлекшим всеобщее внимание, стал скандал в августе 1868 года в парижском лицее Карла Великого. В ходе церемонии вручения призов лучшим ученикам лицея пятнадцатилетний сын республиканского генерала Кавеньяка, Эжен, отказался получать награду из рук двенадцатилетнего Принца империи[2006]. Правда, в данном случае, несмотря на колкость и сарказм многих оппозиционных изданий, каких-либо административных мер по отношению к молодому Кавеньяку не последовало.

В начале ноября 1868 года на кладбище Монмартр у могилы депутата-республиканца Бодена, погибшего 3 декабря 1851 года на одной из баррикад, состоялся политический митинг. На следующий день Le Réveil Делеклюза призвала начать сбор средств для установки памятника на могиле Бодена. Власти привлекли к суду участников митинга и Делеклюза[2007], а страна впервые услышала голос тридцатилетнего адвоката Леона Гамбетты, выступившего с обличением властей империи в пользу своих подзащитных.

Летом 1868 года Наполеон III попытался возродить проекты по созданию альянса с Австро-Венгрией и, по возможности, с Италией[2008]. В определенной степени это было отражение давних планов по обеспечению безопасности на востоке со стороны Пруссии (Северогерманского союза), а с другой стороны — ответ на общественное мнение, подогреваемое прессой.

Наполеон III.

Художник А. Ивон, 1868

Лавинообразный рост изданий и «проснувшийся» политический аппетит общества нашли свой удивительный выход в непрекращавшейся критике внешней политики правительства, прежде всего в вопросах отношений с Германией.

Ранее властям удавалось при помощи административных мер контролировать прессу, что сдерживало крайние точки зрения. Сейчас же газеты раз за разом атаковали правительство, требуя жестких мер по отношению к восточному соседу. Постоянные призывы к возрождению «национальной чести и славы» были уделом уже не императора и его приближенных, а журналистов и экзальтированной ими части общества. Этот процесс стал оборотной стороной медали либерализации свободы слова. Развернувшаяся в прессе антипрусская истерия находила полное понимание у консерваторов и католиков, выразителем мнения которых выступила императрица Евгения и ее партия. Даже принц Наполеон со своим «Opinion Nationale» не мог уравновесить баланс в общественном сознании.

* * *

В середине сентября 1868 года Наполеон III и Евгения направились на отдых в Биарриц. Напряжение сказывалось на физическом и психологическом состоянии императора, поэтому отъезд на некоторое время из Парижа представлялся благом. Однако через несколько дней они срочно отправились на границу с Испанией. 18 сентября 1868 года в городе Кадисе (Испания) на кораблях эскадры под командованием адмирала Хуана Топете вспыхнуло восстание против режима королевы Изабеллы. Восстание быстро распространилось по всей стране и вскоре охватило столицу — Мадрид.

В это время королева Изабелла находилась на отдыхе в Сан-Себастьяне. Узнав о поражении правительственных войск и о повсеместном торжестве восставших, она пересекла границу с Францией, где ее уже ожидали Наполеон III и императрица[2009]. Евгения была крайне враждебно настроена против испанских «мятежников». Она полагала, что королева вскоре вернется на родину, но сейчас надо дать убежище ей и ее приближенным.

Наполеон III был настроен менее категорично. Он считал, что в стране вскоре восстановится порядок и отношения между двумя государствами останутся хорошими. Тем не менее Франция должна участвовать в судьбе Испании и поддерживать свое влияние на Пиренеях.

В начале ноября 1868 года королева Изабелла поселилась в Елисейском дворце в Париже[2010]. 17 октября 1868 года императорская чета покинула Биарриц и отправилась в Париж[2011]. В тот момент невозможно было и представить, что больше они никогда не вернутся в Биарриц.

Тем временем в Испании установилась власть военных. Главой нового правительства стал 53-летний маршал Хуан Прим. Новые правители Испании отдавали себе полный отчет о плачевном состоянии страны, которая за многие годы устала от произвола предыдущей королевской власти и экономической нестабильности. Необходимы были реформы и установление твердой, всеми признанной власти.

В октябре 1868 года Прим убедил членов правительства в целесообразности приглашения на испанский трон принца из европейских аристократических семейств на смену королеве[2012]. Испанцы начали поиски подходящей кандидатуры.

25 октября 1868 года Франция признала новое испанское правительство[2013].

* * *

На востоке, за Рейном, Пруссия продолжала свою политику объединения Германии. Бисмарк был занят устройством Северогерманского союза и укреплением отношений между союзом и южногерманскими государствами. Несмотря на то что внутренний процесс обустройства германского государственного механизма был трудоемким, Бисмарк внимательно следил за европейской политикой. Его привлекали новости из Франции. Последние либеральные изменения режима Второй империи свидетельствовали о том, что страна вступила в полосу активных внутренних изменений. Это неизбежно должно было отвлечь французских правителей от внешней политики. «Политическая ситуация — идиллия мира, — цитирует Бисмарка в этот период его биограф Джонатан Стейнберг. — Никто не знает, надолго ли. У французов так много проблем дома, что им недосуг заниматься внешнеполитическими делами»[2014].

Тем не менее канцлер Северогерманского союза проявлял завидный интерес к острым делам на континенте. В декабре 1868 года Бисмарк предложил провести международную конференцию в связи с кризисом в отношениях между Грецией и Турцией из-за Крита[2015]. В том же месяце он послал своих доверенных людей в Мадрид для выяснения политической ситуации, сложившейся после свержения королевы Изабеллы[2016].

Неприкрытое раздражение Берлина вызвали переговоры между Парижем и Брюсселем о покупке «Французской железнодорожной компании восточных дорог» двух бельгийских линий Grand Luxembourg и Liégeois-Limbourgeois. Французы рассчитывали создать объединенную линию железнодорожного сообщения, которая могла бы включать в себя Францию, Нидерланды, Бельгию и Люксембург[2017]. Обе бельгийские компании находились в затруднительном финансовом положении. Сделка совершалась под гарантию французского правительства.

Новости о переговорах всполошили депутатов бельгийского парламента и часть общества. К этому вопросу подключилось международное сообщество в лице Великобритании и Пруссии. Критики заявили, что Франция, таким образом, получит контроль над бельгийской экономикой и финансами. Бельгия больше не будет нейтральной страной[2018]. Военные эксперты считали, что этим шагом французы поставят под свой контроль коммуникации нескольких стран и смогут использовать их в военных целях.

Первоначально акционеры компаний Grand Luxembourg и Liégeois-Limbourgeois, а также правительство Бельгии были не против продажи. Однако в январе 1869 года бельгийский парламент, а в феврале того же года и правительство Бельгии отказались от сделки[2019]. Это вызвало негативную реакцию в Париже. Началась массовая газетная истерия, и в обществе потребовали жестких шагов правительства. Близились выборы в Законодательный корпус, что только усиливало потребность властей в неких действиях. Наполеон III даже рассматривал возможность силового решения вопроса[2020].

Между тем Франция оказалась под прессом международного давления. В Пруссии развернулась мощная антифранцузская кампания, а Бисмарк пригрозил вмешаться в случае дальнейшего нарушения нейтралитета Бельгии. Великобритания привела свой флот в Ла-Манше в боевую готовность. 22 апреля 1869 года французскому послу в Лондоне была вручена нота протеста британского правительства[2021].

23 апреля 1869 года Наполеон III принял премьер-министра Бельгии Юбера Фрер-Орбана. На переговорах глава бельгийского правительства приветствовал самые тесные экономические отношения между государствами (например, договор о свободной торговле и едином таможенном союзе), но отверг любые шаги, которые могли быть истолкованы как ущемление независимости и нейтралитета страны[2022]. В дальнейшем вопрос функционирования железных дорог между двумя государствами стал предметом рассмотрения совместной комиссии.

* * *

Дело «бельгийских железных дорог» искусно вплеталось в общую картину острой политической борьбы, развернувшейся в весенние дни 1869 года. В мае состоялись выборы в Законодательный корпус. На этот раз предвыборная ситуация в стране кардинально отличалась от выборов 1863 года, не говоря уже об избирательных кампаниях 1857 и 1852 годов.

Правительство выдвинуло официальных кандидатов, но их ряды под влиянием общей демократизации общества явно потускнели, а некоторые кандидаты уже в ходе предвыборной кампании начали дистанцироваться от властей.

Оппозиция, которая на выборах 1857 и 1863 годов выступала единым фронтом, раскололась. Отдельными группами шли католики, орлеанисты, легитимисты. В рядах левых также не наблюдалось единства. Радикальный республиканец Гамбетта не находил общего языка с умеренными Карно и Оливье, а Бансель — с Греви и Пикаром[2023].

Часть депутатов предыдущего состава Законодательного корпуса, совместно с примкнувшими политиками, образовали мощную политическую силу, получившую название Третьей партии[2024]. Они выступали за дальнейшую либерализацию, но без изменения политического режима.

Развернулись острые политические баталии на страницах газет и улицах городов. Впервые за многие годы Париж и другие крупные города потрясали мощные демонстрации и предвыборные митинги. Активно включились в политическую борьбу рабочие. Раздавались призывы к установлению республики и звуки «Марсельезы».

Голосование состоялось 23–24 мая и 6–7 июня 1869 года[2025]. Итоги выборов оказались малоприятными для руководителей Второй империи. К урнам для голосования пришли более 80 % избирателей. Из 8 миллионов принявших участие в голосовании избирателей за официальных кандидатов отдали голоса 4 миллиона 438 тысяч, а за оппозиционных — 3 миллиона 355 тысяч[2026].

Если крестьянство в своей массе продолжало голосовать за депутатов от власти, то городские жители массово поддерживали либеральных и республиканских депутатов. В Париже оппозиция получила 234 тысячи голосов, тогда как официальные кандидаты — лишь 77 тысяч[2027]. В столице за оппозиционных депутатов голосовали даже в Императорской гвардии.

В конечном итоге из 292 депутатов нового состава Законодательного корпуса сторонниками действующего режима оказались 216 депутатов, а противниками — 76[2028]. Среди оппозиционеров были такие яркие фигуры, как Тьер, Фавр, Гамбетта, Оливье, Пикар, Симон, Рошфор, Бансель, Гарнье-Пажес, Пелетен и другие. Они образовали в Законодательном корпусе мощную оппозиционную группу, которая требовала проведения дальнейших либеральных реформ.

Объявление результатов выборов в некоторых городах (Сент-Этьен, Лилль, Тулуза, Страсбург) сопровождалось массовыми демонстрациями и столкновениями с полицией. Наиболее ожесточенные столкновения произошли в Париже, где 7–10 июня 1869 года толпы демонстрантов буквально устраивали сражения с силами правопорядка. Более 1300 человек были арестованы[2029].

Обстановку в городе в эти дни Ридли ярко представил следующим образом: «Иностранные туристы покинули Париж. Международная пресса писала, что Франция находится на краю очередной революции. После четырех ночей беспорядков, во второй половине дня 11 июня, Наполеон и Евгения выехали из Сен-Клу и направились вдоль улицы Риволи, Больших бульваров и обратно на улицу Мира. Они сидели в открытой карете без охраны, а лошади двигались медленным шагом. Новость об их вояже облетела весь Париж. Тысячи людей высыпали на улицы из домов, контор, магазинов и встретили императорскую чету оглушительными овациями. Временами толпа была настолько плотной, что лошади останавливались, Наполеон и Евгения говорили несколько слов людям, окружившим их карету. Толпа кричала „Vive l’Empereur!“, „Vive l’Impératrice!“ и „A bas les rebelles!“ („Долой мятежников!“). Ночью беспорядки еще продолжались, но полицейским уже было гораздо проще с расчисткой Монмартра. В эти ночные часы 12 июня остальной город был спокоен»[2030].

Призрак революции опять накрыл своей тенью Париж. Многие политики, общественные деятели и газеты призвали не ввергать страну в хаос. С момента выборов 1869 года у части общества обнаружилось стремление к неприятию силовых методов и призывов к революции. Это неизбежно стало бы основой для нового раскола в стране.

Вторая половина 1869 года оказалась одним из труднейших периодов в истории правления Наполеона III. Физическое недомогание стало ярким дополнением к сложной внутриполитической ситуации. Результаты выборов и новый состав Законодательного корпуса практически гарантировали оппозицию всему прежнему курсу правительства.

Действительно, не успели 28 июня 1869 года собраться в одном зале вновь избранные депутаты Законодательного корпуса, как 116 оппозиционных депутатов потребовали смены старого кабинета министров и формирования нового правительства, подотчетного парламенту[2031]. Руэр был вынужден заявить, что на предстоящей сессии депутатам будут представлены предложения по реформам политической и государственной систем.

Однако конкретной даты открытия заседаний нижней палаты определено не было. Депутаты были недовольны и не доверяли словам государственного министра. Пользуясь возможностями прессы, депутаты начали призывать к массовым демонстрациям и требовать от правительства дальнейших реформ. Половинчатые решения уже никого не устраивали.

В этих условиях принц Наполеон, Персиньи, Оливье, Флери, Мопа потребовали от императора отставки «вице-императора» Руэра[2032]. Следующей мишенью оппозиции стал префект Сены Осман, которого обвинили в масштабной коррупции и хищениях (впоследствии выяснялось, что обвинения оказались ложными[2033]).

Император был вынужден реагировать. 17 июля 1869 года произошли изменения в составе правительства. Через три дня Руэр был назначен председателем Сената[2034]. Его риторика сменилась. Теперь он уже сам подчеркивал необходимость либерализации. Под его руководством верхняя палата стала рассматривать различные варианты изменений в конституцию. 6 сентября 1869 года члены Сената проголосовали за внесение изменений в конституцию[2035], направленных на усиление полномочий парламента и подотчетность правительства Законодательному корпусу.

«Парламентский режим был восстановлен почти полностью, — отметил Дебидур, — Но эта уступка была слишком запоздалой, и оппозиция не проявила ни малейшей признательности к империи. Для оппозиции это было лишь полупобедой, которая должна была помочь ей одержать полную победу»[2036].

В то время когда паруса Второй империи буквально разрывались под воздействием сильнейших политических штормов, штурвал корабля оказался в ослабевших руках капитана. В августе 1869 года состояние здоровья Наполеона III значительно ухудшилось. Из-за приступов мочекаменной болезни император впервые отменил ежегодное посещение военного лагеря в Шалоне. Дело дошло до того, что он даже не смог принять участие в долгожданном юбилейном праздновании столетней годовщины рождения Наполеона I на острове Корсика[2037]. На празднование отправилась императрица Евгения с Принцем империи.

Лечащие врачи настолько были обеспокоены состоянием императора, что в некоторые дни даже не допускали к нему членов правительства и других высокопоставленных особ. Наполеон III проводил большую часть времени в постели. Настроение было подавленным. Известие о смерти маршала Ньеля от той же самой болезни подействовало угнетающе. При этом официально было объявлено, что глава государства не участвует в общественных мероприятиях из-за ревматизма[2038]. Истинная причина недомогания императора — мочекаменная болезнь — держалась в строгом секрете.

Тем не менее в обществе распространялись слухи о действительно тяжелом состоянии императора и даже поговаривали о его смерти. Многих государственных чиновников, деловых людей и простых граждан пугала такая перспектива, поскольку именно император был преградой для революционных потрясений. Любое официальное опровержение слухов только порождало новую волну домыслов.

К началу сентября 1869 года Наполеон III почувствовал себя лучше. Несмотря на дождливую погоду, в пятницу, 10 сентября, он вместе с Евгенией проехался в закрытой карете по Елисейским Полям, Большим бульварам и вернулся в Сен-Клу[2039]. Через несколько дней состояние императора улучшилось настолько, что он отправился верхом в Булонский лес[2040]. Окончательно общество успокоилось, когда было объявлено, что императрица Евгения отправляется в Египет на торжества, связанные с открытием Суэцкого канала. Это означало, что император действительно на своем месте.

* * *

Суэцкий канал был величайшим проектом XIX столетия. Несмотря на то что о судоходном канале между Средиземным и Красным морями говорили еще с древности, в практическую плоскость сооружение канала перешло только в конце 50-х годов XIX века.

Еще в середине этого десятилетия бывший дипломат Фердинанд де Лессепс несколько раз встречался с Наполеоном III и излагал ему свое видение Суэцкого канала, а также представил несколько технических проектов. Император всегда проявлял живейший интерес ко всем инновациям и с первой же встречи с Лессепсом поддержал идею строительства канала. Это было непростое решение главы государства, поскольку время от времени в правительстве и в его ближайшем окружении возникала мощная оппозиция этому плану.

Наполеон III проявил завидное упорство, когда многие годы пробивал идею сооружения канала через сильное противодействие Великобритании и Османской империи[2041], а также всячески поддерживал египетские власти. Поэтому имена Лессепса и Наполеона III, наряду со многими тысячами инженеров и рабочих, непосредственно возводивших это чудо-сооружение, должны стоять вместе, когда мы говорим о Суэцком канале.

На Парижской всемирной выставке 1867 года уже был представлен макет Суэцкого канала, который вызвал огромный неподдельный интерес у специалистов и посетителей выставки. Однако многие по-прежнему не верили, что настанет день, когда можно будет за несколько часов попасть из Средиземного моря в Красное.

30 сентября 1869 года императрица Евгения со своим «малым двором» покинула Париж и направилась в Венецию. Там она под приветствие короля Виктора Эммануила II и огромной толпы пересела на императорскую яхту L’Aigle и отплыла в Афины, а потом в Константинополь[2042]. В столице Османской империи ее принял султан Абдул-Азиз[2043]. Через неделю она отправилась по морю дальше, в египетскую Александрию.

В современной истории Египет никогда не был в центре внимания всего мира. Ноябрь 1869 года стал временем, когда все взоры были обращены на эту древнюю землю. Здесь собралось множество фигур первой величины. Кроме императрицы Франции, в Египет прибыли австрийский император Франц Иосиф, венгерский глава правительства Дьюла Андраши, прусский кронпринц Фридрих Вильгельм, кронпринц Нидерландов Виллем и другие высокопоставленные представители европейских, африканских и азиатских стран[2044].

Императрица Евгения гостила у хедива Египта Исмаила-паши больше месяца. За это время она посетила Каир, Луксорский храм и другие исторические места, попутешествовала по Нилу[2045].

16 ноября 1869 года в Порт-Саиде должны были начаться торжественные мероприятия, связанные с открытием канала. Накануне вечером яхта L’Aigle, прибывшая из Александрии, бросила якорь недалеко от Порта-Саида. Эта ночь запомнилась императрице тем, что некоторые моряки с соседнего, испанского корабля, также прибывшего на торжества, на шлюпках плавали вдоль яхты и самозабвенно пели в ее честь андалузские серенады[2046].

Основные торжества прошли 17 ноября, когда канал был официально открыт и корабли с высокими гостями начали свое движение по каналу от Порта-Саида на Средиземном море до порта Суэц на Красном море. Одним из первых судов, направившихся по водам канала, стала яхта L’Aigle с императрицей Евгенией и Лессепсом на носу корабля[2047].

Французы могли торжествовать — они сделали то, во что изначально не верил никто. Начало функционирования канала стало триумфом Франции. Суэцкий канал сократил расстояние плавания для судов из Марселя до Индии на 56 %, а до Австралии — на 21 %[2048].

Первоначально планировалось, что кульминацией торжеств станет премьера оперы Верди «Аида», специально заказанной для этого случая, но поскольку композитор не успел завершить свое произведение, то Исмаил-паша устроил грандиозный банкет в Исмаилии на 6 тысяч человек[2049].

* * *

В то время когда императрица находилась в Египте, Наполеон III продолжал решать несколько сложных «головоломок». Прежде всего его мысли были заняты поиском человека, который мог бы устроить разные политические силы страны и возглавить правительство. Следующим неотложным вопросом было склонить Австро-Венгрию и Италию к альянсу, чтобы противостоять Северогерманскому союзу.

24 сентября 1869 года Наполеон III предложил Францу Иосифу помощь в случае, если Австро-Венгрия подвергнется атаке[2050]. Подразумевалось, что противником будет Пруссия (Северогерманский союз).

Предварительные консультации с итальянцами ни к чему не привели. Флоренция поставила условием своего участия в союзе трех государств вывод французских войск из Рима[2051].

В начале октября 1869 года Наполеон III вместе с сыном и принцессой Матильдой отправился в Компьен[2052]. Сюда же были приглашены лидеры крупнейших политических партий для обсуждения вопроса о формировании коалиционного правительства и выбора его главы. Император рассчитывал создать такой кабинет министров до сессии Законодательного корпуса, поэтому настоял на том, чтобы датой открытия заседаний палаты вместо 26 октября 1869 года было определено 29 ноября[2053]. Как утверждает Ридли, в ответ на это «последовали протесты радикалов и социалистов, которые полагали, что отсрочка заседаний была связана с тем, чтобы дождаться возвращения Евгении, которая не даст сформировать либеральное правительство или, хуже того, подтолкнет к осуществлению нового coup d’état»[2054].

Поскольку император отказался удовлетворить требования оппозиции по дате заседания, левые пригрозили 26 октября силой прорваться к Бурбонскому дворцу и начать работу без императорского послания. В ответ власти объявили, что в этот день в городе не будет никаких выступлений, а для сохранения порядка будут использованы все средства. Командующим Императорской гвардией был назначен маршал Базен.

После обеда 25 октября Наполеон III вернулся в Тюильри и вечером посетил оперу. Он ехал в открытой карете, и толпы на улице встречали его овацией и криками[2055]. В опере его появление также вызвало взрыв аплодисментов.

На следующее утро полиция и войска заняли ключевые точки столицы. Император не стал скрываться от людей. Он долго гулял на виду у прохожих в саду Тюильри. Однако никаких демонстраций и выступлений в этот день не последовало. Вечером Наполеон III под радостные крики толпы отправился в «Комеди Франсез»[2056].

Несмотря на то что власть удержала ситуацию под контролем, необходимо было предпринимать конкретные меры, которые позволили бы избежать столкновения с оппозицией. В этих целях император пригласил одного из лидеров оппозиции, Оливье, тайно встретиться в Компьене. В первый день ноября они несколько часов разговаривали без свидетелей[2057].

Как и было обещано властями ранее, сессия Законодательного корпуса открылась 29 ноября 1869 года. Наполеон III обратился к депутатскому корпусу с посланием. В своей речи он подчеркнул, что «Франция желает свободы, но с порядком. Я отвечаю за порядок. Помогите мне, господа, обрести свободу. Можно занять почетное место между теми, кто ратует за то, чтобы сохранить все без изменений, и теми, кто стремится все свергнуть». На этот раз депутаты со всем почтением отнеслись к персоне императора и его выступлению. Речь Наполеона III завершилась громом оваций и одобрительными выкриками.

После окончания тронной речи началась перекличка депутатов с одновременным принесением присяги на верность императору. Известный оппозиционер-журналист Рошфор не пожелал присутствовать на послании главы государства. Когда прозвучало его имя, наступила тишина. Один из депутатов громко засмеялся. Император также засмеялся, а следом волна смеха накрыла весь зал[2058].

Через несколько дней Рошфор появился в Законодательном корпусе и заявил, что император своим смехом оскорбил депутата и всю палату. Депутаты-бонапартисты ответили, что император и члены корпуса смеялись, потому что он — нелепая фигура. «Я, может быть, и выгляжу нелепо, — парировал Рошфор, — но не до такой степени, как некий господин, который прогуливался по пескам Булони с орлом на плече и куском жира в шляпе»[2059]. Когда Наполеон III услышал слова Рошфора, намекавшие на его попытку переворота в Булони в 1840 году, он от души рассмеялся[2060].

1 декабря 1869 года депутаты Законодательного корпуса избрали своим председателем крупного промышленника Эжена Шнейдера[2061].

В то время когда в Париже происходила дальнейшая смена внутреннего курса Франции, канцлер Австро-Венгрии Бейст направился во Флоренцию для встречи с королем Виктором Эммануилом II. Австрийский канцлер все еще питал надежду отплатить Пруссии за поражение в войне 1866 года. Италия, по мнению Бейста, на себе почувствовала, что такое дружба с Бисмарком, и хотела на этой основе создать альянс между двумя государствами.

В Вене оценивали вероятность войны между Францией и Пруссией (Северогерманским союзом) высоко, и от совместной позиции Австро-Венгрии и Италии многое зависело. Если Франция добьется победы (а именно этот вариант был наиболее предсказуем), то помощь или благожелательный нейтралитет были бы вознаграждены за счет Пруссии и ее союзников. В случае поражения Франции обе страны также не остались бы внакладе[2062].

Итальянцы внимательно отнеслись к предложению австрийского канцлера. Они, в принципе, были не против, но «римский вопрос» оставался камнем преткновения на пути союза двух (или, с учетом Франции, трех) государств.

Тем временем проблемы Наполеона III продолжали множиться. Борьба с оппозицией и левым движением стала не единственной головной болью императора. Сильнейшее давление он испытывал со стороны католической части общества. Чем больше терпел поражений Пий IX в светских делах, тем больше он стремился взять реванш в делах духовных. Папа полностью попал под влияние консервативного течения в католицизме. Поэтому он всячески хотел мобилизовать духовенство и паству на этой основе. Главными вопросами, которые подлежали рассмотрению на Вселенском соборе, открывшемся 8 декабря 1869 года в соборе Святого Петра в Риме, были провозглашение догмата папской непогрешимости и признание доктрины «Силлабуса»[2063].

Признание этой доктрины фактически ставило общество и действия светских властей под контроль и влияние католической курии. Все, что говорилось и делалось Ватиканом, становилось догматически верным, не подлежало обсуждению и было обязательным к исполнению. Конфликт светских и духовных властей был налицо.

Наполеон III был чрезвычайно взволнован этой «средневековой» позицией Пия IX и его окружения — людей, которых Франция всячески защищала от Итальянского королевства. Левые силы во Франции и в других странах получили дополнительный козырь в борьбе против императора и его государственного курса. Как можно поддерживать того, кто стоит на страже «инквизиторов»? — задавались вопросом противники Наполеона III.

Справедливости ради надо отметить, что именно французские духовники — участники собора оказались наиболее непримиримыми противниками принятия догмата и доктрины «Силлабуса». 5 января 1870 года 38 прелатов из Франции представили собору петицию, отвергавшую папскую непогрешимость[2064]. Подавляющее большинство из 770 участников собора, состоявшее из ультраконсерваторов, отвергло эту петицию.

В феврале 1870 года французское правительство предостерегло Пия IX от принятия вышеуказанных решений[2065]. Возникла даже идея — вывести в противном случае войска из Рима и предоставить Римскую курию своей собственной судьбе. Однако Наполеон III так и не смог решиться на этот шаг. В начале марта участникам собора была представлена концепция папской непогрешимости. Начались дебаты.

4 апреля 1870 года Франция и некоторые другие страны высказали негодование консерватизмом Ватикана и попытками иерархов католической церкви протолкнуть через участников собора нужные решения, прежде всего идею папской непогрешимости[2066]. Тем не менее 18 июля 1870 года собор одобрил догмат папской непогрешимости и доктрину «Силлабус». 25 французских прелатов воздержались от голосования[2067]. Французское правительство с возмущением восприняло это известие, но к этому времени церковные вопросы уже отошли на второй план.

* * *

1869 год подходил к концу. Немногие в то время осознавали, что завершался не только год, но и важнейший период в летописи Второй империи. Период, который стал предметом ожесточенных споров. Многие будут утверждать, что это время было одним из мрачнейших, поскольку над страной властвовал тиран. Человек пустыми обещаниями «соблазнил» народ, нарушил присягу и совершил военный переворот. Кровавый след от переворота запятнал многовековое полотно истории страны. Практически два десятка лет страна находилась в тисках «полицейского режима» и не могла свободно выражать свои идеи, а честные и достойные люди либо погибли, либо томились в тюрьмах и на каторге, либо оказались в изгнании. Франция гордилась тем, что во время Великой французской революции конца XVIII века сбросила с себя тиранов и завоевала свои свободы, а «Наполеон Малый» извратил достижения революции и превратил их в фикцию.

Не совсем так, ответят другие. Наполеон III стремился сохранить достижения Великой революции, но без кровавых потрясений, периодически сотрясавших французское общество. Только за первую половину XIX века Франция познала еще две революции — 1830 и 1848 годов. Все революции заканчивались насилием, а страна еще долго отходила от него. Этот порочный круг надо было разорвать — дать свободу, но без революций, соединить личные свободы и порядок, примирить свободного гражданина и власть.

Вторая империя окончательно подвела черту под процессом дворянской реставрации, который под скипетром Бурбонов начался после наполеоновских войн. Дворянские привилегии и кастовость больше не играли определяющей роли в жизни общества. Люди стали равны, и открылась возможность для собственной реализации. Они могли продвигаться по социальной лестнице благодаря своим личным способностям и качествам. Таким образом, на деле осуществился принцип: обеспечивая порядок в обществе, дать максимально личную свободу гражданину.

Да и переворот в декабре 1851 года должен был покончить с бесконечной борьбой партий, анархией, отсутствием реальных дел на благо всего общества. Кто утверждает, что coup d’état покончил с подлинной свободой, должен тогда ответить на вопрос: что же это за «свобода», которая заканчивается кровавым подавлением выступления народа в июне 1848 года и отменой всеобщего избирательного права?

Поэтому глава государства не должен принадлежать к какой-либо партии или группе, поскольку тогда он будет отражать узкоэгоистические интересы. Он должен слышать все общество и проводить политику на благо всех. Только на основе всеобщего избирательного права и всенародных референдумов может избираться глава государства и могут решаться главнейшие вопросы жизнедеятельности государства.

Все предыдущие режимы не могли освободить народ от нищеты, дать ему работу. Только экономическое развитие и процветание могли действительно успокоить все общество, удовлетворить потребности всех классов, поэтому Вторую империю надо рассматривать не через призму дел политических, а прежде всего через экономические деяния.

Несомненно, Вторая империя дала мощный толчок экономическому развитию Франции. С 1852 по 1870 год национальный доход вырос более чем наполовину, промышленное производство — с 4 до 12 миллиардов золотых франков, сельскохозяйственное производство — в пределах 5–7,5 миллиарда золотых франков[2068]. В некоторых отраслях ежегодный прирост производства был очень высоким: 6,1 % в угольной отрасли, 8,2 % в полиграфической, 11,8 % в газовой и 12,5 % в производстве резиновых изделий[2069]. Количество паровых машин, применявшихся в промышленности, возросло более чем в 4 раза — с 6080 в 1852 году до 26 221 в 1869-м. Добыча каменного и бурого угля, а также производство чугуна за время с 1851 по 1869 год увеличились более чем в 3 раза, производство железа возросло более чем в 3,5 раза, производство стали — почти в 8 раз[2070].

С 1848 по 1870 год протяженность железных дорог увеличилась с 1931 километра до почти 18 тысяч километров. Перевозки пассажиров увеличились в 4 раза, а грузоперевозки — в 10 раз[2071].

Количество телеграфных станций, составлявшее в 1852 году всего 17 с 2133 километрами проводов, возросло к 1870-му до 1500 при 37 000 километрах телеграфных линий[2072].

Упор на создание инфраструктуры (дорог, каналов, мостов, портовых сооружений) позволил значительно укрепить внутренний рынок и сделать его более мобильным и конкурентоспособным. Многие города, вслед за Парижем, разительно изменили свой внешний облик. «Средневековье» сменилось современностью, и уже через несколько лет народ жил в других условиях.

Финансовая система страны изменилась полностью и стала одной из лучших в мире. Окончательно роль центрального банка страны закрепилась за Банком Франции. Его операции с 1851 по 1869 год выросли более чем в пять раз, а число филиалов увеличилось с 30 до 61[2073]. Французский франк стал стабильной и надежной валютой, операции с которой проводили финансисты по всей Европе. В 1851 году на Парижской бирже котировалось ценных бумаг на сумму в 11 миллиардов франков, а в 1869-м — на 33 миллиарда[2074]. Франция стала одним из ведущих экспортеров капитала на континенте. С 1852 к 1870 году инвестиции за рубежом выросли с 2 до 15 миллиардов франков[2075]. Поэтому следует признать, что следующему республиканскому режиму досталась превосходная основа для поступательного развития.

Тем не менее Вторая империя не была местом всеобщего благоденствия и процветания. Бурный рост экономики, конечно же, сказывался на доходах, но их распределение было крайне неравномерным — основную выгоду получали, как правило, владельцы финансовых организаций, крупных фирм, предприятий, торговцы, посредники при торговых и финансовых операциях, спекулянты недвижимостью, игроки на биржах и так далее. Так, если заработная плата шахтера из Анзена выросла за годы империи примерно на 30 %, то дивиденды, выплачиваемые угольной компанией, утроились[2076]. «Хотя заработная плата рабочих увеличилась, — утверждает Хорн, — она все равно отставала от роста стоимости жизни. В столице, например, среднесуточная заработная плата выросла всего на 30 % за время существования Второй империи, а стоимость жизни — как минимум, на 45 %. Условия были особенно суровы для рабочих Парижа, где одним из побочных продуктов деятельности Османа стал рост арендной платы жилья в два раза. Так что к 1870 году аренда съедала одну треть всего заработка рабочего. Продукты питания тянули еще на 60 %, что в итоге оставляло на руках рабочего буквально гроши для других целей»[2077].

Солидарен с Хорном и Зелдин, который утверждает, что «в городах материальное положение рабочего редко улучшалось; оно иногда становилось тяжелее, но, как правило, оставалось стабильным. Высококвалифицированные рабочие в новых отраслях промышленности хорошо зарабатывали, в то время как ремесленники зачастую бедствовали. В Париже около половины трудящегося населения пребывало в долгах, и лишь четверти удавалось откладывать деньги. Говорят, что в городе свыше миллиона человек жили в нищете, граничащей с голодом»[2078].

Тем не менее Зелдин делает вывод, что период Второй империи все же можно считать «золотым веком» по сравнению с прежними режимами, поскольку «той катастрофической безработицы, что была самым ужасным бедствием народа, больше не повторялось. Именно такой смысл имеет отождествление Второй империи с процветанием: она обеспечила полную занятость и расширение рынков»[2079]. Поэтому нет ничего удивительного, что империя Наполеона III в течение продолжительного периода Третьей республики в глазах большой части населения ассоциировалась со стабильностью и процветанием.

Внешний авторитет Второй империи, в отличие от прежних режимов и первых десятилетий Третьей республики, также был на гораздо более высоком уровне. Франция считалась первой державой на континенте, и к ней всякий раз обращались или прислушивались, когда над Европой сгущались тучи. Более того, в период с 1852 по 1870 год империя Наполеона III практически утроилась, увеличившись почти на 1820 квадратных километров, и раскинулась от Южной Америки до Юго-Восточной Азии. Население колоний превысило население самой Франции[2080].

Почему Наполеон III пошел на либерализацию своего режима? Достаточно полный ответ на этот непростой вопрос мы можем получить у того же британского историка Зелдина, кто много времени посвятил изучению политической системы Второй империи. По его мнению, «постепенное расширение политической свободы, характерное для 1860-х годов, обычно трактуется как уступка, на которую Наполеон III пошел из-за нарастания недовольства его деспотизмом. Нет сомнений, что оппозиция, молчавшая во время кризиса 1851–1852 годов, когда угроза социалистического переворота наводила ужас на бóльшую часть населения, вновь активизировалась, когда опасность миновала, а недовольство методами руководства Наполеона III усилило его противников. Его союзники из числа консерваторов и клерикалов разочаровались в нем; его сторонников-националистов ужасала внешняя политика; каждая отрасль промышленности, испытывавшая спад, обвиняла Наполеона в своих бедах; возобновилась политическая активность рабочего класса, а затем возродилась враждебность прессы, постепенно освобождавшейся от цензуры; возвращались к активной политике старые партийные лидеры… Все это, вместе взятое, заставляло Наполеона чувствовать, что его звезда заходит, он теряет популярность и ему необходимо сделать нечто поразительное, если он хочет спасти свою династию и избежать участи быть свергнутым революцией. Как бы то ни было, не следует недооценивать те силы, которые внутри режима способствовали либерализации империи. Наполеон всегда считал себя не просто выразителем общественного мнения, человеком, способным почувствовать его развитие прежде, чем оно будет осознано. Он всегда считал политику искусством компромисса и верил в свободу, одновременно опасаясь ее. Он восхищался Англией за то, что она предоставляла „неограниченную свободу мнений, [равно как и] развитие всех интересов“, поддерживала „безупречный порядок, несмотря на оживленность дебатов и соперничества“, и достигала завидного коммерческого и промышленного успеха благодаря развитию честного предпринимательства и личной инициативы»[2081].

Трудно сказать, чем бы завершилась идея либерализации режима и как жила бы Франция в новых условиях, если бы не чрезвычайные обстоятельства, произошедшие некоторое время спустя. Вполне возможно, что современники опять назвали бы Наполеона III «провидцем» и «фокусником», который в самых сложных условиях добился успеха, а памятники, посвященные ему и деятелям его эпохи, стояли бы на улицах городов современной Франции.

* * *

27 декабря 1869 года Наполеон III предложил Оливье сформировать правительство, которое могло бы получить поддержку парламента[2082]. Вначале Оливье хотел отклонить это предложение, но передумал и согласился возглавить кабинет министров. В послании депутатам император объяснил, что эта мера продиктована желанием нации, и поскольку ему народ продолжает доверять, то будет формироваться правительство, ответственное как перед монархом, так и перед парламентом[2083]. Этим решением глава государства, по сути, преобразовал монархию из авторитарной в конституционную.

2 января 1870 года Оливье сформировал правительство, которое состояло из либеральных бонапартистов (Бюффе, Лебёфа, Вайяна, Риго де Женуи и других) и орлеанистов (Дарю, Луве и других). Сам Оливье возглавил Министерство юстиции и культа[2084].

В то время Оливье было сорок четыре года. Он родился в Марселе в семье торговца и политика Демосфена Оливье. Оливье-старший был убежденным республиканцем и выступал против реставрации Бурбонов и монархии Луи Филиппа. Более того, в 1830-х годах он был другом итальянского революционера Мадзини. В 1848-м Демосфен Оливье был избран в Учредительное собрание, но после попытки оказать сопротивление в ходе переворота 1851 года покинул страну[2085] (вернулся во Францию в 1860 году).

Эмиль Оливье учился в парижском колледже Святой Барбары и стал адвокатом. Во время Второй республики был послан в качестве представителя центральных властей на юг. Некоторое время был префектом департамента Буш-дю-Рон. Во время выступления радикалов в Марселе в июне 1849 года использовал войска для их подавления[2086]. После укрепления власти Луи Наполеона отошел от активной политической деятельности и стал заниматься юридической практикой. Увлекался музыкой и в октябре 1857 года женился на Бландине Лист, дочери знаменитого композитора Ференца Листа и графини д’Агу́[2087] (писательница, более известная под псевдонимом Даниэль Стерн. — Прим. авт.).

В 1857 году Оливье был избран в Законодательный корпус от Парижа. Стал одним из лидеров оппозиционных депутатов-республиканцев. Обладал превосходным ораторским талантом, что сделало его одним из крупнейших политиков страны. В конечном итоге приветствовал реформы политической системы, которые начал осуществлять Наполеон III с начала 1860-х годов. Полагал, что реформы лучше революционных потрясений.

Постепенно Оливье начал сближаться с той частью бонапартистов, которые желали дальнейших реформ. Председатель Законодательного корпуса Морни симпатизировал ему, и они несколько раз тайно встречались. После смерти Морни Оливье трудно было найти общий язык с консерваторами Персиньи и Руэром. Тем не менее бонапартисты-реформаторы считали его одним из лучших представителей оппозиции. В мае 1865 года он был приглашен в Тюильри на встречу с императрицей Евгенией. 27 июня 1865 года Оливье встретился с Наполеоном III, и они обстоятельно обсудили реформы в области печати и проведения выборов[2088]. С января 1867 года встречи между императором и Оливье возобновились.

На выборах 1869 года он не смог пройти в Законодательный корпус от Парижа, но избиратели проголосовали за него на юге, в департаменте Вар. Его избранию способствовало то, что Наполеон III не стал поддерживать официального кандидата, который мог бы бороться с Оливье.

Новый глава кабинета министров был полон желания провести ряд конституционных либеральных реформ. По замыслу Оливье, конечным итогом преобразований должна была стать конституционная монархия, со встроенной сильной законодательной и исполнительной властью — двумя независимыми друг от друга ветвями. В стране должна быть объявлена полная политическая свобода, в том числе для прессы и собраний. Даже фраза «либеральная империя» вошла в широкий обиход с легкой руки самого премьера (хотя честь изобретения этого термина принадлежит известному журналисту Эмилю де Жирардену[2089]).

К несчастью для него и действующей власти, в ход дел вмешались непредвиденные обстоятельства. 10 января 1870 года в Париже родственник Наполеона III, принц Пьер Бонапарт, убил молодого 21-летнего журналиста-республиканца Ивана Салмона[2090] (работал под псевдонимом Виктор Нуар). До настоящего времени не вполне ясны мотивы и ход преступления. Однако с политической точки зрения это событие просто всколыхнуло Париж и остальную Францию. Убийцей оказался родственник императора, а погибшим — журналист, который работал в оппозиционном издании Рошфора La Marseillaise.

Узнав о происшедшем, Оливье запросил разрешение императора на арест Пьера Бонапарта[2091]. Вопреки утверждению оппозиции, Наполеон III не был близок с Пьером. По некоторым данным, он даже никогда не встречался со своим дальним родственником, но на запрос главы правительства тотчас ответил положительно. Правда, к тому времени полиция уже арестовала предполагаемого убийцу.

На следующий день Рошфор на страницах своей газеты обвинил правящую династию в политическом убийстве и открыто призвал население к восстанию[2092]. И действительно, похороны Салмона (Нуара) 12 января вылились в многочисленную процессию-манифестацию[2093], в ходе которой дело едва не дошло до стычек с полицией и армейскими частями, заранее стянутыми в город по указанию главы правительства.

Тем временем депутаты Законодательного корпуса рассмотрели поведение своего коллеги и 17 января проголосовали за то, чтобы он понес наказание. Рошфор успел скрыться. В тот же день на улицы Парижа вышли демонстранты в поддержку оппозиционного журналиста. 22 января его заочно приговорили к шести месяцам тюремного заключения и штрафу[2094]. В начале февраля Рошфор был арестован и препровожден в тюрьму Sainte-Pélagie. Арест Рошфора привел к очередному всплеску демонстраций и столкновений с полицией.

Верховный суд над Пьером Бонапартом состоялся в марте 1870 года в городе Тур[2095]. К удивлению многих, он был оправдан. Это решение суда только подстегнуло оппозиционную прессу и часть депутатов, которые обвинили власть в организации политического убийства и в безнаказанности.

«Дело Нуара» тяжело воспринималось Наполеоном III. Он хорошо понимал, что это трагическое происшествие нанесло сильнейший удар по престижу династии и реформам, затеянным новым либеральным правительством. Сразу после судебного процесса в Туре император написал письмо Пьеру Бонапарту с требованием незамедлительно покинуть Францию[2096]. Однако родственник демонстративно отказался выехать за пределы страны.

Несмотря на печальные события начала премьерства, Оливье, при полной поддержке главы государства, предпринял энергичные попытки проведения реформ и снижения градуса политической борьбы в обществе. Уже в феврале он добился отмены законов об общественной безопасности[2097] (законов против «подозрительных»).

21 марта 1870 года Наполеон III представил предложения по внесению изменений в конституцию[2098], включавшие в себя значительное расширение прав парламента и гражданские свободы. Через неделю эти предложения были направлены в Сенат.

20 апреля 1870 года сенаторы приняли сенатус-консульт[2099], в котором содержалась новая конституция, и призвали рассмотреть ее текст и все политические изменения с 1860 года на плебисците. В тот же день текст новой конституции был обнародован. В субботу, 23 апреля, появился императорский декрет о проведении 8 мая 1870 года плебисцита по вопросу: «Одобряет ли народ либеральные преобразования, сделанные императором совместно с государственными органами в конституции с 1860 года, и утверждает ли сенатус-консульт от 20 апреля 1870 года?»[2100]

Этим шагом в очередной раз Наполеон III, верный своим принципам, обращался напрямую к народу за поддержкой своих действий. В целом, вопрос стоял гораздо шире — на суд народа выносилась не только конституция, но и весь политический и экономический курс главы государства и его правительства. В опубликованном обращении императора к народу говорилось следующее: «Дайте мне новое доказательство вашей приверженности. Ответив утвердительно на поставленный вам вопрос, вы отвратите угрозу революции, поставите на прочный фундамент порядок и свободу, а также облегчите переход короны к моему сыну»[2101].

Если наиболее трезвые и дальновидные члены правительства (два члена правительства — министры финансов и иностранных дел Бюффе и Дарю — в знак протеста против плебисцита подали соответственно 8 и 9 апреля 1870 года в отставку[2102]), государственного аппарата, местных органов власти и оппозиции, прежде всего из стана либералов, были настроены на обсуждение правительственных документов и содействие в проведении либеральных реформ (часть оппонентов режима, например орлеанист Тьер, призвали голосовать против[2103]), то большинство республиканцев отвергали всякую попытку сотрудничества. Они не стали участвовать в обсуждении новой конституции и других документов, призвали бойкотировать плебисцит и все действия правительства[2104].

Бурную активность в городах, особенно в Париже, развили радикальные рабочие организации. 24 апреля 1870 года в газете La Marseillaise был обнародован совместный манифест парижского бюро Международного товарищества рабочих (Интернационал) и Федеральной палаты рабочих обществ, в котором говорилось, что «единственно правильным ответом на плебисцит является воздержание от голосования, ибо никакая монархическая конституция не способна удовлетворить трудящихся. Только демократическая и социальная республика станет предметом их законных стремлений. Они должны поэтому добиваться осуществления таких социальных преобразований, как превращение рудников, каналов, железных дорог, банков из средств эксплуатации в общественные предприятия, функционирующие в интересах народа»[2105].

Тем не менее впервые со времени установления Второй империи власть достаточно лояльно отнеслась к оппозиции. Все политические силы могли свободно высказываться и призывать граждан поддержать или высказать недоверие власти. Однако за несколько дней до плебисцита, 30 апреля 1870 года, было объявлено, что накануне в Блуа был раскрыт заговор с целью покушения на жизнь главы государства. Членами заговора оказались члены Международного товарищества рабочих. Они собирались подложить бомбу в Тюильри. По распоряжению Оливье были арестованы несколько сотен социалистов и закрыты три газеты[2106].

Через несколько недель власти нанесли еще один мощный удар по французскому бюро Международного товарищества рабочих. В начале июня бюро было распущено, а 38 самых активных ее членов оказались на скамье подсудимых за организацию стачки на металлургических предприятиях Шнейдера в Ле-Крёзо[2107]. Большинство получили тюремные сроки, и только четверо были оправданы. В ответ на действия властей социалисты заявили, что власти сфабриковали дело о заговоре, чтобы повлиять на народ перед плебисцитом.

Результаты плебисцита в целом оказались положительными для императора и правительства. В поддержку проголосовало 7 257 379 человек, против — 1 530 909[2108]. Сторонников поддержки конституции и действующей власти оказалось в четыре с лишним раза больше. Страна все дальше продвигалась по пути формирования полноценной либеральной монархии. При этом тревожным сигналом оказалось количество противников режима Второй империи в некоторых крупных городах (Страсбург, Реймс, Дуэ, Дюнкерк, Валансьен, Рубе, Мюлуз, Амьен и др.). В столице более половины высказались отрицательно (180 тысяч «против» и 130 тысяч «за» при 83 тысячах воздержавшихся[2109]). Определенные опасения вызвало голосование и в армии. В том же Париже 41 тысяча солдат проголосовала против[2110]. Даже в личной охране императора многие не поддержали режим. Результатом этого стал очередной всплеск недовольства оппозиции. В течение 8–11 мая 1870 года в столице и некоторых крупных городах наблюдались массовые столкновения демонстрантов с полицией и армейскими частями.

11 мая 1870 года Наполеон III и Евгения проехались по центральным улицам города. Толпа овациями и радостными криками встретила императорскую чету[2111].

Повторявшаяся смесь картин уличных столкновений и поддержки императора во второй половине 1869 года — первой половине 1870 года ярко свидетельствовала о том, что Париж расколот на две части: тех, кто выступает против империи, и тех, кто отождествляет себя с действующей властью. Центр и западные районы города были на стороне Наполеона III, восточные (рабочие) кварталы — против.

Вместе с тем необходимо признать, что результаты плебисцита стали огромным успехом для правительства и лично императора. Страна имела все возможности для дальнейшего развития. 21 мая 1870 года председатель Сената Руэр на торжественной церемонии оглашения результатов плебисцита в Лувре, обращаясь к Наполеону III, сказал: «Государь, страна вместе с Вами!

Уверенное движение вперед по пути прогресса и установления свободы основывается на уважении к законам и Конституции. Свобода во Франции находится под надежной защитой Вашей династии!»[2112]

В ответ Наполеон III удовлетворенно отметил, что «плебисцит был предназначен исключительно только для ратификации конституционной реформы. Вся борьба и дебаты уже в прошлом. И об этом не стоит сожалеть. Противники наших институтов поставили вопрос между революцией и империей. Страна сделала свой выбор. Мое правительство не будет отклоняться от проводимой им либеральной линии. Теперь больше, чем когда-либо, мы можем смотреть в будущее без страха»[2113].

Результаты референдума буквально раздавили оппозицию. «Теперь император сильнее, чем когда-либо»[2114], — развел руками Гамбетта. «В политике больше нечего делать»[2115], — подвел черту Фавр.

В частном разговоре с четырнадцатилетним сыном, Принцем империи, счастливый Наполеон III был еще более проникновенен: «Сын мой! Ваша коронация гарантирована этим плебисцитом! Более того, мы теперь можем смотреть в будущее без страха»[2116].

В тот момент никто не мог и представить, что до падения династии Бонапартов и Второй империи осталось менее четырех месяцев.

Глава 20

Июльский кризис. Война с Пруссией

Утро субботы, 2 июля 1870 года, было восхитительным. Яркое восходящее солнце на безоблачном небе предвещало парижанам очередной теплый день. Веселые лучи света заливали городские улицы, заглядывали в окна домов и, переливаясь разными цветами, играли на слегка покачивавшихся водах Сены. Солнечный свет проникал и в окна здания Министерства иностранных дел Франции на набережной д’Орсе. В одной из таких комнат располагался кабинет министра иностранных дел Антуана де Грамона, который в середине мая приступил к своим обязанностям[2117].

Назначению нового министра в немалой степени способствовала императрица Евгения, всесторонне поддерживавшая стремление Грамона к самым тесным связям с Австро-Венгрией и созданию прочного союза между Францией и Дунайской империей, направленного против протестантской Пруссии.

Несмотря на всю прелесть июльского утра, настроение министра было тревожным. Несколько часов назад он получил конфиденциальное шифрованное письмо из Испании, из которого узнал, что принц Леопольд фон Гогенцоллерн-Зигмаринген, представитель католической южногерманской ветви прусского королевского дома, сообщил своей тете, принцессе Марии Баденской, что согласился принять испанскую корону[2118].

Вот уже несколько месяцев французское правительство беспокоили слухи о возможном тесном альянсе между Испанией и Пруссией. С учетом желания испанцев найти подходящего принца из европейских царствующих домов, занятие испанского престола принцем из дома Гогенцоллернов — самый кратчайший путь к союзу двух государств.

На восточной границе и так уже было тревожно, а теперь под непосредственным ударом может оказаться Южная Франция. Рисовались самые ужасные картины борьбы на два фронта. Кое-кто вспомнил историю правления Карла V, императора Священной Римской империи и короля Испании, и что это означало для Франции. Судя по всему, скептики были правы.

На следующий день Грамон получил подтверждение самым мрачным предсказаниям из срочной телеграммы от своего посла в Мадриде[2119]. В документе говорилось, что кортесы приступят к рассмотрению кандидатуры принца Леопольда на испанский трон. Не мешкая министр отправился в Сен-Клу[2120], чтобы доложить императору об ужасной новости из Испании.

Через три дня французские газеты вышли с сенсационными заголовками о занятии вакантного испанского престола представителем семейства Гогенцоллернов. Газетчики не скупились на эпитеты и назвали все происходившее в Испании самой большой угрозой для империи. К вечеру в столице все только и делали, что с непомерной горячностью обсуждали эту поразительную весть.

Днем 6 июля 1870 года министр иностранных дел выступил перед депутатами Законодательного корпуса по вопросу «испанского престолонаследия» и в жесткой форме пообещал потребовать от Пруссии отказаться от планов занять испанский трон. С трибуны министр заявил[2121]:

Мы считаем, что уважение к правам соседнего народа не может заставить нас допустить, чтобы иностранная держава, посадив одного из своих принцев на трон Карла V, нарушила тем самым в ущерб нам существующее равновесие сил в Европе и подвергла опасности интересы и честь Франции. Мы твердо надеемся, что подобная возможность не осуществится. Чтобы не допустить этого, мы рассчитываем одновременно и на благоразумие немецкого народа, и на дружбу испанского народа. Но если случится иное, мы сумеем, чувствуя силу вашей поддержки и поддержки нации, выполнить наш долг без колебаний и без слабости.

Последние слова министра потонули в оглушительных овациях и криках поддержки большинства депутатов[2122]. В ту же секунду галерка в Бурбонском дворце, предназначенная для публики, сотряслась от взрыва одобрительных выкриков, грома аплодисментов и топота. Толпа, собравшаяся у Бурбонского дворца, с восторгом встретила новости из зала заседания. Горячность правительства и депутатов впервые вылилась на улицы столицы. На следующий день газеты вышли с подробным описанием заседания Законодательного корпуса[2123]. Теперь каждый номер газеты буквально растворялся в жадной до новостей публике.

Новости из Франции были с удивлением восприняты в крупнейших европейских столицах. Никто не предполагал, что «испанский вопрос» так болезненно будет воспринят в Париже. Британское и австрийское правительства предложили свои посреднические услуги[2124].

Несмотря на это, Грамон полагал необходимым принять экстренные меры для предотвращения проникновения Пруссии в Испанию. Отклонив предложения англичан и австрийцев о посредничестве, министр 7 июля 1870 года поручил находившемуся в отпуске послу Франции в Пруссии Бенедетти как можно скорее встретиться с Вильгельмом I и просить прусского короля безотлагательно посоветовать, а по возможности дать распоряжение принцу Леопольду снять свою кандидатуру на испанский престол. Поручение-телеграмма Грамона заканчивалось следующими словами: «Если Вы заставите Короля отозвать кандидатуру Принца, то это будет огромный успех и большая услуга. Тем самым Король гарантирует мир в Европе. В противном случае это — война»[2125].

В последующие дни пресса на все лады превозносила мужество и стойкость правительства, которое обещало не допустить распространения прусского влияния на Пиренеях. Прозвучали первые призывы начать войну против восточного соседа в случае необходимости. Психоз и ажиотаж во Франции набирали стремительные обороты. К концу первой недели июля 1870 года вопрос «испанского престолонаследия» буквально вырвал весь континент из летне-отпускного сонного состояния.

В то время когда разворачивались «газетные, уличные и дипломатические» баталии между Францией и Пруссией, состояние Наполеона III опять стало плачевным. Любые физические усилия вызывали у императора нестерпимую боль. Он не мог подняться со стула и ходить. Бóльшую часть времени император был прикован к постели. 1 июля 1870 года в Сен-Клу, в атмосфере строжайшей секретности, группой докторов (Конно, Корвисар, Нелатон, Сэ и Рикард) было проведено медицинское освидетельствование императора[2126]. Медики подтвердили, что Наполеон III тяжело болен (был обнаружен большой камень в мочевом пузыре) и нуждается в операции[2127].

Однако медики оказались в затруднительной ситуации. Сложность заключалась в следующем: можно ли решиться на проведение сложнейшей операции (без каких-либо гарантий на успех), когда перед страной стоят острые внешнеполитические проблемы и улицы Парижа бурлят? Может ли глава государства хотя бы на несколько дней быть недееспособен в таких условиях? В конечном итоге врачи пришли к заключению, что операцию надо отложить, но император, во избежание дальнейших осложнений, не должен был заниматься каким-либо физическим трудом. По результатам освидетельствования и консилиума врачей в начале июля был подготовлен итоговый медицинский документ о состоянии здоровья императора. Но как выяснилось впоследствии, в суете срочных политических событий данный документ не был подписан всеми докторами и направлен в адрес только императрицы Евгении[2128].

Чрезвычайно воинственная и бескомпромиссная позиция французского правительства, помноженная на истерику прессы и экзальтированной публики, вызвала тревогу во всех крупнейших европейских державах. Послы Великобритании и Австро-Венгрии попытались еще раз воздействовать на министра иностранных дел Франции, но безуспешно. Более того, 8 июля Грамон в беседе с английским посланником лордом Ричардом Лайонсом заявил, что Франция уже начала предварительные военные приготовления, а на следующий день в официальном порядке запросил главу австрийского правительства графа Бейста, может ли Франция рассчитывать на вооруженную помощь империи Габсбургов[2129].

В этот ответственнейший момент на первые роли вышел министр иностранных дел Грамон. Его роль во всем, что было связано с июльским кризисом, огромна! Даже глава правительства Оливье, несмотря на жесткую внешнеполитическую позицию, с радостью согласился бы на примирение между Францией и Пруссией[2130]. Не доводить дело до войны — на это готовы были пойти многие, но только не Грамон и полностью поддерживавшая его в этом императрица Евгения!

Во время войны 1866 года между Австрией и Пруссией Грамон был французским представителем при дворе австрийского императора и искренне сочувствовал австрийцам. В течение нескольких лет он прилагал большие усилия, чтобы сблизить позиции французского и австрийского дворов, настаивал на необходимости коллективных мер против расширявшейся воинственной Пруссии. Эта позиция находила отклик у императрицы Франции. Она с ненавистью отнеслась к революционным событиям в Испании, всемерно помогала свергнутой испанской королеве Изабелле и желала ее возвращения на испанский трон. В условиях падения престижа Второй империи и династии императрица Евгения стремилась к внешнеполитическим достижениям. Ей казалось, что война — достойный и эффектный выход из создавшегося положения в стране: победа укрепит положение династии на многие годы и позволит в конечном итоге передать власть своему сыну, принцу Лулу.

С другой стороны, такая прямолинейная напористость французов находилась полностью в русле намерений главы прусского правительства и военной части кабинета Пруссии. Как свидетельствует историк Алан Палмер, «прусский министр иностранных дел настаивал на том, что вопрос о кандидатуре на испанский трон касается только королевской семьи и испанцев, но никак не прусского правительства. Это была официальная позиция, которой прусские власти придерживались по указанию Бисмарка. Канцлер хотел тем самым заставить французов совершить ошибку, нанести оскорбление немецкому народу, что привело бы к сплочению Северной и Южной Германии в патриотическом порыве против своего традиционного врага по ту сторону Рейна. Бисмарк слишком хорошо знал настроения, царящие в Париже, и был совершенно уверен в успехе своего замысла»[2131].

Тем временем Бенедетти, выполняя поручение Грамона, 9 июля 1870 года встретился в Бад-Эмсе с Вильгельмом I и в ходе беседы получил от прусского короля заверения, что его правительство не имеет никакого отношения к испанским делам, а его собственное вмешательство было чисто личным и ограничивалось тем, что он не запретил князю Антону (князь Карл Антон — отец Леопольда. — Прим. авт.) принять предложенную его сыну кандидатуру. Если Леопольд пожелает отказаться от предложений испанцев, то он с удовольствием одобрит подобное решение. Более того, он уже запросил князя Антона о его намерениях в этом деле и ожидает ответа[2132].

В тот же вечер Бенедетти срочно направил депешу с полученной информацией в Министерство иностранных дел Франции. Однако этот ответ не устроил Грамона, и он потребовал от своего посла в срочном порядке «добиться безусловно четкого ответа»[2133]. На следующий день Бенедетти имел еще одну аудиенцию у прусского короля, в ходе которой Вильгельм I сообщил, что переговоры с Зигмарингенами продолжаются, но есть определенные трудности, связанные с тем, что Леопольд в настоящее время путешествует по австрийским Альпам и с ним тяжело связаться. Как только будет получен ответ, он незамедлительно проинформирует французов[2134].

Но и этот ответ короля не устроил Грамона. «Вы должны удвоить свои усилия. Время уходит»[2135], — приказал министр Бенедетти. В ответ на настоятельные просьбы посла 11 июля 1870 года дать более точный ответ прусский король сказал, что «обещает никоим образом не мешать Леопольду, если он захочет отозвать свою кандидатуру»[2136]. Непрекращавшиеся встречи с французским послом начали раздражать престарелого короля, и он попросил главу правительства Бисмарка срочно прибыть к нему в Бад-Эмс[2137].

Несмотря на плохое самочувствие, императора Наполеона III также начала тревожить перспектива конфронтации с Пруссией. Он все же был реалистом и осознавал трудность борьбы с Пруссией. По сути, император не стремился к войне любой ценой. Уже 8 июля 1870 года, в ходе беседы с военным министром Лебёфом, он поинтересовался о готовности французской армии к войне. Ответ министра был краток: «Даже если война продлится в течение года, нам не нужно будет покупать пуговицы на гетры»[2138].

Этот весьма бойкий и оптимистичный ответ министра разлетелся по стране, но явно не укладывался в то, что узнавал Наполеон III в ходе проработки вопроса, касавшегося военной реформы. Поэтому император продолжал сомневаться и не желал развязывать войну. В обход правительства он предпринял самостоятельные энергичные усилия для разрешения конфликта мирным путем. Французскому послу в Лондоне была направлена срочная депеша, в которой излагалась просьба британскому правительству употребить все свое влияние в Берлине и Мадриде, чтобы не допустить выставления кандидатуры Гогенцоллерна на испанский престол. Британское правительство пошло навстречу, и министр иностранных дел Великобритании лорд Гренвиль сделал соответствующее представление в адрес обоих правительств[2139].

Следующими шагами императора стали командирование специального эмиссара к князю Антону и отправка персонального письма в адрес бельгийского короля Леопольда II с просьбой срочно обратиться к Леопольду Гогенцоллерну с разъяснениями, что мир всецело зависит от его отказа от испанского трона. Бельгийский король не только выполнил просьбу Наполеона III, но и связался со своей кузиной, королевой Викторией, которая, в свою очередь, написала соответствующее письмо невестке Леопольда Гогенцоллерна[2140].

Как понимать эти действия Наполеона III? Человек, находившийся не в ладу со здоровьем, предпринял без привлечения членов правительства и даже без их уведомления активные шаги по мирному урегулированию конфликта. На этот вопрос нет однозначного ответа. Возможно, мы уже никогда не узнаем истинные мотивы поступков императора Франции. Но, по мнению Бреслера, в эти «июльские дни Наполеон III был единственной весомой фигурой в Париже, которая боролась за мир, используя на последнем этапе свое искусство заговорщика. Как всегда, он попытался найти путь вокруг проблемы, а не противостоять ей лицом к лицу»[2141].

Удивительно, но все эти коллективные усилия принесли свои плоды. Утром 12 июля 1870 года Антон телеграфировал главе испанского правительства Приму, что он убедил сына отозвать свою кандидатуру на испанский трон и послал соответствующую телеграмму в Париж. Когда эта новость достигла дворца Сен-Клу, Наполеон III схватил лист бумаги и радостно объявил: «Это — мир!»[2142] Вечером 12 июля 1870 года в стенах Законодательного корпуса Оливье объявил о снятии принцем Леопольдом своей кандидатуры. Эта новость была преподнесена как «французский триумф и прусское оскорбление»[2143].

Однако это известие было встречено депутатами неодобрительно. Подавляющее большинство народных избранников, как и их избирателей, были настроены решительно и требовали удовлетворения своих воинственных настроений[2144]. Депутат за депутатом в своих выступлениях высказывались в том духе, что телеграмма князя Антона — это лишь частное мнение, никоим образом не подтвержденное. Они требовали от короля Пруссии или его правительства безусловных и публичных гарантий, что Зигмарингены или иные немецкие представители не будут в настоящем и будущем претендовать на испанский трон[2145].

Известие о снятии кандидатуры Леопольда мгновенно распространилось по Парижу. В городе уже который день собирались толпы возбужденного народа, неустанно требовавшие наказания немцев и объявления войны Пруссии. Газеты неистовствовали. Например, вышедший в эти дни номер La Liberté призывал «защищать французских „овец“ от немецкого „волка“, который только и ждет удобного момента, чтобы напасть на беззащитное стадо. В этом случае пастух обязан применить оружие против „волка“, и если Франция сейчас позволит прусскому „волку“ убежать и скрыться, он обязательно вернется за добычей»[2146].

Во всем потоке милитаристских призывов едва были слышны отдельные голоса, призывавшие к осмотрительности и разуму. Делеклюз в Le Réveil писал, что перед тем, как объявить войну Пруссии, необходимо провести референдум[2147]. Однако подавляющее большинство левых и радикальных изданий также «горели» чрезмерным желанием продемонстрировать силу Франции восточному соседу.

В этой ситуации Наполеон III, как обычно, четко уловил общественное сожаление об ускользавшей победоносной войне. Поздно вечером 12 июля 1870 года он телеграфировал Оливье: «Страна будет разочарована, что мы можем сделать?»[2148]. Через несколько часов император одобрил решение кабинета министров Франции телеграфировать Бенедетти с указанием срочно встретиться с Вильгельмом I, чтобы потребовать соответствующих гарантий от Пруссии и добиться от короля обязательства никогда не позволять в будущем принцу Леопольду претендовать на испанскую корону[2149].

На исходе столь наполненного событиями 12 июля 1870 года в Сен-Клу состоялось тайное совещание Наполеона III, императрицы Евгении и министра иностранных дел Грамона, на котором они решали будущую судьбу страны. О чем шла речь на совещании, доподлинно неизвестно, но большинство исследователей склоняются к тому, что именно там было принято роковое решение о неизбежности войны с Пруссией. Ряд историков сходятся во мнении, что больной Наполеон III под мощным давлением императрицы и Грамона согласился с тем, что необходимо объявлять войну Пруссии[2150].

В свою очередь, в свете последних событий, глава прусского правительства к вечеру 12 июля решил не ехать в Бад-Эмс. Он попросил министра внутренних дел Пруссии графа Фридриха Эйленбурга встретиться с Вильгельмом I с заданием доложить королю его мнение о враждебности французской политики и необходимости отзыва прусского посла из Парижа, а также просить короля больше не встречаться с послом Франции[2151].

В соответствии с поручениями из Парижа в среду, 13 июля 1870 года, в начале десятого часа утра Бенедетти встретился с королем Пруссии Вильгельмом I, который в это время был на утренней прогулке. В ходе короткого разговора посол Франции попытался добиться у короля гарантий, что прусский король впредь никогда не согласится на выдвижение кандидатуры Гогенцоллерна на испанский престол в случае, если такие попытки возобновятся. На этот раз король был чрезвычайно взволнован новостями из Парижа и требованиями французов. Вежливо, но твердо Вильгельм I отказался давать какие-либо гарантии. По итогам переговоров Бенедетти телеграфировал Грамону: «Король категорически отказался уполномочивать меня передавать Вам такие гарантии»[2152].

В час дня Бенедетти попытался еще раз получить аудиенцию у короля, который в это время имел беседу с прибывшим из Берлина графом Эйленбургом. По совету графа Вильгельм I решил, что не будет снова встречаться с послом Франции, и просил передать Бенедетти, что ему больше нечего сказать по этому поводу[2153]. Через несколько часов король получил официальное письмо от Антона об отказе Леопольда претендовать на испанский престол и отправил своего адъютанта к послу Франции, чтобы вручить ему копию письма Антона[2154].

Однако навязчивый напор французов подействовал на Вильгельма I, и он поручил тайному советнику Министерства иностранных дел Генриху Абекену информировать главу прусского правительства о событиях дня и уполномочить от его лица Бисмарка сделать достоянием гласности все подробности встречи с Бенедетти[2155].

Вечером того же дня Бенедетти телеграфировал министру иностранных дел Грамону: «Король уполномочил меня телеграфировать Вам от его имени, что он дает свое добро на отставку принца Гогенцоллерна; но большего сделать неспособен»[2156].

На следующий день, 14 июля 1870 года, уезжая из Бад-Эмса, король имел короткую беседу с Бенедетти, в ходе которой сказал послу Франции, что дальнейшее обсуждение этой проблемы будет продолжено в Берлине между правительствами[2157].

Тем временем все шло к своей логической развязке. Кульминация июльской драмы достигла своего апогея в Берлине, и главным действующим лицом стал глава прусского правительства Бисмарк. Утром 13 июля Бисмарк был во власти тяжелых раздумий о возможной отставке. Весь день руководитель правительства Пруссии ожидал новостей из Бад-Эмса. Никогда ранее у Пруссии не было столь благоприятных внешнеполитических и военных обстоятельств для борьбы с Францией. Неразумные действия руководителей Франции, истерика, уже долгое время властвовавшая на улицах Парижа и на газетных полосах, давали отличный шанс для прусских политиков с оптимизмом смотреть в будущее. Военный блок правительства в один голос заверял о готовности армии к борьбе и о возможности достижения победы. Однако уступки в вопросе престолонаследия, продолжавшиеся прямые переговоры Вильгельма I с французским послом в Бад-Эмсе, нежелание короля доводить дело до разрыва с Францией ставили под сомнение все усилия прусского правительства последних лет. Столь долго и упорно выстраиваемое здание единого немецкого дома могло остаться недостроенным.

К вечеру 13 июля 1870 года в берлинской квартире Бисмарка встретились военный министр Роон и начальник Генерального штаба Мольтке[2158]. Разговор явно не клеился. Настроение у всех было подавленным. В это время Бисмарку принесли депешу из Бад-Эмса, в которой освещался ход последних переговоров между Вильгельмом I и Бенедетти. Поинтересовавшись мнением военных о готовности Пруссии к войне с Францией и получив утвердительный ответ, Бисмарк подправил депешу и приказал опубликовать ее. В исправленном виде телеграмма из простого информационного сообщения превратилась в резкий дипломатический документ, из чего следовало, что король Пруссии отказался разговаривать с послом великой европейской державы. Таким образом, Франции наносилось публичное оскорбление, которое должно было легко воспламенить и так до крайности взбудораженное французское общественное мнение. На этом и был построен весь расчет Бисмарка.

Более удачного дня для появления «Эмсской депеши», чем 14 июля, нельзя было и придумать. Утром текст телеграммы, правленный Бисмарком, появился в берлинских газетах, а вечером — в специальном приложении к парижским газетам[2159]. Хотя день 14 июля (день, когда в 1789 году в Париже была взята крепость-тюрьма Бастилия восставшим народом) официально во Второй империи не праздновался, настроение в городе было традиционно приподнятое. И именно в этот день появилась оскорбительная для французов телеграмма. «Это пощечина Франции»[2160], — сказал Грамон главе правительства Оливье после прочтения текста телеграммы.

Французские газеты просто пестрели заголовками и призывами. Например, газета Le Constitutionnel писала: «Пруссия нас оскорбляет! Позвольте нам перейти Рейн! Солдаты Йены готовы!»[2161]. Правительство Франции 14 июля провело срочное заседание, на котором решило немедленно объявить общую мобилизацию, а на следующий день объявить Пруссии войну. На заседании правительства присутствовала императрица Евгения, в своей речи она страстно и проникновенно призвала объявить Пруссии войну и убеждала тех членов правительства, кто все еще сомневался в правильности выбора курса на войну[2162].

Вечером 14 июля 1870 года улицы Парижа заполнили огромные толпы народа. Город был во власти крайне националистических настроений, которые уже не знали границ. Вот как описывал происходившее Ридли: «Студенты, которые еще год назад митинговали и выражали свою приверженность республиканцам, сейчас демонстрировали полную приверженность войне. Сейчас, как и в 1869 году, они пели „Марсельезу“, но уже кричали „Долой Пруссию! Долой Вильгельма! Долой Бисмарка! Да здравствует война!“. Были и такие, кто кричал „Да здравствует Император!“. Из толпы сторонников Интернационала прозвучало несколько выкриков за мир, но они сразу же потонули в многочисленных криках „Да здравствует война!“. Впервые за много лет полиция не делала попыток прекратить исполнение „Марсельезы“. На следующий день император дал указание полиции не препятствовать пению „Марсельезы“, неоднократно исполнявшейся на улицах и в ресторанах Парижа в течение нескольких последующих дней… Знаменитые профессиональные певцы свободно ходили по улицам и по многочисленным просьбам обывателей исполняли „Марсельезу“»[2163].

На следующий день, в пятницу, 15 июля 1870 года, в 9 утра в Сен-Клу состоялось совещание членов правительства Франции. На нем Грамон зачитал текст декларации об объявлении войны, над чем он работал совместно с Оливье. В этом документе ответственность за происходившее возлагалась на короля Вильгельма I, который не удостоил чести принять французского посла. Французское правительство посредством декларации информировало иностранные державы о сложившейся ситуации. Когда министр иностранных дел закончил читать текст документа, Наполеон III в восторге захлопал в ладоши[2164].

В 10 утра состоялись переговоры между Наполеоном III и графом Карлом Витцтумом, прибывшим в Париж со специальной миссией от австрийского императора Франца Иосифа. Австрийский посланник убеждал французского императора в необходимости срочного созыва международного конгресса для урегулирования спорных вопросов. Наполеон III в целом благосклонно отнесся к этой идее, но ответил, что «это не должно отвлечь нас от борьбы»[2165]. Затем он сказал австрийскому представителю, что не ожидает какой-либо помощи от Австрии в предстоящей войне, но единственное, что хотел бы просить, это послать австрийский корпус в Богемию, чтобы отвлечь часть прусских сил на австрийскую границу. Австрийский граф достаточно сдержанно отнесся к этому предложению и ответил, что «громоотвод в неправильном месте может привлечь молнию»[2166].

Примерно в это же время Бенедетти (только что прибывший в Париж из Бад-Эмса) встретился с Грамоном и Оливье, в беседе с которыми дал свою оценку переговоров с Вильгельмом I и в завершение описал сцену прощания с королем на вокзале Бад-Эмса, а также завершавшие разговор слова Вильгельма I: «Au révoir à Berlin»[2167] («До встречи в Берлине»). Грамон и Оливье остались непреклонны. По их мнению, Пруссия была достойна получить войну[2168].

Час дня, 15 июля 1870 года. Здания Бурбонского и Люксембургского дворцов окружены плотным кольцом полиции и конной жандармерии, которые сдерживают толпы парижан. Только что одновременно в Законодательном корпусе и в Сенате начались выступления соответственно главы правительства Оливье и министра иностранных дел Грамона. Их выступления, по сути, были одинаковыми, поскольку готовились заранее. Они оглашали решение правительства Франции объявить войну Пруссии и вносили на рассмотрение депутатов и сенаторов меры по военным приготовлениям страны (выделение военных кредитов, призыв новобранцев и т. д.). Под сводами притихших залов Бурбонского и Люксембургского дворцов гулко разносились слова: «С Вашего согласия мы тотчас же предпримем шаги, направленные на сохранение наших интересов, безопасности и чести Франции»[2169].

В Сенате рассмотрение закончилось быстрее, и сенаторы единогласно, стоя, бурными аплодисментами и выкриками поддержали меры правительства. В Законодательном корпусе разгорелись дебаты. Правые депутаты и центристы полностью поддержали меры правительства. Левые депутаты яростно выступили против. Глава правительства говорил снова и снова. В своих выступлениях он подчеркивал ответственность правительства, необходимость принятия решительных мер, угрозу со стороны Пруссии и т. д. Оппозиционные депутаты — Тьер, Гамбетта, Фавр, Араго, Симон, Гарнье-Пажес и другие — призывали к здравомыслию, предъявлению веских доказательств угроз со стороны Пруссии, выяснению всех обстоятельств переговоров в Бад-Эмсе. В частности, в своем выступлении Тьер говорил, что предупреждал правительство об угрозе еще в 1866 году, но представившийся случай представляется пустячным и формальным, который не стоит пролития крови французов[2170]. Однако его речь была прервана яростным шумом правых депутатов. Тьера обвинили в предательстве и антипатриотизме[2171] (вечером того же дня толпа выбила стекла в доме Тьера).

Депутат-бонапартист Гийом-Монперо под одобрительные возгласы и аплодисменты большей части депутатов громогласно бросил в зал: «Пруссия забыла Йену! Мы должны напомнить ей об этом!»[2172]. В завершение прений Оливье в очередной раз поднялся на трибуну и под гром аплодисментов и торжествующие выкрики заявил, что «с легким сердцем принимает на себя всю ответственность за войну. Я имею в виду с сердцем, не стиснутым раскаянием, уверенным сердцем и чистой совестью!»[2173]. Подавляющим большинством голосов (245 против 10) Законодательный корпус поддержал правительство[2174]. Решения Законодательного корпуса и Сената были встречены оглушительным ревом обезумевшей толпы.

Новость об объявлении войны быстро облетела Париж, и город опять оказался во власти ликующих масс. Огромная толпа пела «Марсельезу», потрясала горящими факелами и бесконечно кричала «Долой Пруссию! Долой Вильгельма! Долой Бисмарка! Да здравствует война! К Рейну!». Ни полиция, ни жандармерия не предпринимали попыток утихомирить парижан. Эта картина повторялась в столице несколько дней подряд. Во многих других городах страны происходили аналогичные выступления[2175].

В то время как в Париже решался вопрос мира и войны, железнодорожный состав с королем Вильгельмом I и кронпринцем Фридрихом Вильгельмом следовал из Бад-Эмса в Берлин[2176]. Но в отличие от предыдущей поездки, король и его окружение на этот раз увидели совсем другую страну. К этому моменту в Пруссии и других немецких государствах под влиянием новостей из Франции и шумной пропагандистской кампании местной печати начался стремительный процесс роста патриотических настроений населения. Расчет Бисмарка в конечном итоге оказался верным. Французские претензии и высокомерие задели самые чувствительные струны немцев — патриотизм и гордость. Многие вспомнили героические времена борьбы с наполеоновской Францией в начале века. Глава прусского правительства целенаправленно работал с печатью, и газеты каждый день давали немцам все новые и новые материалы об антинемецкой истерии во Франции. Они умело преподносили информацию о стремлении французов захватить Рейн и исконно немецкие земли, которую правительство Бисмарка обнародовало из секретных архивов[2177].

Призывы идти на Рейн и наказать Германию (хотя французские власти и печать имели в виду именно Пруссию, а никак не Германию в целом, рассчитывая на сочувствие южногерманских и некоторых северогерманских государств[2178]) гулко отдавались в немецких сердцах по всей Германии. Нарастало всеобщее чувство мести иноземным захватчикам, а также немецкого единения. Причем это чувство вспыхнуло во всех немецких государствах, в том числе и южногерманских.

Во всех населенных пунктах, через какие двигался королевский железнодорожный состав, Вильгельма I встречали шумные толпы местных жителей, которые приветствовали короля, пели национальные патриотические песни, гимны («Die Wacht am Rhein», «Deutschland, Deutschland über alles» и т. д.) и кричали «Krieg, wir wollen Krieg Majestat!»[2179] («Война, мы хотим войну, Ваше Величество!»). Вильгельм I уже знал о чрезмерно бурной реакции Парижа на «Эмсскую депешу». Прочитав в газетах ее текст, король сам сказал: «Это — война!»[2180]

В Бранденбурге в королевский поезд сели Бисмарк, Роон и Мольтке и всю оставшуюся до Берлина часть пути совместно с кронпринцем Фридрихом Вильгельмом убеждали монарха срочно объявить мобилизацию. Но Вильгельм I хотел сначала дождаться заседания Совета министров, которое должно было пройти на следующий день. По прибытии в Потсдам стало известно о решении французского парламента поддержать решение правительства об объявлении войны Пруссии и выделении военных кредитов. Больше у короля сомнений не было. Заранее подготовленный текст указа о мобилизации был подписан[2181].

В Берлине Вильгельма I и его спутников встречали огромные толпы народа. Кронпринц Фридрих Вильгельм сразу же сам зачитал текст указа о мобилизации, который бурно приветствовала толпа берлинцев[2182]. В эту ночь Берлин и многие другие города по всей Германии не спали. Толпы народа пели песни и требовали идти на Париж.

Во второй половине дня вторника, 19 июля 1870 года, специальный уполномоченный французского правительства в Берлине официально передал в прусское Министерство иностранных дел ноту об объявлении войны.

В это время при огромном стечении народа началась чрезвычайная сессия северогерманского рейхстага. Заседание парламента началось с тронной речи Вильгельма I. После речи короля глава прусского правительства, канцлер Северогерманского союза Бисмарк сообщил о получении французской ноты об объявлении Пруссии войны. В результате рейхстаг принял постановление об оказании помощи Пруссии в войне с Францией[2183]. В завершение своей работы члены рейхстага разразились громовыми криками в честь короля. Берлинцы с восторгом встретили решение парламента о войне с ненавистной Францией.

Во исполнение тайных договоров с Пруссией и под мощным патриотическим давлением южногерманские государства — Бавария, Вюртемберг, Баден и Гессен-Дармштадт — 19–20 июля 1870 года также объявили войну Франции.

* * *

Впервые со времен наполеоновских войн над Европой опять нависла тень большой войны. Несмотря на националистический угар, безудержно разливавшийся по обе стороны Рейна, у многих были мрачные предчувствия. Но были и те, кто полагал, что именно этот момент был высшим знаком благосклонности судьбы. «Какая удача, что французы совершили такое безумие»[2184], — говорил с улыбкой своим соратникам довольный Бисмарк.

Не было произведено еще ни одного выстрела. На границе не гибли люди. Во Франции и Германии шла мобилизация, и тяжелогруженые эшелоны с солдатами и военными грузами на левом и правом берегу Рейна, набирая скорость, устремлялись навстречу друг другу. Однако уже в этот момент стало ясно, что наполеоновская Франция проиграла свою дипломатическую битву бисмарковской Пруссии.

Южногерманские государства выступили на стороне Пруссии и Северогерманского союза. В сопредельных с Францией немецких государствах распространились панические настроения, ожидалось наступление французских армий, но чувство патриотизма и немецкого единения взяло вверх, и подавляющее большинство граждан встали под германские штандарты в борьбе с Францией. Одно за другим крупнейшие государства континента объявляли о своем нейтралитете: Австро-Венгрия — 18 июля; Великобритания — 19; Россия — 22; Италия — 23; Дания — 25.

Европейские газеты запестрели текстами проектов договоров, в которых Франция поглощала Бельгию, Люксембург, левый берег Рейна. Это были документы, так неосторожно составленные по просьбе Бисмарка французскими дипломатами после войны 1866 года. Теперь они просто «возвещали» всему миру, кто в «действительности» является агрессором, а кто выступает за мир.

О хитросплетениях тайной дипломатии самого Бисмарка мало кто еще тогда говорил в Европе. Реальные факты об «Эмсской депеше» впервые будут озвучены для широкой публики только в конце XIX века. Через многие годы в своих воспоминаниях Оливье с горечью будет говорить о канцлере Пруссии как самом главном зачинщике войны[2185].

Но в июльские дни 1870 года общественное мнение в Европе было обескуражено экспансионистскими намерениями Парижа и заняло благожелательную позицию по отношению к Пруссии и Германии. Таким образом, Франция оказалась в одиночестве против всей Германии и под ледяным градом осуждения остальной Европы.

* * *

Наполеон III решил взять командование на себя и выехать в действующую армию в Мец. Как уже не раз бывало ранее, императрица Евгения стала регентом[2186].

Однако кое-кто в ближайшем окружении Наполеона III был в ужасе от одной только мысли присутствия императора в действующей армии. Принцесса Матильда прямо заявила главе государства, что он настолько болен, что не может двигаться и даже находиться в седле[2187]. Император был непреклонен и считал, что в такую минуту должен быть со своими солдатами. Более того, он объявил, что четырнадцатилетний Принц империи также поедет с ним, чтобы исполнить свой долг[2188].

Французская пресса была полна трогательных материалов о доблести императрицы, которая первой заявила, что ее сын должен быть в армии, о прекрасном настроении самого принца, его сборах и так далее. Все это превратилось в еще более шумную пропагандистскую кампанию, когда 26 июля парижские газеты сообщили публике, что Франция выиграла первый бой: около городка Нидербронн состоялась перестрелка между французской и прусской кавалерией, в результате которой французы ранили пятерых немцев и захватили восемь лошадей, не понеся при этом потерь[2189].

Столица буквально жила в предвкушении быстрых и громких военных побед, которые должны были соответствовать триумфам Наполеона Великого в начале века. В эти же дни появилось обращение Наполеона III к народу Франции[2190]:

Французы!

В жизни народов бывают торжественные моменты, когда национальное чувство чести, бурно вскипая, становится непреодолимой силой, доминирует над всеми интересами и в одиночку руководит судьбами страны. Один из таких решающих моментов настал и для Франции. Пруссия, в отношении которой как во время, так и после войны 1866 года мы проявили самый примирительный настрой, не приняла во внимание наши добрые пожелания и наше стойкое терпение. Находясь на дороге вторжения, она повсюду вызывала недоверие, требовала чрезмерного вооружения и превратила Европу в лагерь, где царят только неопределенность и страх перед завтрашним днем. Последний произошедший инцидент показал нестабильность международных отношений и доказал серьезность ситуации. В условиях наличия новых претензий Пруссии мы объявили о своих протестах. Они были отклонены и сопровождались со стороны Пруссии презрительными действиями. Наша страна была с глубочайшим гневом возмущена этим обращением до такой степени, что тотчас же по всей Франции раздался клич, призывающий к войне. Нам остается только доверить наши судьбы силе оружия. Мы не ведем войну с Германией, независимость которой мы уважаем. Мы хотим, чтобы народы, составляющие великую германскую нацию, могли свободно распоряжаться своей судьбой. Для себя мы требуем установления такого положения дел, какое будет гарантировать нашу безопасность и обеспечивать наше будущее.

Мы хотим победить для установления прочного мира, основанного на подлинных интересах народов, и положить конец этому опасному государству, где все народы используют свои ресурсы, чтобы вооружиться друг против друга. Славный флаг, что мы снова разворачиваем перед теми, кто нас спровоцировал, тот же самый, который нес по всей Европе идеи цивилизации нашей великой революции. Он продолжает представлять те же принципы и вдохновлять на ту же преданность. Французы! Я собираюсь стать во главе доблестной армии, вдохновленной любовью к долгу и стране. Она уверена в себе, так как видела, как победа сопутствует ее маршу в четырех частях света. Я беру с собой сына, несмотря на его молодость. Он знает, какие обязанности накладывает на него его имя, и он горд разделить свою долю опасности с теми, кто сражается за свою страну. Да благословит Бог наши усилия! Великий народ, защищающий дело справедливости, непобедим!

Наполеон

Накануне своего отъезда в действующую армию 27 июля 1870 года в Сен-Клу Наполеон III принял посла Австро-Венгрии Меттерниха. Это была последняя попытка французов склонить австрийцев к военному союзу. В ходе беседы император обрисовал план предстоящей военной кампании. По его словам, уже были готовы две огромные армии: одна под командованием маршала Базена в Меце, другая — под командованием маршала Мак-Магона в Страсбурге. Они должны были, наступая, соединиться в Мангейме и, продвигаясь дальше вглубь Пруссии, отделить от нее новые захваченные немецкие территории и парализовать южногерманские государства. В конечном итоге сухопутные армии должны были соединиться с морскими силами, которые к тому времени полностью блокируют прусское побережье Северного и Балтийского морей[2191]. Австрийский посланник подробно записал речь Наполеона III и отправил в Вену. Однако и на этот раз Австро-Венгрия уклонилась от союза с Францией.

Перед тем как направиться на войну, Наполеон III с императрицей и ближайшим окружением посетили Мальмезон[2192]. Тихо прошлись по великолепному парку, зашли в дом и побродили по его комнатам. Многие вещи напоминали о людях, которые были когда-то живым воплощением уже далекой эпохи, эпохи Первой империи. Отсюда в конце июня 1815 года отправился в свою последнюю ссылку Наполеон I. Все ожидали, что император, как в былые годы, торжественно пройдет со своей гвардией по центральным улицам столицы и радостные крики парижан станут им добрым напутствием. На этот раз все было гораздо скромнее…

Утро четверга, 28 июля 1870 года. Превосходная погода неожиданно испортилась, небо затянулось тучами и порывистый северный ветер срывал ранние листья. Скромная железнодорожная станция Villeneuve-l’Étang в конце парка дворца Сен-Клу. Небольшой состав из шести вагонов. Группа людей, состоявшая из членов императорской семьи, министров, чиновников и прислуги, провожала Наполеона III и Принца империи. Император был спокоен, он подходил к каждому провожавшему и что-то говорил. Императрица Евгения также выглядела спокойно. Только у юного Лулу были красные глаза…

Наступила минута прощания. Евгения сделала шаг вперед, обняла мужа и тихим голосом произнесла: «Луи, выполни свой долг»[2193]. Повернувшись к сыну, она крепко его обняла, поцеловала и перекрестила.

Наполеон III и принц стояли у широкого окна императорского вагона, когда состав тихонько тронулся. Неожиданно в этот момент император о чем-то вспомнил. «Дюмануар, — позвал он одного из своих камергеров, — я не попрощался с тобой»[2194]. За окном проплыл парк Сен-Клу, вдалеке виднелись пригороды Парижа, а император в задумчивости все продолжал стоять у окна. Больше ни он, ни его сын не увидят дворец Сен-Клу, его замечательный парковый комплекс и Париж!

Глава 21

Катастрофа. Седан

Франко-прусская война, которая началась 19 июля 1870 года, была примечательна во всех отношениях. Это по-настоящему первая война промышленной эпохи, когда использовались самые современные методы ведения войны и виды оружия. Именно с этого вооруженного конфликта начинается отсчет последующих самых страшных войн в истории Европы — Первой и Второй мировых.

Война больше не была уделом небольших армий на относительно ограниченных территориях. Теперь войны становились делом всего государства и его народа, с мобилизацией всех ресурсов и возможностей. Чем быстрее проводятся мобилизационные мероприятия, тем больше шансов упредить противника и прочно взять в свои руки стратегическую инициативу.

Франция начала мобилизацию 14 июля 1870 года, Пруссия и государства Северогерманского союза — 15 июля, Бавария и Баден — 16 июля и Вюртемберг — 17 июля[2195]. По довоенным мобилизационным планам Франция (население — около 36–37 миллионов человек) должна была располагать к 1875 году армией в количестве 1 миллион 200 тысяч (800 тысяч — регулярная армия и 400 тысяч — резервисты), но в 1870 году регулярная армия насчитывала около 377 тысяч солдат и около 173 тысяч резервистов[2196].

Северогерманский союз (население — около 29–30 миллионов) — 930 тысяч (730 тысяч — регулярная армия и 200 тысяч — резервисты) и южногерманские государства (Бавария, Баден и Вюртемберг, население — около 8 миллионов) — 100 тысяч (80 тысяч — регулярная армия и 20 тысяч — резервисты)[2197].

Важной особенностью военного положения противоборствовавших сторон была степень завершенности осуществления военных реформ. В Пруссии реформы начались в конце 1850-х годов и, с учетом опыта войн с Данией и Австрией, к 1870-му были практически завершены. Во Франции реформы начались только в 1867 году под влиянием войны между Пруссией и Австрией в 1866-м.

Отличительной особенностью Пруссии было наличие великолепного Генерального штаба, во главе которого находился один из талантливейших новаторов военного дела Хельмут Мольтке. Благодаря его усилиям в предыдущее десятилетие была проведена коренная реформа прусской военной системы и создан Генеральный штаб со множеством функций, ставший впоследствии классическим прообразом штабной работы для всех остальных армий мира.

Мобилизация в прусской военной машине была одним из ключевых звеньев во всей системе подготовки к войне. К ней готовились самым тщательным образом много лет, поскольку считалось, что четкая и быстрая реализация мобилизационных мероприятий гарантирует успешное начало боевых действий и последующий разгром противника.

Многократно возросло значение железных дорог, которые с этого времени приобрели статус стратегического ресурса. Несмотря на железнодорожный бум во Франции во времена Второй империи, Пруссия превосходила противника по количеству и качеству железных дорог. Франция не имела в достатке стратегических железных дорог. Особенно это проявлялось в нехватке двухколейных дорог. Пруссия же располагала шестью линиями таких магистралей: три из Берлина, охватывавшие бóльшую часть севера и центра страны, а также три других линии — из Гамбурга, Дрездена и Мюнхена. У Франции было только четыре линии: Париж — Седан — Тионвиль, Париж — Мец — Форбах, Париж — Нанси — Хагенау и Бельфор — Страсбург. Еще одна важнейшая линия — Верден — Мец — находилась в стадии строительства, и если бы она была завершена к началу войны, то двухколейной магистралью были бы связаны все названные линии с городами Тионвиль, Форбах, Страсбург и Хагенау[2198].

Нерешенность вопросов с железными дорогами предопределила последующие проблемы Франции в период мобилизации и проведения других необходимых мероприятий. По мнению американского военного историка Джеффри Вавро, слабостью французской системы была «ее чрезмерная ориентация на одноколейные пути, по которым можно было организовать движение только в одном направлении. А германская железнодорожная сеть была двухколейной, что позволяло немцам в 1870 году перемещать к французской границе в среднем до 50 составов в день. Французы же перегоняли только 12. Поэтому французский состав мог перевезти лишь один пехотный батальон, эскадрон конницы, артиллерийскую батарею и соответствующие грузы. Чтобы собрать армейский корпус, французам требовалось три недели. Лучше организованные пруссаки выполняли эти задачи за три — семь дней»[2199].

Полностью солидарен со своим соотечественником и Стейнберг, который говорит, что «сроки мобилизационного развертывания прусской армии значительно сократились. К январю 1870 года на мобилизацию при помощи железнодорожного сообщения уже требовалось двадцать суток — на 260 процентов меньше, чем в 1867 году. При этом следует отметить, что по сравнению с 1866-м численность вооруженных сил увеличилась почти втрое, а мобилизационное пространство — в семь раз. Германские войска перебрасывались к французской границе как по заводскому конвейеру… На десятый день мобилизационного развертывания у французской границы выгрузились первые части, на тринадцатый день прибыли войска Второй армии, на восемнадцатый день численность войск уже составляла 300 тысяч человек»[2200]. За первые восемнадцать дней войны в Германии было мобилизовано 1 миллион 183 тысячи человек[2201].

Точные цифры и темпы перемещения войск к границе с Францией до сих пор являются предметом дискуссии между историками. Но большинство склоняется к тому, что к 5–6 августа 1870 года у границы с Францией были сконцентрированы следующие немецкие силы: Северогерманский союз — 382 тысячи пехоты и 48 тысяч кавалерии; южногерманские государства — 80 тысяч пехоты и 8 тысяч кавалерии. Общее количество германских войск — 462 тысячи пехоты, 56 тысяч кавалерии, 80 тысяч лошадей и 1584 единицы артиллерии[2202].

К началу августа немецкие силы расположились следующим образом:

— Первая армия общей численностью 50 тысяч находилась в прусской Рейнской провинции (Рейнланде), в районе реки Саар и крепости Саарлуис. Перед Первой армией ставилась задача прикрытия Рейнланда. Командующий — Карл Фридрих фон Штейнмец;

— Вторая армия (134 тысячи) находилась в Баварском Пфальце (Палатине) в районе города Кайзерслаутерн. Перед ней ставилась задача прикрытия Пфальца и подступов к Гессену и Майнцу. Командующий — принц Фридрих Карл Прусский;

— Третья армия (125 тысяч) находилась в Баварском Пфальце (Палатине) и Бадене, в районе городов Ландау и Карлсруэ. Перед Третьей армией ставилась задача прикрытия юга Пфальца и северного Бадена по Рейну от возможного броска французских войск со стороны Северного Эльзаса. Командующий — кронпринц Фридрих Вильгельм[2203].

С первых дней мобилизация во Франции разительно отличалась от подобных мероприятий в Германии. Вместо четко разработанного плана имелись общие контуры мобилизации, что сразу же привело к хаосу и заторам на железнодорожных магистралях. Некоторые частные железные дороги не хотели в полной мере помогать военным в ущерб сиюминутным коммерческим интересам.

Во многих местах происходило смешивание регулярных частей, резервистов, хозяйственных служб. Этому также способствовало решение французского командования ввести корпусную систему, которая отсутствовала в мирное время. Это, в частности, привело к тому, что 1-й корпус (конечный район дислокации — Страсбург) должен был комплектоваться войсками из Африки, 7-й корпус (Бельфор) — из региона Верхняя Савойя, 5-й корпус (Битче) — из района Лиона, 2-й и 3-й корпуса (Мец и Сент-Авольд) — из Парижа и Шалона, 4-й корпус (Тионвиль) — из Лилля[2204] и т. д.

Часто воинские подразделения передвигались отдельно от материальной части и порой двигались по железным дорогам в разные концы страны, где располагались соответствующие армейские склады. Нередко наблюдалась картина, когда прибывшие в пограничные департаменты подразделения не были обеспечены ни походным снаряжением, ни боеприпасами, ни провиантом. Так, часть подразделений, прибывших в Мец к концу июля, не была вооружена винтовками Шасспо, а те, кто их имел, часто были без патронов. Корпусная артиллерия в Страсбурге практически не имела снарядов. Хуже всего дело обстояло с запасами провианта. В Меце они не достигали и половины необходимой для армии нормы[2205].

Установленные сроки мобилизации также срывались из-за того, что войска прибывали из Африки и Италии, на это, как показала жизнь, потребовалось гораздо больше времени, чем планировалось изначально.

Выполняя стратегический план, французы к началу августа сформировали три армии:

— Лотарингская армия общей численностью 150–180 тысяч находилась в районе города-крепости Меца и прикрывала французскую территорию со стороны прусской Рейнской провинции (Рейнланда) вплоть до Баварского Пфальца (Палатина). Командующий — маршал Базен;

— Эльзасская армия (60–70 тысяч) находилась в районах города-крепости Страсбург и города-крепости Бельфор. Перед Эльзасской армией ставилась задача прикрытия французской территории в Северных Вогезах со стороны Баварского Пфальца (Палатина) и Бадена, а также на юге Вогезов по Рейну к Швейцарии. Командующий — маршал Мак-Магон;

— Шалонская армия (40–50 тысяч) находилась в тылу Лотарингской и Эльзасской армий, в военном лагере в районе города Шалон-сюр-Марн. Шалонская армия считалась резервной и при необходимости должна была оказать содействие двум впереди развернутым пограничным армиям. Командующий — маршал Канробер[2206].

Французская армия имела неоспоримое преимущество в стрелковом оружии. Высокоэффективная винтовка Шасспо с дальностью стрельбы 1500 метров и возможностью производить от 8 до 15 выстрелов в минуту значительно превосходила прусскую игольчатую винтовку Дрейзе 1849 года с дальностью стрельбы 600 метров и скорострельностью 4–5 выстрелов в минуту[2207]. Однако к началу боевых действий еще не вся армия была вооружена этими винтовками.

Зато в вопросе артиллерии Пруссия и ее союзники значительно опережали противника. Германские войска имели на вооружении крупповские стальные орудия, заряжаемые с казенной части. Дальность стрельбы достигала 3,5–4 тысяч метров. Французы же использовали устаревшие бронзовые орудия, заряжаемые с дульной части. Максимальная дальность стрельбы достигала почти 3 тысяч метров[2208]. Немцы имели перевес и в количестве стволов.

Сказать, что французы совсем не знали о наличии новых орудий и их использовании в Германии, было бы не совсем верно. Пушки, изготовленные на заводах Круппа, выставлялись на Парижской всемирной выставке 1867 года. Еще до войны французские специалисты имели возможность присутствовать на испытаниях крупповских стальных орудий, проводившихся в Бельгии и других странах. В определенной степени это можно объяснить не только косностью командования, но и тем, что французы рассчитывали на новое секретное оружие — митральезу.

Митральеза представляла собой артиллерийское орудие, состоявшее из 25 неподвижных стволов 13-миллиметрового калибра и производившее до 125 выстрелов в минуту на расстояние более 2 тысяч метров[2209]. По имеющейся информации, к 1870 году на вооружении французской армии состояло около 180–190 митральез[2210]. Проблема заключалась в другом: данное оружие являлось государственным секретом, и о его существовании было известно только узкому кругу офицеров. Артиллерийские расчеты, обслуживавшие митральезы, не смогли к началу войны пройти полноценное обучение и тренировки. Все это негативно сказалось в ходе боевых действий.

Еще одним преимуществом Франции было наличие великолепного военно-морского флота. Пруссия только после войны с Данией в 1864 году задумалась о полноценном развитии своего военно-морского флота и соответствующей инфраструктуры. Однако к началу войны Германия не могла составить на море даже подобие конкуренции своему противнику. Поэтому высшее французское командование рассчитывало использовать свои морские силы для блокады немецкого побережья и высадки крупных десантов[2211].

В 1867–1869 годах французское военное ведомство разработало план ведения войны с Пруссией. Основными разработчиками его были военный министр Ньель и генерал Шарль Фроссар. Согласно этому документу, намечалось сдерживать наступление прусских сил на общей франко-прусской границе и осуществить на юг, в обход прусской провинции Рейнланд, мощный бросок через Рейн в сторону Бадена и Баварии. Этими действиями французы хотели отделить Северную Германию от южно-немецких государств и соединиться с австрийскими войсками и, по возможности, с итальянскими. По мнению французского командования, к армии Второй империи также должны были присоединиться воинские контингенты из Южной Германии. Одновременно морское побережье Пруссии и ее союзников подлежало блокированию французским флотом с высадкой в нескольких местах крупного десанта. Предполагалось, что к морской операции присоединится Дания. Активное давление с юга и севера неизбежно привело бы Пруссию к краху[2212].

Прусский Генеральный штаб во главе с Мольтке в течение 18 месяцев также напряженно работал над своим планом ведения войны против Франции. В результате к 1870 году был подготовлен детальнейший документ. В нем предполагалось на первоначальном этапе на всем протяжении границы между немецкими государствами и Францией осуществлять маневренную оборону, а в последующем несколькими мощными ударными группировками из Рейнланда, Баварского Пфальца (Палатина) и Бадена осуществить прорыв между Мецем и Вогезскими горами вглубь Франции. Армии противника в Северо-Восточной Франции должны были оказаться под фланговыми ударами мобильных немецких корпусов, что в конечном итоге привело бы к их разгрому[2213]. После этого немецкие корпуса быстрыми передвижениями должны были блокировать и захватить Париж, а также наиболее важные стратегические пункты Северной Франции.

Небольшое повествование о военно-технических возможностях и планах ведения боевых действий следует, на наш взгляд, завершить упоминанием об одном из важнейших факторов, определившем последующие успехи германских войск. Это блестящая информационная победа Пруссии над Францией накануне войны[2214]. Германский Генеральный штаб несколько лет методично собирал информацию о своем противнике, театре боевых действий, экономическом и социальном развитии регионов противника, вплоть до материальных ресурсов, имевшихся на территории тех или иных департаментов Франции. Для этого использовались все каналы — от простых наемных работников и туристов из Германии во Франции до дипломатов и разведчиков. Спустя какое-то время Наполеон III с горечью скажет, что французы до войны ничего, по сути, не знали о своем противнике.

* * *

В Мец Наполеон III прибыл вечером 28 июля 1870 года. К удивлению солдат, император не проследовал верхом на бравом коне с вокзала до отеля «Европа», где был оборудован императорский штаб, а скромно поехал в открытой коляске[2215]. Болезненное состояние уже не позволяло ему показывать свои кавалерийские навыки. Однако это было государственной тайной, и в армии не должны были об этом знать, но определенные неодобрительные разговоры постепенно начинали преследовать главу государства.

На улицах города появилось воззвание императора, обращенное к армии[2216].

Солдаты!

Я собираюсь стать во главе армии, чтобы защитить честь и землю Отечества. Вы готовитесь сразиться с одной из лучших армий в Европе, но другие противники, столь же храбрые, не смогли устоять перед вашей доблестью. То же самое повторится и сейчас. Начинающаяся война будет долгой и тяжелой, поскольку она будет вестись на территории, покрытой крепостями и препятствиями. Но нет ничего сложного для солдат Африки, Крыма, Италии и Мексики! Вы еще раз докажете, на что способна французская армия, воодушевленная чувством долга, основанная на дисциплине и вдохновленная любовью к Отечеству. Какой бы дорогой мы ни пошли за пределы наших границ, мы найдем славные следы наших отцов. Мы докажем, что достойны их. Вся Франция следует за вами с пылкой надеждой, и глаза всего мира обращены к вам. Судьба свободы и цивилизации зависит от нашего успеха. Солдаты! Пусть каждый выполнит свой долг, и Бог войны будет с нами.

Императорский штаб, Мец, 28 июля 1870 года

Наполеон

С первого часа нахождения в Меце Наполеон III начал получать информацию из различных источников о проблемах с мобилизацией армии и осознавать весь масштаб неподготовленности Франции к ведению наступательной войны. Начальник штаба маршал Лебёф доложил, что по состоянию на 28 июля, в Меце имеется только 100 тысяч солдат вместо запланированных 150 тысяч, в целом по армии — 202 тысячи солдат вместо 385 тысяч, нет в достаточном количестве винтовок, артиллерии, боеприпасов, провианта и фуража. Многие грузы запаздывали. Принимаемые меры, по словам начальника штаба, не позволяли в ближайшее время существенно улучшить ситуацию[2217]. Доклад Лебёфа поразил Наполеона III. В тот же вечер в руки императора попали письма от солдат и офицеров[2218], в которых также рисовалась отнюдь не радужная картина хода мобилизации, текущего состояния армии и бесконечные просьбы оказать помощь.

Поздно вечером в отеле «Европа» состоялось совещание, на котором присутствовали император, маршалы Лебёф, Базен и генерал Бартелеми Лебрён. Обсуждались планы действий французских войск. Лебёф и Лебрён потребовали от Базена как командующего Лотарингской армией изложить план наступательных операций[2219]. Однако Базен уклонился от озвучивания всяких наступательных предложений, аргументируя это тем, что армия еще не отмобилизована в полной мере.

К этому времени император ознакомился с различными донесениями, в том числе от маршала Мак-Магона и корпусных командиров. Большинство склонялось к оборонительной тактике на первоначальном этапе военных действий. Под влиянием этих донесений и в результате совещания 28 июля Наполеон III приостановил любые наступательные действия французской армии[2220].

Тем временем в ставку постоянно поступала информация о настроениях в столице. В Париже ждали активных действий и эффектных побед. Время шло, а наступления все не было. Взбудораженное общественное мнение могло резко измениться в обратную сторону. Ситуация могла выйти из-под контроля. Армейское командование стало заложником политики.

29 июля Наполеон III со штабными офицерами проинспектировал корпус генерала Фроссара в районе пограничного городка Сент-Авольд[2221]. Фроссар предложил перейти границу и захватить город Саарбрюккен, что давало определенные стратегические преимущества в контроле над железной дорогой и рекой Саар. Наполеон III согласился с этими предложениями.

31 июля в Меце состоялся военный совет под председательством императора, на котором присутствовали маршалы Базен, Мак-Магон, Лебёф, генералы Лебрён, Фроссар и другие высшие офицеры. На совещании стало окончательно ясно: мобилизационные мероприятия не завершены, а информация о силах и расположении противника практически отсутствует. В этой ситуации было решено захватить Саарбрюккен, а Базену — сделать вылазку в направлении крепости Саарлуис с целью получения данных о прусских войсках. Все присутствовавшие договорились, что в ближайшее время больше не следует предпринимать никаких активных наступательных операций.

2 августа 1870 года французы переправились через реку Саар и после непродолжительного ожесточенного боя захватили Саарбрюккен. Потери французов составили 86 убитыми и ранеными, а пруссаков — 83[2222]. Поле боя посетили Наполеон III и Принц империи. Причем император приветствовал свои войска верхом на лошади. «Наступая, наша армия пересекла границу и вторглась на территорию Пруссии. Луи сейчас получил боевое крещение и сохранил пулю от мушкета, в качестве сувенира… Он был удивительно спокоен на протяжении всего боя»[2223], — телеграфировал Наполеон III императрице Евгении. Это была только часть правды: император, проведя утро в седле, буквально свалился с лошади на руки своего адъютанта. «Ваше величество страдает?» — спросил удивленный офицер. «Я ужасно страдаю, — выдохнул бледный Наполеон III. — Я бы предпочел немного пройтись. От этого мне становится легче»[2224].

Французские газеты ярко расписали этот бой, стойкость армии, полководческие таланты императора и мужество Принца империи, который взял себе на память «пулю Саарбрюккена»[2225]. Пресса назвала победу великой и призвала двигаться дальше на Берлин. Париж ликовал!

Однако настоящая война еще и не начиналась. К французской границе уже грозно двигались колонны германских армий. Продолжая теряться в догадках о возможностях и планах противника, французское командование приостановило все боевые действия. К началу августа французская армия была растянута тонкой линией на всем протяжении франко-германской границы. Этим и решили воспользоваться немцы.

4 августа 1870 года части Третьей немецкой армии перешли границу у города Вейсенбурга и разгромили французскую дивизию Абеля Дуэ[2226]. Началось вторжение в Лотарингию и Эльзас. Получив сообщение о поражении в Вейсенбурге, генерал Фроссар начал спешно отводить войска из Саарбрюккена обратно на территорию Франции. Однако на следующий день его корпус был атакован двумя германскими армиями у Шпихерна и после тяжелого многочасового боя разгромлен[2227]. В это же время восточнее, у Фрёшвилле — Вёрта, войска маршала Мак-Магона также неудачно сражались против армии Фридриха Вильгельма. Французы потерпели сокрушительное поражение и стремительно отступили вглубь страны[2228].

Отрывистые сообщения о переходе германских войск в наступление и нескольких сражениях, развернувшихся вдоль границы, дезориентировали французское командование. Император требовал от подчиненных доложить ему полную и ясную картину происходившего. Однако толком никто ничего не знал. Через несколько часов стало понятно, что Фроссар потерпел поражение у Шпихерна.

В ночь с 6 на 7 августа Наполеон III приказал подготовить поезд для своего отъезда в Сент-Авольд, чтобы совместно с маршалом Базеном подготовить план наступления на пруссаков[2229]. Однако телеграмма от маршала Мак-Магона, пришедшая вечером 7 августа, в которой сообщалось о тяжелом поражении у Фрёшвилле-Вёрта и отступлении остатков его армии на запад, окончательно подтвердила, что приграничное сражение французами проиграно. Началось вторжение немцев во Францию.

Париж был в состоянии возбуждения. 6 августа в столице распространились ложные слухи о большой победе Мак-Магона над Фридрихом Вильгельмом, что вылилось вначале в празднества, а после дезавуирования этих слухов и поступления информации об отступлении Фроссара — в массовые недовольные выступления против правительства[2230].

7 августа 1870 года императрица Евгения получила телеграмму от Наполеона III, в которой говорилось, что армия потерпела двойное поражение у Фрёшвилле и Шпихерна. Император убеждал ее объявить в стране осадное положение и готовиться к защите Парижа[2231]. К вечеру 7 августа Евгения вернулась в Париж из Сен-Клу, чтобы на месте контролировать ситуацию в городе, и телеграфировала Наполеону III с просьбой предпринять что-нибудь для отражения прусского наступления[2232].

Императрица отклонила предложение Оливье об аресте всех оппозиционных депутатов и закрытии газет. Она также настояла, вопреки мнению главы правительства, на созыве обеих палат парламента[2233]. Кроме того, отказалась сделать генерала Трошю военным министром. В Париже и столичном регионе было объявлено осадное положение. Императрица обратилась с воззванием к народу[2234].

Французы!

Начало войны было не в нашу пользу, мы потерпели поражение. Так не дрогнем же перед невзгодами и попытаемся исправить положение. Соберемся в одну партию, партию Франции, под одно знамя — знамя национальной чести! Верная своему долгу, я буду в первых рядах там, где угрожает опасность, чтобы защитить знамя Франции! Я призываю всех добропорядочных граждан соблюдать порядок. Устраивать беспорядки — это значит вступить в сговор с нашими врагами.

Евгения

Ближайшему окружению Евгения говорила о необходимости энергичной и решительной борьбы. Она намеревалась защищать Париж и одновременно в Туре организовать второе правительство, которое должно будет взять на себя защиту юга страны.

9 августа 1870 года открылось чрезвычайное заседание Законодательного корпуса, оппозиционные депутаты потребовали отставки правительства и смены военного командования. Обсуждение носило исключительно бурный характер. Предложение было отклонено большинством депутатского корпуса. На работу депутатов накладывали отпечаток радикальные настроения населения Парижа, поскольку заседание происходило параллельно с многочисленными манифестациями, участники которых требовали отставки правительства.

Под влиянием этих событий вечером 9 августа 1870 года Оливье подал в отставку. Новым главой правительства (и одновременно военным министром) был назначен генерал Шарль Кузен-Монтобан, граф де Паликао[2235]. Генерал был одним из героев войны в Китае в 1860 году, и императрица полагала, что в такой ситуации его авторитет сможет сцементировать общество на борьбу с внешним врагом.

Тем временем в главной французской ставке в Меце царила полная неопределенность. Как это ни удивительно, но болезненные поражения 6 августа не привели ни к консолидации командования, ни к решительным шагам по организованному отводу войск из Лотарингии-Эльзаса, формированию резервов, выстраиванию эффективной оборонительной линии и т. д. Главнокомандующий то принимал решения, то отменял их. 6 августа он собирался срочно ехать в Сент-Авольд для организации контрнаступления, 7 августа — в Шалон для сбора резервной армии, 9 августа — в Париж для организации обороны столицы и формирования новых корпусов. При этом ни одно из решений не было реализовано.

Негативное влияние на императора оказывали и политические события в столице, а также нервная реакция на них императрицы. Опасаясь революционных выступлений, Евгения в ущерб необходимым стратегическим действиям настойчиво требовала от супруга не приезда в Париж, а наступления на врага. Это все привело к тому, что действия и решения верховного командования начали окончательно диктоваться не военной необходимостью, а политической целесообразностью[2236].

Под влиянием событий 9 августа в Париже и требований Законодательного корпуса император снял с поста начальника штаба Лебёфа 11 августа, а командование всеми войсками в районе Меца поручил Базену[2237]. Был выработан следующий план дальнейших действий. Войска концентрируются в Меце. Его укрепленный район должен сдержать дальнейшее наступление немцев и в оборонительных боях их измотать. Войска под командованием Мак-Магона отходят в направлении Сарребурга и Люневиля с целью выхода к Шалону, где формируется резервная армия. С запада и юга страны подтягиваются дополнительные войска в Парижский укрепленный район.

Тем временем немецкое командование было недовольно тем, что не удалось всю французскую армию втянуть в приграничное сражение и разбить ее. Теперь германские армии были вынуждены устремиться на запад за отступающим противником.

13 августа Наполеон III сообщил Базену, что выезжает в Шалон по дороге, ведущей на Верден, и приказал начать с 14 августа общий отход армии по этой дороге. Этот приказ императора Базен игнорировал и задержал его передачу дальше в войска[2238]. Как выяснилось позднее, эта задержка основных сил в Меце имела губительные последствия. К 14 августа части Первой и Второй армий вплотную приблизились к крепости с востока, а некоторые корпуса Второй армии начали глубоко охватывать Мец с юга. Расчет германского командования строился на том, чтобы не дать войскам Базена переправиться через Мозель и уйти на запад, в сторону Парижа[2239].

14 августа восточнее Меца, у местечка Борни, произошло сражение, которое не выявило победителя, но его важным итогом стало то, что французская Рейнская армия не смогла полностью переправиться на западный берег и оторваться от противника[2240].

После сражения у Борни, раненный в плечо, Базен пересек Мозель и доехал до Гравелота, где и заночевал в трактире. Там уже находился Наполеон III с сыном. Состояние императора было ужасным. Камень в мочевом пузыре причинял невыносимую боль при любом толчке, отчего императора время от времени охватывали судороги. Даже отправление естественных надобностей уже было невозможно без помощи врачей.

На рассвете 16 августа Наполеон III и юный принц уже были на ногах. Маршал поприветствовал императора и Принца империи, которые собирались уезжать, а затем обернулся к штабным офицерам, «недвусмысленно выразив свое удовлетворение»[2241]. В половине пятого утра император с сыном, отдав последние несущественные распоряжения и пожелав Базену доброй встречи в Шалоне, попрощались с ним и в сопровождении эскорта драгун и кирасир отбыли в направлении Вердена, откуда по железной дороге отправились в Шалон.

В тот же день отступавшие войска Базена вступили в бой у Марс-ла-Тур — Резонвиля с частями Второй германской армии[2242]. Несмотря на преимущество французов в численности, принц Фридрих Карл решил любой ценой остановить отход противника на запад. Это ему удалось. Не пробив себе путь на Шалон, Рейнская армия уже через день была вынуждена сражаться и с Первой, и со Второй армиями у Гравелота — Сен-Прива. Это сражение стало самым крупным во всей кампании. В результате войска Базена отступили обратно в Мец, который был блокирован немцами[2243].

Вечером 16 августа в железнодорожном вагоне третьего класса Наполеон III и Принц империи прибыли в Шалон[2244]. Утром следующего дня сюда же начали подходить войска маршала Мак-Магона. Без преувеличения можно говорить, что Мак-Магон смог навести некоторый порядок во вверенных ему войсках и оторваться от преследования Третьей германской армии. Это в тех обстоятельствах уже была неплохая новость для императора и властей в Париже.

Правда, в самой столице было неспокойно. Новое правительство обещало предпринять самые энергичные меры для организации борьбы с врагом. Оппозиционные депутаты были недовольны графом Паликао в качестве главы правительства. Развернулась ожесточенная борьба за должность командующего столичным гарнизоном вместо ушедшего в отставку маршала Барагэ д’Илье. Те кандидатуры, которые хотела видеть императрица-регент (маршал Канробер, генерал Жюль Сумон и другие), не устраивали оппозицию и общественность. Наибольшей популярностью стал пользоваться генерал Трошю, который славился еще с довоенных времен своим критическим отношением к военной системе империи[2245]. Он требовал начать формирование системы обороны Парижа на его дальних подступах и сохранять коммуникации между столицей и южными районами страны. Кроме слов, Трошю демонстрировал свое желание действовать. Однако императрица откровенно недолюбливала генерала. Трошю был послан в Шалон для формирования 12-го корпуса.

17 августа император провел совещание, на котором присутствовали принц Наполеон, маршал Мак-Магон, генерал Трошю, начальник штаба 12-го корпуса генерал Шмитц, командующий Мобильной гвардией генерал Жан Берто. Император большей частью был молчалив и задумчив, говорил очень кратко. На его физическом состоянии сказалась дорога в Шалон. Несколько часов тряски в железнодорожном вагоне отзывались острой мучительной болью. Единственное, что смогли сделать врачи, несколько уменьшить страдания своего пациента посредством наркотических средств. Следствием этого лечения был отрешенный апатичный вид императора.

Главную роль в ходе совещания на себя взяли принц Наполеон и Трошю. Разговор сразу же пошел о ситуации в столице и надвигавшейся революции. Принц горячо убеждал Наполеона III в необходимости принятия решительных действий, призывал показать армии и стране, что именно он лидер. «Вы, — обращался принц к главе государства, — уже раз отреклись от управления правительством в Париже. Потом от командования армией в Меце». «Это правда. Похоже, что отрекся!»[2246] — пробормотал император. Поэтому сейчас Наполеон III, по мнению принца Наполеона, должен был возглавить Шалонскую армию и идти с ней в Париж. Там он должен возглавить правительство, и если «суждено пасть, то, по крайней мере, сделать это, как делают люди»[2247]. Наполеон сидел совершенно удрученный и подавленный болью и отчаянием. Однако аргументы родственника начали действовать, и император ответил, что следует посоветоваться с императрицей. Принц в очередной раз резко прервал Наполеона III: «Посоветоваться с регентом? Разве не вы суверен? Это нужно сделать немедленно!»[2248]

Со своей стороны, Трошю говорил, что он прекрасно знает настроение населения столицы и ради спасения династии готов взять на себя всю власть над городом. Он предлагал двинуть в Париж армию во главе с Мак-Магоном, который должен взять под свой контроль форты вокруг города. Сам же Трошю подготовит город к встрече с императором.

В конце концов все согласились, что Трошю передаст командование 12-м корпусом генералу Лебрёну, а сам с Мобильной гвардией сегодня же вечером возвратится в Париж[2249]. По распоряжению Наполеона III Трошю был назначен «губернатором Парижа и командующим всеми вооруженными силами, которые должны обеспечить оборону столицы»[2250]. Вслед за ним через несколько дней должна была двинуться к столице и армия Мак-Магона. Удивительно, но на совещании не шла речь о ситуации в Меце, о помощи Рейнской армии и взаимодействии с ней. Насущнейшие вопросы обороны и борьбы с внешним врагом отошли на второй план.

По прибытии в столицу Трошю тотчас же поехал к императрице Евгении и вкратце пересказал ей решения, принятые на совещании в Шалоне, а также показал императорский рескрипт о своем назначении губернатором Парижа. С большой неохотой Евгения приняла это назначение, но срочно телеграфировала императору, что полагает сейчас невозможным его возвращение, поскольку это негативно скажется на ситуации в городе[2251].

Под влиянием этой телеграммы Наполеон III снова поменял свое решение и отказался ехать в столицу. Он остался в военном лагере в Шалоне. Принц Наполеон отправился во Флоренцию, чтобы убедить своего тестя, короля Виктора Эммануила II, оказать помощь Франции.

Тем временем в Шалоне понятия не имели о большом сражении, произошедшем у Гравелота — Сен-Прива. 19 августа 1870 года маршал Базен надиктовал следующее послание Наполеону III: «Войска устали от бесконечных сражений, которые не позволяют им приходить в себя; им нужно позволить отдохнуть в течение двух или трех дней… Я все еще считаю необходимым переместиться к северу и бороться за выход через Монмеди на дорогу Сент-Мену — Шалон, если она не слишком будет перекрыта; если она будет закрыта, то я пойду через Седан и Мезьер к Шалону»[2252].

Немцы предусмотрительно перерезали телеграфное сообщение между Мецем и Шалоном, поэтому связь между двумя армиями была сопряжена с большими трудностями. Более того, германское командование дорожило каждой минутой. За несколько дней немцы полностью окружили французскую армию (переименованную в Армию Мец) в крепости и сформировали осадную армию под командованием Фридриха Карла. Оставшиеся силы были сведены в Четвертую армию под командованием кронпринца Альберта Саксонского. Перед ней была поставлена задача ускоренным маршем достичь реки Мёз (Маас) и начать преследование армии Мак-Магона[2253]. К этому моменту Третья германская армия уже была на подходе к Шалону.

Как это разительно отличалось от действий французов! Командование в Шалоне и понятия не имело, что теперь армия Мак-Магона находилась под ударом с двух сторон и ее судьба зависит от скорости принятия верных решений и их реализации.

Во исполнение приказов королевской ставки 130-тысячная Четвертая (Мёзская) армия 21 августа начала свой путь на запад и к 23 августа продвинулась к Вердену. Одновременно 180-тысячная Третья армия наследного принца Фридриха Вильгельма, переправившись через Мозель, к 20 августа достигла реки Мёз (Маас), а к 24 августа — реки Марна. На всем протяжении движения обеих армий французы сопротивления не оказали. Сильные современные крепости Верден и Туль были взяты в осаду.

В то время как немцы форсированным маршем продвигались вглубь страны, в стане французского верховного командования наблюдались разброд и шатание. Императрица Евгения, граф Паликао и председатель Сената Руэр буквально засыпали армейскую ставку в Шалоне посланиями, в которых требовали идти на выручку Базену[2254].

В этот момент император окончательно пал духом, отпустил бразды правления армией, страной и полностью подчинился ходу событий. Не было лидера, не было авторитета, не было организующей силы, а был только чрезмерно больной страдавший человек, который не исполнял свой долг по отношению к множеству людей, присягавших и доверившихся ему. Теперь он только следовал вместе с армией вне «зависимости от пункта назначения»[2255]. Командование фактически было передано маршалу Мак-Магону. Наполеон III, который более двадцати лет правил страной, был творцом и вдохновителем Второй империи, сейчас только беспрекословно выполнял команды из Парижа. Как император сам сказал в эти дни, он был «лишен прав, которые имел от нации… и наблюдал, как армия шла в пропасть прямо на его глазах». «Бессильный свидетель безнадежной борьбы», Наполеон III чувствовал, что его «жизнь и смерть сейчас совершенно не имеют значения»[2256]. Это была поистине личная и политическая трагедия главы государства. Государства, в котором он уже ничего не решал и ни на что не влиял.

В скором времени длинная вереница повозок с Наполеоном III и его богатым императорским скарбом, уныло плетущаяся вместе с армией по раскисшим от дождей дорогам Северной Франции, стала поводом для насмешек солдат[2257]. К вечеру 20 августа в 40 километрах от Шалона были замечены немецкие конные разъезды[2258]. Это обстоятельство ускорило развязку. 21 августа по приказу Мак-Магона армия выступила в сторону Реймса[2259]. Подразумевалось, что от Реймса удобно идти на Мезьер для соединения с уходившей по северному пути из Меца армией Базена, а также при необходимости прикрыть Париж. Специальные кавалерийские подразделения разрушили склады и подожгли оставшееся армейское имущество в Шалоне.

К вечеру 21 августа в Реймс приехал председатель Сената Руэр. За несколько часов до этого в город начали входить передовые части Шалонской армии, но маршал Мак-Магон уже находился на месте. Он был обеспокоен отсутствием информации о точном местонахождении противника, тяжелым переходом армии и неопределенностью своего положения.

Руэр подготовил проект императорского рескрипта о назначении Мак-Магона верховным командующим Шалонской армией и всеми вооруженными силами Парижа и столичного региона. В ходе встречи он неожиданно высказал сомнения в необходимости двигаться на помощь Базену. Маршал отреагировал аналогично: «Невозможно спасти Базена. У него нет боеприпасов, никаких поставок, он будет вынужден сдаться, и мы прибудем слишком поздно»[2260]. Руэр также подготовил проект обращения Мак-Магона, в котором говорилось о намерении сделать из Шалонской армии ядро новой национальной армии, готовой бороться с пруссаками. В тот же день Руэр отбыл в Париж, где столкнулся с недовольством императрицы Евгении, поскольку действовал вопреки ее намерениям.

Через несколько часов Мак-Магону доставили сообщение от Базена, написанное 19 августа. В нем говорилось, что армия Меца не будет оставаться в крепости, а будет прорываться на дорогу в сторону Сент-Мену или Седана и что она уже, скорее всего, выдвинется для соединения с Мак-Магоном. Это злосчастное сообщение повлияло на решения Мак-Магона. Он отменил свое распоряжение о движении в столицу и сообщил об этом правительству в Париже. Он также проинформировал Базена и графа Паликао, что намерен двигаться на Монмеди и через два дня будет в департаменте Эна[2261]. Шалонская армия выступила 23 августа.

Шли проливные дожди, и дороги совершенно раскисли. Шалонская армия, растянувшись на многие километры, медленно брела из Реймса в Сюип. Обремененная многочисленными повозками, грузами, боеприпасами, снаряжением, артиллерией, армия по ходу марша совершенно упала духом. Дисциплина была на низком уровне.

В середине армейских колонн тащились повозки с императорским имуществом. В углу своей кареты сидел бледный император, мучительно страдавший от болей, причиняемых камнем в мочевом пузыре, которые только усиливались от тряски на плохих, размытых дождем дорогах. Как-то, не выдержав, Наполеон III остановил карету. Выкарабкавшись, он уперся головой о дерево. «Ах, — прошептал он адъютанту, — если бы я только мог умереть»[2262].

Хотя в Реймсе были склады продовольствия, командование и интендантские службы не смогли организовать его эффективное распределение. Уже через несколько дней в армии начался голод, имели место многочисленные случаи грабежа местного населения. В ответ жители припрятывали продовольствие и закрывали свои дома, что еще больше ожесточало солдат Шалонской армии.

Вплоть до 26 августа Шалонская армия шла на восток. Мак-Магон уже несколько дней не получал известий от Базена и усомнился в целесообразности дальнейшего движения. Мак-Магон послал в адрес Базена следующее взволнованное сообщение: «Я не думаю, что могу продолжать двигаться на восток без наличия новостей от Вас и не зная Ваших планов; если армия Наследного Принца идет на Ретель, я должен буду отступать»[2263].

Несмотря на свое недомогание, Наполеон III не потерял остатки здравомыслия. На рассвете 27 августа он приказал своему сыну, Наполеону Эжену, покинуть армию и с небольшой свитой офицеров и слуг отправил к границе с Бельгией. По словам Аронсона, «Лулу знал, что он должен подчиниться приказу. Император выглядел спокойно, почти не выдавая свои чувства, но внутренне, наверно, его сердце разрывалось. Увидит ли он когда-нибудь Луи снова? Он был уверен, что его собственная смерть не заставит себя долго ждать. Это было их последнее объятие?»[2264]

На следующий день Мак-Магон, непрерывно получая сообщения о немецких патрулях, отправил письмо Базену, что изменяет движение армии с восточного направления на северное, в сторону Мезьера[2265]. Сообщение аналогичного содержания было направлено также в адрес графа Паликао. Именно это сообщение главе правительства сделало гибель армии Мак-Магона неизбежной. Ответ графа Паликао был быстр и имел катастрофические последствия: «Если Вы оставите Базена, в Париже вспыхнет революция и Вы подвергнетесь нападению всеми вражескими силами… У Вас есть по крайней мере тридцать шесть часов, пока подойдет Наследный Принц, возможно, сорок восемь; перед Вами никого нет, кроме слабой части сил, блокирующих Мец… Здесь все чувствуют необходимость освобождения Базена и испытывают напряженное беспокойство, с которым мы следим за Вашими передвижениями»[2266]. Чего было больше в этом ответе графа Паликао — незнания реальной ситуации или чисто политического расчета на сохранение любой ценой династии Бонапартов на троне? Скорее всего, истина где-то посередине. С одной стороны, граф Паликао, как ставленник императрицы Евгении, естественно, предпринимал все усилия для сохранения действовавшей династии у власти и монархического строя в целом. С другой стороны, французское правительство в полной мере не владело всей ситуацией и не знало истинного положения дел.

В течение последующих дней Мак-Магон получил сразу несколько оптимистических депеш от графа Паликао[2267], в которых тот сообщал о низком моральном духе германской армии, дизентерии и тифе, распространившихся в немецких войсках, о политических разногласиях между немецкими государствами и скором вступлении Австро-Венгрии в войну на стороне Франции.

Завершением всех обращений главы правительства стала телеграмма с категоричным текстом следующего содержания: «От имени Совета Министров и Тайного Совета я требую, чтобы Вы оказали помощь Базену, используя преимущество в тридцать шесть часов марша, которые Вы имеете перед Наследным Принцем Пруссии»[2268]. Именно эта телеграмма стала апофеозом непонимания действующей власти сложившейся ситуации и морального разложения государственного аппарата Второй империи. Историк Майкл Ховард справедливо говорит, что в условиях, когда немецкая кавалерия уже вгрызалась во фланги французской армии, эти послания графа Паликао потеряли всякий здравый смысл. Но Мак-Магон был солдатом и был обязан выполнять приказы. Он не был человеком, кто берет на себя инициативу или угрожает отставкой. Из императорского штаба были получены тихие и хныкающие слова протеста, но Наполеон III в еще большей степени, нежели Мак-Магон, был неспособен взять на себя бремя ответственности и осуществлять командование[2269].

Подчиняясь приказу главы правительства, Мак-Магон начал движение армии в надежде переправиться через Мёз (Маас) ниже городка Стене. Последняя надежда на спасение была упущена…

* * *

На этом месте, уважаемый читатель, мы сделаем паузу и выполним обещание, которое прозвучало в начале книги, а именно: подробно разобраться в том, что связало Наполеона III с Седаном в те дни. Ведь это его так волновало в последнюю минуту жизни.

Полночь, 30 августа 1870 года, Седан.

По темным улицам города в полном молчании медленно шла небольшая группа офицеров, обходя шумные питейные заведения, откуда доносились громкие голоса. Иногда между ними завязывался разговор, но он быстро угасал. Время от времени офицеры останавливались, чтобы вглядеться в дощечки на стенах домов, на которых были написаны названия улиц.

Вскоре они подошли к небольшой площади Тюренна и через несколько минут оказались на улицу Префектуры. «Сир, мы пришли!» — раздался голос, обращенный к коренастому, чуть прихрамывавшему генералу. Они сделали еще несколько десятков шагов вдоль решетчатого забора и оказались у закрытых ворот супрефектуры. Казалось, что в здании никого нет. Ворота и двери были закрыты, решетки опущены. Ни единого проблеска огня. Пришлось ждать еще какое-то время, пока ворота открыли и офицеров впустили в здание.

В комнате, куда их впустили, оказался только один стул. Он был предоставлен генералу. Остальные примостились на столах и на полу. Все были измотаны. Однако пришлось еще немного подождать, пока к нежданным ночным гостям не спустился сонный, недовольный хозяин дома, супрефект Седана — господин Пютье.

При виде супрефекта генерал попытался встать со стула, но не смог. Глухим, уставшим голосом он извинился за столь поздний визит. Только сейчас изумленный Пютье смог рассмотреть посеревшее, с синими мешками под глазами лицо императора…

Так в те роковые дни 1870 года в Седане появился император французов — Наполеон III.

* * *

Еще несколько часов назад император вместе со своим штабом и свитой был в Кариньяне, где и собирался провести ночь. Днем, когда они направлялись из Музона в Кариньян, их удивил грохот канонады где-то на юге. К вечеру артиллерийская стрельба стала стихать. На подъезде к Кариньяну Наполеон узнал от командующего, маршала Мак-Магона, что у Бомона произошел бой, который, судя по всему, был скоротечным. Правда, догнавший позднее императорский экипаж генерал Пажёль сообщил, что видел у Музона множество беспорядочно отступавших солдат[2270].

Не имея полной картины происходившего, император все же в 17:40 послал императрице Евгении телеграмму: «Сегодня был еще один бой, не имеющий особого значения. Я был в седле довольно долго»[2271]. Вскоре императорскую штаб-квартиру в Кариньяне разыскал уставший и запыленный командир 1-го корпуса генерал Дюкро, который поведал Наполеону III о нападении пруссаков в Бомоне и разгроме 5-го корпуса. Потери большие, войска под убийственным огнем противника с огромным трудом переправились через Мёз, часть артиллерии и обоза попала в руки врага. Деморализованная армия устремилась на север. Получен приказ командующего: 1-й корпус всеми силами должен попытаться сдержать наступающих немцев, чтобы дать возможность армии отойти к Седану. В ходе рассказа потрясенный Наполеон III, совсем забыв о своем ужине и давно потухшей сигарете в руке, только и повторял: «Это невозможно! У нас была превосходная позиция!»[2272]

Дюкро предложил императору тотчас же отправиться поездом в Седан. Армейские колонны и грузы запрудили все дороги. Быстро проехать по ним до Седана возможности нет. Железная дорога еще действовала, но в любую минуту могла быть перерезана противником, поэтому ею надо срочно воспользоваться. При наличии угрозы со стороны противника, продолжал Дюкро, следует уезжать дальше, в Мезьер, где уже должны находиться передовые части свежего 13-го корпуса генерала Винуа. Прибывший от маршала Мак-Магона курьер также передал просьбу командующего о необходимости переезда императора в Седан, куда должна была отступить и вся армия. Вначале Наполеон активно сопротивлялся, заявив, что желает остаться с 1-м корпусом. Однако, переговорив еще раз с офицерами своего штаба, неохотно согласился.

Железнодорожная станция находилась недалеко от дома. Через час император с небольшой группой офицеров отправился на поезде в Седан[2273]. Как отметил генерал Кастельно, «поездка была сплошной драмой. Я еще никогда не присутствовал на более печальном зрелище»[2274]. Все дороги были запружены войсками, транспортом и грузом. Несколько раз вспыхивала хаотичная стрельба. Поезд тянулся очень медленно, часто останавливался, и чтобы преодолеть двадцать два километра, понадобилось значительное время.

Все офицеры были поражены столь удручающей картиной отступления армии. Император предлагал сойти на промежуточной станции, полагая, что его неожиданное появление в Седане окажет отрицательное влияние на городские власти[2275]. С большим трудом сопровождавшие уговорили императора не выходить из поезда, поскольку гарантировать его безопасность ночью, на незнакомой территории, будет практически невозможно.

К полуночи поезд наконец-то прибыл на станцию в Седане, находившейся в нескольких сотнях метров от городских стен. Через пару минут появился начальник станции, который сообщил, что дорога на Мезьер открыта, и предложил Наполеону III отправиться туда. Но император отказался. Решили идти в супрефектуру города…

Всю ночь в город и его окрестности прибывали войска Шалонской армии. Солдаты были крайне измучены и голодны. В записях 46-го линейного полка за эти дни августа сказано следующее: «Сумерки мешают офицерам управлять своими солдатами, которые при первой же возможности ложатся на обочину дороги и засыпают… В колоннах полная тишина, нарушаемая только криками: „Стоп! Вперед!“, повторяющимися каждые пять минут. Несмотря на это, люди засыпают на любой остановке. У нас огромные проблемы с их побудкой, когда колонна снова должна начать движение…»[2276]

Мак-Магон прибыл в Седан в ночь с 30 на 31 августа. Далеко за полночь в супрефектуре он встретился с императором. Маршал описал картину боя в Бомоне, отступление корпусов в сторону Седана и общее состояние армии. По мнению командующего, войска нуждались в отдыхе и пополнении припасами. Немцы могут нападать на отдельные части, но развернуть общее наступление на всю армию они не в состоянии. Их не больше 60–70 тысяч, и в случае большого боя французы смогут скинуть неприятеля в Мёз[2277]. Если через несколько дней к немцам подойдет подкрепление, то отдохнувшая армия сможет частично по железной дороге, частично по новой дороге через Вринь-о-Буа отойти к Мезьеру и соединиться с корпусом Винуа. Дорога на Вринь-о-Буа только недавно была закончена, и немцы о ней просто не имеют понятия (впоследствии выяснилось, что французы заблуждались: немцы прекрасно были осведомлены и на штабных германских картах она была отмечена[2278]).

Этот разговор между императором и маршалом в очередной раз выявил всю несостоятельность высшего французского командования в этой несчастной войне. Оно не знало истинного положения дел, состояния противника и возможностей собственной армии. Войска Мак-Магона стремились на помощь Рейнской армии, не имея понятия, что происходит в Меце и какие действия предпринимает Базен. Командиры Шалонской армии упорно ставили политические вопросы выше военных, постоянно оглядывались на приказы из столицы и пытались действовать таким образом, чтобы переложить ответственность на других.

В отличие от противника, германское командование располагало точными сведениями о французах и их передвижении. В своих воспоминаниях Мольтке дает яркую картину общего упадка и разложения противника, переменчивости и несостоятельности командования Шалонской армии в принятии решений и их исполнении.

Французская армия уходила все дальше от столицы в северо-восточном направлении. В условиях плохой погоды, недостатка продовольствия и боеприпасов солдаты роптали, их дисциплина и боевой дух падали.

С учетом общего положения, на двадцатые числа августа Четвертой германской армии было приказано двигаться прямо на запад, наперерез противнику, а Третьей армии — остановить движение на Париж и, круто развернувшись в северном направлении, преследовать французов. По плану Мольтке, германские армии должны были все дальше загонять Шалонскую армию на север, к границе с Бельгией, где французы неминуемо должны были либо принять бой, либо сдаться. Таким образом, к решающим дням конца августа в районе Седана французской армии численностью 120–130 тысяч человек противостояла гораздо более мощная армия в составе 220–240 тысяч бойцов.

Следует отметить, что на германской стороне было не только превосходство в живой силе и артиллерии, но и весьма спорное решение относительно выбора места остановки французской армии. Седан хотя и был крепостью, но давно потерял свое оборонительное значение. Его средневековые крепостные стены не могли устоять перед огнем стальных крупповских пушек. Город лежит в утопленной в плане рельефа долине, где река Мёз (Маас), прежде чем повернуть на север, делает своеобразную петлю. Долина реки здесь широкая и болотистая. К востоку и северо-востоку от Седана протекает ручей Живони, за которым лежат густые лесистые горные хребты Арденн, тянущиеся вплоть до бельгийской границы. На другом берегу Мёза — более открытое пространство, здесь проходит железная дорога и расположены небольшие лесные массивы.

Вокруг Седана на холмах разбросаны населенные пункты: на севере — Сен-Манж; на юго-востоке — Базей; на востоке через Мёз — Френуа. Таким образом, город-крепость Седан находится в центре гряды холмов, которые возвышаются над местностью. Это обстоятельство имело чрезвычайно важное значение в условиях качественного превосходства германской артиллерии.

Но Мак-Магон полагал (и Наполеон III соглашался с ним в этом), что изгиб реки, наличие холмистой местности, а также северной дороги через Вринь-о-Буа и границы с Бельгией делают положение армии более безопасным. Примечательно, что когда днем 31 августа генерал Дуэ в разговоре с Мак-Магоном выразил недоумение слабостью позиции своего корпуса на севере у Сен-Манж и потребовал прислать подкрепления и начать работы по рытью траншей, командующий ответил, что не собирается отсиживаться в крепости и будет «маневрировать перед противником». В ответ генерал мрачно заметил, что «завтра противник не даст времени для маневров»[2279].

Однако вернемся к ночному разговору Наполеона III и командующего Шалонской армией. После того как маршал изложил свой план, император согласился с ним, но ответил категоричным отказом на предложение уехать на следующий день в Мезьер. «Я решил больше не разделять свою судьбу и судьбу армии»[2280], спокойно ответил Наполеон III.

На следующее утро в войсках зачитали воззвание императора[2281]:

Солдаты!

Поскольку начало войны оказалось неудачным, то я не считал возможным брать на себя никакой личной ответственности и передал главное командование тем маршалам, на которых мне указывало общественное мнение. До сих пор усилия наши не увенчались успехом. Между тем я узнал, что армия маршала Базена реорганизуется в Меце, а армия Мак-Магона понесла вчера в Бомоне лишь незначительные потери. Поэтому вы не должны падать духом! До сих пор мы не позволяли врагу приблизиться к столице, и вся Франция поднимается, чтобы прогнать вторгнувшегося врага. Поскольку в этих непростых обстоятельствах императрица достойно занимает мое место в Париже, то я решил променять роль суверена на роль солдата! Я ничего не пожалею, чтобы спасти Отечество, которое, благодаря Богу, насчитывает еще много храбрых мужей. Если же и найдутся трусы, то военный закон и общественное мнение не замедлят воздать им должное! Солдаты! Будьте достойны своей старой славы! Бог не оставит нашего Отечества, если только каждый из нас исполнит свой долг!

Императорский штаб, Седан, 31 августа 1870 года

Наполеон

Рано утром Мак-Магон начал инспектировать позиции корпусов, расположившихся вокруг города. Военный медик доктор Анжэ, прикрепленный к императорскому штабу, в своих заметках написал: «Меня разбирало любопытство, и примерно в десять часов я поднялся на цитадель крепости. Там я увидел, что маршал изучает расположение пруссаков на левом берегу. Я знал, что его предупреждали офицеры штаба, в частности Ашиль Мюрат, кто очень хорошо знал Седан, поскольку прожил в нем два года, что Седан — это мышеловка, в которую нас всех поймали. Я видел, как он поник головой и опустил руки, подобно человеку, которого приговорили к смертной казни. Командующий знал, что Седан — мышеловка»[2282].

Как отмечает французский историк Поль Герио, «над валами крепости, построенными Вобаном еще в те времена, когда артиллерия стреляла на несколько сотен метров, со всех сторон господствовали высоты. То, что называлось цитаделью, было не более чем историческим памятником маршалу Тюренну»[2283].

Справедливости ради следует отметить, что командующий, не рассчитывая на долгое пребывание в Седане, все же был вынужден сделать там остановку. Войска нуждались в отдыхе и пополнении продовольствием и боеприпасами. В городе скопились вагоны с миллионом пайков. Однако удалось разгрузить не более 200 тысяч[2284]. После начала артиллерийского обстрела станции и неразберихи среди железнодорожных служащих вагоны с продовольствием попали к немцам.

Еще одной малоприятной новостью стала неожиданная утрата контроля над мостом через Мёз около Доншери — 30 августа Мак-Магон приказал его взорвать. Нерасторопность и паника среди саперов и железнодорожных рабочих привели к тому, что 31 августа этот стратегический объект был в целости и невредимости захвачен пруссаками[2285].

Кроме того, маршал был введен в заблуждение недостоверной информацией от графа Паликао из Парижа, в которой утверждалось, что Шалонская армия значительно оторвалась от германцев, поэтому отдых измученным солдатам на сутки в Седане представлялся командующему весьма логичным решением.

Вместе с тем Наполеон III, судя по всему, был более реалистичен в прогнозах. Утром 31 августа к нему явился курьер, капитан Семезон, от генерала Винуа с сообщением о сосредоточении передовых частей 13-го корпуса в Мезьере. На вопрос офицера о дальнейших шагах корпуса Наполеон III ответил, что «пруссаки подходят большими силами. Всем войскам сосредоточиться в Мезьере»[2286].

В ходе беседы Семезон рассказал, что, когда он ехал по железной дороге, недалеко от Доншери на холмах заметил германскую конную артиллерию. Император приказал капитану отправиться в Мезьер на лошадях по северной дороге через Вринь-о-Буа, поскольку, по словам самого Наполеона III, это «новая дорога и немцы о ней не знают». На следующий день, добавил император, по этой же дороге пойдет в Мезьер и вся армия[2287]. В разговоре с курьером император выразил уверенность, что немцы все же не имеют достаточно сил, чтобы переправиться у Доншери через Мёз и помешать армии уйти из Седана[2288].

Тем же утром императору был представлен новый командир 5-го корпуса генерал Феликс де Вимпфен. В Париже были недовольны прежним командиром корпуса генералом Фейи. Граф Паликао вызвал Вимпфена из Орана, где тот был губернатором, и приказал принять корпус, а также предписал вступить в командование Шалонской армией в случае, если Мак-Магон не сможет исполнять свои обязанности[2289].

Генерал Вимпфен присоединился к армии между Кариньяном и Седаном. Однако Маг-Магон встретил его не очень приветливо, поскольку считал нецелесообразным менять Фейи. Поэтому Вимпфен, почувствовав холодок в голосе командующего, не доложил императору и маршалу о полученных в Париже инструкциях.

В ходе разговора с вновь прибывшим командиром 5-го корпуса император расспросил его о положении в столице и поинтересовался мнением генерала о причинах поражения в Бомоне. Вместе с тем ни Наполеон III, ни Мак-Магон не проинформировали Вимпфена о состоянии армии и дальнейших планах, о которых шла речь ночью[2290].

Весь день 31 августа к городу продолжали подтягиваться корпуса Шалонской армии. К вечеру французы расположились в таком порядке: к юго-востоку от города у селения Базей — 12-й корпус генерала Лебрёна; на востоке по направлению к Живони — 1-й корпус Дюкро; на северо-западе у Сен-Манжа — 7-й корпус Дуэ и на западе у Френуа — 5-й корпус Вимпфена. Кавалерийские подразделения находились в резерве и были сосредоточены, главным образом, на северо-западе, в тылу 7-го корпуса.

Тем временем непрерывным потоком с разных сторон к Седану также подходили германские части. Мольтке предполагал, что французы попытаются через день-два уйти к Мезьеру и будут отступать к Парижу. Поэтому начальник прусского Генерального штаба отдал приказ левофланговым частям Третьей армии (вюртембергская и 6-я кавалерийская дивизии) перерезать дорогу Седан — Мезьер и остановить любое продвижение 13-го французского корпуса. Бельгийское правительство было официально уведомлено, что любые французские военные, пересекшие границу, должны быть разоружены и интернированы. В противном случае германские войска без уведомления войдут на бельгийскую территорию[2291].

Днем император поднимался на валы и цитадель крепости и рассматривал противника на другом берегу Мёза. Было отчетливо видно, как тщательно немцы расставляли свои артиллерийские батареи. Многие отмечали, что вдалеке виднелись как прусские, так и баварские шлемы. Это наводило на мысль о наличии около Седана обеих немецких армий и их совместных действиях.

Наполеон посетил также армейские магазины. Склады были практически пустыми. Увиденное там и сообщение о потере вагонов с продовольствием угнетающе подействовало на него. К вечеру 31 августа немецкие войска находились восточнее арденнских лесов, вплоть до селения Базей вдоль Живони — 1-я, 2-я пехотные и кавалерийская гвардейские дивизии, 24-я и 8-я дивизии, а также 1-я и 2-я баварские дивизии (у Базей), в резерве — 7-я пехотная и 12-я кавалерийская дивизии; на западном направлении, за рекой Мёз у Френуа — 3-я, 4-я баварские дивизии, вюртембергская дивизия, а также 4-я кавалерийская дивизия, за ними находились 9-я, 10-я, 21-я и 22-я прусские пехотные дивизии. На всех возвышенностях по всему периметру своих позиций немцы расположили артиллерию, которая могла обстреливать все французские позиции вплоть до крепости.

На травянистых возвышенностях южнее Френуа была оборудована королевская главная квартира, куда Вильгельм I, Бисмарк и Мольтке пригласили германских князей и принцев, иностранных послов и целый корпус журналистов для наблюдения за ходом сражения[2292]. Поздним вечером, еще раз оценив всю оперативную обстановку, Мольтке с удовлетворением заметил королю Вильгельму I: «Теперь они у нас в мышеловке!»[2293]. В войска был направлен приказ атаковать французов по всей линии 1 сентября. В своих ночных приказах по войскам Мольтке особо отметил, что необходимо в первые же часы сражения осуществить полный охват вражеских войск и блокировать их отступление как на Мезьер, так и в сторону бельгийской границы[2294].

Пока французы находились в состоянии неопределенности, а немцы готовились к решительной атаке, супрефектура жила своей жизнью. Десятки кучеров, слуг, поваров, офицеров создавали атмосферу императорского двора. Ярко освещенные комнаты, расшитые золотом мундиры и ливреи, превосходные блюда и тончайшие вина — всё выглядело так, как будто императорский двор выехал на несколько летних дней из Парижа в один из пригородных дворцов.

И все же это не был обычный отдых двора в рядовой день. Бледное лицо императора выдавало внутреннее напряжение и физическую боль. Несколько дней он был в постоянном движении, и это сказалось на его состоянии. Наполеон III практически не притрагивался к еде и, общаясь со своим окружением, односложно отвечал или большей частью молчал. Какое-то время император провел в одиночестве в небольшом саду, во внутреннем дворе супрефектуры. Меряя шагами территорию сада, он мучительно думал о предстоящей судьбе армии и сыне…

Несколько дней назад Наполеон отослал Принца империи поближе к бельгийской границе. Император осознавал в полной мере всю непредсказуемость ситуации. Войска все дальше уходили от Парижа, и наследник мог оказаться в гуще событий, исход которых невозможно было предсказать.

Окружение Наполеона Эжена составили его адъютанты — Дюперэ, Кляри, Лямэ — и отряд охраны во главе с лейтенантом Вотреном. Вначале они прибыли в Мезьер, но император приказал им обосноваться в Седане[2295], что они и сделали. Принц также остановился в Седане, в супрефектуре. Пютье поведал императору, что во время пребывания у них Наполеона Эжена город неожиданно охватила паника. Кто-то из местных жителей вдалеке разглядел каких-то людей и принял их за пруссаков. Новость быстро разлетелась по всему городу. Только когда лейтенант Вотрен со своими солдатами убедился, что для беспокойства нет причин, горожане успокоились[2296]. Однако Дюперэ, Кляри и Лямэ решили не рисковать и рано утром на следующий день увезли принца обратно в Мезьер. Поздним вечером того же дня, разумно рассудив, что и Мезьер находится слишком близко от врага, они отправились в Авен. Там ситуация была гораздо спокойнее, и небольшой отряд разместился в доме, где 13 июня 1815 года находился сам Наполеон I по пути к своей последней битве при Ватерлоо[2297].

Как бы то ни было, рассудил император, наследник был под охраной надежных людей, и они должны были выполнить его приказ — увезти принца в Париж или, в крайнем случае, в Бельгию. Начинало темнеть, и сад погрузился в темноту, а император продолжал, хромая, ходить по дорожкам. Эта печальная сцена вызвала слезы у супрефекта и нескольких местных женщин.

В это же время Мак-Магон изучал сообщение от генерала Дуэ. Несколько часов назад к Дуэ пришел местный житель, старый солдат, и рассказал, что наблюдал, как к востоку от города, у Доншери, передвигаются вражеские колонны. Встревоженный генерал тотчас послал к Мак-Магону адъютанта с сообщением. Командующий не мог поверить, что к востоку от города уже хозяйничают пруссаки. У немцев не было времени и сил, чтобы блокировать город с восточной стороны. Здесь была какая-то ошибка. В любом случае завтра это можно будет проверить. Мак-Магон так и не стал отвечать генералу.

В штабе 1-го корпуса не находил места генерал Дюкро. Он постоянно заглядывал в карты, разложенные на столе, делал отметки красным карандашом и ругался. Глава медицинской части Шарль Саразён, хорошо знавший генерала, никогда прежде не видел его в таком состоянии. Он попытался скрасить гнетущую обстановку, выразив надежду, что теперь наконец-то представится шанс сразиться с пруссаками. После короткой паузы Дюкро положил руку на плечо собеседника и произнес: «Мой бедный доктор! Вы так ничего и не поняли. Мы в ночном горшке, а они туда будут с…ть!»[2298]

Постепенно над Седаном опустилась ночь, затихли голоса, звуки, погасли последние бивуачные огни. Тысячи людей в городе и вокруг него заснули с тревогой и надеждой. Для кого-то эта ночь стала последней… Похолодало, чистый кристальный воздух наполнился влагой, и все вокруг окутало плотной пеленой тумана. Наступили новые сутки — 1 сентября 1870 года.

Ранними предрассветными часами по всей линии германской армии началось движение. Особенно интенсивным оно было в полосе 1-го баварского корпуса Четвертой армии Людвига фон Танна[2299]. Это саперы наводили понтонные мосты через Мёз южнее Седана, недалеко от селения Базей, по которым вскоре на правый берег переправились гренадеры 1-й и 2-й дивизий. В половине пятого баварцы пересекли железнодорожное полотно и направились к Базей. В пять часов утра германские части при поддержке артиллерии атаковали Базей, где расположилась морская пехота из 3-й дивизии 12-го корпуса Лебрена. Французы встретили врага мощным огнем. Завязался ожесточенный бой[2300].

Как только в Седане услышали отдаленный гул артиллерии и получили сообщение о событиях в этом населенном пункте, туда спешно на лошади отправился Мак-Магон. Он намеревался на месте прояснить ситуацию и при необходимости принять на себя командование. Однако на подъезде к селению маршал получил осколочное ранение в ногу[2301]. Было решено на санитарной повозке отправить его обратно в Седан.

В шесть утра из ворот супрефектуры во главе своего штаба на любимом жеребце Фебус выехал Наполеон III. Он решил отправиться на место сражения, чтобы находиться среди своих солдат. Император был одет в генеральскую форму с орденом Почетного легиона и кепи, расшитом золотым шитьем[2302]. Румянец на щеках, нафабренные усы и остроконечная бородка придавали ему тот вид, который был привычен для многих людей, видевших многочисленные портреты императора на монетах, картинах и рисунках. Его сопровождала свита, состоявшая из генерала Кастельно, генерал-адъютанта Пажёля, генерала Нея (принц де Москова), офицера для особых поручений капитана д’Эндекура, графа Давилье, докторов Корвисара и Анжэ, а также сотня императорской охраны.

Лишь немногие в ближайшем окружении знали, чего стоила императору поездка верхом. Историк Аронсон пишет, что «каждая минута, проведенная верхом на лошади, была для него пыткой, а он должен был провести в седле в тот день почти пять часов. „Как, — изумлялся впоследствии один из хирургов, лечивший императора, — этот человек мог терпеть пять часов верхом на поле битвы в Седане? Он, должно быть, безмерно страдал от боли!“ Возможно, Наполеона поддерживала мысль, что это будет его последний день на земле. Не приходится сомневаться — император намеревался погибнуть этим утром. Только ценой смерти на поле битвы он надеялся искупить свои неудачи и снова снискать славу для дискредитированной династии. Именно смерть могла положить конец его страшным страданиям, поэтому в поисках величественного завершения своей карьеры император утром поехал на звук артиллерийской стрельбы в Базей»[2303].

По дороге император встретил раненого Мак-Магона, которого везли в Седан. Маршал сказал Наполеону III, что в селении идет сильный бой и он передал командование генералу Дюкро[2304]. В тот момент, когда император беседовал с Мак-Магоном, генерал Дюкро распорядился оставить Базей и всей армии отступать к Мезьеру, пока дороги на запад были открыты. Окружение генерала начало возражать и предлагало продолжать сражаться на занятых позициях, но Дюкро сразу же положил конец всем разговорам[2305]. В восемь часов утра начался общий отход войск.

На командном пункте появился относительно неизвестный в Шалонской армии генерал Вимпфен и, к изумлению окружающих, заявил, что теперь он командует армией. В подтверждение своих слов генерал предъявил предписание графа Паликао. Приказ об отступлении был отменен, и Дюкро было предписано приложить «всю энергию и умения для достижения победы».

В ответ Дюкро попытался объяснить новому командующему складывавшуюся ситуацию и возможные шаги противника, но Вимпфен прервал его со словами: «Нам нужна победа!»[2306]. Оставаясь при своем мнении, Дюкро в сердцах бросил: «Вы будете счастливы, мой генерал, если сегодня вечером сможете просто отступить!»[2307]

Когда Вимпфен отправился к императору объявить о своем назначении, Наполеон III посоветовал ему последовать словам Дюкро и, пока есть возможность, начать отход к Мезьеру[2308]. В доказательство своих слов император обратил внимание генерала на активность противника в долине ручья Живони. «Я прошу Ваше Величество не тревожиться тем, что Вы видите. Через пару часов я опрокину их в Мёз»[2309], — ответил Вимпфен. «Молитесь Господу, — сказал генерал Кастельно, — чтобы нас самих не скинули в реку»[2310]. Как впоследствии вспоминал Наполеон III, «это было неудачное решение; в течение нескольких часов верховное командование менялось три раза, что, естественно, привело к отсутствию единого плана в движении и маневрировании войск»[2311].

Пока происходили вышеописанные прения и дискуссии у французов, немцы методично продвигались по обеим сторонам от Седана в северном направлении и к полудню соединились в районе селения Илли, завершив тем самым окружение Шалонской армии[2312].

Устав от бессмысленных разговоров, император вместе со своим отрядом подъехал ближе к Базей и остановился у небольшого гребня. Неистовое сопротивление французской морской пехоты и местных жителей не позволяло германским войскам полностью овладеть селением. Немцы были вынуждены вводить в бой свежие части и подтягивать дополнительную артиллерию. Мощь артиллерийского огня по Базей и прилегающему к нему району с каждым часом только увеличивалась.

Наполеон III и его спутники подверглись смертельной опасности. Послушаем Аронсона: «Маленькая группа всадников представляла легкую цель для врага. Император направил свою лошадь вперед. Поблизости одновременно взорвались несколько снарядов и поднялось облако дыма и пыли»[2313]. «Император, — говорит Пажёль, — оставался неподвижным, как будто ожидая, когда один из снарядов угодит в него»[2314]. В Базей убило капитана д’Эндекура. Медленно, «под непрерывным ливнем снарядов», император пробился на север вдоль хребта над долиной Живони. Когда верховая езда стала невозможной, он спешился и склонил голову к дереву. Затем немного прошелся. Император никогда не жаловался. «Он крепко сжал руку, — продолжает Пажёль, — и это было единственным признаком того, что сейчас он переживал то, что было выше его сил. Время от времени его рука сжимала рукоять сабли. На одной из позиций он собственноручно сделал несколько выстрелов из митральезы. Сидя на лошади около дерева, которое венчало плато, император подвергся особенно интенсивному обстрелу. Снаряды, взорвавшиеся по обе стороны от него, убили лошадей двух его офицеров, которые также были тяжело ранены. Однако император, невредимый, появился из облака пыли и еле слышно прошептал: „Смерть прошла очень близко от меня“»[2315].

Эмиль Золя посвятил много времени изучению сражения у Седана, и он так описал эти часы жизни императора на поле битвы: «Уже в пять часов утра его известили, что сражение происходит в Базей, и он прибыл сюда, подрумянившись, но оставаясь тем же мрачным призраком, и, как всегда, хранил молчание.

Здесь находился кирпичный завод; он мог служить убежищем. Заводские стены уже поливал свинцовый дождь, и ежесекундно на дорогу падали снаряды. Вся императорская свита остановилась.

— Ваше величество! — пробормотал кто-то. — Право, здесь опасно!..

Но император обернулся и движением руки приказал своему штабу построиться в узком переулке вдоль стен завода. Там люди и кони могли укрыться.

— Ваше величество! Ведь это безумие!.. Ваше величество! Умоляем вас!..

Император снова только махнул рукой, словно желая сказать, что появление нескольких мундиров на этой безлюдной улице безусловно привлечет сюда внимание береговых батарей. И один, под ядрами и снарядами, не спеша, все так же мрачно и равнодушно, он двинулся навстречу своей судьбе. Наверно, он слышал за своей спиной неумолимый голос, который побуждал его броситься вперед, голос, доносившийся из Парижа: „Вперед! Вперед! Умри героем на груде трупов своих подданных, порази весь мир, вызови в нем волнение и восхищение, чтобы царствовал твой сын!“ Император ехал шагом на своем коне. Вот еще сотня шагов — и он остановился в ожидании желанного конца. Пули свистели, как ветер во время равноденствия; снаряд разорвался и осыпал императора пылью. Император все ждал. У коня взъерошилась грива; он весь содрогался, бессознательно отступая перед смертью, которая ежесекундно проносилась, минуя и коня, и всадника. Наконец, после бесконечного ожидания, император покорился року, понял, что еще не здесь решится его участь, и спокойно вернулся, словно хотел только узнать точное расположение немецких батарей.

— Ваше величество! Какая отвага!.. Ради бога, не подвергайте себя опасности!

Но движением руки он приказал штабу следовать за ним, не щадя на этот раз своих приближенных, как и самого себя; он поехал к Монсели, через поля и пустоши Рапайль. Был убит один капитан; пало два коня. Полки 12-го корпуса, мимо которых он проезжал, смотрели, как появляется и исчезает этот призрак, и не приветствовали его ни единым возгласом»[2316].

Еще один биограф Наполеона III, Бреслер, пишет, что «в течение пяти часов, крепко вжимаясь в седло лошади, чтобы облегчить боли в паху, он скакал сквозь град пуль и разрывы снарядов, чтобы с честью умереть среди своих солдат. Дважды переправлялся через водные преграды. Время от времени он спешивался, чтобы руками обхватить стволы деревьев и попытаться тем самым унять боль. Два офицера его свиты были убиты прямо перед ним. Позднее, в Англии, его доктор, сэр Вильям Гуль, воскликнул: „Как мог этот человек провести на лошади пять часов в Седане! Должно быть, он ужасно страдал!“»[2317].

В воспоминаниях непосредственных свидетелей сражения и ближайшего окружения императора — генералов Кастельно, Пажёля, принца де Москова, доктора Анжэ[2318] — представляется картина мужественного поведения Наполеона III на поле боя, граничащего с безрассудством и полным пренебрежением к собственной безопасности. Под тяжестью неудач и физической боли, император все утро искал смерти на глазах своей армии, пытаясь доказать, что династия Бонапартов возглавляет нацию и олицетворяет собой Францию. Героическая гибель в кровавом сражении должна была затмить неудачный ход войны и стать пропуском на трон его сыну. Но судьба распорядилась по-другому, и Наполеон III остался жив.

Уставший, обессилевший и больной, император со своей свитой к одиннадцати часам утра вернулся в Седан. По пути в город, как свидетельствует генерал Пажёль, он «увидел множество раненых и бегущих солдат, опрокинутые пушки, горящие вагоны… его невозмутимость уступила место чувству глубокой жалости к раненым. Во время итальянской кампании было замечено, что он глубоко тронут жалобными взглядами после сражения. Разве мог он сейчас сохранять спокойствие на фоне борьбы, которая развернулась в Седане? „Это было ужасное сражение, — сказал император позднее, — каждый этап которого был гораздо страшнее предыдущего“[2319]. По приезде в город Наполеон III сразу же посетил раненого Мак-Магона, чтобы совместно „найти выход из тупика“»[2320].

А в это время, оправдывая самые мрачные предсказания Дюкро и Дуэ, события продолжали разворачиваться с ужасавшей быстротой. Уже распогодилось и стало очевидным явное преимущество немецкой артиллерии, которая теперь могла сосредоточить огонь в любой точке сражения. Французская пехота бросалась в контратаки, но уже не могла победить даже на локальных участках, так как была не в состоянии противостоять вражеской артиллерии.

На севере, в Сен-Манже, корпус Дуэ пытался остановить дальнейшее продвижение 5-го и 11-го немецких корпусов к Седану, но мощная поддержка артиллерии с господствующих холмов также не позволяла отбросить противника. Французы несли ужасные потери, их артиллерия была неспособна противостоять вражеским батареям. Кольцо окружения становилось все более непреодолимым.

Днем наступил перелом в Базей. Баварцы и саксонцы получили в подкрепление свежие баварские части из 2-го корпуса. Саксонцы в буквальном смысле прорубили себе просеки через парк Монвилье секачами, а баварские подразделения перешли в атаку. Через несколько десятков минут баварцы ворвались в опорный пункт французской пехоты — на виллу в северном секторе селения — и выбили оттуда оборонявшихся. Тем временем прусские гвардейцы очистили от французов прочие деревни, находившиеся на берегу Живони, вынуждая их создавать новую оборонительную линию к западу от ручья.

Первоначально Вимпфен предполагал прорываться на восток, к Кариньяну, но уже в полдень он осознал всю тяжесть своего положения. Однако драгоценное время было упущено. После очередного спора с Дюкро генерал Вимпфен около часа дня отдал приказ о подготовке к отступлению и послал офицеров к Наполеону III в Седан с просьбой прийти и занять свое место во главе войск[2321]. Он предлагал императору находиться среди наиболее боеспособных частей, которые должны были пробить брешь в немецких позициях и вывести главу государства в безопасное место.

Однако император не появился. Как он признавался позднее, это было выше его сил: жертвовать жизнями солдат ради своего спасения. «Передайте Вимпфену, что я не стану участником предприятия по своему спасению, ради которого потребуются жизни нескольких тысяч человек»[2322], — приказал Наполеон. К полудню он уже был твердо уверен — сражение проиграно и сопротивление бесполезно.

Под давлением со всех сторон французские позиции постепенно начинали рассыпаться. К половине второго Вимпфен наблюдал массовый отход частей и артиллерии 12-го корпуса из Базей. Мужественные защитники Базей у селения Балан, расположенного между Базей и Седаном, попытались организовать контратаку против превосходивших сил 2-го баварского корпуса. Но силы были неравны, и под давлением вражеской пехоты и артиллерии французы были вынуждены откатываться дальше.

На севере, у Сен-Манжа, корпус Дуэ находился под мощным давлением сразу с нескольких сторон. С левого фланга, у селения Флоин, наступала 21-я немецкая дивизия, по центру, от Сен-Манжа — 22-я и 9-я дивизии и справа от Илли — 10-я дивизия. Мощную поддержку своим наступавшим пехотным частям оказывали 144 орудия. Они просто сметали оборонительные позиции противника. Французские артиллеристы не могли на равных сражаться с немецкими, огонь их орудий не доставал вражескую артиллерию и пехотные подразделения.

Ситуация на левом фланге, у Флоина, становилась критической, и Дуэ не имел возможности ее исправить. Понимая, что крушение соседа слева ставит под угрозу разгрома всю армию, Дюкро решил спасать то, что еще можно было спасти, и попытался пробиться на запад. Он приказал командиру кавалерийской дивизии генералу Жану Маргеритту осуществить прорыв немецких позиций у селения Флоин и организовать коридор для отхода армии на запад[2323]. В тот момент, когда Маргеритт разведывал позиции у Флоина и готовился броситься в атаку, он был поражен пулей в голову, которая пробила обе щеки, язык и раздробила верхнюю челюсть. Генерал Маргеритт пользовался всеобщим уважением и любовью солдат, поэтому его тяжелое ранение потрясло всех[2324]. Стремясь отомстить за смертельно раненного командира, кавалеристы атаковали с такой яростью и отчаянием, что ничто, казалось, не могло устоять перед ними. Они помчались на прусскую пехоту и, смяв ее, едва не завладели батареей, но спустя всего полчаса многие из этих отважных всадников уже лежали на поле боя мертвыми или умиравшими. Остатки французской кавалерии через Илли отошли на свои позиции.

Ситуация становилась безвыходной. Дюкро подозвал заменившего Маргеритта бригадного генерала Гастона Галифе и поинтересовался, может ли он еще раз атаковать прусские позиции. «Так часто, как Вы пожелаете, мой генерал, пока есть хоть один из нас!»[2325] — бодро ответил Галифе. Он собрал все, что мог, и в два часа героической атакой попытался прорвать прусские позиции. Яростная и безрассудная по своей смертельной смелости французская атака была с огромными потерями (до 40 %) отбита, но наблюдавший со своего командного пункта за ходом боя король Вильгельм I в восхищении воскликнул: «Ah! Les braves gens!»[2326] («Ах! Храбрецы!»).

Галифе не сдавался и вновь и вновь бросался с остатками своей кавалерии на вражеские позиции. Героизму французской кавалерии не было предела. В три часа была осуществлена последняя попытка прорыва, которая так и не увенчалась успехом. Через годы прошла легенда, что прусские солдаты во время этой последней французской атаки не стали стрелять по оставшимся всадникам, а офицеры отдали честь и без сопротивления позволили свободно уйти французским кавалеристам[2327].

7-й корпус Дуэ был смят на всех позициях и развалился на отдельные подразделения, вскоре обратившиеся в паническое бегство. Потоки смешавшихся, обезумевших людей, лошадей, повозок, артиллерийских орудий, зарядных ящиков, вагонов с имуществом под непрерывным вражеским огнем устремились к стенам Седана. Однако ворота крепости были заперты, и масса людей в панике начала перебираться через глубокий ров и лезть по стенам крепости под смертельными разрывами немецких снарядов[2328].

Генерал Дюкро еще некоторое время пытался сдерживать части Четвертой немецкой армии, но сил уже не хватало и войска дальше и дальше отступали на запад, в сторону Седана. Оба берега Живони были в руках неприятеля. Часть корпуса Дюкро укрылась в Гаренском лесу, северо-восточнее Седана. Немецкие артиллеристы методично, метр за метром обстреляли весь лес. Любая попытка выйти из него заканчивалась мощными выстрелами прямой наводкой. Когда в половине третьего артиллерия приостановила огонь и в Гаренский лес вошла саксонская пехота, она обнаружила там только толпы обезумевших и деморализованных французов, не способных на какое-либо сопротивление[2329].

В это время по всему периметру окружения действовало свыше 500 немецких орудий. Непрерывная стрельба артиллерии слилась в единый мощный гул канонады, который был слышен за многие километры от места сражения.

О сражении в Седане телеграфировал в Париж из Мезьера генерал Винуа. Отдаленные раскаты канонады доносились даже до Авена[2330] (в десятке километров северо-западнее Мезьера), где находились Принц империи и его спутники.

Французы мужественно сражались, но были вынуждены на всех позициях пятиться назад, к стенам крепости. Вскоре войска со всех сторон в беспорядочном потоке начали стекаться к Седану, чтобы найти там защиту от смертоносного немецкого огня. Однако в городе на узких средневековых улицах образовывались огромные заторы из людей, лошадей, орудий, повозок, грузов. Снаряды непрерывно разрывались среди всей этой неповоротливой массы, вызывая пожары и сея смерть и ужас. Рушились стены домов, многие здания уже горели. Обезумевшие люди теряли последние остатки воли, дисциплины и порядка, превращаясь в беспомощное стадо. Постепенно сражение превратилось в массовое избиение разрозненных частей французской армии.

Переговорив с Мак-Магоном (раненый маршал уже мало что мог сказать дельного), император попытался еще раз выбраться из Седана, но уже в западном направлении, чтобы увидеться с генералом Дуэ. Все что удалось, это проехать несколько десятков метров. Не прошло и нескольких минут, как охрана и окружение императора отказались от всякой мысли пробиться через неуправляемую толпу и выехать из города.

Император вернулся в супрефектуру. С улицы продолжали доноситься разрывы снарядов, грохот рушавшихся зданий, невообразимый шум, крики, ржание лошадей, скрежет ломавшихся повозок и тележек. На лицах всех присутствовавших читалось уныние и обреченность. Принесли стул и поставили во дворе на солнышке, где и расположился Наполеон. Император, обхватив голову руками, молча уставился в одну точку и долго, не говоря ни слова, находился в своих мыслях где-то далеко, слабо реагируя на происходившее вокруг. Его свита и охрана стояли поодаль и не смели тревожить главу государства в такую минуту. Несколько раз снаряды ударили по крыше супрефектуры, скоро еще один разорвался во дворе. Император был в прострации и только поднял голову, чтобы молча взглянуть своим мутным взглядом на место разрыва снаряда.

А на улице неразбериха все увеличивалась и увеличивалась, приобретая такие масштабы бедствия, которые уже стали непреодолимым препятствием для французов. Позднее Наполеон III рассказывал Евгении об этом этапе сражения так: «Я просто не мог и помыслить о такой катастрофе. Представь себе, что армия в укрепленном городе и рядом с ним окружена намного превосходящими силами. После нескольких часов ожесточенного сражения наши войска разгромлены и пытаются снова вернуться в город. Городские ворота закрыты, люди карабкаются по стенам. В самом городе — огромная толпа народа, перемешанная со всевозможным транспортом. На головы людей со всех сторон падают снаряды, которые убивают прямо на улицах, срывают крыши и поджигают дома»[2331].

В своем документально-художественном произведении «Разгром» Эмиль Золя ярко передает картину морального надлома императора и всей французской армии: «После поражения на плоскогорье Илли они (Дуэ и Дюкро. — Прим. авт.) примчались, каждый со своего участка, чтобы уведомить императора, что битва проиграна. Они подробно и точно изложили положение дел: армия и Седан окружены, предстоит страшный разгром.

Несколько минут император ходил взад и вперед по кабинету, пошатываясь, как больной. При нем остался только адъютант, молча стоявший у двери. А император все ходил от камина до окна и обратно; его изможденное лицо подергивалось от нервного тика. Казалось, он еще больше сгорбился, словно под обломками рухнувшего мира; а мертвенный взор, полузакрытый тяжелыми веками, выражал покорность фаталиста, который проиграл року последнюю партию. И каждый раз, проходя мимо приоткрытого окна, он вздрагивал и останавливался.

Во время одной из кратких остановок он поднял дрожащую руку и прошептал:

— Ох, эти пушки! Эти пушки! Они гремят с самого утра!

И правда, гул батарей на холмах Марфэ и Френуа доносился с необычайной силой. От их громовых раскатов дрожали стекла и даже стены; это был упорный, беспрерывный, раздражающий грохот. Должно быть, император думал, что теперь борьба безнадежна, всякое сопротивление становится преступным… К чему проливать еще кровь? К чему раздробленные руки и ноги, оторванные головы, еще и еще трупы, кроме трупов, разбросанных в полях? Ведь Франция побеждена! Ведь все кончено! Зачем же убивать еще? И без того уже столько ужасов и мук взывают к небу!

Подойдя опять к окну, император снова задрожал и поднял руки.

— Ох, эти пушки! Эти пушки! Всё стреляют и стреляют!

Быть может, ему являлась страшная мысль об ответственности, его преследовало видение — окровавленные трупы людей, которые по его вине пали там тысячами; а может быть, разжалобилось сердце мечтателя, одержимого гуманными бреднями. Под страшным ударом рока, разбившего и унесшего его счастье, словно соломинку, император плакал о других, обезумев, обессилев от ненужной, нескончаемой бойни. Теперь от этой злодейской канонады разрывалась его грудь, обострялась боль.

— Ох, эти пушки! Эти пушки! Заставьте их сейчас же замолчать!

И в этом императоре, который лишился трона, передав власть императрице-регентше, в этом полководце, который больше не командовал, передав верховное командование маршалу Базену, проснулось сознание могущества, непреодолимая потребность стать властелином в последний раз. После Шалона он отошел на задний план, не отдал ни одного приказания, смирился и стал безымянной, лишней вещью, докучным тюком, который тащат в обозе войск. В нем проснулся император только при поражении; и его первым, единственным приказом в минуту смятения (и жалости) было — поднять на цитадели белый флаг, попросить перемирия.

— Ох, эти пушки! Эти пушки!.. Возьмите простыню, скатерть, что угодно! Бегите! Скорей! Скажите, чтоб их заставили замолчать!

Адъютант поспешно вышел; император снова принялся ходить, пошатываясь, от камина до окна, а пушки все гремели, и весь дом сотрясался»[2332].

Страшные картины разгрома, разрушений и людских страданий придали решимости императору, и он, решив взять всю ответственность на себя, приказал вывесить на цитадели белый флаг.

Эта незавидная участь выпала на долю офицера Артюра де Лористона, который приходился внуком маршалу Франции Жаку де Лористону. Молодой человек плакал навзрыд: «Меня! Меня! Внука маршала Франции!»[2333]. Однако за плотной завесой дыма и гари флаг оказался не виден и сражение продолжалось. Вскоре белое полотно было спущено.

В префектуру привезли тяжелораненого генерала Маргеритта. Наполеон III отправился к нему. В ответ на слова поддержки умирающий генерал написал карандашом несколько слов на листе бумаги: «Moi, ce n’est rien, Sire; mais l’armée, la France!»[2334] («Я, это ничего, Сир, но — армия, Франция!»).

Германская артиллерия сосредоточила огонь уже непосредственно по крепости и городским кварталам Седана. Оборона французов на всех участках была сломлена, и войска панически откатывались в город. Наполеон III еще раз приказал вывесить белые флаги на цитадели и валах крепости. Несмотря на интенсивный огонь и пожары, на этот раз полотнища были видны. Три часа дня. Как говорит Герио: «Среди войск прозвучало „Нас предали!“ Кто-то указал на белый флаг. „Это невозможно, — ответил Дюкро, — это, должно быть, флаги скорой помощи с красным крестом“»[2335].

Золя точно передал факт появления в центре города издерганных и усталых Дуэ и Дюкро. Их здравые мысли и предложения были отвергнуты утром, а днем уже и они не могли повлиять сколь-нибудь благоприятным образом на ситуацию, которая полностью контролировалась противником. Они добрались до супрефектуры, где находился император. Вскоре здесь были все командующие корпусами, за исключением генерала Вимпфена. После коротких докладов и обмена мнениями все присутствовавшие согласились, что дальнейшее сопротивление бесполезно и ужасная бойня должна быть прекращена. В то же время генерал Дюкро придерживался мнения, что, хотя спасти армию уже было невозможно, Наполеона III необходимо отправить в безопасное место. Для этого надо продержаться до темноты и ночью мощным ударом пробить коридор для императора. Однако и на этот раз Наполеон III отказался, заявив, что хочет остаться со своей армией и абсолютно против любых планов побега[2336].

Понимая всю горькую участь положения и ответственность за столь непопулярное решение, Наполеон III и на этот раз взял на себя инициативу и приказал не снимать белый флаг над стенами Седана. «Ничто в его жизни не стало более значительным, чем то унижение, которое он принял на себя, чтобы спасти жизни французов»[2337], — написал Эдмон д’Оверн. В ходе разговора император сказал генералу Дуэ, что «это катастрофа, армия жертвует собой. Наступила моя очередь…»[2338]

Наполеон III обратился к Дюкро со следующими словами: «Нас мог спасти только отход, который Вы предложили утром. Требуется немедленно прекратить огонь. Присаживайтесь, генерал, на мой стул и пишите: „Парламентский флаг поднят. Переговоры будут начаты. Огонь должен быть прекращен на всех линиях“. Теперь подпишите»[2339]. Однако Дюкро отказался подписывать столь важный документ, ссылаясь на то, что он только «командовал армейским корпусом». По его мнению, «подписывать должен командующий армией или, по крайней мере, начальник штаба»[2340]. В свою очередь, начальник штаба Шалонской армии генерал Фор также отказался подписать. Тогда Наполеон III приказал отправить к немецким передовым позициям парламентеров для переговоров о прекращении огня и попросил генерала Лебрёна отправиться на поиски Вимпфена[2341].

Когда к прусским позициям, находившимся к западу от Седана, подъехал французский полковник с белым флагом и попросил прекратить огонь, немцы ответили, что не намерены прекращать огонь и обсуждать что-либо с полковником. Они потребовали полной капитуляции и сдачи крепости. Ввиду важности вопроса сдачи всей французской армии пруссаки потребовали также парламентеров более высокого ранга[2342]. Полковник был вынужден вернуться, не добившись результата.

Генерал Вимпфен направлялся к Балану, когда увидел группу офицеров с белым вымпелом. Узнав, о чем идет речь, Вимпфен закричал: «Никакой капитуляции! Бросьте эту тряпку! Я буду сражаться»[2343]. По мнению командующего, о прекращении огня, а тем более о сдаче не может быть и речи. Французы занимают выгодные позиции и могут продолжать бороться. Поэтому Лебрён должен поехать вместе с Вимпфеном в Седан и там подготовить войска к атаке. Лебрён был сбит с толку. Повинуясь Вимпфену, он поехал в сторону Седана, и по дороге они стали просить и уговаривать деморализованных солдат приготовиться к атаке.

Через полчаса французы яростно бросились вперед. Атаку возглавил сам командующий. На некоторое время немцы были вынуждены остановиться у Балана и даже начали пятиться назад, к Базей. Бой разгорелся с новой силой.

В супрефектуре царила нервозная обстановка. С момента принятия решения о подъеме белого флага и начала переговоров прошло больше часа, а стрельба продолжалась и даже усилилась. «Почему эта бесполезная борьба продолжается?»[2344] — потребовал ответа у своего окружения император. Выяснилось, что белый флаг был спущен по распоряжению Вимпфена и у Балана французы контратакуют немецкие позиции. Раздраженный Наполеон III приказал еще раз поднять белый флаг: «Это абсолютно необходимо для того, чтобы прекратить огонь»[2345].

В то время когда в супрефектуре проясняли ситуацию о местонахождении Вимпфена и Лебрёна, немцы сосредоточили мощный перекрестный артиллерийский огонь на наступавших у Балана французов. Через несколько минут они рассеяли вражеские колонны, и баварцы при поддержке саксонцев начали продвигаться вперед.

Без оружия и имущества, французские пехотинцы бросились обратно в сторону Седана. Они уже не слышали своих командиров. Предполагавшаяся контратака на Балан с попыткой прорваться дальше на Кариньян провалилась. Попытка Вимпфена продолжить бой оказалась тщетной. Вимпфен, Лебрён и другие офицеры направились в Седан[2346]. Было 17 часов. Борьба закончилась.

Через некоторое время разрозненный слабый артиллерийский огонь французской артиллерии смолк. Баварские стрелки из 2-го корпуса, продвигавшиеся от Балана к Седану, увидели белый флаг над стенами крепости.

Одним из первых в королевской ставке, кто также заметил белые флаги над Седаном, был Мольтке. Не теряя времени, он приказал полковнику Бронзарту фон Шеллендорфу подробнее изучить обстановку и выяснить, находится ли Наполеон III среди французской армии[2347]. В королевской ставке уже несколько часов обсуждалась тема присутствия среди французской армии самого императора. Американский наблюдатель генерал Фил Шеридан поинтересовался, как Наполеон III переживет поражение в сражении, на что Бисмарк просто рассмеялся и ответил: «О нет! Старая лиса слишком хитра, чтобы быть пойманной в такой ловушке; он, несомненно, ускользнул в Париж!»[2348]

Шеллендорф с еще одним офицером под белым вымпелом подъехал к французским позициям. Вскоре они были доставлены в супрефектуру, где, к их изумлению, с ними говорил сам император[2349]. Они ожидали, что их примет командующий, маршал Мак-Магон. В кратком разговоре Наполеон III попросил немецких офицеров препроводить до прусской ставки своего представителя, генерала Андрэ Рейля (Рейль был знаком с королем), который должен передать послание императора королю. С этими словами Наполеон III показал запечатанное письмо[2350].

Небольшой отряд прусско-французских парламентеров добрался до городских ворот, где уже находился пост немецких солдат. Командир поста, прусский полковник, приказал им остановиться. Шеллендорф в одиночку поскакал к ставке сообщить новость о нахождении императора в городе. К половине седьмого вечера Шеллендорф галопом вернулся к королевской ставке у Френуа и, придерживая разгоряченного коня за уздцы, закричал, указывая в сторону Седана: «Der Kaiser ist da!»[2351] («Император здесь!»).

Эта новость ошеломила всех. Два или три раза Вильгельм I с волнением переспросил: «Император? Император здесь?» Поднялся невообразимый шум, радостные крики: «Император здесь! Император здесь!» Выражение радости было столь шумным и бурным, что потрясенный наследный принц Фридрих Вильгельм заявил, что это все «недостойно такого великого события»[2352].

Через некоторое время к королевской ставке в сопровождении кирасир подъехал генерал Рейль. Он спешился за несколько десятков метров от холма, на котором в окружении немецких князей, военных, иностранных представителей, журналистов и секретарей стоял, чуть выдвинувшись вперед, Вильгельм I, и, подойдя ближе, сняв кепи, поклонившись, протянул королю запечатанное письмо. Затаив дыхание, несколько десятков человек устремили свои взгляды на короля Пруссии, предчувствуя, что находятся на одном из важнейших событий не только своей жизни, но и всей мировой истории…

Распечатав письмо, король быстро пробежал его глазами, жестом подозвал наследного принца, Бисмарка, Мольтке и протянул им послание[2353]. Вот его содержание[2354]:

«Господин мой брат, поскольку я не смог пасть среди моих войск, мне остается лишь вручить свою шпагу в руки Вашего Величества. Остаюсь Вашего Величества добрый брат, Наполеон».

Несколько минут король и его приближенные обсуждали текст ответного послания. Мольтке и Бисмарк настаивали на необходимости упоминания о «капитуляции армии»[2355]. Подозвали графа Хацфельдта, который несколько лет проработал секретарем в прусском посольстве в Париже и прекрасно владел французским языком. Принесли два кресла, одно из них в наклонном положении использовали в качестве стола. После составления текста письма на немецком языке Хацфельдт перевел его на французский и продиктовал королю[2356]. Текст звучал следующим образом[2357]:

«Господин мой брат, сожалею об обстоятельствах, при каких мы встретились. Я принимаю шпагу Вашего Величества и прошу Вас назвать имя одного из Ваших офицеров, со всеми полномочиями от Вас, для ведения переговоров о капитуляции армии, которая так храбро сражалась под Вашим командованием. Я со своей стороны для этих целей выбрал генерала Мольтке. Остаюсь Вашего Величества добрый брат, Вильгельм».

Запечатав конверт, король передал его французскому генералу.

Как полагает Аронсон, Наполеон хотел принести себя в жертву, рассчитывая ценою своей личной сдачи королю выторговать «почетную капитуляцию» для французской армии. Если он станет военнопленным, то остальная армия сможет с оружием и при знаменах выйти из города при условии прекращения борьбы до конца войны[2358]. Немцы, однако, не согласились с этим. В ходе последовавшего краткого разговора Вильгельм I сказал Рейлю, что будет вести переговоры только в том случае, если французская армия сложит оружие[2359].

С ответным письмом генерал Рейль поскакал в сторону Седана. Как только француз удалился, все присутствовавшие на Френуа закричали от радости и начали поздравлять короля со столь блистательной победой. Чудовищное нервное напряжение спало, и люди стали просто радоваться победе. Граф Фридрих Александр Бисмарк-Болен, кузен прусского канцлера, протянул Бисмарку бутылку коньяка: «У Вас был тяжелый день! Хотите освежиться?» — «Да, конечно» — ответил канцлер и, произнеся тост за единую Германию, осушил ее содержимое[2360].

Природа взяла свое. Вечер был теплым и восхитительным. День завершался превосходным закатом солнца. Вот и скрылись последние яркие лучи света. На землю, которая только недавно сотрясалась от взрывов, топота множества людей, проносящихся лошадей, повозок, вагонов, передков, опускалась темнота. В водах Мёза игривым блеском отражались затухающие огни пожаров деревень и строений.

На всем пространстве недавнего сражения начали появляться бивуачные огни, вокруг которых усталые люди пытались приготовить себе еду и устроиться на ночлег. В немецких частях прозвучали молебны и старый лютеранский гимн Nun danket alle Gott… в честь победы над врагом. Эти звуки «так тронули мое сердце, — признался наследный принц Фридрих Вильгельм, — что я не мог сдержать слезы искренней радости»[2361].

В Седане же солдатская масса перестала быть управляемой. Дисциплина полностью отсутствовала. Офицеры стали бояться своих же собственных разъяренных солдат. И для горожан наступили тревожные часы. По всему городу раздавались звуки беспорядочной стрельбы. Слышались крики, треск ломаемого оружия, транспорта, дверей, мебели. Некоторые здания продолжали гореть. Не хватало продовольствия и места для ночлега. Раненые не могли получить медицинскую помощь[2362]. Единственным безопасным местом во всем городе осталась супрефектура, охраняемая личной стражей императора. Многие генералы и офицеры так и не решились выйти за ее пределы[2363].

Из множества людей, кому посчастливилось выжить в сражении, одни еще не осознавали величия и масштабов своей победы, другие уже предчувствовали всю безысходность и скорбь своего положения. Радость на Френуа быстро сменилась необходимостью поиска ночлега и отдыха после напряженного дня.

Король вместе с наследным принцем направился в Вандрес. Мольтке и Бисмарк же поехали в сторону селения Доншери, где предполагалось провести переговоры о капитуляции с французскими представителями.

Генерал Рейль привез в супрефектуру письмо и устные требования прусского короля. Тревожные ожидания во французском лагере начали оправдываться в самом худшем виде. Атмосфера накалилась до предела.

Тем временем, усталый и голодный, генерал Вимпфен вернулся в свою комнату в Croix d’Or. Все его усилия на поле боя не увенчались успехом. Более того, за него решили и вывесили белый флаг. Теперь предстояло вести переговоры о капитуляции. Это было выше его сил. Присев к столу, генерал начал писать императору письмо[2364]:

«Сир, я никогда не забуду доброту и заботу, которую Вы проявляли ко мне. Я был бы счастлив, если бы смог для Франции и для Вас закончить день славной победой. Я не смог этого сделать и поэтому думаю, что было бы правильным поручить другим руководить нашей армией. В этих условиях я прошу сложить с меня обязанности главнокомандующего и позволить уйти в отставку».

Получив письмо от Вимпфена, Наполеон III вначале попросил Дюкро, а затем Дуэ принять командование армией[2365]. Оба отказались. Они, как и другие присутствовавшие, начали указывать на то, что еще утром Вимпфен требовал себе командование и к тому же он не ранен, поэтому ему следует неукоснительно исполнять все обязанности, присущие командующему, а именно — вести переговоры с противником[2366]. Император согласился с этим мнением и не принял отставку генерала. Он отправил Вимпфену послание, в котором было сказано[2367]:

«Генерал, вы не можете уйти в отставку в тот момент, когда еще есть возможность спасти армию почетной капитуляцией. Весь день вы выполняли свой долг. Продолжайте его исполнять и сейчас. Вы служите стране. Король Пруссии принял перемирие, и я жду его предложений. Верьте в мою дружбу. Наполеон».

Через час Вимпфен приехал в супрефектуру и, еще раз заявив, что не станет вести переговоры о капитуляции, начал обвинять командующих корпусами в ненадлежащем исполнении его приказов. «Сир, — сказал он Наполеону III, — если я проиграл сражение, если меня разбили, то только потому, что мои приказы не были выполнены, Ваши генералы отказались повиноваться мне»[2368].

В этот момент вышел из себя побагровевший Дюкро, которого Вимпфен сразу и не заметил в полутемной комнате, и резко крикнул в ответ: «Это вы с кем говорите? Говорите со мной. Ваши приказы, к сожалению, были исполнены слишком хорошо. Если бы вы не отменяли мои срочные распоряжения об отступлении, то мы теперь были бы в безопасности в Мезьере или, по крайней мере, вне досягаемости врага»[2369].

Вимпфен продолжал бурно протестовать, он не хотел нести ответственность за катастрофу, вести переговоры и в конечном итоге капитулировать. Он не будет вести переговоры. На первый план снова вышел Дюкро, который крикнул в адрес Вимпфена: «Вы приняли командование, когда думали, что будет какая-то честь и прибыль от его осуществления… Теперь Вы не можете отказываться!»[2370]

В эту минуту в разговор вступил император, который все это время молча курил. Он попросил всех выйти и оставить его наедине с Вимпфеном. В ходе последующего разговора Наполеон III убедил Вимпфена отправиться на переговоры с пруссаками и заверил его в своем неизменно благосклонном отношении[2371]. Наконец Вимпфен согласился и вместе с генералами Кастельно, в качестве личного представителя императора, и Фором отправился в Доншери, где их уже ожидали Бисмарк и Мольтке. Для французов предстоящий разговор не сулил ничего хорошего.

Переговоры начались с германских требований о полной капитуляции: французская армия сдается как единое целое со всем оружием, артиллерией, амуницией, флагами и штандартами. Гарнизон передает немецким представителям всю крепость в целости и сохранности[2372]. Сдача происходит не только перед Пруссией, но и перед всеми союзными немецкими государствами, участвовавшими в войне.

В свою очередь, Вимпфен выступил за «почетную капитуляцию»: армия выходит с оружием и имуществом, с воинскими почестями, но берет на себя обязательство не поднимать оружие против Пруссии и ее союзников на время войны[2373].

На это Бисмарк ответил, что Пруссия стремится как можно скорее завершить войну, а для этого самый вернейший способ — лишить Францию ее армии[2374]. Вимпфен начал угрожать тем, что французы станут защищать Седан до последнего. В разговор вмешался Мольтке и указал на то, что французская армия сократилась до 80 тысяч человек, продовольствия только на 48 часов и очень мало боеприпасов. Французы просто не в состоянии противостоять 250 тысячам человек и 500 орудиям[2375]. Свои слова Мольтке подкрепил показом расстановки сил противников на карте.

Затем Вимпфен, как свидетельствует Ховард, попробовал использовать в переговорах другой аргумент, политический, который был в центре проблем как долгосрочных отношений между Францией и Германией, так и природы Французского государства. Щедрость, по мнению французского командующего, была единственно возможной основой для долговременного и прочного мира. Драконовские методы германцев пробудят все злые инстинкты, которые перечеркнут достижения цивилизации, — это приведет к бесконечной войне между Францией и Пруссией[2376].

На эти здравые размышления француза, как пишет Ховард, Бисмарк ответил целой тирадой, смысл которой сводился к следующему: Франция, не в пример Австрии в 1866 году, не является стабильным государством, с которым война может вестись на основе принципов XVIII века. Французская политическая неугомонность поставила под угрозу стабильность Европы в течение последних восьмидесяти лет, а ее военные амбиции беспокоили Германию двести лет[2377]. «Не следует полагаться на чью-либо благодарность, — сказал Бисмарк, — и особенно на благодарность целого народа. Если бы у Франции были прочные институты; если бы, как и пруссаки, она уважительно относилась к своим учреждениям; если бы она имела суверена, установленного на троне стабильным образом, мы могли бы довериться благодарности Императора, его сына и, соответственно, установили бы цену этой благодарности». Но французские правительства были калейдоскопичны, «в вашей стране нельзя полагаться ни на что». Более того, французы считаются нацией «раздражительной, завистливой, ревнивой и гордой в своих излишествах. Вам кажется, что победа — это собственность, зарезервированная для вас одних, что воинская слава — ваша монополия».

«Немцы были мирными, безобидными людьми, — продолжал Бисмарк, — но за последние двести лет французы объявляли им войну тридцать раз. Это чересчур много. Теперь это должно закончиться, и у нас должна быть безопасность — гласис между нами и Францией. У нас должны быть земля, крепости и границы, которые будут долго и надежно укрывать от вражеского нападения»[2378].

Вимпфен сделал попытку возразить, сказав, что такой взгляд на французов — анахронизм. Это могло быть правдой по отношению к Людовику XIV и Наполеону I, но никак не относится к Франции Луи Филиппа и Наполеона III. «Французы не являются больше нацией военных, это нация буржуа. Благодаря процветанию Империи, все умы обратились к финансам, бизнесу, искусству; каждый стремится увеличить свое благополучие и получать удовольствие от жизни. Людей гораздо больше интересуют их личные интересы, а не воинская слава»[2379],— завершил свою мысль французский командующий.

Подводя итог дискуссии, Бисмарк с жаром ответил Вимпфену: «Последние шесть недель опровергают ваши, генерал, аргументы. С какой радостью пресса и население приветствовали декларацию Грамона об объявлении войны. Все это свидетельствует о том, что французы не изменились, эти журналисты, эти люди достойны наказания. Поэтому германские войска пойдут на Париж. В результате сражения в наши руки попали самые подготовленные солдаты и офицеры французской армии, и отпустить их, рискуя еще раз увидеть, как они идут против нас, было бы безумием»[2380].

В этот момент впервые в разговор вмешался генерал Кастельно и сказал, что «хочет напомнить всем, что Император послал свою шпагу королю и отдал себя ему в плен, но сделал он это с надеждой спасти армию от слишком суровых условий капитуляции. Его Величество пожертвовал собой ради своих солдат. поэтому король должен учитывать это обстоятельство при определении условий капитуляции»[2381]. Такая просьба могла затронуть сердце короля, но не таких расчетливых прагматиков, как Бисмарк и Мольтке[2382].

В то же время для Бисмарка такая постановка вопроса представляла большую проблему. Франция проиграла сражение и теряла одну из своих армий. При этом другая армия была окружена в Меце. Война, можно считать, была практически выиграна. Мощный патриотический подъем немцев против общего врага вел страну к объединению, которое неминуемо последует в ближайшем будущем. Цели, какие ставились перед войной, фактически уже были достигнуты. Скорейшая победа над Францией диктовалась и внешнеполитическими резонами — Европа будет поставлена перед фактом и не сможет вмешаться в борьбу двух государств, тем самым урезав плоды немецкой победы. Поэтому, несмотря на все воинственные речи, Бисмарк был бы рад завершить войну и заключить мирный договор.

Бисмарк поинтересовался у Кастельно, как император собирается сдаваться? Как глава государства или как частное лицо? Если император сдается как частное лицо — это одна ситуация; если как глава государства — это будет уже другая ситуация и другие условия капитуляции. Если Наполеон III передавал шпагу Франции, то Бисмарк ради скорейшего завершения войны был готов пойти на уступки[2383].

Французы ответили, что не могут говорить от имени правительства и полагают, что передача шпаги означает личную капитуляцию императора. Мольтке, не разделявший политических беспокойств Бисмарка, с нескрываемым удовлетворением резко ответил: «В таком случае акт Императора никоим образом не может изменить условия капитуляции»[2384]. В ответ раздраженный Вимпфен произнес, что у него нет другого выхода, как продолжить борьбу. На что Мольтке еще раз показал на карте расположение немецких войск и батарей вокруг французской армии и спокойно добавил: «Впрочем, по истечении сроков перемирия в четыре часа утра я прикажу открыть огонь»[2385].

Последняя попытка препирательства со стороны Вимпфена ни к чему не привела. Единственное, на что согласился Мольтке, это продлить перемирие до девяти часов утра, чтобы Вимпфен, Кастельно и Фор могли переговорить со своими товарищами[2386]. В час ночи переговорщики вернулись в Седан. Император уже был в постели. Вимпфен кратко изложил итоги переговоров: «Сир, это плен и интернирование в Германию всей армии. Единственное, что дает надежду на смягчение условий, это Ваше личное участие в переговорах»[2387]. — «Сегодня утром, — ответил Наполеон III, — я постараюсь переговорить с королем»[2388]. Действительно, он и сам уже несколько часов обдумывал возможность обратиться к королю напрямую и смягчить условия капитуляции.

В шесть утра из супрефектуры выехала коляска, в которой находились Наполеон III, Кастельно, Вобер и принц де Москова. Среди сопровождавших коляску кавалеристов находился также и генерал Рейль. Император был одет в генеральскую форму, на нее был накинут синий плащ с ярко-красной подкладкой. На одной из городских улиц ему встретился отряд зуавов, узнав императора, они дружно закричали «Vive l’Empereur!» и отсалютовали. Наполеон III в ответ им также отсалютовал[2389].

На выезде из города у парижских ворот находилась уже охрана из баварских стрелков. На немецком языке император поинтересовался у офицера о местонахождении короля. Тот ответил, что точно не знает, где располагается король, но где-то в районе Доншери, и махнул в ту сторону рукой.

Генерал Рейль взялся объявить прусскому королю о прибытии императора французов и поскакал в Доншери. Там он нашел только Бисмарка и объявил, что «император желает говорить»[2390] с ним. Позднее Бисмарк вспоминал: «Я тотчас оделся и, неумытый, в пыли, как был, в старой фуражке и больших смазных сапогах, поскакал в Седан, где, как я полагал, находился император. Но я встретил его уже во Френуа, за три километра от Доншери на шоссе»[2391].

Далее Бисмарк говорит: «Когда я подошел к коляске императора, Его Величество снял кепи, чтобы поприветствовать меня, хотя общепринято при форме касаться только поля шляпы. В свою очередь я также снял шляпу и, опуская ее, показал револьвер, который был у меня на поясе за ремнем. При виде револьвера император побледнел. Я не мог понять почему. Может быть, это были спазмы боли, а может быть — он был суеверным человеком, — ему вспомнилось предупреждение цыганки, что он умрет от пули в лоб»[2392].

Недалеко от места встречи в небольшом двухэтажном доме состоялся разговор между прусским канцлером и Наполеоном. В ходе этого разговора «император, — продолжает Бисмарк, — сначала жаловался на несчастную войну, которой он вовсе не желал. Он вынужден был объявить ее под давлением общественного мнения.

Отто фон Бисмарк и Наполеон III после сражения при Седане в Доншери, 2 сентября 1870 года.

Художник В. Кампхаузен, 1878

Я возразил ему, что и у нас никто не желал войны, а всего менее король. Мы также смотрели на испанский вопрос исключительно как на испанский, а не как на немецкий, и мы полагали, по его добрым отношениям к царствующему дому Гогенцоллернов, что ему и наследному принцу легко будет прийти к соглашению. Потом разговор перешел на настоящее положение вещей. Он желал, прежде всего, снисходительных условий капитуляции. Я объяснил ему, что не могу входить в такие переговоры, где выступают на первый план чисто военные вопросы, которые должен решить Мольтке. Затем мы заговорили о мире. Он объявил, что, как пленный, считает для себя невозможным решать условия мира. Я спросил, кого же он считает компетентным в этом деле; император указал на правительство, заседающее в Париже. Я заметил ему, что, так как обстоятельства не изменились со вчерашнего дня, мы намерены настаивать на наших требованиях относительно Седанской армии, не желая рисковать результатами вчерашней битвы. Мольтке, кого я известил о случившемся, явился к нам и заявил, что он поддерживает мое мнение; вскоре он отправился к королю проинформировать его обо всем происходящем.

Прохаживаясь перед домом, император в разговоре отзывался с похвалой о наших солдатах и их командирах; когда же я, в свою очередь, заявил, что и французы тоже бились храбро, он заговорил снова об условиях капитуляции и спросил, не согласимся ли мы запертую в Седане армию переправить за бельгийскую границу и оставить ее там, предварительно обезоружив. Я снова попытался дать ему понять, что это вопрос военный и не может быть разрешен без соглашения с Мольтке. Он тотчас же заметил на это, что в качестве военнопленного он не может представлять собою правительственную власть, а потому и переговоры о подобных вопросах должны проводиться с главным начальником французской армии в Седане»[2393].

Как мы видим, Бисмарк ловко смог изолировать Наполеона III от всяческих контактов с королем и еще раз поставить французов перед фактом необходимости полной капитуляции, попутно выяснив напрямую вопрос о статусе сдачи самого императора. В ходе разговора Бисмарк понял, что Наполеон III принял решение осуществить личную сдачу и не будет принимать решение о мире как глава государства. Это обстоятельство сразу же сказалось на том, что канцлер потерял всяческий интерес к дальнейшим переговорам с императором[2394]. Заявив на прощание Наполеону III, что он увидит короля лишь после подписания капитуляции, Бисмарк поскакал обратно в Доншери. Там он встретился с королем и доложил обстоятельства дела.

Тем временем император остался ожидать Мольтке. Тягостное чувство полной невозможности что-либо сделать усиливалось. Походив по дому, Наполеон III присел на стул в одной из комнат на втором этаже. Хозяйка дома, госпожа Фурнез, поинтересовалась, не нуждается в чем-нибудь император, на что он попросил приспустить шторы на окне. Посидев некоторое время в полутемной комнате, он спустился вниз. Несколько минут он бесцельно походил по двору около дома. «Все в его внешности говорило о какой-то нерешительности. Сам по себе он выглядел чересчур мягким по отношению к военному мундиру, который носил»[2395], — отметил один из очевидцев. Он «непрерывно молчал», в отличие от его офицеров, которые «с жаром говорили и жестикулировали»[2396].

Канцлер Бисмарк сопровождает Наполеона III после поражения французов под Седаном.

Художник В. Кампхаузен, 1877

Прибыл Мольтке. Император спросил его, разрешат ли немцы вывести на время войны французскую армию в Бельгию или оставить окончательные условия капитуляции до тех пор, пока он не переговорит с королем. Мольтке обещал обсудить эти вопросы с королем и предложил поехать в Бельвю, где и ожидать встречи с ним[2397].

В этот момент Наполеон III понял, что до подписания капитуляции на немецких условиях он не имеет шансов увидеть короля, а его собственное заключение фактически уже началось. Вскоре об этом его официально проинформировали немцы. Уже в Бельвю император и его офицеры ехали «в сопровождении почетного эскорта, состоявшего из взвода солдат первого кирасирского полка»[2398].

Миссия старого заговорщика провалилась. Наполеон III поблагодарил Фурнез: «Вероятно, это было последнее гостеприимство, которое я получу во Франции»[2399]. Вслед за этими словами он подарил ей четыре золотых монеты. Три монеты впоследствии Фурнез потратила на свои похороны, а одну распорядилась положить вместе с собой.

Однако это было не все, что проницательная Фурнез вынесла из того памятного утра. Стол и соломенные стулья, на которых сидели Наполеон III и Бисмарк, она продала американскому генералу Шеридану и британскому генералу Уокеру[2400]. Копии этих предметов мебели она с удовольствием показывала всем своим посетителям. Небольшой коттедж Фурнез, навсегда вошедший в мировую историю, до сих пор стоит в Доншери.

Пока в особняке в Бельвю сопровождавшие императора Рейль, Кастельно и другие генералы обсуждали с немцами условия капитуляции, Наполеон III еще раз кратко переговорил с Бисмарком. К окончанию срока перемирия в девять часов утра текст капитуляции еще не был согласован. Тогда Мольтке пригрозил начать обстрел Седана[2401]. В сложившихся условиях французы были вынуждены подчиниться и послали за Вимпфеном в город.

Тем временем в Седане Вимпфен и генералы Шалонской армии хорошо рассмотрели германские войска, которые изготовились продолжить обстрел и штурм города. Дымящиеся вдалеке развалины Базея и Балана недвусмысленно говорили о предстоящей судьбе Седана. Общий обзор по армии свидетельствовал о развале порядка и дисциплины. Отсутствовало продовольствие, а боеприпасы были в ограниченном количестве.

Вимпфен собрал военный совет и сообщил, что шансов предотвратить катастрофу нет и, следовательно, необходимо соглашаться на требования, выдвинутые противником. Из тридцати двух присутствовавших генералов отказались только двое[2402].

В одиннадцать утра генерал Вимпфен подписал капитуляцию на условиях, какие были выдвинуты пруссаками накануне. Единственное, на что пошли немцы, это предложили освободить тех офицеров французской армии, которые дадут слово, что «не поднимут оружие против Германии, не будут совершать никаких действий против интересов Германии вплоть до окончания войны»[2403].

В течение многих лет, как утверждает Аронсон, посетителям особняка Бельвю показывали в обеденном зале чернильное пятно на столе, на котором была подписана капитуляция, и рассказывали, что генерал Вимпфен в своем «стыде и горе» после подписания документа перевернул чернильницу. Однако в действительности это пятно на столе сделал на следующий день британский военный корреспондент Арчибальд Форбс[2404].

Только после подписания капитуляции Наполеону III разрешили встретиться с королем. Пока он ждал Вильгельма I, свита заставила его хоть что-то поесть. Вначале император сопротивлялся и говорил, что не хочет, чтобы его обнаружили за столом «как простого смертного в обыкновенный день»[2405]. Генералы настояли и принесли флягу с вином и небольшую буханку хлеба.

Когда Вильгельм I прибыл в Бельвю, император ожидал его на стеклянной веранде особняка. «Разница между двумя государями была разительной и неприятной, — замечает один из очевидцев, — германский — высокий, прямой, широкоплечий, с искрометным блеском в голубых глазах из-под шлема и торжествующим румянцем на свежих щеках; французский — с уставшей сутулостью в плечах, поникшими глазами, дрожащими губами, непокрытой головой и взъерошенный»[2406].

Состоялся короткий разговор между двумя суверенами. Вежливый король и смущенный император. Они говорили о сражении. Император высказал комплимент германской артиллерии. Король поинтересовался об императрице и Принце империи. Было определено, что император проведет ночь здесь же, в особняке, а местом пленения будет замок Вильгельмсхёэ под Касселем[2407]. Наполеон III попросил взять в Германию свою свиту, а также отправиться в Кассель через Бельгию, а не через Францию[2408]. Он не хотел проезжать мимо своих солдат и сограждан. Судя по всему, он уже осознавал их возможную реакцию. Как позднее вспоминал Бисмарк, когда «император выходил от короля, я заметил слезы на его глазах. Со мной он был гораздо спокойнее и держал себя с большим достоинством»[2409].

После того как король ушел, Наполеон III послал императрице Евгении телеграмму[2410]:

«Армия разбита, мне не удалось погибнуть вместе с моими солдатами, ради спасения остатков войск я сдался в плен.

Наполеон».

Несколько позже Наполеон III написал императрице письмо[2411]:

«Штаб, 2 сентября, 1870.

Моя дорогая Евгения, не могу передать тебе, что я перенес и что продолжаю чувствовать. Мы совершили марш вопреки всем правилам и здравому смыслу: это должно было привести к катастрофе, и она произошла. Я предпочел бы умереть, чем быть свидетелем столь ужасной капитуляции, и все же в сложившейся ситуации это было единственным способом избежать истребления 60 000 человек. С другой стороны, если бы это были только единственные мои мучения! Я думаю о тебе, о нашем сыне, о нашей несчастной стране, да хранит ее Бог! Что теперь произойдет в Париже? Я только что видел Короля. В его глазах были слезы, когда он говорил о горе, которое я должен переживать. Он предоставил в мое распоряжение один из своих замков около Гессен-Касселя, но мне все равно, где быть. Я чувствую, что моя карьера сломана и мое имя утратило свой блеск. Я нахожусь в отчаянии. Прощай, нежно тебя обнимаю!

Наполеон».

В этом же доме император и заночевал. Как пишет Аронсон, «к вечеру его привычное спокойствие подтвердилось, и он ложился спать с книгой Бульвера-Литтона „Последний барон“, которую нашел в книжном шкафу в спальне. Один из очевидцев, увидев на следующее утром неприбранную постель императора, не обнаружил признаков ночного беспокойства. Наполеон, судя по всему, спокойно спал»[2412].

Не задерживаясь в Доншери, генерал Вимпфен сразу же после подписания капитуляции приехал в Седан. Вскоре по армии начали зачитывать воззвание[2413]:

Солдаты!

Вчера вы сражались с превосходящими силами. От рассвета до наступления темноты вы с предельной доблестью сопротивлялись врагу и практически израсходовали свой последний патрон. Измученные борьбой, вы не смогли откликнуться на призыв ваших генералов и офицеров, чтобы попытаться добраться до Монмеди и воссоединиться с маршалом Базеном. Только две тысячи человек смогли сплотиться, чтобы сделать все возможное. Они были вынуждены остановиться в деревне Балан и вернуться в Седан, где ваш генерал с глубокой скорбью объявил, что не имеется более ни резервов, ни боеприпасов. Защита города была невозможна; его расположение не позволяет оказать сопротивление многочисленной и мощной артиллерии противника. Армия, собранная в стенах города, неспособна покинуть его или защищать, недостаточно провизии для жителей и войск. Я был вынужден принять тяжелое решение о переговорах с врагом.

Приехав вчера в прусскую штаб-квартиру со всеми полномочиями от императора, я вначале не мог принять предъявленные условия. Только сегодня утром, когда мне стали угрожать бомбардировкой, на что у нас не было возможности ответить, я предпринял дальнейшие усилия и получил условия, которые облегчают вам, насколько это возможно, унизительные формальности, обычно используемые на войне точно при таких же обстоятельствах. Нам, офицерам и солдатам, сейчас не остается ничего, кроме как покорно принять неизбежное — против чего армия не могла бороться из-за недостатка продовольствия и боеприпасов. Меня, по крайней мере, утешает то, что я избежал бесполезной резни и сохранил для страны солдат, способных в последующем хорошо и замечательно служить.

Главнокомандующий, Де Вимпфен

Новость о капитуляции распространилась по городу со скоростью лесного пожара, раздуваемого порывами ветра. Толпы солдат яростно кричали и требовали расправы с теми, кто их предал. Многие офицеры и генералы просто прятались от солдат. По всему городу слышался треск от ломаемых митральез, винтовок, штыков, сабель и другого оружия. Кое-где оружие, боеприпасы, заряды, орудия, транспорт были брошены в Мёз. Командиры полков отдавали приказы не допустить попадания знамен и орлов в руки врага. Их начали сжигать или прятать[2414]. Однако бессильная злость и ярость французов уже не могли ничего решить.

Победители были недовольны и грозили применить силу к строптивому поверженному врагу. Кое-где раздались выстрелы — это германцы пустили в ход оружие против тех, кто не захотел подчиниться. По всему городу немцы организовали поиски французских солдат и офицеров, а также провели реквизицию продовольствия.

Очевидец Франко-прусской войны 1870–1871 годов, британский офицер Генри Хозьер, впоследствии писал, что это «была восемнадцатая капитуляция, произошедшая в Европе с 1700 года, однако единственная, которая включала суверена, и, безусловно, наиболее важная в количественном отношении. Помимо 25 000 взятых в плен в ходе сражения и 14 000 раненых, найденных в Седане и в его окрестностях, военнопленными стали еще 84 450 человек. Более 500 орудий, в том числе 70 митральез, 330 полевых и 150 крепостных орудий, 10 000 лошадей, 100 000 шасспо, 80 000 орудийных зарядов и большое количество другого военного снаряжения также попали в руки победителей. Только переданная им артиллерия заняла несколько акров (1 акр — приблизительно 4047 м². — Прим. авт.). Среди военнопленных оказались император и маршал Франции, 39 генералов, 230 штабных и 2095 других офицеров. Большинство из них предпочли пойти в плен вместе со своими солдатами (освободилось на немецких условиях 550 офицеров[2415]. — Прим. авт.). Остальная часть армии — около 14 500 человек с 12 000 лошадьми, пушками и транспортом сумела достичь нейтральной территории Бельгии.

Таким образом, армия Мак-Магона, насчитывавшая 150 000 человек, в течение трех дней прекратила свое существование. Почти каждый солдат был либо убит, либо ранен, либо пленен, поскольку даже те, кто бежал в Бельгию, были немедленно разоружены и взяты под стражу в крепостях»[2416].

Практически вся плененная французская армия была заперта на полуострове Иж, который западнее Седана образует река Мёз. Пленные на несколько дней остались без продовольствия и необходимой медицинской помощи[2417]. Вскоре французов начали делить на партии и отправлять в Германию.

В тот же день, 2 сентября, в Бельвю из Седана прибыл длинный императорский кортеж экипажей и повозок. В нем было много офицеров, лакеев, форейторов, кучеров и сотня лошадей[2418]. Как эта картина неуместной роскоши императорского двора на этой войне разительно отличалась от аскетичного подхода немцев к исполнению своего воинского долга! И пленные французы сразу заметили существенную разницу между французской и германской армией. Генерал Кастельно говорил, что был поражен видом немецких войск. Несмотря на усталость, тяжелые бои накануне, походные условия, германские солдаты выглядели подтянуто и аккуратно. Их одежда была чистая и опрятная. Выправка и весь вид говорил, что они полны достоинства и отваги. Дисциплина была на самом превосходном уровне. Казалось, что отряды немецких солдат можно тотчас же отправлять на парад[2419]. Те же самые впечатления высказали в своих записях доктор Анжэ и другие[2420].

В восемь часов утра 3 сентября 1870 года, под проливным дождем, из Бельвю, не заезжая в Седан, по окружной дороге в сторону Бельгии выехал императорский обоз. В черной закрытой карете ехали завернутый в синий плащ император и генерал Кастельно. Императорский поезд двигался по дороге между серых унылых полей, на которых слева и справа виднелись человеческие тела, убитые лошади, разбитые пушки, ящики, повозки, оружие — все, что свидетельствовало о недавнем людском ожесточении.

По дороге попадались отряды немецких солдат и пленные французы. Чувство острой душевной боли у всех вызывали многочисленные орудия, повозки и вагоны, а также разнообразное имущество французской армии, которые уже стали достоянием победителей. «Этот поход был пыткой»[2421], — написал Наполеон III на следующий день. Несколько раз он пытался выглянуть из окна кареты, где его взор неумолимо останавливался на следах катастрофы армии и безмерной глубине людского горя. Слезы непрерывно душили императора, и, завернувшись в плащ, он опять бросался в угол экипажа[2422].

Вот обоз начал спускаться с холма в долину, и по команде охраны длинная колонна тащившихся по размытой дождем дороге пленных солдат начала прижиматься к обочине. Кто-то из толпы, увидев в окне проносившейся черной кареты знакомое лицо императора, зычным громким голосом закричал: «Ты продал нас, чтобы спасти свои экипажи!»[2423]. В ту же секунду кричавший получил звонкую оплеуху от стоявшего рядом немецкого офицера[2424]. Наблюдая, как вдалеке исчезает императорская процессия, Бисмарк обернулся к своим спутникам и сказал: «Династия уходит!»[2425]

Глава 22

В плену. Чизлхерст

Ошеломляющая новость о сдаче в плен всей французской армии во главе с императором появилась в Париже утром 3 сентября 1870 года. Это было краткое сообщение информационного агентства «Гавас» из Брюсселя[2426]. Шокированное правительство графа Паликао на несколько часов засекретило эту новость. Однако телеграмма Наполеона III на имя императрицы о сдаче в плен окончательно развеяла все сомнения[2427]. Францию постигла катастрофа, путь на Париж для немецких войск был открыт. Скрывать истинное положение дел больше не имело смысла, и граф Паликао, только что вернувшийся с бурного заседания Законодательного корпуса, распорядился подготовить обращение к народу[2428].

В это время по городу уже бродили всевозможные слухи о событиях в Седане. К вечеру центр города начал заполняться недовольными людьми, которые требовали низложения династии Бонапартов и отставки правительства[2429]. Было разграблено несколько магазинов, продававших оружие. В Сену полетели бюсты императора и императрицы.

Часть депутатов нижней палаты потребовали от Шнейдера созвать незамедлительно заседание Законодательного корпуса. Палата собралась в час ночи, но в условиях неопределенности и тревоги за общественный порядок и собственную безопасность завершила свою работу через двадцать минут, не приняв никаких решений.

Пока в Бурбонском дворце происходили эти события, обстановка в Тюильри оставалась напряженной. Ночь прошла беспокойно, поскольку толпа в центре города постоянно выкрикивала: «Отречение! Да здравствует Республика!» Эти крики были хорошо слышны в Тюильри[2430]. Париж начали покидать состоятельные жители центральных и западных районов столицы. К ним присоединились некоторые депутаты, которые всегда поддерживали Наполеона III и правительство.

Рано утром в воскресенье, 4 сентября, из предместий и рабочих кварталов в центр города начали стекаться огромные толпы людей, которые непрерывно пели «Марсельезу», требовали низложения императора и установления республики. Войска и Национальная гвардия заняли выжидательную позицию, но через несколько часов начали переходить на сторону демонстрантов[2431].

Открывшееся в час дня заседание Законодательного корпуса было через несколько минут прервано ворвавшейся в Бурбонский дворец разъяренной толпой[2432]. Через час в городской ратуше оппозиционные депутаты под давлением народа провозгласили республику и сформировали «правительство национальной обороны»[2433]. Главой нового правительства стал генерал Трошю, министром внутренних дел — Гамбетта, министром иностранных дел — Фавр, военным министром — Лефло. В состав правительства вошли, в основном, левые республиканские депутаты от Парижа[2434].

Как отметил Хорн, «созданное в Ратуше новое „правительство национальной обороны“ составили умеренные республиканцы — такие как Фавр, Ферри, Гамбетта, Пикар, Кремье и Араго. Тьер отказался от участия в нем, но сохранил свое громадное влияние на его членов, в то время как пост главы правительства был отдан генералу Трошю, апатичному и пассивному губернатору Парижа. И точно так же, как в свое время эти республиканцы выступали левой оппозицией Луи Наполеону, так и теперь в оппозицию к ним встал взрывоопасный альянс революционеров. В него вошли сыновья и внуки тех, кто сражался и погибал на баррикадах в 1830, 1848 и 1851 годах. В их числе были Бланки и Делеклюз — профессиональные революционеры, проведшие многие годы в имперских застенках; Пиа и Флуранс, которых поддерживали тысячи отчаявшихся и ожесточившихся людей, загнанных бароном Османом в трущобы. Изливавшие свой гнев в „красных клубах“, составлявшие весомую долю в гражданском ополчении, Национальной гвардии и представлявшие собой постоянную угрозу сформированному правительству, эти революционеры оказывали на него сильнейшее давление, принуждая продолжать войну à outrance — до конца. С неохотой Трошю и его команда уступили их давлению. Продемонстрировав в который раз свою заносчивую самонадеянность, Париж пошел на это, фактически презрев и мнение и желания остальной Франции. В очередной раз столица приняла решение за всю страну»[2435].

В тот же день императрица Евгения при содействии австрийского и итальянского послов Меттерниха и Нигра, а также мадам Лебретон (чтица императрицы) спешно покинула Тюильри, который уже начала окружать возбужденная толпа, и после опасной поездки по улицам бунтующего города очутилась в доме американского дантиста доктора Томаса Эванса, лекаря императорской семьи[2436]. Несмотря на все перипетии последних дней, Евгения не потеряла присутствия духа и с горькой иронией сказала Эвансу: «Только несколько дней назад я заявила, что никогда не покину Тюильри в кэбе, как это сделал Луи Филипп. Именно это я и сделала!»[2437]

Американец приложил все усилия, чтобы помочь императрице и мадам Лебретон бежать из Парижа, и через два дня они оказались на французском побережье, в курортном городке Довиль. Здесь Эванс договорился с владельцем яхты Gazelle, британцем Джоном Бургойном, перевезти императрицу в Великобританию[2438].

Ранним утром 8 сентября бывшая императрица оказалась на острове Уайт[2439]. Теперь ее жизни ничего не угрожало.

* * *

Тем временем 3 сентября Наполеон III пересек границу с Бельгией и оказался в городке Буйон, где он и сопровождавшие его лица остановились на ночлег в Hôtel des Deux Postes. Отсюда император отправил телеграмму Дюперэ в Авен, в которой приказал увезти Принца империи в Бельгию[2440].

4 сентября Лулу и его люди были в Мобёже. Они устроились в доме мадам Маршан, вдовы бывшего сенатора Маршана. Именно здесь они узнали, что случилось в Седане. Принц был потрясен[2441].

Однако времени для проявления чувств практически не было, поскольку в городке ощущалось дыхание революции. Политически активные жители собирались и бурно обсуждали последние события. Среди них было много крестьян из близлежащих селений. Свежие новости из парижских газет тотчас становились достоянием толпы. Городские власти были в смятении. Поэтому офицеры, окружавшие принца, старались всеми возможными способами не афишировать свое присутствие. Тем не менее по городу поползли слухи.

Получив телеграмму от императора, Дюперэ оказался в затруднительной ситуации, поскольку имел указание от императрицы Евгении не увозить наследника престола из страны[2442]. Обрывки новостей из Парижа говорили, что в столице происходят чрезвычайные события, и офицеры договорились подготовиться, в случае непредвиденных обстоятельств, к немедленному отбытию из Мобёжа.

Вечером 4 сентября из Тюильри пришла телеграмма от секретаря императрицы Филона, которая была отправлена еще днем. В ней сообщалось о беспорядках в столице и содержался приказ «немедленно отправиться в Бельгию»[2443]. Было решено, что отряд охраны во главе с лейтенантом Вотреном останется в доме Маршана, а принц и остальные офицеры в гражданских костюмах через потайную дверь выйдут на улицу и незаметно сядут в омнибус, который был подготовлен заранее. В считаные минуты эта операция была успешно проведена. И пока Вотрен на глазах толпы, собравшейся под окнами дома Маршана, «ужинал» с принцем, карета уже мчала беглецов к бельгийской границе. Через несколько часов на бельгийской территории они пересели в поезд и к полуночи были в Намюре[2444]. Там Лулу и его офицеры были приняты местным губернатором, графом де Байе.

На следующий день Дюперэ получил телеграмму от Наполеона III, который находился в Вервье, с просьбой привезти принца к нему[2445]. Император рассчитывал взять сына с собой в Вильгельмсхёэ. На этот раз Дюперэ, Кляри и Лямэ решили не выполнять указание императора, поскольку считали, что вид пленного суверена и обстановка, в которую может попасть принц, плохо подействуют на юношу.

Граф Кляри срочно отправился в Вервье, чтобы уговорить Наполеона III не отдавать добровольно сына в плен пруссакам. Он нашел императора на железнодорожной станции в ожидании поезда до Касселя[2446]. Наполеон III поинтересовался у Кляри, почему он один. Однако услышав подробности о побеге из Франции и узнав общее мнение всех офицеров об абсурдности самой мысли о нахождении принца в Пруссии во время войны, согласился с ними[2447]. Император также одобрил намерение увезти его сына из Бельгии в Англию.

Тем временем Дюперэ сообщил Наполеону Эжену, что в Париже волнения, империя пала, Франция стала республикой, а они на поезде отправятся в Остенде, чтобы переправиться в Великобританию. Эти новости стали очередным потрясением для Лулу[2448].

В три часа дня на вокзале в Намюре собралась толпа народа, которая хотела посмотреть на бывшего наследника императорского престола. Все время до отправления состава принц провел в комнате начальника станции, не желая становиться объектом всеобщего внимания.

К вечеру Лулу и его люди добрались до Остенде и, переночевав там, на следующий день на корабле Comte de Flandres отправились в Дувр[2449].

Поздно вечером 8 сентября в прибрежном английском городке Гастингс бывшая императрица Франции смогла обнять своего сына[2450]. Они не виделись полтора месяца, за которые в их жизни, судьбе Парижа, Франции и Европы произошли кардинальные изменения.

* * *

Ожидая на железнодорожной станции в Вервье свой состав, Наполеон III впервые услышал новость о падении империи[2451]. Императора и его людей привлекли крики разносчиков газет: «Падение Империи! Бегство Императрицы!» Сообщения газет оказались шоком для Наполеона III. Как могло получиться, что империя, которую он много лет строил, оберегал и приумножал, сделав великой, рухнула за несколько часов? «Мог ли я себе представить, — скажет он чуть позднее, — что народ, который славился своим рыцарским и благородным характером, воспользовался мгновением моего несчастья, чтобы отомстить за мнимые травмы? Нет, не народ сделал это… Это — определенные люди, но, Боже мой, что за люди!»[2452]. Потрясение оказалось настолько сильным, что Наполеон III попросил разрешения провести ночь в Вервье. Его просьба была удовлетворена.

Однако, как утверждает Аронсон, «на самом деле бельгийский король Леопольд II думал о том, чтобы как можно быстрее предоставить императору французов возможность пересечь территорию Бельгии»[2453]. Его беспокоила война, развернувшаяся в непосредственной близости от его королевства. Он стремился избежать каких-либо действий, какие могли бы поставить под угрозу нейтралитет Бельгии. Вервье находился во франкоязычной части страны, но недалеко от германской границы, поэтому любые демонстрации сочувствия к французам местных жителей могли быть дурно восприняты немцами.

В город были стянуты дополнительные армейские подразделения. Командовавший местными войсками генерал Пьер Шазаль обратился к жителям Вервье с просьбой не собираться у гостиницы, где остановился Наполеон III, не нарушать тишину и тем самым дать гостям города возможность спокойно отдохнуть. В результате ночь прошла спокойно[2454].

Однако на следующее утро, когда бывший император в сопровождении Шазаля прибыл на вокзал, там уже собралась толпа народа. Люди вели себя достаточно спокойно и не пытались выказать особых чувств до того момента, когда состав с Наполеоном III тронулся в путь. В это мгновение на перроне послышался крик «Vive l’Empereur!». «Это было трогательное зрелище, которое я не скоро забуду»[2455], — написал один из спутников Наполеона III.

Поздно вечером бывший император приехал в Кассель. На вокзале его встретил губернатор Касселя генерал Фридрих Монтс, в сопровождении которого он под проливным дождем отправился в замок Вильгельмсхёэ.

На следующее утро бывшему императору показали замок. Каково же было удивление окружающих, когда Наполеон III сказал, что уже был здесь пятьдесят семь лет назад, когда в замке жил его дядя Жером Бонапарт, король Вестфалии[2456].

Наполеон поинтересовался, есть ли во дворце старые вещи. Пока они медленно шли через комнаты и залы, император казался почти равнодушным ко всему, что его окружало. Внезапно в одной из комнат он неожиданно остановился. На стене висел портрет молодой женщины, выполненный еще во времена Первой империи. Это была картина голландской королевы, его матери, Гортензии Богарне. Наполеон жестом показал, чтобы его оставили в одиночестве. Через час он появился, как записал один очевидец, «утешенный, ободренный, покорный, спокойный и сильный»[2457]. Судя по всему, портрет матери, который он неожиданно увидел в самый трагический момент своей жизни и в месте предстоящего заточения, магическим образом подействовал на бывшего императора, склонного ко всякого рода пророчествам и предсказаниям.

Генералу Монтсу, которому надлежало охранять пленного монарха, личность императора открылась с неожиданной стороны. Он полагал увидеть кого-то более сильного, похожего на фигуры времен Первой империи. Рассказ о побеге первого императора с острова Эльба уже давно оброс всевозможными легендами. Много говорили, что и с острова Святой Елены Наполеон I также собирался бежать. Поэтому для Монтса и его людей пребывание в Касселе племянника Наполеона Великого представлялось чрезвычайно тяжелым и тревожным.

К своему удивлению, перед ним предстал совершенно другой человек. «Его черты выражают доброту и доброжелательность, а его голос не портит это впечатление. Его отношение ко всему характеризуется определенной усталостью, она исчезает только тогда, когда он говорит о вещах, которые его особенно интересуют, — такие как благополучие императрицы и Принца империи. В этот момент он выглядит почти очаровательно»[2458], — записывал пораженный Монтс.

В отличие от главы Первой империи, Наполеон III действительно не собирался никуда бежать. Внешне назвать пребывание Наполеона III в Вильгельмсхёэ пленом было трудно. Вслед за императором в Германию последовал его походный двор, состоявший из четырех генералов, адъютантов, врачей, нескольких десятков камердинеров, слуг, лакеев и кучеров. В Кассель прибыли несколько императорских экипажей и восемьдесят пять лошадей[2459]. Он даже попросил, чтобы охрану замка несли императорские гвардейцы, но прусское руководство отказалось пойти на этот шаг. Через несколько дней почти пятьдесят слуг и шестьдесят три лошади были отосланы как лишние[2460].

К услугам Наполеона III и его окружения были превосходная кухня и напитки, включая замечательные французские и немецкие вина. Расходы на пребывание высокопоставленного пленника несло прусское правительство, и это обходилось ему в копеечку. Правда, немецкая практичность проявилась и в этом вопросе. Позднее, когда Пруссия вела переговоры с французским республиканским правительством о мире, она включила эти расходы в счет репарации, которые Франция должна была выплачивать[2461].

* * *

Падение Второй империи и провозглашение республики не оправдало надежд многих людей на то, что война между Францией и Германией скоро завершится. После того как в Париже народ не захотел и слышать о каком-либо перемирии с противником, а 19–20 сентября в Феррьере прошли тайные переговоры между Фавром и Бисмарком[2462], на которых немцы потребовали внушительную компенсацию, в том числе крепости Страсбург, Туль, все форты вокруг Парижа и, самое главное, Лотарингию и Эльзас, правительство национальной обороны объявило, что его политика может быть только одна — «ни одной пяди нашей земли; ни одного камня наших крепостей»[2463]. Этой цели французское правительство обещало придерживаться до конца.

Члены правительства национальной обороны рассчитывали вернуть Франции дух революционных войн конца XVIII века, когда в столь же трудных условиях страна поднялась на борьбу с внешней агрессией. Особую энергию проявил Гамбетта, который собирался отправиться на юг страны с целью организации новых армий и мобилизации ресурсов.

Смена власти в Париже имела международные последствия. Через день, 6 сентября 1870 года, правительство национальной обороны было признано Италией и Испанией, 7 сентября — США, а 8 сентября — Швейцарией. Однако отказались признать республиканское правительство такие империи, как Австро-Венгрия, Великобритания и Россия.

Королевство Италия 6 сентября уведомило республиканское правительство, что больше не считает себя связанным соглашением с Францией от 15 сентября 1864 года и другими договорами по статусу города Рима. В целях завершения полного объединения Италии уже 10 сентября в адрес папы Пия IX был направлен соответствующий ультиматум, который был отвергнут[2464].

По приказу итальянского правительства войска под командованием генерала Рафаэле Кадорны 11 сентября перешли границу Папского государства и осадили Рим. Силы были не равны: 50-тысячной итальянской армии противостояли немногим более 13 тысяч папских солдат под командованием генерала Херманна Канцлера. К этому времени французские подразделения были эвакуированы во Францию.

20 сентября итальянские войска открыли артиллерийский огонь по городской стене близ Порта Пиа. После трехчасового боя королевские войска через пролом в стене вошли в город. По распоряжению Пия IX папские войска держались до того момента, пока не была разрушена стена, тем самым давая понять, что Рим сопротивлялся[2465].

Пий IX уединился в Ватикане и объявил, что отныне он узник. Он прожил еще восемь лет и больше не покидал пределов Ватикана. После референдума в Риме, на котором большинство проголосовало за вхождение в состав Итальянского королевства, город был включен в состав единого государства. Рим был провозглашен столицей Италии[2466].

О падении империи и провозглашении в Париже республики король Вильгельм I и его окружение узнали 5 сентября в Реймсе, где обосновалась королевская ставка. Реакция короля и его правительства была предсказуемой. Уже 11 сентября в реймских газетах появилось подготовленное Бисмарком сообщение прусского правительства: «Немецкое правительство может вступить в отношения с императором Наполеоном, его правительством, которое признано до настоящего времени, или назначенным им Регентом; а также готово иметь отношения с маршалом Базеном, у кого есть соответствующие полномочия от императора. Но невозможно сказать, какое юридическое оправдание будет иметь немецкое правительство, если оно вступит в контакт с властью, которая до сих пор представляет только часть левого крыла прежнего Законодательного корпуса»[2467].

Хотя король и его министры не признали новое республиканское правительство и продолжали считать Францию империей, а Наполеона III — главой государства, Бисмарк, как сугубо практичный политик, был готов ради получения от Франции компенсации (прежде всего территориальной) и успешного завершения войны договариваться с любой властью. «Совершенно неважно для нас, кто правит Францией, Наполеон или же „белая“ или „красная“ республика, — телеграфировал через несколько дней Бисмарк прусскому послу в Лондоне графу Бернсторфу. — Единственной нашей целью является стратегическая безопасность наших границ на юго-западе в условиях неизбежного грядущего нападения Франции на Германию»[2468].

В определенном смысле Бисмарк был прав. Он не имел особого желания разбираться во внутриполитической ситуации, сложившейся во Франции к сентябрю-октябрю 1870 года. Страна оказалась расколотой: часть территории на северо-востоке уже была в немецких руках, большинство крупных городов в остальной части страны поддержали смену власти (правительство национальной обороны начало менять местные органы власти с императорской на республиканскую), но большинство крестьянского населения и небольших городков не имели желания подчиняться «смутьянам из Парижа».

О непризнании республиканского правительства заявил и командующий французской армией в Меце маршал Базен[2469]. На некоторое время эта армия оказалась единственной реальной силой во Франции, способной бороться с внешним врагом. Укрывшись за стенами крепости, Базен и большинство его генералов не стали проявлять особую активность, начав тайный политический торг с пруссаками, правительством в Париже и императрицей Евгенией. Командующему армией в Меце рисовались самые смелые картины собственной роли на политической сцене Франции. Он считал себя единственной легитимной властью в стране. Серьезно рассматривалось предложение, чтобы договориться с немцами об эвакуации всей армии на юг Франции с последующим установлением собственного правления.

Основная проблема заключалась в том, что пруссаки желали, прежде всего, завершить войну и получить свои дивиденды, а не помогать в установлении чьей-либо власти в Париже. Кроме того, «грязный промысел» Базена был не по душе республиканцам в столице и бывшей императрице в Лондоне. А пока, час за часом, день за днем, проблемы с продовольствием, пресной водой и отсутствие каких-либо серьезных действий все больше затягивали петлю на шее армии в Меце, неумолимо превращая самую боеспособную силу во Франции в огромную толпу голодных, больных и неорганизованных вооруженных людей.

* * *

События в Париже 3–4 сентября и бегство из Франции, несомненно, сильно подействовали на императрицу Евгению. Она стойко приняла поражения первого этапа войны с Пруссией. Всеми силами, насколько она понимала свою роль как регента, старалась приободрить правительство и народ, добиться мобилизации ресурсов для продолжения войны с врагом.

Уже в первые дни августа Евгения предлагала обдумать план обороны столицы, сформировать новые корпуса на юге страны и передать, при необходимости, некоторые полномочия центрального правительства южным департаментам[2470]. Она старалась не демонстрировать окружению слабость или неуверенность в своих силах. Этим же объяснялись ее призывы к мужу, генералам и политикам перейти к активным наступательным действиям. Впоследствии Бисмарк отдавал ей должное, называя «единственным мужчиной в Париже».

Но, оказавшись в изгнании, она сумела найти в себе силы, чтобы повернуть свои помыслы не против новой власти в Париже, а употребить их во благо Франции. Продолжая считать себя регентом, она действовала осторожно, не позволяя втянуть себя в «политические игры». Из Marine Hotel в Гастингсе, где она остановилась с сыном, Евгения написала письма императорам Австро-Венгрии и России с просьбой посодействовать заключению почетного мира с Пруссией[2471]. В этом ее поддерживал Наполеон III. Он полагал, что они не могут позволить себе подписать позорный мир с врагом, и в своих письмах к ней призывал проявлять терпение и осмотрительность[2472].

Теперь слова Наполеона III имели для Евгении иную ценность, поскольку драматические события последних недель и правдивая информация о роли мужа в них заставили ее переменить свое мнение. Она в некоторой степени ощущала раскаяние в своих действиях, увидев лучшие черты супруга, чьи страдания и жертвенность были принесены ради Франции. «Бедный дорогой друг, — вскоре написала она в Вильгельмсхёэ, — если бы только моя преданность могла принести тебе мгновения забвений испытаниям, через которые твоя великая душа прошла. Твои страдания заставляют меня думать о нашем Господе…»[2473]

Духовная связь между ними, которую во времена Второй империи многие ставили под сомнение, оказалась в наиболее сложных обстоятельствах их жизни на небывалой высоте, окончательно примирив и соединив их души. В тех условиях это была мощная внутренняя поддержка, позволившая с честью пройти через все испытания, не поступившись своим именем и именем страны.

В качестве примера можно привести «дело Ренье»[2474]. 16 сентября в Гастингсе появился некий француз Виктор Ренье, пожелавший встретиться с Евгенией. В ходе разговора он озвучил план, по которому императрица должна была вернуться в какой-нибудь портовый французский город и созвать парламент. При помощи депутатов она проведет с пруссаками переговоры и подпишет почетный мирный договор. Евгения отказалась от этого предложения.

Тогда Ренье через секретаря Филона смог получить собственноручную подпись принца Наполеона Эжена на почтовой карточке, которую он хотел использовать в качестве пропуска к Наполеону III в Вильгельмсхёэ. С этой карточкой Ренье появился в Феррьере и встретился с Бисмарком, предложив тому свои услуги в качестве переговорщика. Заинтересовавшись, Бисмарк с удовольствием выслушал француза, но попросил отправиться не к императору, а в Мец, к Базену, чтобы уговорить маршала вступить в мирные переговоры. Императрица появится во Франции, а армия в Меце поможет ей вернуть свою власть. После этого она заключит мирный договор.

Авантюрист согласился выполнить план прусского канцлера. Он прибыл в Мец и изложил план Базену. Предложения Бисмарка — Ренье маршала весьма заинтересовали. Для решения всех вопросов Ренье также предложил отправить в Англию на переговоры с императрицей какое-нибудь доверенное лицо маршала. Выбор пал на командующего Императорской гвардией генерала Шарля Бурбаки, который приходился братом приближенной императрице мадам Лебретон.

В сопровождении Ренье генерал пробрался через прусские позиции и по железной дороге добрался до Остенде, где авантюрист снабдил его подложным паспортом, чтобы избежать всякой огласки. После этого Ренье отправился к Бисмарку.

Через день Бурбаки встретился с Евгений, но, к своему удивлению, услышал, что императрица не уполномочивала Ренье на какие-либо действия. Об этом она проинформировала и прусское правительство. По ее словам, вопрос мирных переговоров был в руках правительства национальной обороны в Париже. «Французы, — полагала Евгения, — никогда не простят того, кто откажется от части Франции. Они и их дети после них всегда будут говорить, что если бы они боролись до конца, то победили бы. Более того, такой мир не будет признан, и после войны внешней у нас произойдет война гражданская»[2475].

Не получив одобрения Евгении на ведение мирных переговоров, Бисмарк решил действовать через императора. В начале октября он послал своего человека в Вильгельмсхёэ с предложением Наполеону III вернуться во Францию и незамедлительно начать официально мирные переговоры. А в поддержку позиций императора немцы позволят армии Базена беспрепятственно покинуть Мец и уйти на неоккупированную территорию страны. Наполеон III решительно отверг эти предложения[2476].

Бедственное положение армии в Меце беспокоило Евгению, и она начала предпринимать попытки помочь с продовольственным обеспечением блокированных в крепости французских войск. В начале октября императрица встретилась с прусским послом, графом Бернсторфом, и через него обратилась к королю Вильгельму I с просьбой поддержать всем необходимым Мец, пока идет подготовка к мирным переговорам, а также не выдвигать требования по аннексии Эльзаса и Лотарингии[2477].

«Ее хороший брат Вильгельм» удивленно ответил, что в отношении осажденного Меца «такого рода услуги не приняты у военных», а относительно территориальных требований король отметил, что Германия требует Эльзас и Лотарингию не для территориального увеличения, а для собственной безопасности: «…чтобы быть лучше готовой отразить новую агрессию против нас, на которую мы можем рассчитывать, как только Франция восстановит свою силу или получит союзников»[2478].

Наполеон III был в курсе всех переговоров вокруг Меца. Однако, услышав о намерении супруги отправиться непосредственно в крепость, он написал ей, что «все, что происходит во Франции, должно иметь характер спонтанности и политической веры, а не созданной нами интриги»[2479].

Понимая, что армия утрачивает свои качества и время уходит, Базен приступил к новому раунду переговоров с Бисмарком. 12 октября в Версаль приехал адъютант Базена, генерал Наполеон Бойи, для встречи с прусскими представителями. В ходе переговоров 14 октября Бойи заявил, что «армия в Меце осталась верной императору и не имеет никакого отношения к республике парижских адвокатов»[2480]. Генерал сделал предложение, суть которого сводилась к тому, что если армия будет выпущена из Меца, то она уйдет в Южную Францию или даже в Алжир, позволив пруссакам полностью сосредоточить свое внимание на Париже и тем самым быстро выиграть войну. Когда республика будет разгромлена, пруссаки передадут Францию армии Базена, которая, дополнительно усиленная 140 тысячами пленных французских солдат из немецких лагерей, окончательно покончит с «демагогической анархией», развязанной Гамбеттой, и восстановит консервативное правительство[2481].

На этот раз терпение немцев лопнуло, и прежде всего у военного командования во главе с Мольтке. Правительство национальной обороны не собиралось сдаваться в Париже, а Гамбетта, сформировав новые войска на Луаре, начал активные боевые действия. Война принимала затяжной характер. В этих условиях прусское руководство отказалось от дальнейших переговоров с маршалом. «Тайная дипломатия» Базена закончилась. Немцы в ультимативной форме потребовали безусловной капитуляции армии, крепости и сдачи всего имущества[2482].

В конце октября 1870 года Базен капитулировал[2483]. Последняя кадровая армия императорского режима бесславно закончила свое существование.

* * *

Появление императрицы в Великобритании было с пониманием встречено общественностью. Как говорит Ридли, «британцы всегда любили Евгению, даже тогда, когда они с ненавистью относились к Наполеону III. Многие люди писали ей в Гастингс, предлагая свои дома к ее услугам. Она отказалась от предложения поселиться недалеко от Виндзора, поскольку в таком случае королеве Виктории не надо было совершать визиты к ней, что было бы обществом истолковано как проявление пренебрежения. Она приняла предложение от господина Строда арендовать его дом Кэмден-Плейс в районе Чизлхерст»[2484].

Натаниэль Строд познакомился с Луи Наполеоном в Англии тридцать лет назад. Он был другом мисс Говард, и она назначила его своим душеприказчиком. Когда Говард умерла во Франции в 1865 году, он в бумагах нашел письма Луи Наполеона к ней и позднее написал императору, что все их сжег[2485].

Евгения с сыном переехала в Кэмден-Плейс 24 сентября 1870 года[2486]. На несколько лет это место станет домом не только для нее, но и для всего семейства. Кэмден-Плейс располагается в двадцати километрах к юго-востоку от центра Лондона. Свою современную историю дом начал от антиквара Уильяма Кэмдена в XVII веке. Его название пошло от Чарльза Пратта, который во второй половине XVIII века был генеральным прокурором и лорд-канцлером. Пратт удостоился титула барона, а позднее и графа Кэмдена. За последние два столетия дом несколько раз перестраивался. К описываемому времени он представлял собой трехэтажное кирпичное здание с двадцатью комнатами, не считая кухонь, окруженное деревьями и замечательным газоном.

Размеренный ход жизни в Вильгельмсхёэ продолжался. Наполеон III мог на некоторое время покидать территорию замка, а в остальном он вообще не имел ограничений, свободно принимал посетителей и вел переписку. Его посещало много друзей и гостей из Англии, Бельгии, Италии[2487].

В конце октября император встретился с маршалом Базеном, которому после падения Меца было определено место содержания недалеко от Вильгельмсхёэ[2488]. Впоследствии они часто обсуждали пережитое, включая перипетии последней войны. К императору также приезжали маршал Канробер и Лебёф, генералы Фроссар и Фортон[2489]. А вот маршал Мак-Магон отклонил приглашение Наполеона III посетить Вильгельмсхёэ[2490].

Многие немецкие высокопоставленные чиновники и военные с удовольствием приезжали к Наполеону III. Император разговаривал с ними о политике, экономике и военной стратегии. Он не переставал восхищаться достижениями Пруссии в военном деле, особенно в развитии и использовании артиллерии.

Самочувствие Наполеона III улучшилось[2491]. Может быть, это стало следствием более спокойной жизни, которая протекала «в плену», по сравнению с несколькими неделями войны в июле — августе 1870 года. Ежедневно император старался либо прогуливаться пешком по парковому комплексу замка, либо в карете по близлежащим местам. Зима 1870/1871 года оказалась суровой — несколько недель держалась отрицательная температура. Это вынудило императора переехать из левого крыла замка в правое, где было гораздо удобнее прогревать комнаты, в которых он находился[2492]. В особо морозные дни он не покидал замок, но в остальные дни выходил на улицу и даже проехался на санях, когда выпал снег[2493].

Наполеон III с удовольствием углубился в чтение. Познакомился с книгой Александра Дюма «Три мушкетера», о существовании которой не имел понятия. Написал две небольшие брошюры, посвященные подготовке Франции к войне 1870 года и ходу боевых действий[2494].

30 октября 1870 года в Вильгельмсхёэ приехала Евгения[2495]. Она вместе с графом Кляри тайно проследовала через Бельгию. Встреча на ступеньках замка в присутствии Монтса и офицеров свиты императора получилась довольно прохладной.

Наполеон III ничего не знал о ее поездке, и появление жены стало для него неожиданностью. Но уже через несколько минут, оставшись наедине, супруги не смогли сдержать слез. Они не виделись больше трех месяцев, за которые многое изменилось в их жизни. Государственные интересы уступили место человеческим чувствам.

Четыре дня она гостила в Вильгельмсхёэ. За это время они много говорили о жизни и политике. Наполеон III полностью одобрил позицию Евгении, которая не захотела принимать предложений Бисмарка по проведению мирных переговоров и возвращению во Францию[2496].

Император много разговаривал с посещавшими его немцами о внутренней ситуации в германских государствах. В определенной степени он был готов к тому, что процесс объединения Германии придет к своему логическому завершению. Вместе с тем он, как и многие другие в Европе, склонялся к тому, что Пруссия силой и угрозами загоняет небольшие немецкие государства в единый мешок, и этот мешок — большая Пруссия, а не единая Германия.

Однако ему было неприятно узнать, что церемония провозглашения Германской империи была проведена 18 января 1871 года в Зеркальном зале Версальского дворца, который символизировал славу и победы французского оружия. Франция и ее народ получили звонкую «пощечину».

Правительство национальной обороны обвинило Наполеона III и его окружение в катастрофе, постигшей Францию в войне с Пруссией, а также в страданиях народа и унижении национального достоинства. Французские войска потерпели поражение на севере, юге и западе страны. Исчерпав возможности бороться в осажденном Париже, республиканское правительство приступило к переговорам с немецким командованием. 28 января 1871 года французы капитулировали и подписали перемирие[2497].

С этим не все были согласны — часть республиканцев во главе с Гамбеттой были настроена сражаться и дальше. Перемирие от 28 января не распространялось на всю страну, и в восточных департаментах боевые действия продолжались еще несколько дней. Они фактически завершились только в первых числах февраля 1871 года, после перехода французской Восточной армии на швейцарскую территорию[2498].

8 февраля 1871 года во Франции состоялись выборы в Национальную ассамблею. Наличие легитимного парламента было жизненно важной необходимостью, поскольку на его рассмотрение выносился вопрос о проведении переговоров с Германской империей и подписании мирного договора. Только с его одобрения правительство могло приступить к переговорам.

Выборы прошли на основе закона от 15 марта 1849 года в один тур — депутаты были избраны простым большинством голосов. Из 675 избранных депутатов большинство были орлеанистами (214) и легитимистами (182). Республиканцы получили только 150 депутатских мандатов (умеренные — 112, радикальные — 38). В ассамблее были представлены также либералы (72), бонапартисты (20) и прочие (37)[2499].

Результаты выборов оказались неутешительными для радикальных республиканцев, выступавших за продолжение войны с Пруссией, и весьма благоприятными для орлеанско-бурбонского монархистского блока, который стремился поскорее завершить войну. Республиканцы получили незначительную поддержку только в крупных городах, при этом основная часть населения (прежде всего крестьянство) проголосовала за монархистов. В числе избранных оказались Тьер и Гамбетта.

В день выборов впервые за несколько месяцев к французам обратился Наполеон III с воззванием[2500].

Французы!

Преданный судьбой, я со времени своего пленения соблюдал глубокое молчание, скорбя о несчастье. Пока армии стояли лицом к лицу, я воздерживался от любых слов или шагов, которые могли бы разделить умы людей. Теперь, перед лицом бедствий в стране, я не могу продолжать молчать, оставаясь безразличным к ее страданиям. В тот момент, когда я был вынужден сдаться в плен, я не мог вести переговоры о мире. Будучи уже несвободным, мое решение, казалось, было продиктовано личными соображениями. Я оставил правительству Регента, учрежденному в Париже вместе с Палатами, право решать — отвечает ли интересам нации требование продолжения борьбы.

Несмотря на неудачи, Франция не была завоевана. Наши мощные регионы остались нетронутыми, только несколько департаментов оказались захваченными, Париж находился в состоянии обороны, и масштабы наших несчастий могли быть ограничены. Но в тот момент, когда весь народ боролся с врагом, в Париже вспыхнуло восстание. Полномочия народных представителей были узурпированы, безопасность императрицы была поставлена под угрозу, правительство застали врасплох в Отеле де Виль, а Империя, которую весь народ только что приветствовал в третий раз и покинутая теми, кто должен был ее защищать, была разрушена.

Примирившись со своим справедливым негодованием, я воскликнул: «Какое значение имеет династия, если страна может быть спасена?» И вместо того, чтобы протестовать против нарушения закона, мои молитвы были посвящены делу национальной обороны. Я восхищался патриотической преданностью, какую продемонстрировали сыновья всех классов и всех партий.

Теперь, когда борьба приостановлена, столица, несмотря на героическое сопротивление, пала и вся надежда нации на победу исчезла, пришло время призвать к отчету тех, кто узурпировал власть, пролил ненужную кровь, оставил руины и потратил без полномочий ресурсы.

Судьба Франции не может быть вверена незаконному правительству, которое после дезорганизации государственной администрации не оставило единой влиятельной власти, исходящей от всеобщего избирательного права.

Нация больше не может подчиняться тем, кто не имеет права командовать. Порядок, доверие и прочный мир будут восстановлены только после того, как посоветуются с народом по вопросу избрания правительства, которое лучше всех сможет исправить беды, обрушившиеся на страну.

При тех известных обстоятельствах, в каких мы оказались перед лицом вторжения и на глазах у всей Европы, чрезвычайно важно, чтобы Франция была единой в своих устремлениях, желаниях и решениях. Именно к этому должны быть приложены все усилия добропорядочных граждан.

Что касается меня, тяжело раненного множеством несправедливостей и горьких обманов, то я с нетерпением ждал сегодняшнего дня, чтобы потребовать права, которые вы четыре раза за двадцать лет добровольно мне предоставляли. При тех бедствиях, охвативших нас, нет места для личных амбиций. Но до тех пор, пока законно избранные люди не смогут проявить своей воли, мой долг, как истинного представителя нации, будет состоять в том, чтобы обратиться к народу и сказать: «Все, что делается без вашей прямой власти, является незаконным».

Во Франции может существовать только одно правительство, сформированное национальной суверенностью, стоящее над эгоизмом партий, имеющее силы залечить ваши раны, заново распахнувшее ваши сердца для надежды, как оскверненная церковь для наших молитв, и несущее вновь дела, согласие и мир на благо страны.

Наполеон

Вильгельмсхёэ. 8 февраля 1871 года

Император полагал, что народ отдаст голос его сторонникам. Он был уверен, что миллионы людей, откликнувшихся на его призыв весной 1870 года, все еще были ему верны. Но когда известия о результатах выборов дошли до Вильгельмсхёэ, его охватила скорбь[2501]. Он не произнес ни одной жалобы, но был поражен до глубины души, потому что искренне верил в свою популярность. Несколько дней он оставался в глубокой меланхолии, порой закрываясь в своем кабинете. По прошествии некоторого времени его духовные силы и жизненная энергия вернулись, и он стал работать в обычном режиме[2502].

* * *

12 февраля 1871 года Национальная ассамблея начала свою работу в Большом театре Бордо.

На следующий день Фавр заявил, что правительство национальной обороны слагает с себя полномочия и передает вопрос о формировании нового правительства на рассмотрение парламента. В течение нескольких дней шло выдвижение и обсуждение кандидатур руководителей парламента и главы правительства. В итоге депутаты избрали республиканца Греви на пост председателя Национальной ассамблеи, а Тьера — «главой исполнительной власти». Кроме того, Тьер был уполномочен на проведение переговоров и подписание мирного договора с правительством Германской империи. Через несколько дней Тьер, члены его правительства и группа депутатов отбыли из Бордо в Версаль для проведения переговоров.

26 февраля 1871 года прелиминарный (предварительный) мирный договор между Францией и Германией был подписан в Версале[2503]. По его условиям Франция отказалась в пользу Германской империи от Эльзаса и Лотарингии, а также должна была в течение трех лет уплатить контрибуцию в размере 5 миллиардов франков. До полной выплаты долга на востоке Франции оставались немецкие войска[2504].

По договоренности между Бисмарком и Тьером, после ратификации прелиминарного мирного договора уполномоченные представители обоих государств в Брюсселе должны были начать переговоры об окончательном мирном договоре между Францией и Германией. В конце февраля этот договор был представлен на рассмотрение депутатам Национальной ассамблеи.

1 марта 1871 народные избранники рассмотрели вопрос о дальнейшей перспективе династии Бонапартов на французской земле. Предложение депутатов сводилось к одному — низложение Наполеона III и его династии за то, что он «несет ответственность за все наши беды и разорения, вторжения и расчленения Франции»[2505]. Одним из депутатов ассамблеи, который выступил против низложения, оказался бывший руководитель императорского секретариата Этьенн Конти. Он напомнил депутатам, что многие из них приняли присягу на верность императору. В ответ депутаты заорали на него: «Вор! Убийца! На каторжные работы вместе с ним!». Некоторые из них бросились к трибуне и напали на Конти. Началась потасовка. Председателю Национальной ассамблеи пришлось призывать к порядку и в конечном итоге остановить заседание. Через некоторое время заседание продолжилось и вопрос о низложении императора был поставлен на голосование. Подавляющим большинством голосов решение о низложении было принято. Против проголосовало только шесть депутатов[2506].

В тот же день депутаты голосовали по предварительному мирному договору с Германией. В результате 546 депутатов высказались за ратификацию договора, 107 — против при 23 воздержавшихся[2507]. Узнав об итогах голосования, 35 депутатов от Эльзаса и Лотарингии покинули зал заседания ассамблеи[2508], а Гамбетта, Рошфор, Делеклюз и некоторые другие левые республиканцы сложили с себя депутатские полномочия.

«Такой мир может быть только перемирием… Через двадцать или тридцать лет Пруссия станет еще более агрессивной, и тогда Европа сокрушит ее»[2509], — произнес в задумчивости Наполеон III, когда услышал новость о ратификации Национальной ассамблеей мирного договора с Германией. Через несколько дней, 6 марта 1871 года, появилось обращение Наполеона III к председателю Национальной ассамблеи Греви[2510].

Господин Председатель!

В то время, когда все французы, глубоко опечаленные условиями мира, думают только о страданиях своей страны, Национальная ассамблея приняла решение о низложении моей династии и заявила, что я один несу ответственность за национальную катастрофу. Я протестую против этой несправедливой и незаконной декларации. Несправедливой потому, что, когда была объявлена война, национальное чувство, возбужденное причинами, не зависящими от меня, имело всеобщую и непреодолимую силу. Незаконной, поскольку Ассамблея, избранная с единственной целью заключить мир, превысила свои полномочия, рассматривая вопросы вне своей компетенции, и поэтому она не может подменять собой волю нации. Имеется пример из прошлого, доказывающий это. Враждебность Законодательного собрания 1848 года закончилась референдумом в декабре 1851 года, когда народ более чем семью миллионами голосов уполномочил меня действовать против собрания.

Политические страсти не могут превалировать над законом, в соответствии с которым формирование легитимного французского правительства осуществляется только на основе плебисцита. Итогом отсутствия народного голосования стала узурпация для одних и угнетение для других, поэтому я готов подчиниться свободному волеизъявлению народа, но только ему. Ввиду трагических событий, требующих самоотречения и бескорыстия, я бы хотел сохранить молчание, но декларация Ассамблеи заставила меня протестовать во имя запятнанной правды и в защиту прав нации.

Примите, господин Председатель, уверения в моем самом высоком уважении!

Наполеон

Однако этот голос из Германии не был услышан и ситуацию не изменил.

В соответствии с условиями мирного договора, Германия и Франция начали процесс освобождения военнопленных. Наполеон III решил отправиться к семье в Англию. Он написал письмо супруге Вильгельма I, императрице Августе, в котором поблагодарил за теплый прием, оказанный в Вильгельмсхёэ[2511]. Воскресным утром 19 марта 1871 года бывший император покинул замок и направился в Бельгию. Там он добрался до Остенде, пересел на яхту короля Леопольда II и вечером 20 марта сошел на берег в Дувре[2512]. Здесь уже были Евгения и Наполеон Эжен.

На пирсе этого портового города собралась большая толпа, которая тепло приветствовала Наполеона III. С большим трудом при помощи полиции семья Бонапартов добралась до Lord Warden Hotel, а потом до железнодорожного состава. В специально подготовленном для них поезде они отправились в Чизлхерст[2513].

* * *

В эти дни многострадальный Париж, который только недавно был в осаде, опять превратился в арену острой политической и военной борьбы. Правительство Тьера попыталось разоружить Национальную гвардию, но это стало поводом для массового восстания.

К вечеру 18 марта Париж оказался в руках отрядов Национальной гвардии и народа. Глава исполнительной власти и члены его правительства бежали в Версаль. В последующие дни туда же отправились верные правительству Тьера войска и большинство жителей зажиточных районов столицы.

28 марта в Париже торжественно была провозглашена Коммуна, а в Брюсселе начались переговоры между представителями Франции и Германии по подготовке окончательного мирного договора.

* * *

Появление Наполеона III в Англии вызвало неподдельный интерес общественности. Во время существования Второй империи англичане то обожали и восхищались императором французов, то подвергали его сокрушительной критике и обструкции.

Ко времени приезда Наполеона III на Британских островах витал дух искреннего сочувствия к невзгодам руководителей Франции. Англичане были поражены размахом и жестокостью войны, развернувшейся за Ла-Маншем. Многомесячная осада Парижа, голод и обстрелы стали достоянием общества. Британские корреспонденты были по обе стороны фронта, и во многом благодаря их усилиям читатели в Европе и мире знали подробности войны.

Англичане стали первыми, кто откликнулся на призыв французского правительства оказать продовольственную помощь. Как правительство Ее Величества, так и частные лица начали сбор продовольствия и имущества для осажденного Парижа[2514]. Кто непосредственно участвовал в доставке продовольствия в столицу и другие города Франции, вернулись обратно с ужасающими фактами трагедии мирных жителей в эпоху современной войны[2515].

Франко-прусская война 1870–1871 годов оказала сильное влияние на внутриполитическую борьбу в Великобритании. Оппозиция во главе с Бенджамином Дизраэли развернула наступление на правительство Уильяма Гладстона, обвинив действующий кабинет в изоляционистской политике, которая привела к тому, что на континенте появилось доминирующее государство в лице Германской империи и был нарушен баланс сил, установленный Венской системой[2516]. Во многом благодаря этому через несколько лет главой правительства Великобритании стал сам Дизраэли, начавший проводить активную политику в Европе.

Не все разделяли эту точку зрения. Многие говорили, что лидер оппозиции сгущает краски, что британский и прусский королевские дворы объединяют родственные связи, что Германия — добрый торговый партнер, а может, и союзник Великобритании, что немцы станут противовесом военной и морской мощи Франции и России, а это все опять приведет к равновесию сил на континенте и долговременному миру.

С другой стороны, британские политики и простые обыватели были просто шокированы территориальными и финансовыми требованиями германского правительства к Франции. Весьма неуютно чувствовала себя Бельгия, одним из гарантов нейтралитета которой была Великобритания. В начале войны Англия подписала договоры с Пруссией и Францией, подтверждавшие нейтралитет Бельгии[2517], но уже в ходе войны немцы заявляли, что без предупреждения войдут на территорию королевства в случае содействия Франции или отступления туда французских войск. Растерянный Леопольд II постоянно искал поддержки на Британских островах.

На фоне всех этих событий период правления Наполеона III представлялся чуть ли не образцом стабильности и порядка. Дальнейшие события, связанные с Парижской коммуной, в очередной раз ошеломили жителей Великобритании.

Побежденная, истерзанная страна погрузилась в пучину гражданской войны. Париж оказался во власти революционеров и радикалов, а правительство, армия и Национальная ассамблея находились в Версале. Вскоре между ними завязалась борьба, а столица опять была в осаде. Бывшие противники императора — Тьер, Фавр, Делеклюз, Рошфор и другие — сошлись в жестоком столкновении.

Наполеон III был опечален, узнав о разрушениях, причиненных Парижу германской осадой. Его любимый Сен-Клу превратился в развалины. Город, которым он гордился и в который вложил много сил, и близко уже не напоминал «столицу мира» образца выставки 1867 года. Однако теперь французы убивали друг друга и крушили столицу. Новости о разрушении Вандомской колонны были с негодованием восприняты большинством. Бывший император не знал, как объяснить такое варварство. Бороться с памятниками было выше его понимания.

Но куда более жуткие впечатления были связаны с майской «кровавой неделей», когда версальские войска ворвались в город, а ожесточенное сражение развернулось непосредственно на его улицах. Коммунары убивали заложников и расстреляли архиепископа Дарбуа[2518], версальцы массово казнили революционеров и всех, кто оказывал или мог оказать сопротивление. 24 мая начались многочисленные пожары в центре Парижа[2519]. Это коммунары мстили версальцам и на деле стали реализовывать свое обещание сжечь город. Одним из первых запылал дворец Тюильри.

Только к 28 мая правительственные войска окончательно овладели всем Парижем. Теперь началась расправа над коммунарами и беднотой. Более 25 тысяч человек были казнены, отправлены на каторгу или понесли иные наказания. Десятки тысяч рабочих покинули Францию[2520].

Англичане были поражены масштабами и жестокостью войны, развернувшейся между Версалем и Парижем. Сообщения о действиях коммунаров, сносах памятников, арестах и расстрелах заложников каждый день были на страницах английских газет. В Великобритании сформировалось стойкое убеждение, что если бы Наполеон III оставался у власти, то всех этих ужасов не было бы[2521].

10 мая 1871 года во Франкфурте-на-Майне был подписан окончательный мирный договор между Францией и Германией[2522]. В своих основных положениях документ повторял Версальский предварительный мирный договор от 26 февраля 1871 года. Франция лишалась Эльзаса и Лотарингии. До полной уплаты контрибуции в 5 миллиардов франков немецкие войска оставались на северо-востоке Франции. Британская пресса много внимания уделила этому событию. В обществе витал вопрос — что же теперь ждет Великобританию и Европу в будущем?

Наполеон III, Евгения и все находившиеся с ними французы тяжело восприняли новость из Германии. Около 1,5 миллиона гектаров земель лишилась Франция. Страсбург, Мец, Саверн, Саргеми́н, Сарребург, Тьонвиль, Кольмар, Мюлуз стали немецкими городами. Более 1,6 миллиона человек должны были либо переехать во Францию, либо стать гражданами Германской империи[2523]. Воспоминание о войне 1870–1871 годов стало глубокой сердечной раной для французов.

* * *

В третий раз в своей жизни бывший император поселился на Британских островах. Здесь он находил убежище в 1839 и 1846 годах. Тогда он был молод, полон сил и энергии. Луи Наполеон с удовольствием погружался в мир удовольствий и светской жизни. Теперь же он был постаревшим больным человеком, взгляд которого был больше устремлен на мир внутренний, чем внешний. Он жил тихой, уединенной жизнью. Бóльшую часть времени проводил в своем жарко натопленном кабинете на первом этаже. Здесь он читал, писал письма, занимался изучением технических новинок. При помощи секретарей Филона и Пьетри доработал брошюры о довоенной системе Франции и войне в 1870 году. Иногда, «с наклоненной головой и папиросой в зубах, медленно прогуливался вперед и назад по длинной галерее на первом этаже»[2524].

В первое время Наполеон III находил силы, чтобы проявлять активность. Этому в немалой степени способствовало то, что королевское семейство, аристократы, члены правительства и старые друзья часто навещали Чизлхерст или приглашали бывшего императора и его близких к себе в гости или на различные мероприятия.

Уже через несколько дней Наполеон III и Евгения получили приглашение посетить королевскую семью в Виндзоре[2525]. Королева Виктория, еще до приезда в Англию бывшего императора, посетила Евгению. 3 апреля 1871 года английская королева приехала к бывшей императорской чете в Кэмден-Плейс[2526].

Первые впечатления от встречи с Наполеоном III королева Виктория выразила так: «…он стал очень толстым и посеревшим, его усы больше не были скручены и вощены, как раньше, но в остальном остались те же самые качества: привлекательность, вежливость и любезные манеры»[2527].

Члены королевской семьи не раз бывали в Чизлхерсте. Туда же в частном порядке наведывался премьер-министр Гладстон и другие члены кабинета[2528].

Наполеон III и Евгения любили путешествовать и с удовольствием принимали приглашения приехать в гости. Например, они несколько дней гостили на яхте богатой американки Дженни Джером, которая несколько лет назад была им представлена в Тюильри. По ее воспоминаниям, император выглядел «старым, больным и печальным», когда прислонялся к мачте на яхте. «Даже в моих молодых глазах, — записывала позднее Дженни Джером, — казалось, что у него погасло желание к жизни»[2529]. Через два c половиной года она выйдет замуж за аристократа Рэндольфа Черчилля, и у них в конце ноября 1874 года появится первенец Уинстон, будущий знаменитый политик и государственный деятель XX века.

В сентябре 1871 года Евгения отправилась в Испанию к матери и друзьям. Морским путем из Саутгемптона она прибыла в Лиссабон, а оттуда в Мадрид. В это время бывший император с сыном находился в приморском курортном городке Торки, где им компанию составила известная меценатка и благотворительница Анджела Бердет-Кутс[2530]. Семейство Бонапартов с Бердет-Кутс связывала дружба, и они часто встречались.

Всю свою жизнь Наполеон III всегда находил общий язык с соседями. Чизлхерст не стал исключением. Он любил прогуливаться не только в пределах своего дома, но и посещал прилегавшие районы. Несколько раз был замечен в небольшой католической церкви Святой Марии, на матчах по крикету и других мероприятиях[2531].

Вместе с тем будет неверно сказать, что бывший император и его ближайшее окружение не задумывались о своем будущем, в том числе и во Франции.

* * *

Первые годы Третьей республики характеризовались нестабильностью. В августе 1871 года президентом Франции стал Тьер. Он был убежденным орлеанистом, но в сложившейся политической ситуации посчитал, что страна должна была остаться республикой, хоть и на консервативных началах, но республикой. Еще в феврале 1871 года, выступая с трибуны Национальной ассамблеи, Тьер заявил, что принял полномочия главы исполнительной власти с твердым намерением сохранить республику и говорить от ее имени[2532].

Тем не менее республиканцы были в явном меньшинстве. Доминировали монархисты — сторонники Бурбонов, поддерживавшие внука Карла X, графа де Шамбора, и сторонники Орлеанской династии, поддерживавшие внука Луи Филиппа I, графа Парижского.

Бонапартистская идея после падения Второй империи явно не умерла и имела все шансы вернуться на политический олимп. Бонапартисты были представлены в Национальной ассамблее, в правительстве, в государственном аппарате, в армии. У части населения присутствовали нотки ностальгии по «золотым» временам Наполеона III. В стране официально действовала бонапартистская организация во главе с Руэром и издавались газеты[2533].

Это движение не могло основываться на деньгах Наполеона III. «Несмотря на слухи, — утверждает Страус-Шом, — он больше не был богатым человеком, у которого спрятано двадцать миллионов франков… В действительности у него было всего 260 000 золотых франков (чуть более трех миллионов долларов)»[2534]. Бонапартизм имел реальную поддержку у деловых людей, государственных чиновников и населения.

Естественной реакцией властей республики было желание полностью возложить вину за неудачи, промахи и беды, постигшие Францию, на Наполеона III и его окружение. Этот пропагандистский ход прошел красной нитью через все годы Третьей республики.

Несмотря на то что французское республиканское правительство с неодобрением относилось к тем, кто посещал бывшего императора в Англии, к нему приезжало много людей с континента. Еще больше он получал корреспонденции и отвечал на нее. Многие с душевной теплотой вспоминали времена империи. Известен такой факт. В 1872 году бывшего императора посетила простая повариха из Гренобля, сумевшая в дни «императорского режима» скопить достаточно средств, чтобы выйти на пенсию. Она выразила ему благодарность за его правление, потому что простые люди вроде нее теперь могли носить шелковые платья[2535].

В другом случае, как пишет Зелдин, «торговец фруктами с парижского рынка отмечал: „В те дни мы ворчали по привычке, а теперь по необходимости“»[2536].

Примерно через полгода после своего появления в Англии Наполеон III стал общаться с журналистами, в разговорах с которыми отрицал, что готовит заговор, чтобы вернуть престол Франции. По его словам, «будучи главой государства в течение двадцати двух лет, человек не вступает в заговоры, а сохраняет свое достоинство»[2537]. Именно достоинство стало символом последних лет жизни Наполеона III в изгнании. Позднее Евгения вспоминала, что пыталась уговорить супруга ответить на поток клеветы, который лился на их головы во Франции[2538]. Однако бывший император ответил, что не будет защищать себя, поскольку «иногда на нацию падают такого рода бедствия, что становится оправданным обвинять во всем, даже несправедливо, своего правителя. Государь не может предложить никаких оправданий, он не может ссылаться на смягчающие обстоятельства. Это его высшая прерогатива — брать на себя всю ответственность и за тех, кто служил ему, и за тех, кто предал его»[2539].

В этом плане Наполеон III сильно отличался от Евгении. Бывшая императрица тяжело переживала события войны и государственного переворота в Париже в начале сентября 1870 года. Она была склонна обвинять тех, кто клялся в верности династии и режиму, а на самом деле в решающий момент поменял окраску. Таким человеком для нее, например, был генерал Трошю[2540], который обещал сделать все для династии, а сам переметнулся на сторону революционеров. Евгении было крайне неприятно, что новая республиканская власть обвиняла мужа и ее саму во всех грехах и бедах, случившихся во Франции[2541].

Наиболее тягостным изгнание было для пятнадцатилетнего Наполеона Эжена. В отличие от своих родителей, он никогда не жил за пределами Франции и мыслил себя только там. Переменчивость судьбы была знакома Наполеону III и Евгении, но их сын воспитывался в атмосфере двора с установкой принять власть от отца. Принц империи помнил референдум, проведенный весной 1870 года, и результаты, говорившие о народной поддержке. Крушение за считаные дни Второй империи, поражение в войне с Пруссией и бегство в Англию глубоко подействовали на юношу. Он потерял интерес к жизни, замкнулся в себе и не желал учиться. При этом часто вспоминал Париж, Францию и желал туда вернуться[2542].

В 1871 году его определили на учебу в Королевский колледж в Лондоне. Он должен был изучать физику. Здесь принц не снискал успехов, поскольку не был достаточно подготовлен, сильно отставал от сверстников. В конечном итоге он просто самоустранился от учебного процесса. Единственным положительным моментом стало то, что Эжену начала нравиться жизнь Лондона[2543].

Такое состояние дел не устроило Наполеона III. Он решил привлекать сына к серьезным разговорам о жизни и политике. Когда к бывшему императору приезжали посетители и заходил разговор о ситуации во Франции или в других странах Европы, Эжену уже позволялось на них присутствовать.

С течением времени интерес к жизни у молодого человека начал возвращаться. Появился круг знакомых. Родители говорили, что необходимо определяться с будущим. И даже если предстоит занять место главы Франции, то следует проявить себя, а военная карьера предоставляет шанс для этого[2544].

В 1872 году Наполеон Эжен подал заявление на поступление в Королевскую военную академию в Вулвиче. Вместе со своим другом Луи Конно (сын доктора Конно) он успешно сдал экзамены и в ноябре того же года уже был кадетом. Ему предстояло освоить артиллерийское дело, с которого начинали свой жизненный путь его отец и знаменитый дед, Наполеон I. В течение следующих нескольких лет он жил в Вулвиче и возвращался домой только на выходные.

Карьера военного стала настоящим призванием для Эжена. Он начал много и энергично работать, избегал развлечений, завел друзей и пользовался уважением у своих сверстников. Постепенно из избалованного, мало что представлявшего собой юноши Наполеон Эжен превратился в серьезного, вдумчивого молодого человека.

* * *

Прошло уже несколько лет после окончания войны с Германией, а слабость республиканцев и притязания монархистов продолжали делать политическую ситуацию во Франции неопределенной.

В то же время бонапартисты оправились и их дела явно пошли в гору. Это обстоятельство вынуждало их политических оппонентов лавировать и объединяться, чтобы не допустить победы общего противника. Последние были полны решимости опять вернуться на вершину власти.

В первые годы пребывания на Британских островах бывший император решительно отметал всякие идеи о возвращении на континент при помощи заговоров. «Я должен ждать развития событий. Я не должен становиться причиной волнений»[2545], — подчеркивал Наполеон III в своем письме на имя Оливье в январе 1872 года. Однако там же бывший монарх отмечал, что в стране продолжает царствовать анархия.

Через некоторое время в ходе разговора о социальных проблемах на родине Наполеон III многозначительно сказал, что когда он «вернется в Париж, то все уладит»[2546]. В другой раз речь шла о событиях в политической жизни Франции, и бывший император, обращаясь к сыну, произнес: «Империя потеряла 50 % своего престижа, но у нее осталась другая половина. Поскольку монархисты и республиканцы никак не могут организоваться, то этого достаточно, чтобы нам вернуться. Мы нужное решение»[2547].

Старые соратники Наполеона III (Руэр, принц Наполеон — «Плон-Плон», Флери, Пьетри и другие) полагали, что сложились благоприятные условия для возвращения Наполеона III во Францию. Они были частыми гостями в Кэмден-Плейсе и, несомненно, пытались заразить этой мыслью хозяина дома. Скорее всего, по складу характера Наполеон III также начал склоняться к идеям своих сторонников.

Разрабатывалось несколько планов возвращения на родину. Наиболее подходящим считался следующий[2548]: император переходит границу между Швейцарией и Францией и добирается до Шамбери, где его поддерживает местный 6-й полк драгун, и следует дальше в Лион. В тот момент в Лионе дислоцировался корпус, которым командовал бывший шеф Императорской гвардии генерал Бурбаки.

С учетом того, что в армии были сильны бонапартистские настроения, то небезосновательно считалось, что армейские части поддержат своего бывшего главнокомандующего. Во главе этих войск Наполеон III, по примеру своего знаменитого дяди в 1815 году, должен был триумфально войти в столицу. Даже срок реализации этого плана перекликался с памятью первого императора французов — март 1873 года[2549].

Поговаривали, что бонапартисты даже ведут конфиденциальные переговоры с высокопоставленными представителями иностранных держав (канцлер Германии Бисмарк, российский государственный деятель и дипломат граф Петр Шувалов) на предмет выяснения отношений этих государств к восстановлению наполеоновской монархии во Франции[2550].

«Однако если Наполеон III и хотел совершить очередной переворот, то он должен был быть в хорошей форме», — полагает Ансо. «Казалось, — продолжает французский специалист, — что, несмотря на свою болезнь, Наполеон III настроен более решительно, чем когда-либо»[2551]. И он решил себя проверить. Верхом на лошади бывший император отправился к сыну в Вулвич, но смог проехать несколько сотен метров и из-за жуткой боли вернулся домой, где слег на три дня[2552].

Трудно расставлять какие-либо окончательные оценки всему, что связано с планами возвращения Наполеона III во Францию. Его часто посещали на английской земле сторонники, а многое из их разговоров было окутано непроницаемой завесой секретности. Даже Евгения и Наполеон Эжен имели смутное представление о планах главы дома Бонапартов. Однако в истории так и остались пророческими слова Наполеона III, сказанные в этот период: «Худшее, что может случиться со мной — это быть расстрелянным, как бедный император Максимилиан. Но это лучше, чем умереть в постели в изгнании»[2553].

* * *

В июле 1872 года Наполеона III осмотрел известный хирург Генри Томпсон, который в 1863 году успешно провел операцию по удалению камня в мочевом пузыре у бельгийского короля Леопольда I[2554]. Томпсон подтвердил диагноз, ранее поставленный медиками, но посчитал, что особых оснований для излишнего беспокойства на данный момент не имеется. Он предложил пациенту провести более глубокое звуковое обследование под хлороформом. Однако Наполеон III отказался от этой процедуры и вместе с доктором Конно отправился на морской курорт Богнор[2555].

В это время Евгения с сыном поехали в путешествие по Шотландии. В августе они вернулись в Чизлхерст, где их уже ждал Наполеон III. Осенью Эжену предстояло поступать в военную академию, поэтому оставшиеся дни августа — начала сентября бывший император вместе с Лулу вначале провел в Брайтоне, а потом уже и с Евгенией отправился на остров Уайт[2556].

В сентябре самочувствие Наполеона III резко ухудшилось, и к концу месяца они вернулись в Кэмден-Плейс[2557]. Улучшение здоровья бывшего императора не наступало. В конце октября Наполеона III осмотрел знаменитый доктор Джеймс Педжет. По его мнению, состояние больного было весьма тревожным, и он вместе с Конно и Корвисаром настоял на повторном обследовании у Томпсона.

В канун Рождества Томпсон осмотрел пациента и решил, что звуковое обследование должно быть проведено как можно быстрее. Как пишет Ридли, на Рождество эта процедура под хлороформом была проделана «в присутствии Конно, Корвисара, Гуля, местного практикующего доктора Фостера и анестезиолога, доктора Кловера. Томпсон обнаружил, что камень очень большой, но предположил, что он достаточно рыхлый, поэтому посчитал возможным провести операцию по его дроблению, хотя понимал, что это будет нелегкая задача. Только тогда Евгения впервые призналась, что Наполеон сильно страдает от камня»[2558].

Обо всем, что было связано с самочувствием бывшего императора, Томпсон незамедлительно проинформировал английскую королевскую семью. Все, что происходило вокруг Наполеона III в эти дни, неожиданно вышло на первые полосы крупнейших английских изданий[2559]. Британцы проявили живейший интерес к судьбе этого человека.

Утром 2 января 1873 года Томпсон провел еще одно звуковое обследование под хлороформом, а днем — операцию по дроблению камня[2560]. Ее результаты были признаны успешными, а состояние больного — удовлетворительным. Проблема заключалась в том, что образовалось множество мелких кусочков. Поэтому 6 января была проведена вторая операция по их удалению[2561]. Врачи сошлись во мнении, что и это вмешательство прошло удачно, хотя состояние пациента, находившегося постоянно под воздействием хлороформа и опиума, вызывало беспокойство. Доктора, сменяя друг друга, сутками находились рядом с больным.

7 января была предпринята попытка сделать третью операцию, но она была прекращена из-за тревожного состояния бывшего императора[2562]. Все сходились во мнении, что надо будет провести еще одну операцию, так как оставалось много мелких фрагментов камня, но для этого требовалось, чтобы организм Наполеона III был достаточно крепким и мог перенести операцию.

8 января, казалось, наступило улучшение в состоянии больного[2563]. Он уже лучше спал и несколько раз приходил в сознание. Его осмотрели врачи. Они с оптимизмом отметили, что сердечный ритм стал более ровным.

После осмотра в 9.45 на следующий день было решено, что пациент может перенести очередную операцию, и она была назначена на полдень[2564]. Однако через пятьдесят минут Томпсона срочно вызвали в комнату больного, поскольку состояние бывшего императора начало резко меняться в худшую сторону. В 10.45 Наполеон III, испустив тихо последний вздох, отошел в мир иной[2565].

* * *

С согласия вдовы 10 января 1873 года было проведено патологоанатомическое вскрытие, по результатам которого установлено, что «смерть произошла из-за нарушения кровообращения и была связана с общим конституциональным состоянием пациента»[2566]. Кроме того, врачи определили, что бывший император страдал от болезни почек и это могло бы стать в скором времени причиной смерти.

Позднее доктор Гуль, который присутствовал на аутопси́и, но сразу же покинул Кэмден-Плейс, не подписав протокол вскрытия, высказал мнение, что коллеги в целом правы, но мочекаменная болезнь протекала гораздо дольше, чем они предполагали[2567]. В любом случае, в медицинском сообществе началась активная дискуссия на предмет правильности и методов лечения такого рода болезней. Высказывались самые различные мнения: кто-то поддержал и оправдывал тех, кто лечил бывшего императора; кто-то высказывался решительно против.

14 января 1873 года гроб с забальзамированным телом Наполеона III был выставлен в холле дома в Чизлхерсте[2568]. Он был одет в форму генерал-лейтенанта со шпагой на левой стороне. В его скрещенных на груди руках было распятие, орденская лента Почетного легиона, Военная медаль и несколько других наград. На пальцах виднелись обручальное кольцо и кольцо Наполеона I. Ближе к ногам находились шляпа и букет желтых бессмертников, цветов столь любимых его матерью, королевой Гортензией[2569].

Более 17 тысяч человек прошли рядом с гробом покойного бывшего императора в Чизлхерсте[2570]. Многие прибыли из Франции и других стран. Из центра Лондона специально курсировали составы, которые доставляли людей в Кэмден-Плейс. Власти распорядились усилить меры охраны, и более 800 полицейских следили за порядком[2571].

Британский королевский дом выразил самые глубокие соболезнования. На пятнадцать дней королевский двор погрузился в траур, были приспущены флаги[2572] (то же самое сделали царственные дворы в Австро-Венгрии и Италии[2573]). Королева Виктория была потрясена, но пожелала не обсуждать публично подробности болезни и смерти Наполеона III[2574]. На прощании и похоронах королевы Виктории и принца Уэльского не было, но присутствовали их представители[2575].

Бывшая императрица получила соболезнования от императоров Австро-Венгрии, Германии и России[2576], королей Бельгии, Греции, Дании, Испании, Италии, Нидерландов, Швеции и глав других стран. Со словами скорби в Кэмден-Плейс прибыли послы практически всех европейских государств. Не было только посла от Франции…

Во Франции этому событию уделили гораздо меньше внимания. Правительство не посчитало нужным высказать официальное соболезнование. Республиканская пресса продолжала проводить политику обвинений в адрес бывшего режима и его главы[2577].

Другое дело, как к этому отнеслись в обществе в целом и простые граждане в частности. Через Ла-Манш потянулись тысячи людей, среди которых были члены семьи Бонапартов и Мюратов, политики (прежде всего, бонапартистского толка), депутаты Национальной ассамблеи (31 человек), государственные чиновники, префекты (40 человек), военные, бизнесмены. Присутствовали депутации от рабочих, крестьян, трудовых ассоциаций[2578].

В Чизлхерсте были замечены маршалы Мак-Магон, Канробер и Лебёф, вдовы маршалов Сент-Арно и Пелисье, генералы Бурбаки, Ней, Галифе и Флери, граф Паликао, Оливье, Руэр, Шнейдер, Осман, Грамон, Бенедетти, Марианна Валевская и другие. Французский историк Ансо утверждает, что, «по различным оценкам, в эти дни в Чизлхерсте побывало от 20 до 200 тысяч человек. Хотя в реальности цифра близка к 60 тысячам, из которых одну десятую составляли французы»[2579].

Утром в среду, 15 января 1873 года, тело для отпевания и погребения было перевезено в католическую церковь Святой Марии. Гроб был размещен в стеклянном саркофаге, который везли четыре пары лошадей. Саркофаг по бокам был декорирован пурпурным бархатом и имперскими золотыми гербами, а крышка покрыта венками из фиалок и белых роз. Длинную процессию за катафалком возглавляли Наполеон Эжен и принц Наполеон[2580]. Весь маршрут до церкви траурная процессия медленно двигалась по дороге, вдоль которой по обе стороны стояли толпы людей. В этот день в Кэмден-Плейсе и церкви Святой Марии собралось не менее 20 тысяч человек. Евгения не присутствовала на церемонии похорон, поскольку принимала различные делегации и просто отдельных соболезнующих в Кэмден-Плейсе.

В церкви Святой Марии гроб с телом покойного поставили на постамент с высокими горящими свечами по бокам. В церкви смогли разместиться не более 190 человек[2581], остальные тысячи пришедших ожидали перед зданием. Дамы расположились с левой стороны от постамента, а мужчины — с правой. Над сводами церкви плыли траурные звуки органа. Прошла заупокойная месса. После окончания обряда отпевания венки из цветов на гробе были заменены на пурпурный бархат, декорированный золотой короной и буквой «N»[2582]. Принц империи опустился на колени перед гробом отца, вслед за ним это сделали и остальные члены семейства Бонапартов.

Практически никто не мог сдержать слез. «Погребение было самой трогательной сценой, которую я когда-либо видела, — признавалась позднее жена бывшего посла в Париже леди Коули королеве Виктории. — В церкви все рыдали… даже сановники, несущие гроб. Вся пышность и церемонии собора Нотр-Дам не могли сравниться с этой сценой в маленькой церкви Святой Марии»[2583]. К полудню церемония завершилась. Наполеон Эжен первым начал проходить к выходу из церкви. В зале повисла тишина. Несмотря на тесноту, все люди перед ним расступились и образовали живой коридор.

Как только принц вышел из церкви, множество голосов закричало «Vive l’Empereur!». Кое-где послышалось «Vive Napoléon IV!»[2584]. Остановившись, Наполеон Эжен обратился ко всем на французском языке: «Нет, друзья мои. Не кричите: „Да здравствует император!“ Император умер. Кричите: „Да здравствует Франция!“»[2585]. В эту же секунду, разносясь гулким эхом в морозном воздухе, грянула бурная овация, которую в едином порыве устроили все присутствовавшие, отдавая дань прошлому и напутствуя будущее.

Эпилог

После смерти Наполеона III главой дома Бонапартов стал его сын, Наполеон Эжен. Теперь он считался Наполеоном IV[2586]. Многие бонапартисты уговаривали его оставить карьеру в английской армии и заняться непосредственно политикой. Однако он сосредоточился на учебе и старался дистанцироваться от других вопросов.

Страсти вокруг Эжена поднялись в феврале — марте 1874 года. Приближалось время совершеннолетия принца, и политические силы во Франции старались использовать этот повод в свою пользу. Сторонники Второй империи предрекали появление Наполеона IV на территории Франции и поход на Париж. Власти республики развязали очередной виток пропагандистской антинаполеоновской истерии и обещали не допустить государственного переворота.

За три недели до своего дня рождения Эжен дал интервью французскому изданию, в котором сказал, что занят учебой в военной академии и не имеет каких-либо планов по немедленному возвращению во Францию. Вместе с тем он добавил, что продолжает считать, что во Франции реют только два флага — флаг анархии и Империи, и когда будет возможность избрать, то страна «не будет колебаться в своем выборе». При этом никогда не придет к власти путем coup d’état, поскольку отец ему говорил, что переворот всегда был пушечным ядром, привязанным к ногам[2587].

16 марта 1874 года множество бонапартистов, бывших чиновников Второй империи, военных, префектов, депутатов Национальной ассамблеи собрались около дома в Кэмден-Плейс и устроили пышную манифестацию с криками «Vive l’Empereur! Vive Napoléon IV! Vive l’Impératrice!»[2588]. Наполеон Эжен к ним не вышел[2589]. Эта новость широко разошлась не только в британских изданиях, но и по всей Европе.

Вдовствующая императрица Евгения с сыном.

Художник Дж. Тиссо, 1878

В феврале 1875 года принц успешно окончил академию. На заключительном экзамене Эжен занял 7-е место из 34 курсантов. Лучшим среди всех он стал в верховой езде и фехтовании. Когда были озвучены результаты экзамена, то сокурсники подняли его на руки и с радостными криками вынесли из здания[2590]. После академии Эжен был определен на службу в артиллерию в Олдершоте.

В перерывах между учебой и службой принц приезжал к матери в Кэмден-Плейс, и они несколько раз отправлялись в путешествие по Англии и в Европу. Одним из любимых мест стал Арененберг[2591]. При этом их маршрут никогда не пролегал через территорию Франции.

Дружба между Евгений и королевой Викторией продолжалась, и оба семейства периодически встречались. В обществе муссировались слухи, что возможен брак между принцем и младшей дочерью королевы, принцессой Беатрис[2592]. Может быть, к этому дело и пришло бы, но в 1879 году в Южной Африке вспыхнула война между Великобританией и зулусскими племенами.

Лейтенант Наполеон Эжен посчитал, что его место там, и подал рапорт отправить в действующую армию. Вопрос был щекотливым, и первоначально командование ответило отказом, но после настоятельных просьб принца и разрешений, которые на это дали Евгения и королева Виктория, ему было позволено отправиться на войну. Поговаривали, что главной причиной, толкнувшей принца на войну, стала непомерная материнская опека, и этим шагом он хотел добыть себе больше свободы.

В бонапартистских кругах во Франции поднялся шум. Там посчитали, что британцы не имеют права рисковать жизнью потенциального главы французского государства. Руэр был вне себя и протестовал против этого. Справедливости ради надо сказать, что британское военное министерство и правительство во главе с Дизраэли также не желали видеть в Южной Африке французского принца[2593].

Как бы там ни было, в марте 1879 года Эжен оказался в действующей армии. В соответствии с указаниями королевы Виктории, принц был прикреплен к главному штабу главнокомандующего армией Фредерика Тезигера, лорда Челмсфорда[2594]. Челмсфорд распорядился, чтобы Наполеон участвовал только в действиях, не представлявших опасности для его жизни, а рядом с ним постоянно должны находиться надежные люди.

Через некоторое время принц был прикомандирован к штабу инженерных частей полковника Ричарда Харрисона[2595]. Полковник получил соответствующие инструкции от главнокомандующего относительно Эжена. На все передвижения француза вне британского лагеря Харрисон должен был получать разрешение лорда Челмсфорда. Эжен принял участие в нескольких боевых операциях, не представлявших для него особой опасности. Все шло хорошо.

31 мая 1879 года полковник разрешил принцу принять участие в разведывательном рейде, который должен был осуществить небольшой отряд из восьми кавалеристов под командованием лейтенанта Кэри[2596]. Никто из штаба Харрисона даже и представить не мог, что в том районе могли быть зулусы. В полдень 1 июня отряд разведчиков остановился в покинутом зулусском поселении у небольшой речушки. Дозор выставлен не был. Никто из них не имел опыта боев с зулусами. Кроме того, функции командира большей частью исполнял Наполеон.

В 15.35 разведчики подверглись неожиданному нападению. Англичане были застигнуты врасплох, и двое из них сразу же были убиты из винтовок. Принц не успел совладать со своим конем и воспользоваться револьвером, когда его поразили несколько зулусских ассега́й[2597].

Только на следующий день британцы нашли труп принца. В его теле насчитали семнадцать ран от копий зулусов[2598]. В сумке убитого лежала вырезка из давней французской газеты, в которой в уничижительной форме высмеивалась «пуля Саарбрюккена» и трусость Бонапартов[2599]. Может быть, это была истинная причина, почему молодой лейтенант хотел попасть на войну. Он не был трусом.

Сообщение о смерти Наполеона Эжена пришло в Англию 19 июня. Королева Виктория первой узнала об этом и распорядилась рассказать обо всем матери только на следующий день. Новость о смерти сына подкосила Евгению, и она тридцать два дня не выходила из дома, по ночам молясь в часовне, а днем закрывшись в темной комнате[2600].

На военном судне HMS Orontes тело принца было доставлено в Англию и специальным поездом перевезено в Кэмден-Плейс. 12 июля 1879 года состоялись похороны, где присутствовали члены английской королевской семьи, множество британцев и французов. По некоторым оценкам, попрощаться с принцем пришло от 35 до 40 тысяч человек[2601].

Гибель Наполеона Эжена (Наполеона IV).

Художник П.-Ж. Жамэн, 1882

В соответствии с волей Наполеона IV, оформленной в феврале 1879 года, еще до его отправки в Южную Африку, главой дома Бонапартов был объявлен старший сын принца Наполеона («Плон-Плона») — шестнадцатилетний Виктор Жером Бонапарт (Наполеон V)[2602].

Многие бонапартисты считали, что это — отголосок извечного противостояния между Евгенией (и, соответственно, ее сыном) и принцем Наполеоном. По всем правилам старшим должен был стать именно пятидесятишестилетний принц. В конечном итоге принц Наполеон и его сын постоянно ссорились, что негативно сказалось на бонапартистском движении во Франции, которое постепенно утратило все свои позиции. Принц Наполеон («Плон-Плон») умер 17 марта 1891 года в Риме.

В конце марта 1880 года Евгения отправилась в Южную Африку и ровно через год после трагической гибели сына молилась на том самом месте, где Эжен принял свой последний бой[2603].

Летом 1880 года она приобрела дом в городке Фарнборо в южном графстве Гемпшир, куда и переехала[2604]. Ей больше не хотелось оставаться в Кэмден-Плейс, где пришлось много страдать. По ее распоряжению дом в Фарнборо был перестроен, а в аббатстве Святого Михаила, возведенном неподалеку, построена специальная крипта, в которую в январе 1888 года перевезены саркофаги с останками мужа и сына[2605].

Императрица Евгения в трауре.

Фотография, 1880

После смерти сына бывшая императрица Евгения прожила еще 41 год и скончалась 11 июля 1920 года в Мадриде в возрасте девяноста четырех лет. *** Лицо пожилой женщины, бывшей императрицы, просветлело в августе 1914 года, когда она узнала, что началась война между Францией и Германией. Теперь ее молитвы были посвящены не только мужу и сыну, но и Франции. Она радовалась как дитя, когда слышала, что партии объединились вокруг правительства и добровольцы отправлялись на фронт. При этом новости о самоотверженности французов всколыхнули старые воспоминания. «Почему не было того же самого перемирия, заключенного вокруг меня и императора, когда грянуло наше первое бедствие? Почему общественные страсти повернулись против нас после Фрёшвилле и Форбаха? Почему меня не слушали 4 сентября, когда я умоляла их о перемирии и думать только о Франции?»[2606] — горестно вздыхала Евгения. Когда в 1918 году немцы начали отступать, она воскликнула: «Если бы только Фош мог поймать их в Седане!»[2607]

Новость о победе привела ее в неописуемый восторг. Она воздала хвалу Богу, что он дал ей время увидеть этот радостный день. «Это компенсирует все, — с упоением говорила бывшая императрица, — это стирает все, это возмещает мне все мое горе, это позволяет мне умереть с высоко поднятой головой в согласии с Францией, которой более не за что нас упрекать»[2608].

«Когда я умру, а умру я скоро, — сказала Евгения настоятелю аббатства Святого Михаила Фернану Кабролю, — они будут приветствовать меня еще больше, поскольку я принесу им эту новость! Они оставили меня на земле. Долгие, долгие годы у меня не было объяснений почему… А для того, чтобы дождаться этого дня. Я говорю вам — день, когда прекратится война, будет моим первым днем в Раю»[2609].

Существует легенда, что, когда был подписан мирный договор и Франция вернула Эльзас и Лотарингию, Евгения спустилась в крипту аббатства Святого Михаила и зачитала те пункты договора, которые отменяли резолюции по итогам войны 1870–1871 годов[2610]. Может быть, в этот самый момент в крипте находилась не пожилая немощная женщина, а статная молодая красавица, которая хотела объявить своему мужу и юному сыну, что в стране все спокойно и они скоро поедут в свой любимый Биарриц. Эта легенда не имеет подтверждений, но нет и опровержений. Так, может, это вовсе и не легенда?!

Список использованной литературы

На русском языке

Книги и отдельные издания

Анисимов О. Россия и Наполеон III: Борьба за Святые места Палестины. М.: ИНДРИК, 2014. 416 c.

Бабина А. Франко-прусская война 1870–1871 годов: Событие, определившее ход истории. Минск: Тэхналогiя. 2017, 528 с.

Бальфур Д. Османская империя: Шесть столетий от возвышения до упадка. XIV — ХХ вв. М.: Центрполиграф, 2018. 639 с.

Бисмарк О. Мемуары Железного канцлера. М.: ЭКСМО, 2015. 544 с.

Бретон Ги. Женщины и короли. В десяти томах. Том 10. Загадочные женщины XIX века. М.: Пересвет, 1993. 430 с.

Брис К. История Италии. Евразия. СПб.: 2008. 631 с.

Буш М. Так говорил Бисмарк! М.: АСТ, 2014. 637 с.

Выскочков Л. Николай I. М.: Молодая гвардия, 2006. 694 с.

Галло М. Джузеппе Гарибальди. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. 480 с.

Гаррет М. Венеция: История города. М.: ЭКСМО; СПб.: Мидгард, 2007. 352 с.

Гонкур Эдмон и Жюль де. Дневник. В 2 томах. М.: Художественная литература, 1964. 711 с. + 750 с.

Гюго В. Наполеон Малый (электронная книга)

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. В 2 томах. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. 507 с.+ 604 с.

Дэвис У. История Франции: С древнейших времен до Версальского договора. М.: Центрполиграф, 2016. 669 с.

Желубовская Э. Крушение Второй империи и возникновение Третьей республики во Франции. М.: Издательство АН СССР, 1956. 508 с. Жизнь Джузеппе Гарибальди, рассказанная им самим. М.: Алгоритм, 2014. 400 с.

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. 672 с.

Золя Э. Собрание сочинений. В 18 томах. Том 15. Разгром. М.: Правда, 1957. 415 с.

Зотов В. Закулисная история парижской Коммуны 1871 года // Исторический вестник. № 9–12, 1880.

Игнатченко И. Адольф Тьер: Судьба французского либерала первой половины XIX века. М.: Издательский дом РАНХиГС «Дело», 2017. 464 с.

Израэль Д. Голландская республика: Ее подъем, величие и падение. 1477–1806. В 2 томах. М.: Клио, 2018. 608 с. + 618 с.

История внешней политики России (конец XV века — 1917). В 5 томах. Книга 3. Первая половина XIX века: От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 года; Книга 4. Вторая половина XIX века: От Парижского мира 1856 года до русско-французского союза. М.: Международные отношения, 1999. 448 с.+ 384 с.

История государства и права зарубежных стран. Часть 2. М.: Норма, 2004. 624 с.

История Дании / Палудан Х., Ульсиг Э. и др. М., Весь мир, 2007. 608 с.

История международных отношений. В 3 томах / Под ред. Торкунова А. В., Наринского М. М. 2-е изд., испр. Том 1. От Вестфальского мира до окончания Первой мировой войны. М.: Аспект Пресс, 2014. 400 с.

История Франции. В 3 томах / Манфред А. З., Далин В. М. и др. Том 2. М.: Наука, 1973. 663 с.

Карасюк Д., Карасюк Р. В тени истории: 33 способа остаться в веках, не привлекая лишнего внимания. СПб.: Питер, 2019. 288 с.

Карл-Людовик-Наполеон Бонапарт (Наполеон III): Его жизнь и сочинения. Составлено по английским, женевским, брюссельским и французским источникам XIX века. Издание 2-е. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2011. 336 с.

Кастело А. Бонапарт. Наполеон. В 2 книгах. М.: Центрполиграф, 2010. 527 с. + 685 с.

Кастело А. Жозефина. В 2 книгах. СПб.: Северо-Запад, 1994. 384 с.+ 384 с.

Кастело А. Сын Наполеона. Биография. М.: Захаров, 2007. 672 с.

Кинг Д. Битва дипломатов, или Вена, 1814. М.: АСТ, 2010. 480 с.

Китс Д. История Италии. М.: Астрель, 2012. 246 с.

Кларк С. Самый французский английский король: Жизнь и приключения Эдуарда VII. М.: РИПОЛ классик, 2016. 352 с.

Корти Э. Франц-Иосиф: Любовь императора. М.: АСТ: Астрель, 2005. 411 с.

Коути Е. Королева Виктория. М.: Вече, 2016. 384 с.

Лашук А. Гвардия Наполеона. М.: Изографус: ЭКСМО, 2004. 800 с.

Линтнер В. Италия. История страны. М.: Эксмо, 2007. 384 с.

Лопатников В. Горчаков: Время и служение. 4-е изд., испр. и доп. М.: Молодая гвардия, 2015. 396 с.

Лодей Д. Талейран: Главный министр Наполеона. М.: АСТ, 2009. 509 с.

Мак Г. Нидерланды: Каприз истории. М.: Весь мир, 2013. 224 c.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание второе. Тома 7 и 8. М.: Государственное издательство политической литературы, 1956–1957. 670 с. + 705 с.

Мартенс Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. В 15 томах. Том XV. Трактаты с Францией: 1822–1905 гг. СПб., Типография Министерства Путей Сообщения (А. Бенке), 1909. 837 с.

Молок А. Июньские дни 1848 года в Париже. М.: Государственное учебно-педагогическое издательство Министерства просвещения РСФСР, 1948. 148 с.

Мольтке Г. История германо-французской войны 1870–1871 годов. М.: Воениздат, 1937. 354 с.

Моруа А. Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго. М.: АСТ: Астрель, Владимир: ВКТ, 2011. 635 с.

Новая история, 1640–1870 / Нарочницкий А. Л., Застенкер Н. Е., Кан С. Б. и др. 4-е изд., испр. и доп. М.: Просвещение, 1986. 704 с.

Норвич Д. История папства. М.: АСТ 2014. 606 с.

Олейников Д. Николай I. М.: Молодая гвардия, 2012. 384 с.

Орсини Ф. Воспоминания. М. — Л.: Academia, 1934. 343 с.

Палмер А. Бисмарк. Смоленск: Русич, 1998. 544 с.

Перрен Э. Маршал Ней. СПб., 2014. 360 с.

Райнхардт Ф. История Швейцарии. М.: Весь мир, 2013. 144 c.

Революции 1848–1849 годов. В 2 томах. М.: Издательство АН СССР, 1952. 847 с. + 639 с.

Робб Г. Жизнь Гюго. М.: Центрполиграф, 2016. 606 с.

Роган Ю. Арабы. История. XVI–XXI века. М.: Альпина нон-фикшн, 2019. 769 с.

Роуан Р. Очерки секретной службы: Из истории разведки. М.: Воениздат, 1946. 404 с.

Роэн У. История секретных служб (электронная книга)

Рэй М.-П. 1814. Царь в Париже: Политическая энциклопедия. М., 2017. 247 с.

Саундерс Э. Сто дней Наполеона. М.: АСТ, 2002. 410 с.

Симмс Б. Европа: Борьба за господство. М.: АСТ, 2017. 736 с.

Смирнов А. Империя Наполеона III. М.: Эксмо, 2003. 288 с.

Солнон Ж.-Ф. Венценосные супруги: Между любовью и властью. Тайны великих союзов. М.: АСТ, 2015. 416 с.

Стейнберг Д. Бисмарк: Биография. М.: АСТ, 2014. 735 с.

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. 416 с.

Сьюард Д. Семья Наполеона. Смоленск: Русич, 1998. 416 с.

Тарле Е. Крымская война. В 2 томах. М.: Изографус: ЭКСМО, 2003. 560 с. + 608 с.

Татищев С. Император Александр II: Его жизнь и царствование. М.: АСТ: Транзиткнига, 2006. 1006 с.

Толстой Я. Революция 1848 года во Франции. М.: Центрархив: Госиздат, 1925. 182 с.

Труайя А. Александр Дюма. М.: Эксмо, 2006. 544 с.

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. 320 с.

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М.: Молодая гвардия, 2012. 362 с.

Уварова М. Коронованная демократии: Франция и реформы Наполеона III в 1860-е годы. М.: Издательство института Гайдара, 2014. 256 с.

Федотова Е. Париж Наполеона III. М.: Белый город, 2011. 48 с. Ферро М. История Франции. М.: Весь мир, 2015. 832 с.

Форбс Н. История Балкан: Болгария, Сербия, Греция, Румыния, Турция от становления государства до Первой мировой войны. М.: Центрполиграф, 2018. 319 с.

Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. 700 с.

Хибберт К. Крымская кампания 1854–1855 годов: Трагедия лорда Раглана, командующего британскими войсками. М.: Центрполиграф, 2014. 348 с.

Хибберт К. Рим: Биография города. М.: АСТ, 2014. 432 с.

Хорн А. Тайны Парижа: От римской крепости до блистательной столицы. М.: АСТ, 2013. 768 с.

Черкасов П. Правители Франции. XIX век. М.: Ломоносовъ, 2019. 248 с.

Хрестоматия по новой истории. Второй период. Пособие для учителя / Сост. П. И. Остриков и др. М.: Просвещение, 1993. 318 с.

Черкасов П. Александр II и Наполеон III: Несостоявшийся союз (1856–1870). М.: Товарищество научных изданий КМК, 2015. 450 с.

Черкасов П. Русский агент во Франции: Яков Николаевич Толстой (1791–1867). М.: Товарищество научных изданий КМК, 2008. 453 с.

Чертанов М. Дюма. М.: Молодая гвардия, 2014. 500 с.

Шад М. Бонапарты. М.: Мой мир, 2008. 96 с.

Шад М. Королевский дом Италии. М.: Мой мир, 2008. 96 с.

Энгельс Ф. Избранные военные произведения. М.: Военное издательство, 1957. 844 с.

Статьи

Селиванова О. Луи-Наполеон Бонапарт и Партия порядка накануне президентских выборов 1848 года (электронный ресурс)

На английском языке

Книги и отдельные издания

Abbott John. Hortense. New York and London, Harper&Brothers Publishers, 1902

Abbott John. The history of Napoleon III. Boston, B. B. Russell, 1873

Abrams Lynn. Bismarck and the German Empire, 1871–1918. London and New York, Routledge, 2006

Aronson Theo. The Fall of the Third Napoleon. London, Thistle Publishing (eBook), 2014

Badsey Stephen. The Franco-Prussian War 1870–1871. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2010

Barker Nancy. Distaff Diplomacy. The Empress Eugénie and the Foreign Policy of the Second Empire. Austin and London, University of Texas Press, 1967

Barry Quintin. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1–2. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire; After Sedan. Helmuth von Moltke and the Defeat Of The Government Of National Defence. Solihull, Helion and Company (eBook), 2011

Barry Quintin. The Road to Königgrätz. Helmuth von Moltke and the Austro-Prussian War 1866. Solihull, Helion and Company (eBook), 2010

Barthez Antoine. The Empress Eugenie and Her Circle. London, T. Fisher Unwin, 1912

Blanchard Jerrold. The Life of Napoleon III. Vol. I–IV. London, Longmans, Green and Co., 1874–1882

Bierman John. Napoleon III and His Carnival Empire. New York, St. Martin’s Press, 1988

Bismarck’s letters to his wife from the seat of war, 1870–1871. London, Jerrold and Sons, 1915

Bonaparte Napoléon-Louis. Napoleonic ideas. (Des Idées napoléoniennes). New York, D. Appleton and Company, 1859

Bourgeois Émile. History of Modern France, 1852–1913. Vol. I–II. Cambridge, University Press, 1922

Brabant Frank. The beginning of the Third Republic in France. A History of the National Assembly (February-September, 1871). London, Macmillan and Co., 1940

Bresler Fenton. Napoleon III. A Life. New York, Carroll & Graf Publishers, Inc., 1999

Brogan Denis. The French nation from Napoleon to Pétain, 1814–1918. New York, Harper&Brothers, 1958

Brooks Graham. Napoleon III. London, Duckworth, 1933

Brooks Richard. Solferino 1859: The Battle for Italy’s freedom. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2009

Bury John P. T. France, 1814–1940. London and New York, Routledge, 2005

Bury John P. T. Gambetta and the Making of the Third Republic. London, Longman, 1973

Bury John P. T. Napoleon III and the Second Empire. London, English Universities Press, 1964

Bury John P. T., Tombs R. P. Thiers 1797–1877. London, 1986

Busch M. Bismarck in the Franco-German War 1870–1871. Vol. 1–2. London, Macmillan and Co., 1879

Busch M. Bismarck. Some secret pages of his history. Vol. 1–3. London, Macmillan and Co., 1898

Case Lynn. French opinion on war and diplomacy during the Second Empire. Philadelphia, University of Pennsylvania Press, 1954

Cesare Raffaele. The last days of Papal Rome: 1850–1870. London, Archibald Constable and Company Ltd., 1909

Chartrand Rene. The Mexican Adventure, 1861–1867. Oxford and New York, Osprey Publishing, 1994

Christiansen Rupert. City of Light. The Making of Modern Paris. New York, Basic Books, 2018

Cowley Richard. The Paris Embassy during the Second Empire. London, Thornton Butterworth Ltd., 1928

Crook Malcolm. Revolutionary France, 1788–1880. Oxford, Oxford University Press, 2002

Cunningham Michele. Mexico and the Foreign Policy of Napoleon III. New York, Palgrave, 2001

Darmstaedter Friedrich. Bismarck and the Creation of the Second Reich. London, Methuen and Co. Ltd., 1948

Deschanel Paul. Gambetta. New York, Dodd, Mead and Company, 1920

Elliot-Wright Philipp. Gravelotte-St-Privat 1870. End of the Second Empire. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2003

Ellis Geoffrey. The Napoleonic Empire. Second Edition. New York, Palgrave Macmillan, 2003

Embree Michael. Bismarck’s First War. The Campaign of Schleswig and Jutland 1864. Solihull, Helion and Company (eBook), 2011

Embree Michael. Radetzky’s Marches: The Campaigns of 1848 and 1849 in Upper Italy. Solihull, Helion and Company (eBook), 2011

Eyck Erich. Bismarck and the German Empire. New York and London, W. W. Norton & Company, 2015

Fermer Douglas. France at Bay 1870–1871. The Struggle for Paris. Barnsley, Pen and Sword Military (eBook), 2011

Fermer Douglas. Sedan 1870. The Eclipse of France. Barnsley, Pen and Sword Military (eBook), 2016

Feuchtwanger Edgar. Imperial Germany 1850–1918. London and New York, Routledge, 2001.

Field Ron. Garibaldi. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2011

Filon Augustin. Recollections of the Empress Eugénie. New York, Funk and Wagnalls Company, 1921

Fleury Maurice. Memoirs of the Empress Eugénie. Vol. 1–2. D. London and New York, Appleton and Company, 1920

Forbes Archibald. My experiences of the war between France and Germany. London, Hurst&Blackett, 1871

Fortescue William. France and 1848. The end of monarchy. London and New York, Routledge, 2005

Fraser William. Napoleon III. London, S. Law, 1896

Geer Walter. Napoleon the Third. The Romance of an Emperor. New York, Brentano’s, 1920

Gheusi Pierre. Gambetta. Life and letters. New York, D. Appleton&Company, 1910

Gluckstein Donny. The Paris Commune: A Revolution in Democracy. Chicago, Haymarket Books, 2011

Kirkland Stephane. Paris Reborn: Napoleon III, Baron Haussmann and the Quest to Build a Modern City. New York, St. Martin’s Press, 2013

Lambert Andrew. The Crimean War. British Grand Strategy against Russia, 1853–56. London and New York, Routledge, 2016

Lano Pierre. The Emperor Napoleon III. New York, Dodd, Mead&Company, 1895

Lano Pierre. The Empress Eugénie. New York, Dodd, Mead&Company, 1894

Legge Edward. The Empress Eugénie, 1870–1910. New York, Charles Scribner’s Sons, 1910

Legge Edward. The comedy and tragedy of the Second Empire. New York, Charles Scribner’s Sons, 1911

Letters on international relations before and during the war of 1870. Vol. I–II. London, Tinsley Brothers, 1871

Lord Lyons: A Record of British Diplomacy by Lord Newton. Vol. I–II. London, Edward Arnold, 1913

Lord Robert. The Origins of the War of 1870. New Documents from the German Archives. Cambridge, Harvard University Press, 1924

Magraw Roger. France, 1800–1914. A Social History. Longman, Pearson Education, 2002

McMillan James. Napoleon III. London and New York, Routledge, 2013

McPhee Peter. Social History of France, 1789–1914. New York, Palgrave Macmillan, 2004

Meed Douglas. The Mexican War 1846–1848. London and New York, Routledge, 2005

Memoirs of the Empress Eugenie. Edited by comte Fleury. Vol. I–II. New York and London, D. Appleton and Company. 1920

Memoirs of M. Thiers, 1870–1873. New York, James Pott and Company, 1916

Ollivier Émile. The Franco-Prussian War and its Hidden Causes. Boston, Little, Brown and Company, 1912

Paléologue Maurice. Cavour. London, Ernest Benn Ltd., 1926

Paléologue Maurice. The tragic Empress. Intimate conversations with the Empress Eugenie, 1901–1911. London, Thornton Butterworth, 1920

Phillipson Coleman. Alsace-Lorraine: past, present, and future. London, T. F. Unwin Ltd., 1918

Pinkney David. Napoleon III and the rebuilding of Paris. Princeton, Princeton University Press, 1958

Pratt Edwin. The Rise of Rail-Power in War and Conquest, 1833–1914. London, P. S. King and Son Ltd., 1915

Gooch John. The Unification of Italy. London, Routledge, 2001

Guedalla Philip. The Second Empire. Bonapartism. The prince. The president. The Emperor. Endeavour Press Ltd. (eBook), 2017

Guérard Albert. France. A modern history. Michigan, The University of Michigan Press, 1969

Guérard Albert. Napoleon III. A great life in brief. New York, Alfred A. Knopf, 1955

Harding Bertita. Phantom Crown. The Story of Maximilian & Carlota of Mexico. New York, Halcyon House, 1934

Headlam James. Bismarck and the foundation of the German Empire. New York and London, G. P. Putnam’s Sons, 1899

Hermann Róbert. Illustrated Military History of Hungary. Budapest, Zrínyi Kiadó Publishing House, 2012

Historical Dictionary of France from the 1815 Restoration to the Second Empire. Vol. 1–2. Westport, Greenwood Press, 1987

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Westport, Greenwood Press, 1985

Historical Dictionary of the Third French Republic, 1870–1940. Vol. 1–2. Westport, Greenwood Press, 1986

Hobsbawm Eric. Nations and Nationalism since 1780. Programme, myth, reality. Cambridge, Cambridge University Press, 2000

Hooper George. The Campaign of Sedan. The downfall of the Second Empire: August-September 1870. London, George Bell and Sons, 1909

Horne Alistair. The Terrible Year. The Paris Commune, 1871. London, Weidenfeld&Nicolson History, 2004

Horne Alistair. Seven Ages of Paris. New York, Vintage Books, 2004

Horne Alistair. The Fall of Paris. The Siege and the Commune 1870–71. London, Penguin Books, 2007

Howard Michael. The Franco-Prussian War 1870–1871. The German invasion of France, 1870–1871. New York, Collier books, 1969

Hozier Henry. The Franco-Prussian war: its causes, incidents, and consequences. Vol. I–II. London, William Mackenzie, 1872

Hyde Harford. Mexican Empire: The History of Maximilian and Carlota of Mexico. London, Macmillan and Co., 1946

Jordan David. Transforming Paris. The Life and Labors of Baron Haussmann. New York, The Free Press, 1995

Price Roger. Napoleon III and the Second Empire. London and New York, Routledge, 1997

Price Roger. The French Second Empire. An Anatomy of Political Power Cambridge, Cambridge University Press, 2001

Rapport Mike. 1848: Year of Revolution. New York, Basic Books, 2009

Ridley Jasper. Napoleon III and Eugénie. New York, The Viking Press, 1980

Robertson Grant. Bismarck. London, Constable and company Ltd., 1947

Royle Trevor. Crimea. The Great Crimean War, 1854–1856. New York, St. Martin’s Press, 2000

Saint-Amand Imbert. Louis Napoleon and his court. New York, Charles Scribner’s Sons, 1898

Saint-Amand Imbert. Louis Napoleon and Mademoiselle de Montijo. New York, Charles Scribner’s Sons, 1897

Schneid Frederick C. The Second War of Italian Unification 1859–61. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2012

Sencourt Robert. Napoleon III. The Modern Emperor. London, Ernest Benn Ltd., 1933

Sencourt Robert. The life of the Empress Eugénie. London, Ernest Benn Ltd., 1931

Sergeant Philip. The last Empress of the French, being the life of the Empress Eugénie, wife of Napoleon III. London, J. B. Lippincott Company, T. Werner Laurie Philadelphia, 1907

Seward Desmond. Eugénie. The Empress and her Empire. London, Thistle Publishing, 2013

Shann Stephen, Delperier Louis. French Army 1870–1871. Franco-Prussian War (1). Imperial Troops. Oxford and New York, Osprey Publishing, 1991

Shann Stephen, Delperier Louis. French Army 1870–1871. Franco-Prussian War (2). Republican Troops. Oxford and New York, Osprey Publishing, 1991

Schneid Frederick. The Second War of Italian Unification 1859–1861. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2012

Simpson Frederick. Louis Napoleon and the Recovery of France. 1848–1856. London, Longmans, Green, and Co., 1923

Simpson Frederick. The rise of Louis Napoleon. New York, G. P. Putnam’s Sons, 1909

Smucker Samuel. The Public and Private History of Napoleon the Third, Emperor of the French. New York, Blakeman and Mason, 1859

Smith Denis. Cavour and Garibaldi 1860. A study in political conflict. Cambridge, Cambridge University Press, 1986

Smith William. Napoleon III. The Pursuit of Prestige. London, Trafalgar Square, 1992

Solka Michael, Darko Pavlovic. German Armies 1870–1871 (1). Prussia. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2004

Solka Michael. Darko Pavlovic. German Armies 1870–1871 (2). Prussia’s Allies. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2012

Steefel Lawrence. The Schleswig-Holstein Question. Cambridge, Harvard University Press, 1932

Stillman William. History of Italy, 1815–1895. Lecturable (eBook). 2013

Stoddart Jane. The Life of the Empress Eugenie. New York, E. P. Dutton and Co., 1906

Strauss-Schom Alan. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. New York, St. Martin’s Press, 2018

Sweetman John. The Crimean War: 1854–1856. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2001

Taylor Alan. The Struggle for Mastery in Europe. 1848–1918. Oxford, Clarendon Press, 1954

Taylor John. Maximilian and Carlotta. A Story of Imperialism. New York and London, G. P. Putnam’s Sons, 1894

Tênot Eugêne. Paris in December, 1851, or the coup d’état of Napoleon III. New York, Hurd and Houghton, 1870

Thayer William. The Life and Times of Cavour. Vol. I–II. London, Boston and New York, Constable and company Ltd., Houghton Mifflin, 1911

The Memoirs of Queen Hortense. Vol. 1–2. New York, Cosmopolitan Book Cor., 1927

Thompson James M. Louis Napoleon and the Second Empire. New York, The Noonday Press, 1955

Thomson David. France: Empire and Republic, 1850–1940. Historical Documents. London, Palgrave Macmillan, 1968

Tombs Robert. The War against Paris, 1871. Cambridge, Cambridge University Press, 1981

Truesdell Matthew. Spectacular Politics. Louis-Napoleon Bonaparte and the Fête Impériale, 1849–1870. New York, Oxford University Press, 1997

Vizetelly Ernest. My days of adventure. The fall of France, 1870–1871. London, Chatto&Windus, 1914

Walford Edward. Louis Napoleon. Ex-Emperor of the French. A Biography. London and New York, George Routledge and Sons, 1873

Wawro Geoffrey. The Austro-Prussian War: Austria’s War with Prussia and Italy in 1866. Cambridge, Cambridge University Press, 1997

Wawro Geoffrey. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge, Cambridge University Press, 2003

Wetzel David. A Duel of Giants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins of the Franco-Prussian War. Madison, University of Wisconsin Press, 2001

Wetzel David. A Duel of Nations. Germany, France, and the Diplomacy of the War of 1870–1871. Madison, University of Wisconsin Press, 2012

Windrow Martin. French Foreign Legion, 1831–71. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2016

Zeldin Theodore. Émile Ollivier and the liberal Empire of Napoleon III. Oxford, Oxford Clarendon Press, 1963

Zeldin Theodore. The political system of Napoleon III. New York, St Martin’s Press, 1958

Статьи

Jolliffe John. The only man in Paris. (электронный ресурс)

На французском языке

Книги и отдельные издания

Anceau Eric. Napoléon III. Paris, Editions Tallandier, 2012

Bellessort André. La societé française sous Napoléon III. Paris, Perrin, 1932

Bruley Yves. La diplomatie du Sphinx. Napoléon III et sa politique internationale. Paris, CLD, 2015

Carteret Alain. La France du Second Empire: Napoléon III le provincial. Saint-Cloud, SOTECA, 2012

Castelot André. Maximilien et Charlotte. Paris, Perrin, 2002

Castelot André. Napoléon III. Paris, Perrin, 1999

Chaudun Nicolas. L’été en enfer. Napoléon III dans la debacle. Babel, Actes Sud, 2011

D’Agreval B. D. Les diplomates français sous Napoléon III. Paris, E. Dentu, 1872

Dargent Raphaël. Napoléon III. L’Empereur du Peuple. Paris, Grancher, 2009

Dictionnaire du Second Empire (sous la direction de J. Tulard). Paris, Fayard, 1995

Frèrejean Alain. Napoléon III. Paris, Fayard, 2017

Girard Louis. Napoléon III. Paris, Fayard, 1986

Gouttman Alain. La guerre du Mexique. Le mirage américain de Napoléon III. Paris, Perrin, 2011

Guériot Paul. Napoléon III. Vol. I–II. Payot. Paris, Editions Frédérique PATAT (eBook), 2016

Guériot Paul. La captivité de Napoléon III en Allemagne (septembre 1870-mars 1871). Paris, Perrin, 1926

Guétary Jean. Napoléon III. Un Grand Méconnu. Danielle Boulois Editions (eBook), 2013

Guillemin Henri. Le coup du 2 décembre. Paris, Gallimard, 1951

Hugo Victor. Chose vues 1830–1870. Genève, 1944

Jourdan Jean-Paul. Documents d’histoire contemporaine. Volume 1: Le XIXe siècle. Bordeaux, 2002

Leguèbe Eric. Napoléon III le grand. Paris, Dualpha, 2013

La guerre Franco — Allemande 1870–1871: L’armement français. Gazette des Armes — Hors-Série n°11

Martinet, André. Le Prince Impérial, 1856–1879. Paris, Léon Chailley, 1895

Mérienne Patrick. Atlas de l’histoire de France. De la Gaule à la France du XXIe siècle. Rennes, Ouest-France, 2012

Metternich Pauline. Souvenirs 1859–71. Paris, Plon, 1922

Milza Pierre. Napoléon III. Paris, Perrin, 2007

Miquel Pierre. Le Second Empire. Paris, Perrin, 2008

Roth François. La Guerre de 1870. Paris, Fayard, 2013

Séguin Philippe. Louis Napoléon le Grand. Paris, Bernard Grasset, 1990

Smith William. Eugénie, Impératrice et femme (1826–1920). Paris, Olivier Orban, 1989

Smith William. Napoléon III. Paris, Hachette, 1982

Thierry Augustine. Le Prince Impérial. Paris, Grasset, 1935

Thiers Adolphe. Notes et Souvenirs 1870–1873. Paris, 1904

Unger Gérard. Histoire du Second Empire. Paris, Perrin, 2018

Villefranche Jacques-Melchior. Histoire de Napoléon III. Bloud & Barral. Emmanuel Vitte. Vol. 1–2. Paris et Lyon, 1898

Иллюстрации

Гортензия Богарне, королева Голландии.

Худ. А.-Л. Жироде-Триозон, 1805–1809

Луи Бонапарт, король Голландии

Худ. А.-Л. Жироде-Триозон 1805–1809

Луи Наполеон Бонапарт

Неизвестный художник 1836

Луи Наполеон, Принц-президент республики

Фотография. Ж.-Б. Ле Гре 1852

Император Наполеон III в мундире бригадного генерала в большом кабинете Тюильри

Худ. И. Фландрен 1862

Евгения де Монтихо

Худ. Ф. К. Винтерхальтер 1853

Наполеон III вручает барону Осману декрет о присоединении пригородных коммун к Парижу

Худ. А. Ивон 1865

Обсуждение мирного договора в ходе работы международного конгресса в Париже

Худ. Л.-Э. Дюбюф 1856

Сражение при Сольферино

Худ. А. Ивон 1861

Наполеон III принимает послов Сиама во дворце Фонтенбло 27 июня 1861 года

Худ. Ж.-Л. Жером 1864

Мексиканский император Максимилиан перед казнью

Худ. Ж.-П. Лоран 1882

Наполеон III в ходе сражения при Седане, 1 сентября 1870 года

Худ. В. Кампхаузен

Императорская семья в Кэмден-Плейс

Фотография 1872

Наполеон III

Фотография декабрь, 1872

Наполеон IV

Фотография Александра Бассано

Лондон, 1878

Императрица Евгения в 1920 году

Фотография

Примечания

1

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 407.

2

Ibid. P. 407.

3

Louis Girard. Napoléon III. Fayard. 1986. P. 501. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 555; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 737.

4

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 408.

5

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 408.

6

Там же. Р. 409.

7

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 15.

8

Там же.

9

Philippe Séguin. Louis Napoléon le Grand. Bernard Grasset. Paris, 1990. P. 429–430. См. также Raphaël Dargent. Napoléon III. L’Empereur du Peuple. Grancher. Paris, 2009. P. 15, 16.

10

Кастело А. Жозефина. Виконтесса, гражданка, генеральша. Кн. 1. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 118.

11

Кастело А. Жозефина. Виконтесса, гражданка, генеральша. Кн. 1. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 125.

12

Кастело А. Жозефина. Виконтесса, гражданка, генеральша. Кн. 1. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 125.

13

Сьюард Д. Семья Наполеона. Смоленск: Русич, 1998. С. 84.

14

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М.: Молодая гвардия, 2012. С. 92.

15

Там же. С. 93.

16

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М.: Молодая гвардия, 2012. С. 111.

17

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М.: Молодая гвардия, 2012. С. 101.

18

Там же. С. 121.

19

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М.: Молодая гвардия, 2012. С. 121–122.

20

Сьюард Д. Семья Наполеона. Смоленск: Русич, 1998. С. 93.

21

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 19.

22

Сенатус-консульт — государственный акт, изменяющий или дополняющий конституцию волей консула, императора и публикуемый от имени сената. Использовался во Франции в XIX веке в период Консульства, Первой и Второй империи. — Здесь и далее прим. авт.

23

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М.: Молодая гвардия, 2012. С. 129.

24

Сьюард Д. Семья Наполеона. Смоленск: Русич, 1998. С. 94–95.

25

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М.: Молодая гвардия, 2012. С. 123.

26

Кастело А. Жозефина. Виконтесса, гражданка, генеральша. Кн. 1. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 318.

27

Кастело А. Жозефина. Виконтесса, гражданка, генеральша. Кн. 1. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 319. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 22.

28

Кастело А. Жозефина. Виконтесса, гражданка, генеральша. Кн. 1. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 319.

29

Там же.

30

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 23.

31

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & GrafPublishers, Inc. New York, 1999. P. 23.

32

Сьюард Д. Семья Наполеона. Смоленск: Русич, 1998. С. 101.

33

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 26. См. также Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 9.

34

Сьюард Д. Семья Наполеона. Смоленск: Русич, 1998. С. 102.

35

Там же. С. 121.

36

Сьюард Д. Семья Наполеона. Смоленск: Русич, 1998. С. 121.

37

Кастело А. Жозефина. Виконтесса, гражданка, генеральша. Кн. 1. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 321–322.

38

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 25.

39

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М.: Молодая гвардия, 2012. С. 136.

40

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М.: Молодая гвардия, 2012. С. 136.

41

Там же. С. 137.

42

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М.: Молодая гвардия, 2012. С. 139.

43

Там же.

44

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 12.

45

Сьюард Д. Семья Наполеона. Смоленск: Русич, 1998. С. 220–221.

46

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М.: Молодая гвардия, 2012. С. 170.

47

Мак Г. Нидерланды. Каприз истории. М.: Весь Мир, 2013. С. 105–106.

48

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 30.

49

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 13.

50

Там же. Р. 13–14.

51

Там же. Р. 14.

52

Там же. P. 14.

53

Hugo V. Chose vues 1830–1870. Genève. 1944. Р. 371.

54

Гюго В. Возмездие. М., 2007.

55

Пер. А. Кочубей.

56

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 14–15.

57

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 17.

58

Jean Guétary. Un Grand Méconnu: Napoleon III. Danielle Boulois Editions (eBook). 2013 P. 9–10.

59

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 30–31.

60

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & GrafPublishers, Inc. New York, 1999. P. 37–38.

61

Там же. P. 46.

62

Здание не сохранилось, ныне это район улицы Лаффит в IX округе Парижа.

63

The Memoirs of Queen Hortense. Vol. 1. Cosmopolitan Book Cor. New York, 1927. P. 301. Смотрите также Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 63.

64

John S. C. Abbott. The History of Napoleon III. B. B. Russell, Publisher. Boston, 1873. P. 24.

65

Кастело А. Наполеон. М.: Центрполиграф, 2010. С. 174.

66

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 57.

67

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 16.

68

John S. C. Abbott. The History of Napoleon III. B. B. Russell, Publisher. Boston, 1873. P. 24–25. См. также: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 60–61.

69

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 59.

70

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 34.

71

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 17.

72

Там же. P. 18.

73

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 33–34.

74

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 12–13.

75

Там же. P. 13. См. также: Pierre Milza. Napoleon III. Perrin. Paris, 2007. P. 16–17.

76

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 19.

77

Там же. P. 20.

78

John S. C. Abbott. The History of Napoleon III. B. B. Russell, Publisher. Boston, 1873. P. 27. См. также: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 67–68.

79

John S. C. Abbott. The History of Napoleon III. B. B. Russell, Publisher. Boston, 1873. P. 27.

80

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 20.

81

Там же. P. 21.

82

Кастело А. Жозефина. Императрица, королева, герцогиня. Кн. 2. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 210.

83

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 21.

84

Там же.

85

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 17–18.

86

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 66.

87

Кастело А. Жозефина. Императрица, королева, герцогиня. Кн. 2. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 269.

88

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 22.

89

Там же.

90

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 55.

91

Там же. P. 55–56.

92

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 24.

93

Jerrold Blanchard. The Life ofNapoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 71.

94

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 48. См. также: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 69.

95

Кастело А. Жозефина. Императрица, королева, герцогиня. Кн. 2. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 321–322. См. также: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 70–71.

96

Там же. С. 321. См. также: John S. C. Abbott. The History of Napoleon III. B. B. Russell, Publisher. Boston, 1873. P. 28.

97

Там же. С. 321.

98

Там же. С. 323.

99

James M. Thompson. Louis Napoleon and the Second Empire. The Noonday Press, New York, 1955. P. 7–8.

100

James M. Thompson. Louis Napoleon and the Second Empire. The Noonday Press, New York, 1955. P. 8.

101

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М.: Молодая гвардия, 2012. С. 289–290.

102

Там же. С. 290.

103

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 55.

104

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 22.

105

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 28.

106

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 80–81.

107

Там же. P. 45.

108

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С 166.

109

Кастело А. Наполеон. М.: Центрполиграф, 2010. С. 423.

110

Там же.

111

Там же.

112

Кастело А. Наполеон. М.: Центрполиграф, 2010. С. 442.

113

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 69.

114

Там же.

115

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 82. О намерении Гортензии остаться в Париже и защищать город свидетельствует и Дж. Аббот (John S. C. Abbott. The History of Napoleon III. B. B. Russell, Publisher. Boston, 1873. P. 29).

116

Jerrold Blanchard. The Life ofNapoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 82.

117

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 29.

118

Там же.

119

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 30.

120

Там же.

121

Там же.

122

Рэй М.-П. 1814. Царь в Париже. М.: Политическая энциклопедия, 2017. С. 131.

123

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 30.

124

Там же. Р. 31.

125

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 31.

126

Там же. Р. 32.

127

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 32.

128

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 59. См. также: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 84–85.

129

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 32.

130

Рэй М.-П. 1814. Царь в Париже. М.: Политическая энциклопедия, 2017. С. 121.

131

Лодей Д. Талейран: Главный министр Наполеона. М.: АСТ, 2009. С. 380.

132

Новая история, 1640–1870. М.: Просвещение, 1986. С. 205–206.

133

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 33.

134

Там же. P. 33.

135

Там же. P. 34.

136

Там же. P. 34.

137

Саундерс Э. Сто дней Наполеона. М.: АСТ, 2002. С. 19.

138

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 35.

139

Там же. P. 35.

140

Кастело А. Наполеон. М.: Центрполиграф, 2010. С. 505.

141

John P. T. Bury. France, 1814–1940. Routledge. London and New York. 2005. P. 5.

142

Кастело А. Наполеон. М.: Центрполиграф, 2010. С. 529.

143

Кастело А. Сын Наполеона. Биография. М.: Захаров, 2007. С. 167.

144

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 62.

145

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 94–95. Cм. также: John S. C. Abbott. The History of Napoleon III. B. B. Russell, Publisher. Boston, 1873. P. 31.

146

Саундерс Э. Сто дней Наполеона. М.: АСТ, 2002. С. 125.

147

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 63.

148

Кастело А. Жозефина. Императрица, королева, герцогиня. Кн. 2. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 346.

149

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 41.

150

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 41.

151

Там же. P. 42.

152

Там же.

153

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 178–179.

154

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 42.

155

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 43.

156

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 44.

157

Там же.

158

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 44.

159

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 70–71. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 44–45.

160

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 45.

161

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 32. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 71.

162

Интересный факт: именно адмирал Элфинстон по распоряжению британского правительства руководил операцией военно-морского флота по отправке Наполеона I на остров Святой Елены.

163

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 45. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 71.

164

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 45.

165

Там же. P. 45.

166

Там же. P. 45–46.

167

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 71.

168

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 46.

169

Кинг Д. Битва дипломатов, или Вена, 1814. М., 2010. С. 335

170

Лодей Д. Талейран: Главный министр Наполеона. М.: АСТ, 2009. С. 430–431.

171

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 47.

172

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 47.

173

Там же.

174

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & GrafPublishers, Inc. New York, 1999. P. 73. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 47.

175

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 48.

176

Там же.

177

Там же.

178

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 50.

179

Там же.

180

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 48.

181

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 74.

182

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 182.

183

Там же. С. 181.

184

Там же. С. 180.

185

Сьюард Д. Семья Наполеона. Смоленск: Русич, 1998. С. 365–366.

186

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 36.

187

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 50.

188

Там же.

189

Там же. P. 50–51.

190

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 39.

191

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 51.

192

Там же. P. 52.

193

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 52. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & GrafPublishers, Inc. New York, 1999. P. 78.

194

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 52.

195

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 41.

196

Там же. P. 41.

197

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 53.

198

Там же.

199

Кастело А. Наполеон. М.: Центрполиграф, 2010. С. 672–673.

200

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 54. См. также: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 99–100.

201

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 54.

202

Там же.

203

Там же.

204

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 55.

205

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 55.

206

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 56.

207

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 81.

208

Там же. P. 81–82.

209

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 82.

210

Там же.

211

Там же.

212

Китс Д. История Италии. М., 2012. С. 142.

213

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 62.

214

Там же.

215

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 87.

216

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 63.

217

Там же.

218

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 88.

219

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 61.

220

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 89.

221

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 263.

222

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 91.

223

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 91.

224

Там же.

225

Там же. P. 92.

226

Там же.

227

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 67.

228

Там же. P. 67–68.

229

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & GrafPublishers, Inc. New York, 1999. P. 92–93.

230

Там же. P. 93.

231

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 68.

232

Там же.

233

Там же. P. 69.

234

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 69.

235

Там же. P. 69.

236

Там же. P. 70.

237

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 94.

238

Там же.

239

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 75.

240

Там же. P. 76.

241

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 76.

242

Там же. P. 77.

243

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 76–77.

244

Там же. P. 78.

245

Там же. P. 78–79. С полным текстом письма королю Луи Филиппу можно ознакомиться в работе: Jerrold Blanchard. The Life ofNapoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 183.

246

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 69. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 79.

247

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 79.

248

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 75.

249

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 79–80.

250

Там же. P. 80.

251

Там же.

252

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 80.

253

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 83.

254

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 81.

255

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 85.

256

Там же. P. 86. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 58–59.

257

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 86.

258

Там же.

259

John S. C. Abbott. The History of Napoleon III. B. B. Russell, Publisher. Boston, 1873. P. 72.

260

Там же.

261

Там же. P. 73.

262

John S. C. Abbott. The History of Napoleon III. B. B. Russell, Publisher. Boston, 1873. P. 73.

263

Там же.

264

Там же.

265

Там же.

266

Там же. P. 74.

267

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 88.

268

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 89.

269

Там же.

270

Там же.

271

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 89–90.

272

Там же. P. 90. Более подробно с основными положениями книги Луи Наполеона «Политические и военные размышления о Швейцарии» можно ознакомиться в работе: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 213–233.

273

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 91.

274

Там же. P. 92.

275

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 85.

276

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 94.

277

Там же.

278

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 94.

279

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 66.

280

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 107. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 62.

281

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 107.

282

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 95.

283

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 107. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 64.

284

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 95.

285

Там же. P. 96.

286

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 34.

287

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 275.

288

Там же.

289

Там же. С. 276.

290

Там же. С. 275. Об обстоятельствах, связанных с возможным браком между Луи Наполеоном и Матильдой, см. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 64–65.

291

Позже, в ноябре 1840 года, принцесса Матильда выйдет замуж за русского аристократа Анатолия Демидова, но семейная жизнь не сложится, и через несколько лет они расстанутся.

292

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 113.

293

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 102. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 84.

294

Там же. P. 102.

295

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 99.

296

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 103.

297

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 341–343.

298

Там же. P. 344–345.

299

Там же. P. 343–344.

300

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 103.

301

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 350.

302

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 104.

303

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 279.

304

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 104.

305

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 354–355.

306

Там же. P. 355.

307

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 279.

308

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 117.

309

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 105.

310

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 280.

311

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 105. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 100–101.

312

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 106.

313

Там же.

314

Там же.

315

Там же.

316

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 106.

317

Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 39.

318

Jerrold Blanchard. The Life ofNapoleon III. Vol. I. Longmans, Green, and Co. London, 1874. P. 365.

319

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 107.

320

Там же.

321

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 107.

322

Там же.

323

Там же. P. 108. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 71–72.

324

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 109.

325

Там же.

326

Там же.

327

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 73.

328

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 50.

329

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 284.

330

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 50–51.

331

Там же. P. 50–51.

332

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 51.

333

Там же.

334

Там же.

335

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 127–128. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 105.

336

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. II. Longmans, Green, and Co. London, 1875. P. 22–23.

337

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 112.

338

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 112.

339

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 131.

340

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 53.

341

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 285.

342

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 135.

343

Там же. P. 133–134.

344

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 285.

345

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 285.

346

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 114.

347

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 54.

348

Там же.

349

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 114.

350

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 54.

351

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 115.

352

Там же. P. 115. См. также: Raphaël Dargent. Napoléon III. L’Empereur du Peuple. Grancher. Paris, 2009. P. 71.

353

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 115. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 137.

354

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 116.

355

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 116. Полностью с текстом письма Луи Наполеона в совет кантона Тургау можно ознакомиться в работе: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. II. Longmans, Green, and Co. London, 1875. P. 68–70.

356

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 116.

357

Там же.

358

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 116.

359

Там же. P. 117.

360

Там же.

361

Там же.

362

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 138.

363

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 118.

364

Там же. P. 118.

365

Впоследствии, в 1843 году, Луи Наполеон продал Арененберг бывшему учителю музыки Карлу Келлеру с условием, что потом сможет выкупить обратно. Во времена Второй империи, в 1865 году, имение купила жена Наполеона III, императрица Евгения, и подарила мужу.

366

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 54–55.

367

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 118.

368

Там же.

369

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 78.

370

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 119.

371

Там же. P. 120.

372

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 120.

373

Там же. P. 119

374

Там же. P. 119–120.

375

Там же. P. 120.

376

В настоящее время дом используется Министерством иностранных дел Великобритании. В апреле 1956 г. в ходе государственного визита в Великобританию советской правительственной делегации этот дом посещали первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев и председатель Совета Министров СССР Н. А. Булганин.

377

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 56.

378

Там же. P. 56.

379

Там же. P. 57.

380

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 141.

381

Raphaël Dargent. Napoléon III. L’Empereur du Peuple. Grancher. Paris, 2009. P. 73.

382

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 121.

383

Napoléon-Louis Bonaparte. Napoleonic ideas. (Des Idées napoléoniennes). D. Appleton & Company. New York. 1859. P.12.

384

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. II. Longmans, Green, and Co. London, 1875. P. 100.

385

Там же. P. 109.

386

Napoléon-Louis Bonaparte. Napoleonic ideas. (Des Idées napoléoniennes). D. Appleton & Company. New York. 1859. P. 140–141.

387

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 125.

388

Там же.

389

Там же.

390

Там же.

391

Там же.

392

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 126.

393

Там же.

394

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 149. См. также: Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 57; Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. II. Longmans, Green, and Co. London, 1875. P. 87–88.

395

John P. T. Bury. France, 1814–1940. Routledge. London and New York. 2005. P. 41.

396

Там же. P. 41–42.

397

John P. T. Bury. France, 1814–1940. Routledge. London and New York. 2005. P. 42.

398

Там же. P. 43.

399

Historical Dictionary of France from the 1815 Restoration to the Second Empire. Vol. 1. Greenwood Press, 1987. P. 422.

400

Лашук А. Гвардия Наполеона. М.: Изографус: ЭКСМО, 2004. С. 575–576.

401

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 295.

402

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 127.

403

Там же. P. 126.

404

Кастело А. Наполеон. М.: Центрполиграф, 2010. С. 675–676.

405

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 128.

406

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 296. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 149–150.

407

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 156.

408

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 128.

409

Там же.

410

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 83. См. также: Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 296.

411

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 130.

412

Там же.

413

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 63–64.

414

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 156, 158. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 124.

415

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 131.

416

Там же.

417

Там же.

418

Там же.

419

Там же.

420

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 132.

421

Там же.

422

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 69.

423

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 132.

424

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 69.

425

Там же.

426

Там же.

427

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 132.

428

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 161.

429

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 297.

430

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 70.

431

Там же. P. 85.

432

Walter Geer. Napoleon the Third. The Romance of an Emperor. Brentano ’s. New York, 1920. P. 91–92.

433

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 154.

434

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 129.

435

Там же. P. 133.

436

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 127–128.

437

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 438.

438

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 71.

439

Там же.

440

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 133.

441

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 74.

442

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 297–298.

443

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 162.

444

Там же.

445

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 74.

446

Там же. Более подробно о судебном процессе над Луи Наполеоном и другими участниками мятежа в Булони см. в работе: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. II. Longmans, Green, and Co. London, 1875. P. 151–181).

447

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & GrafPublishers, Inc. New York, 1999. P. 163–164.

448

Там же. P. 164. См. также: Raphaël Dargent. Napoléon III: L’Empereur du Peuple. Grancher. Paris, 2009. P. 80.

449

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin s’ Press. New York, 2018. P. 85.

450

В конце октября 1840 года правительство А. Тьера, не получив должной поддержки от короля по «восточному вопросу», подало в отставку. Последние приготовления к церемонии перезахоронения Наполеона I в Париже осуществляло правительство Н. Сульта.

451

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin s’ Press. New York, 2018. P. 80.

452

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 298.

453

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 134.

454

Замок до настоящего времени, за исключением нескольких отдельных строений, не сохранился. Во время Первой мировой войны, в марте 1917 года, отступавшие немецкие войска взорвали бóльшую часть замкового комплекса.

455

Сохранилось описание Луи Наполеона, сделанное в тот день, когда он был доставлен в тюрьму Ам: возраст — 32 года; рост — 166 см.; волосы и брови — каштановые; глаза — серые, маленькие; нос — большой; рот — средний; борода — коричневая; усы — светлые; подбородок — заостренный; лицо — овальное; цвет лица — бледный; голова — низко посаженная; спина — сгорбленная; губы — толстые.

456

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 169.

457

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 175. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 91.

458

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography ofNapoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 85. Подробное описание камеры Луи Наполеона также сделал американец Г. Викофф (См.: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 91–92).

459

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 86–87.

460

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 177–178.

461

Там же. P. 176.

462

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 179.

463

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 170.

464

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 178.

465

Там же. P. 178–179.

466

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 178.

467

Там же. P. 176.

468

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 174. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 137–138.

469

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 176.

470

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 176–177.

471

Там же. P. 177.

472

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 176–177. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 138.

473

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 177–178.

474

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 177.

475

Там же. P. 178.

476

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 175–176.

477

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 86.

478

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. II. Longmans, Green, and Co. London, 1875. P. 220–223.

479

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 179.

480

Там же. P. 179–180. Обзор работы Луи Наполеона «Исторические очерки с 1688 по 1830 год» см. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 140–141.

481

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 180.

482

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 180.

483

Там же.

484

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 180.

485

Там же. P. 181. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 142; Raphaël Dargent. Napoléon III: L’Empereur du Peuple. Grancher. Paris, 2009. P. 98–99.

486

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 181.

487

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 181.

488

Там же. P. 182.

489

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 182.

490

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. II. Longmans, Green, and Co. London, 1875. P. 280–282. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 145–147.

491

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 182–183.

492

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 183.

493

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 94–95.

494

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 89–90. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 103.

495

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 184.

496

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 184.

497

Там же.

498

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 185.

499

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin s’ Press. New York, 2018. P. 94–95.

500

Стэктон Д. Бонапарты: от императора до наших дней. М.: Захаров, 2012. С. 299.

501

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 95.

502

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 183.

503

Там же. P. 183–184. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 104.

504

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 186.

505

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 96.

506

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 186.

507

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 187.

508

Заговорщики условились, что Луи Наполеон будет на время побега носить имя Панге, что дало повод оппозиции уже во времена Второй империи уничижительно называть Наполеона III карикатурным именем Бадинге, тем самым намекая на всю фальшивость главы государства. См. Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 157.

509

Там же. P. 187.

510

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 187–188.

511

Там же. P. 188.

512

Там же. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 107–108.

513

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 188.

514

Там же. P. 189.

515

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 190.

516

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 191.

517

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 191.

518

Там же.

519

Там же.

520

Анри Конно предстал перед судом за оказание помощи Луи Наполеону в побеге и был приговорен к тюремному заключению на три месяца.

521

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 195. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 192.

522

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 192.

523

Там же. P. 192. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 195.

524

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 193. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 160.

525

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 193.

526

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 199.

527

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 194.

528

Там же. P. 193.

529

Там же. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 160.

530

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 200.

531

Там же. P. 200. О наследстве Луи Бонапарта дополнительно см.: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 110 и Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 161.

532

Норвич Д. История папства. М.: ACT, 2014. С. 500.

533

Норвич Д. История папства. М.: ACT, 2014. С. 500.

534

Китс Д. История Италии. М.: ACT, Астрель, 2008. С. 150. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 39.

535

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 194.

536

Там же. P. 194–195.

537

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin s’ Press. New York, 2018. P. 98–99.

538

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 255.

539

Там же.

540

Там же.

541

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 98.

542

Там же. P. 98.

543

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 195.

544

Там же.

545

Там же.

546

Там же. P. 195–196.

547

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 196.

548

Там же.

549

Там же. P. 196–197.

550

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 196. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 162.

551

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 197.

552

Там же. P. 197.

553

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 201.

554

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 198.

555

Там же. P. 198. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 112.

556

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 199–200. Об Элизабет Энн Харриет (Говард) см. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 196–198, и Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 163–165.

557

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 101.

558

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 256.

559

John P. T. Bury. France, 1814–1940. Routledge. London and New York. 2005. P. 50.

560

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 256.

561

John P. T. Bury. France, 1814–1940. Routledge. London and New York. 2005. P. 50.

562

William Fortescue. France and 1848. The end of monarchy. Routledge. London and New York, 2005. P. 50.

563

Там же. P. 54.

564

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 201.

565

Там же. P. 202.

566

Китс Д. История Италии. М.: ACT.: Астрель, 2008. С. 152. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 45–46.

567

Брис К. История Италии. СПб.: Евразия, 2008. С. 396. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 47.

568

Брис К. История Италии. СПб.: Евразия, 2008. С. 396.

569

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 209.

570

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 264. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 48.

571

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 55–56. См. также: William Fortescue. France and 1848. The end of monarchy. Routledge. London and New York, 2005. P. 64; John S. C. Abbott. Louis Philippe. Harper & Brothers Publishers. New York and London. 1904. P. 389.

572

Революции 1848–1849 гг. Том I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 174.

573

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 169.

574

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 267.

575

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 268–269.

576

Революции 1848–1849 гг. Том I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 186–187.

577

Там же. С. 187.

578

Там же. С. 190.

579

Цивильный лист — предусмотренные государственным бюджетом средства на содержание монарха и царствующего дома.

580

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 204.

581

Там же. P. 204.

582

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 205.

583

Там же. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 213.

584

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 205.

585

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 206. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & GrafPublishers, Inc. New York, 1999. P. 213.

586

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 206.

587

Там же. P. 206. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 213–214.

588

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 59–66. См. также: Новая история, 1640–1870. М.: Просвещение, 1986. С. 392.

589

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 72–74. См. также: Новая история, 1640–1870. М.: Просвещение, 1986. С. 372.

590

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 79–90. См. также: Новая история, 1640–1870. М.: Просвещение, 1986. С. 393.

591

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Том 2. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 5.

592

Там же.

593

Там же. С. 5–6.

594

William Fortescue. France and 1848. The end of monarchy. Routledge. London and New York, 2005. P. 84–86. См. также: История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 274–275.

595

Новая история, 1640–1870. М.: Просвещение, 1986. С. 352.

596

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 284.

597

Революции 1848–1849 гг. Том I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 202.

598

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 285.

599

Там же. С. 286.

600

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 119.

601

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 207.

602

Там же.

603

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 418.

604

Там же. С. 418.

605

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 208.

606

Там же.

607

Historical Dictionary of France from the 1815 Restoration to the Second Empire. Vol. 2. Greenwood Press, 1987. P. 1169.

608

Новая история, 1640–1870. М.: Просвещение, 1986. С. 356–357. По данным британского историка В. Фортескью, в результате беспорядков 27–28 апреля 1848 года в Руане погибло 34 человека. См.: William Fortescue. France and 1848. The end of monarchy. Routledge. London and New York, 2005. P. 98.

609

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 293.

610

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 293.

611

Там же. О событиях в Париже 15 мая 1848 года см. также: William Fortescue. France and 1848. The end of monarchy. Routledge. London and New York, 2005. P. 102–105.

612

Революции 1848–1849 гг. Том I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 524.

613

Революции 1848–1849 гг. Том I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 525.

614

Революции 1848–1849 гг. Том I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 527–528.

615

Революции 1848–1849 гг. Том I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 528.

616

Там же. С. 529.

617

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 209.

618

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 210.

619

Там же.

620

Там же.

621

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 210. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 171.

622

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 210.

623

Там же.

624

Там же.

625

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 210–211.

626

Там же. P. 211.

627

Там же.

628

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 121. См. также: William Fortescue. France and 1848. The end ofmonarchy. Routledge. London and New York, 2005. P. 106.

629

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 211.

630

Там же.

631

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 211.

632

Там же.

633

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 211–212.

634

Там же. P. 212–213. С полным текстом письма можно ознакомиться в работе: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. II. Longmans, Green, and Co. London, 1875. P. 406–408.

635

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 213.

636

Там же.

637

Там же.

638

Революции 1848–1849 гг. Том I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 530.

639

Революции 1848–1849 гг. Том I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 531. Более подробно о национальных мастерских см.: William Fortescue. France and 1848. The end of monarchy. Routledge. London and New York, 2005. P. 107–110.

640

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 298. См. также: William Fortescue. France and 1848. The end of monarchy. Routledge. London and New York, 2005. P. 110–111.

641

Революции 1848–1849 гг. Том I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 532.

642

Революции 1848–1849 гг. Том I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 532.

643

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 298.

644

Революции 1848–1849 гг. Том I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 534.

645

Там же. С. 540.

646

Революции 1848–1849 гг. Том I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 540.

647

Молок А. Июньские дни 1848 года в Париже. М.: Государственное учебно-педагогическое издательство Министерства просвещения РСФСР, 1948. С. 98.

648

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 302.

649

Молок А. Июньские дни 1848 года в Париже. М.: Государственное учебно-педагогическое издательство Министерства просвещения РСФСР, 1948. С. 100.

650

Моруа А. Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго. М.: АСТ: Астрель; Владимир: ВКТ, 2011. С. 386.

651

Там же.

652

Там же.

653

Молок А. Июньские дни 1848 года в Париже. М.: Государственное учебно-педагогическое издательство Министерства просвещения РСФСР, 1948. С. 99.

654

Там же. С. 106–107.

655

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 303.

656

Там же.

657

Молок А. Июньские дни 1848 года в Париже. М.: Государственное учебно-педагогическое издательство Министерства просвещения РСФСР, 1948. С. 109.

658

Там же. С. 110.

659

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 422–423.

660

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 304. По данным П. Мильзы, погибло около 5 тысяч восставших: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 177.

661

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 304.

662

Там же.

663

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона (электронная книга, адрес в сети Интернет: http://niv.ru/doc/dictionary/brockhaus-efron/fc/b-e-202-2.html).

664

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 215–216.

665

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 118. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 170.

666

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 215.

667

Там же.

668

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 215–216.

669

Там же.

670

Революции 1848–1849 гг. Том I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 548.

671

Там же. С. 546.

672

Там же. С. 548.

673

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 309. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 210.

674

Historical Dictionary of France from the 1815 Restoration to the Second Empire. Vol. 1. Greenwood Press, 1987. P. 170.

675

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 217.

676

Там же.

677

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 218.

678

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 129. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 178.

679

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 218.

680

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 219. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 218.

681

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 129. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 178.

682

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 219.

683

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 118. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 220.

684

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 219.

685

Там же. P. 219–220.

686

История государства и права зарубежных стран. Ч. 2. М.: Норма, 2004 (электронная книга, адрес в сети Интернет: https://jurisprudence.club/istoriya-prava-uchebnik/vtorayarespublika-konstitutsiya-50020.html).

687

Революции 1848–1849 гг. Т. I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 692. См. также: William Fortescue. France and 1848. The end of monarchy. Routledge. London and New York, 2005. P. 122.

688

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 220. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 110.

689

История государства и права зарубежных стран. Ч. 2. М.: Норма, 2004 (электронная книга, адрес в сети Интернет: https://jurisprudence.club/istoriya-prava-uchebnik/vtorayarespublika-konstitutsiya-50020.html).

690

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 220.

691

Там же. P. 220.

692

Там же. P. 220.

693

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 220.

694

Там же.

695

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 221. Более подробно о прениях в Учредительном собрании по вопросу формулы выбора президента см.: William Fortescue. France and 1848. The end of monarchy. Routledge. London and New York, 2005. P. 122–123.

696

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 221–222. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 332.

697

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 222.

698

Там же. P. 222.

699

Чертанов М. Дюма. М.: Молодая гвардия, 2014. С. 287.

700

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 222.

701

Там же. P. 222–223.

702

Там же. P. 226. См. также: William Fortescue. France and 1848. The end of monarchy. Routledge. London and New York, 2005. P. 123.

703

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 419.

704

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 224.

705

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 224.

706

Толстой Я. Революция 1848 года во Франции. М.: Центрархив, Госиздат, 1925. С. 118–119.

707

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 224.

708

Селиванова О. Луи-Наполеон Бонапарт и Партия порядка накануне президентских выборов 1848 года (статья, адрес в сети Интернет: https://cyberleninka.ru/article/n/luinapoleon-bonapart-i-partiya-poryadka-nakanune-prezidentskih-vyborov-1848-goda).

709

John P. T. Bury and Robert P. Tombs. Thiers, 1797–1877. A Political Life. Allen & Unwin. London, 1986. P. 110.

710

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 227.

711

Там же.

712

Там же.

713

Там же. P. 227–228.

714

Моруа А. Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго. М.: АСТ: Астрель; Владимир: ВКТ, 2011. С. 392.

715

Робб Г. Жизнь Гюго. М.: Центрполиграф, 2016. С. 277–278.

716

Труайя А. Александр Дюма. М.: Эксмо, 2006 (электронная книга, адрес в сети Интернет: https://www.e-reading.club/chapter.php/1009547/25/Truayya-AleksandrDyuma.html).

717

Там же.

718

Чертанов М. Дюма. М.: Молодая гвардия, 2014. С. 288.

719

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 224.

720

Там же. P. 225.

721

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 221.

722

Там же. P. 221–222.

723

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 226. О прессе во время президентской кампании 1848 года см. также: William Fortescue. France and 1848. The end of monarchy. Routledge. London and New York, 2005. P. 126–131, 133–135.

724

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 226.

725

Там же.

726

Там же. P. 226–227.

727

Там же.

728

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. III. Longmans, Green, and Co. London, 1877. P. 36–39.

729

Там же.

730

Там же. P. 36–39. Полностью с текстом предвыборного обращения кандидата в президенты Луи Наполеона можно ознакомиться: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. III. Longmans, Green, and Co. London, 1877. P. 36–39.

731

Норвич Д. История папства. М.: ACT, 2014. С. 502.

732

Там же. С. 503.

733

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 228. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 321.

734

Норвич Д. История папства. М.: ACT, 2014. С. 503. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 323.

735

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 228.

736

Там же.

737

Там же. P. 229.

738

Там же.

739

Там же. P. 229.

740

Там же. P. 229–230.

741

Там же. P. 230.

742

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. III. Longmans, Green, and Co. London, 1877. P. 41.

743

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 230.

744

Там же. P. 230–231.

745

John P. T. Bury and Robert P. Tombs. Thiers, 1797–1877. A Political Life. Allen & Unwin. London, 1986. P. 110.

746

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 231.

747

Там же. P. 231.

748

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & GrafPublishers, Inc. New York, 1999. P. 222. См. также: Гюго В. Наполеон Малый (электронная книга, адрес в сети Интернет: https://www.litmir.me/br/?b=177325).

749

Гюго В. Наполеон Малый (электронная книга, адрес в сети Интернет: https://www.litmir.me/br/?b=177325&p=2).

750

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 235–236. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 223.

751

Historical Dictionary of France from the 1815 Restoration to the Second Empire. Vol. 2. Greenwood Press, 1987. P. 1171.

752

Там же. P. 770, 1164. В Великобритании было 20,8 миллиона жителей, в немецких государствах — 34 миллиона. В Лондоне насчитывалось около 2,3 миллиона человек, в Вене — 360 тысяч, в Берлине — 350 тысяч. Железнодорожная сеть в Великобритании составляла 6349 километров, в Пруссии — 3424.

753

Там же. P. 1167.

754

Там же.

755

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 235. См. также: Raphaël Dargent. Napoléon III. L’Empereur du Peuple. Grancher. Paris, 2009. P. 155–156.

756

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 237. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 197–200.

757

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 237.

758

Там же.

759

Там же.

760

Робб Г. Жизнь Гюго. М.: Центрполиграф, 2016. С. 275.

761

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 237.

762

Там же. P. 237. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 202.

763

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 237–238.

764

Там же. P. 238.

765

Там же.

766

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 238–239.

767

Там же. P. 239.

768

История Франции. Т. 2. М.: Наука, 1973. С. 317.

769

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 239.

770

Там же. P. 240.

771

Там же.

772

Там же. P. 240. См. также: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. III. Longmans, Green, and Co. London, 1877. P. 63–67.

773

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 240.

774

Там же.

775

Там же.

776

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 241.

777

Там же.

778

Там же.

779

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 241.

780

Там же. P. 242.

781

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 228.

782

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 242.

783

Там же. P. 242.

784

Там же. P. 242.

785

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 242.

786

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 228. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 245.

787

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 245.

788

Там же.

789

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 246.

790

Там же. P. 246–247.

791

Там же. P. 247.

792

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 247.

793

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 87–89. См. также: Новая история, 1640–1870. М.: Просвещение, 1986. С. 410–411.

794

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 89–93. См. также: Новая история, 1640–1870. М.: Просвещение, 1986. С. 411.

795

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 155. См. также: Китс Д. История Италии. М.: ACT: Астрель, 2008. С. 153.

796

Китс Д. История Италии. М.: ACT: Астрель, 2008. С. 153. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 158–161.

797

Китс Д. История Италии. М.: ACT: Астрель, 2008. С. 153. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 169.

798

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 251–252. См. также: Новая история, 1640–1870. М.: Просвещение, 1986. С. 412.

799

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 21–22.

800

Там же. С. 21–22. См также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 322–323.

801

Революции 1848–1849 гг. Т. I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 752–753.

802

Там же. С. 756–758.

803

Там же. С. 758. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 349–351.

804

Китс Д. История Италии. М.: ACT: Астрель, 2008. С. 155.

805

Революции 1848–1849 гг. Т. I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 764–765.

806

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 353–354. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 248.

807

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 248–249.

808

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 38.

809

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 249.

810

Там же. P. 249. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 357; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 203.

811

Норвич Д. История папства. М.: ACT, 2014. С. 507. В разных источниках дается разноречивая информация о количестве французских войск, высадившихся в конце апреля 1849 года в порту Чивитавеккье. Автор ориентируется на французские источники — 14 тысяч солдат и офицеров. См: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 106; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 203; Raphaël Dargent. Napoléon III. L’Empereur du Peuple. Grancher. Paris, 2009. P. 169 и др.

812

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 249.

813

Там же.

814

Там же. P. 250.

815

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 157. См. также: Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 38.

816

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 251. Полностью с текстом письма Луи Наполеона генералу Удино можно ознакомиться: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. III. Longmans, Green, and Co. London, 1877. P. 75.

817

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 130.

818

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 130.

819

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 251.

820

Там же.

821

Там же.

822

Там же. P. 252.

823

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 252.

824

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 39.

825

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 252.

826

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 252.

827

Там же. P. 252–253.

828

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 253.

829

Там же. P. 253–254. Более подробно о послании президента см: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. III. Longmans, Green, and Co. London, 1877. P. 79–82.

830

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 159.

831

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 254. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 159.

832

Революции 1848–1849 гг. Т. II. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 19.

833

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 255.

834

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 255.

835

Там же.

836

Там же.

837

Революции 1848–1849 гг. Т. II. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 129.

838

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 256.

839

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 39.

840

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 256.

841

Норвич Д. История папства. М.: ACT, 2014. С. 508.

842

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 260.

843

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin s’ Press. New York, 2018. P. 131.

844

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 39.

845

Там же. С. 39–40. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 353–354.

846

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 257.

847

Там же.

848

Там же. P. 257. См. также: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. III. Longmans, Green, and Co. London, 1877. P. 82.

849

Гаррет М. Венеция: История города. М.: ЭКСМО; СПб.: Мидгард, 2007. С. 80. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 363–365.

850

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 257.

851

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 257.

852

Там же. P. 258. См. также: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. III. Longmans, Green, and Co. London, 1877. P. 97–98.

853

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. III. Longmans, Green, and Co. London, 1877. P. 98–99. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 229.

854

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 258.

855

Там же. P. 258. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 229.

856

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 132.

857

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 259–260.

858

Там же. P. 260.

859

Там же. P. 260. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 218–219.

860

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 260. Смотрите также Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 219.

861

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 260.

862

Там же. P. 260. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 218.

863

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 260–261.

864

Там же. P. 261.

865

Там же.

866

Там же.

867

Там же.

868

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 261.

869

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 136–137.

870

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 162–163.

871

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 262.

872

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 264.

873

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 263.

874

Там же. P. 264–265.

875

Historical Dictionary of France from the 1815 Restoration to the Second Empire. Vol. 2. Greenwood Press, 1987. P. 405–407. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 224–225; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 167.

876

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 264.

877

Там же. P. 263.

878

Там же.

879

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 265–266. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 164.

880

История Франции. Т. 2. М.: Наука, 1973. С. 322.

881

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 266.

882

Там же.

883

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 224.

884

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 267.

885

Там же.

886

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 223.

887

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 268.

888

John P. T. Bury and Robert P. Tombs. Thiers, 1797–1877. A Political Life. Allen & Unwin. London, 1986. P. 124.

889

Там же.

890

Там же.

891

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 268.

892

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 268.

893

Там же. P. 268–269. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 225.

894

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 269.

895

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 269.

896

John P. T. Bury and Robert P. Tombs. Thiers, 1797–1877. A Political Life. Allen & Unwin. London, 1986. P. 124.

897

Там же. P. 126. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 165.

898

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 269.

899

Там же. P. 269. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 225.

900

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 269–270.

901

Там же. P. 270. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 165–166; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 226.

902

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 251.

903

Там же.

904

Маркс К. «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 год» С. 97–98. Сб.: К. Маркс и Энгельс Ф. Сочинения. Издание второе. Т. 7. М.: Государственное издательство политической литературы, 1956.

905

История Франции. Т. 2. М.: Наука, 1973. С. 322.

906

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 273.

907

Там же.

908

Там же. P. 271.

909

Там же. P. 271–272.

910

Там же. P. 272.

911

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 270.

912

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 229.

913

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 273. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 229.

914

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 376. См. также: Róbert Hermann. Illustrated Military History of Hungary. Zrínyi Kiadó Publishing House. Budapest. 2012. P. 143.

915

Rоbert Hermann. Illustrated Military History of Hungary. Zrínyi Kiadó Publishing House. Budapest. 2012. P. 145.

916

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 359.

917

Там же.

918

Там же.

919

Там же.

920

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 275.

921

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 359.

922

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 276.

923

Там же.

924

Там же. P. 277.

925

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 123–124. См. также: Палудан Х., Ульсиг Э. и др. История Дании. М.: Весь мир, 2007. С. 317.

926

Революции 1848–1849 гг. Т. I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 812. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 124–125.

927

Революции 1848–1849 гг. Т. I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 812.

928

Там же. С. 814.

929

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 277.

930

Там же.

931

Там же. P. 278.

932

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 285.

933

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 285. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 217; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 166.

934

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 279–280. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 166.

935

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 280.

936

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 170.

937

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 280.

938

Там же. P. 280–281. См. также: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. III. Longmans, Green, and Co. London, 1877. P. 133; Raphaël Dargent. Napoléon III. L’Empereur du Peuple. Grancher. Paris, 2009. P. 179.

939

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 281.

940

Там же. P. 282. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 227.

941

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 282.

942

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 170. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 228.

943

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 283.

944

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 283.

945

Там же. P. 283–284. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 230.

946

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 171.

947

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 284.

948

Там же.

949

Там же. P. 284. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 171.

950

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 284.

951

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 171–172.

952

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 284.

953

Там же. P. 284–285. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 173; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 230–231.

954

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 285.

955

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 173.

956

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 285–286.

957

Там же. P. 286. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 231–232.

958

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 286.

959

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 163.

960

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 287.

961

Там же.

962

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 288.

963

Там же. P. 288–289. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 176; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 238.

964

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 289.

965

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 176.

966

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 289. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 177–178.

967

Робб Г. Жизнь Гюго. М.: Центрполиграф, 2016. С. 285. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 178.

968

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 289.

969

Робб Г. Жизнь Гюго. М.: Центрполиграф, 2016. С. 286.

970

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 178. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 240.

971

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 289–290.

972

Там же. P. 290.

973

Там же.

974

Там же. P. 291. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 182.

975

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 141.

976

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 291–292.

977

Там же. P. 291.

978

Там же. P. 291. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 245.

979

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 141–142.

980

Там же. P. 141–142.

981

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 292.

982

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 183.

983

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 292.

984

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 292.

985

Там же. P. 293.

986

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 293–294.

987

Там же. P. 294. См. также: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. III. Longmans, Green, and Co. London, 1877. P. 186–187.

988

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 143. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 244.

989

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 294.

990

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 294.

991

Там же.

992

Там же.

993

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 184. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 245–247.

994

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 294.

995

Там же. P. 294–295. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 247.

996

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 295.

997

John P. T. Bury and Robert P. Tombs. Thiers, 1797–1877. A Political Life. Allen & Unwin. London, 1986. P. 134–135.

998

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 295.

999

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 187. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 251.

1000

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 295. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 236.

1001

Бретон Г. История любви в истории Франции: Том 9. Эжени флиртовала… Женщины времен Июльской монархии. М.: Этерна, 2018. С. 310. См. также: Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography ofNapoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 148–149.

1002

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 295. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 237.

1003

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 295.

1004

John P. T. Bury and Robert P. Tombs. Thiers, 1797–1877. A Political Life. Allen & Unwin. London, 1986. P. 135.

1005

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 295.

1006

John S. C. Abbott. The History of Napoleon III. B. B. Russell, Publisher, 55 Cornhill. Boston, 1873. P. 434.

1007

Там же. P. 434–435.

1008

John S. C. Abbott. The History of Napoleon III. B. B. Russell, Publisher, 55 Cornhill. Boston, 1873. P. 436.

1009

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 296.

1010

Там же. P. 296–297. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 255256.

1011

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 297.

1012

Там же. Р. 297–298.

1013

Робб Г. Жизнь Гюго. М.: Центрполиграф, 2016. С. 292.

1014

Робб Г. Жизнь Гюго. М.: Центрполиграф, 2016. С. 291.

1015

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 297. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 242; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 259–260.

1016

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 298.

1017

Там же. P. 298. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 241.

1018

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 299.

1019

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 300. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 243–244; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 261.

1020

Historical Dictionary of France from the 1815 Restoration to the Second Empire. Vol. 1. Greenwood Press, 1987. P. 271. Более подробно о реакции провинции на государственный переворот 2 декабря 1851 года см.: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 262–264; Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 244.

1021

История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 329.

1022

Historical Dictionary of France from the 1815 Restoration to the Second Empire. Vol. 1. Greenwood Press, 1987. P. 271.

1023

Там же.

1024

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 244. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 155; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 264–270.

1025

Historical Dictionary of France from the 1815 Restoration to the Second Empire. Vol. 1. Greenwood Press, 1987. P. 271.

1026

Там же.

1027

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 246. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 300–301.

1028

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 301.

1029

Там же.

1030

Там же.

1031

Дэвис У. История Франции. С древнейших времен до Версальского договора. М.: Центрполиграф, 2016. С. 522.

1032

Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта. С. 207 (Сборник Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Издание второе. Т. 8. М.: Государственное издательство политической литературы, 1957).

1033

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 301.

1034

Там же. P. 302. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 193.

1035

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 302.

1036

Там же. P. 302–303. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 194.

1037

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 303. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 246.

1038

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 303.

1039

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 274. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 304.

1040

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 304.

1041

Там же. P. 305.

1042

Там же.

1043

Там же. P. 306.

1044

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 304.

1045

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 195–197. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 274–275.

1046

John P. T. Bury. France, 1814–1940. Routledge. London and New York. 2005. P. 71.

1047

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 163.

1048

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 442.

1049

Frederick A. Simpson. Louis Napoleon and the Recovery of France. 1848–1856. Longmans, Green, and Co. London, 1923. P. 163, 168–169. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 246.

1050

John P. T. Bury. France, 1814–1940. Routledge. London and New York. 2005. P. 72.

1051

Там же. P. 72.

1052

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 313. О международной реакции на государственный переворот во Франции 2 декабря 1851 года см. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 275–276.

1053

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 313.

1054

Там же.

1055

Там же.

1056

Мартенс Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. Т. XV. Трактаты с Францией. 1822–1905 гг. СПб.: Типография Министерства Путей Сообщения (А. Бенке), 1909. С. 252.

1057

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 164. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 193–194.

1058

Робб Г. Жизнь Гюго. М.: Центрполиграф, 2016. С. 314.

1059

Там же. С. 314.

1060

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 60.

1061

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 199. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 277–278.

1062

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 307. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 200.

1063

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 307. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 200.

1064

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 167.

1065

Там же. P. 167.

1066

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 200. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 279.

1067

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 209. О результатах выборов см. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 279–281.

1068

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 308.

1069

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 419.

1070

Мартенс Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. Том XV. Трактаты с Францией. 1822–1905 гг. СПб.: Типография Министерства Путей Сообщения (А. Бенке), 1909. С. 238.

1071

Там же. С. 167.

1072

Там же.

1073

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 360.

1074

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 112.

1075

Там же.

1076

Тарле Е. Крымская война. Т. I. М.: Изографус: ЭКСМО, 2003. С. 118.

1077

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 360.

1078

Тарле Е. Крымская война. Т. I. М.: Изографус: ЭКСМО, 2003. С. 119.

1079

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 312–313.

1080

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 443.

1081

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 317. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 282.

1082

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 317.

1083

Там же. P. 318.

1084

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 318.

1085

Там же.

1086

Там же.

1087

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. III. Longmans, Green, and Co. London, 1877. P. 394–396.

1088

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 318.

1089

«Отправляясь в Сирию» — французская песня, исполнявшаяся бонапартистами. Создана во времена Первой империи. Текст — Александра де Лаборде, музыка — Гортензии де Богарне. Во время Второй империи была неофициальным гимном.

1090

Там же. P. 318.

1091

Там же. P. 319. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 207–208.

1092

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 283. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 207.

1093

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 319.

1094

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 614.

1095

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 319.

1096

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 208. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 319.

1097

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 319. С текстом письма можно ознакомиться: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. III. Longmans, Green, and Co. London, 1877. P. 404.

1098

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 319. См. также: Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 614. По данным современных французских исследователей (Э. Ансо и П. Мильза), результаты референдума были следующими: 7 824 129 — «за» и 253 145 (253 149) — «против» (Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 208 и Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 284).

1099

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 614.

1100

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. III. Longmans, Green, and Co. London, 1877. P. 402–403. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 250–251.

1101

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. III. Longmans, Green, and Co. London, 1877. P. 403–404.

1102

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 251.

1103

Мартенс Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. Том XV. Трактаты с Францией. 1822–1905 гг. СПб.: Типография Министерства Путей Сообщения (А. Бенке), 1909. С. 264. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 257.

1104

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 113.

1105

Там же. С. 113.

1106

Мартенс Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. Том XV. Трактаты с Францией. 1822–1905 гг. СПб.: Типография Министерства Путей Сообщения (А. Бенке), 1909. С. 264.

1107

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 112–113.

1108

Там же. С. 113.

1109

Мартенс Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. Том XV. Трактаты с Францией. 1822–1905 гг. СПб.: Типография Министерства Путей Сообщения (А. Бенке), 1909. С. 266–267.

1110

Там же. С. 266. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 211; Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 257.

1111

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 77.

1112

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 361. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 211

1113

Мелочно (нем.).

1114

Мартенс Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. Том XV. Трактаты с Францией. 1822–1905 гг. СПб.: Типография Министерства Путей Сообщения (А. Бенке), 1909. С. 266–268.

1115

Там же. С. 268.

1116

Там же. С. 268–269.

1117

Солнон Ж.-Ф. Венценосные супруги. Между любовью и властью. Тайны великих союзов. М.: АСТ, 2015. С. 291.

1118

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 225–226. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 286–287; Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 324–325, 328–329.

1119

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 324. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 258–259.

1120

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 287–288. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 137–140.

1121

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 142–151.

1122

Там же. P. 325.

1123

Там же.

1124

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 326.

1125

Солнон Ж.-Ф. Венценосные супруги. Между любовью и властью. Тайны великих союзов. М.: АСТ, 2015. С. 297.

1126

Там же. C. 297. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 266.

1127

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 330. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 267–268; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 292–293.

1128

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 268. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 330–331.

1129

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 268. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 331.

1130

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 332.

1131

Там же. P. 332. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 294; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 229.

1132

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 332–333. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 294; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 229.

1133

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 333.

1134

Там же. P. 333.

1135

Там же. P. 334.

1136

Там же.

1137

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin s’ Press. New York, 2018. P. 189–190. Церемония бракосочетания Наполеона III и Евгении повторяла аналогичную церемонию бракосочетания Наполеона I и Марии-Луизы в 1810 году. Об этом см.: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 229.

1138

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 335.

1139

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 192–193. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 296; Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 334.

1140

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 193.

1141

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 339.

1142

Там же. P. 339.

1143

Солнон Ж.-Ф. Венценосные супруги. Между любовью и властью. Тайны великих союзов. М.: АСТ, 2015. С. 337.

1144

Карасюк Д., Карасюк Р. В тени истории. 33 способа остаться в веках, не привлекая лишнего внимания. СПб.: Питер, 2019. С. 231. См. также: статья Дж. Джоллифа «The only man in Paris» в газете The Spectator от 28.02.2004 (https://www.spectator.co.uk/2004/02/the-only-man-in-paris/).

1145

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 332.

1146

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 344.

1147

Там же.

1148

Солнон Ж.-Ф. Венценосные супруги. Между любовью и властью. Тайны великих союзов. М.: АСТ, 2015. С. 288.

1149

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 339.

1150

Там же.

1151

Там же. P. 340.

1152

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 346–347.

1153

Там же. P. 347.

1154

Там же. P. 352.

1155

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 475.

1156

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 712, 714, 723.

1157

Там же. P. 712, 714–715.

1158

Там же. P. 712, 717, 720.

1159

Там же. P. 712, 726, 728.

1160

Новая история, 1640–1870. М.: Просвещение, 1986. С. 249–250.

1161

Historical Dictionary of France from the 1815 Restoration to the Second Empire. Vol. 2. Greenwood Press, 1987. P. 1170.

1162

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 536.

1163

Там же. P. 712, 717.

1164

Там же. P. 717, 723, 726, 728–729.

1165

Там же. P. 712, 714–715, 720.

1166

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 717.

1167

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 354. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & GrafPublishers, Inc. New York, 1999. P. 279.

1168

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 354.

1169

Там же. P. 354. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 279.

1170

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 354.

1171

Там же. P. 353–354. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 476–478.

1172

Historical Dictionary of France from the 1815 Restoration to the Second Empire. Vol. 2. Greenwood Press, 1987. P. 770. По данным П. Милзы, население Парижа увеличилось с 546 тысяч жителей в 1801 году до 1053 тысяч в 1846-м. См.: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 501.

1173

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 723.

1174

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 218. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 502–503.

1175

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 282. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 358.

1176

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 283.

1177

Там же. P. 283. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 504–505.

1178

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 507–508. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 348–349.

1179

Stephane Kirkland. Paris Reborn: Napoleon III, Baron Haussmann and the Quest to Build a Modern City. St. Martin ’s Press. New York, 2013. P. 85.

1180

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 232.

1181

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 720.

1182

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 511.

1183

Raphaël Dargent. Napoléon III: L’Empereur du Peuple. Grancher. Paris, 2009. P. 288.

1184

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 517.

1185

Raphaël Dargent. Napoléon III: L’Empereur du Peuple. Grancher. Paris, 2009. P. 288. См. также: Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 285–286.

1186

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 224–225.

1187

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 108–109. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 378–379; Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 279–280.

1188

Trevor Royle. Crimea: The Great Crimean War, 1854–1856. St. Martin ’s Press. New York, 2000. P. 18. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 355–356; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 381.

1189

Анисимов О. Россия и Наполеон III: борьба за Святые места Палестины. М.: ИНДРИК, 2014. С. 83–84.

1190

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 313–314.

1191

Там же. С. 332–333.

1192

Анисимов О. Россия и Наполеон III: борьба за Святые места Палестины. М.: ИНДРИК, 2014. С. 86–87.

1193

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 363.

1194

Анисимов О. Россия и Наполеон III: борьба за Святые места Палестины. М.: ИНДРИК, 2014. С. 101–103.

1195

Там же. С. 112.

1196

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 364. См, также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 356.

1197

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 116–117.

1198

Там же. С. 117.

1199

Бальфур Д. Османская империя. Шесть столетий от возвышения до упадка. XIV — ХХ вв. М.: Центрполиграф, 2018. С. 483. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 378; Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 280.

1200

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 355.

1201

Анисимов О. Россия и Наполеон III: Борьба за Святые места Палестины. М.: ИНДРИК, 2014. С. 192.

1202

Выскочков Л. Николай I. М.: Молодая гвардия, 2006. С. 403.

1203

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 123. См. также: История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 367–368.

1204

Там же. С. 126.

1205

Тарле Е. Крымская война. Т. I. М.: Изографус: ЭКСМО, 2003. С. 147.

1206

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 129.

1207

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 365.

1208

Там же. С. 372.

1209

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 360.

1210

Там же.

1211

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 88–89.

1212

Бальфур Д. Османская империя. Шесть столетий от возвышения до упадка. XIV — ХХ вв. М.: Центрполиграф, 2018. С. 489–490. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 361.

1213

Бальфур Д. Османская империя. Шесть столетий от возвышения до упадка. XIV — ХХ вв. М.: Центрполиграф, 2018. С. 490–493. См. также: История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 380; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 278; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 382.

1214

Высочайший манифест 14 июня (26 июня нового стиля) 1853 года (адрес в сети Интернет: https://runivers.ru/doc/d2.php?CENTER_ELEMENT_ID=146929&PORTAL_ID=7146&SECTION_ID=6778). См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 361.

1215

Тарле Е. Крымская война. Т. I. М.: ЭКСМО: Изографус, 2003. С. 137–138. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 278.

1216

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 135.

1217

Там же. С. 135–136.

1218

Там же. С. 136.

1219

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 136–137.

1220

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 714.

1221

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 151.

1222

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 141.

1223

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 86.

1224

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 155–156.

1225

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 383–384. Дополнительно о «Венской ноте» см.: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 362.

1226

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 158.

1227

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 385.

1228

Там же. С. 386.

1229

Там же.

1230

Высочайший манифест 20 октября (1 ноября нового стиля) 1853 года (адрес в сети Интернет: https://runivers.ru/doc/d2.php?CENTER_ELEMENT_ID=146930&PORTAL_ID=7146&SECTION_ID=6778).

1231

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 363.

1232

Трубецкой А. Крымская война. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 152–153.

1233

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 363.

1234

Там же.

1235

Там же.

1236

John Sweetman. The Crimean War: 1854–1856. Osprey Publishing. 2001. P. 20.

1237

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 363.

1238

Там же. P. 363–364.

1239

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 364.

1240

Там же. P. 364–365. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 387.

1241

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 365. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 279.

1242

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 390.

1243

John Sweetman. The Crimean War: 1854–1856. Osprey Publishing. 2001. P. 20–21.

1244

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 716.

1245

Там же. P. 716.

1246

John Sweetman. The Crimean War: 1854–1856. Osprey Publishing. 2001. P. 21.

1247

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 366.

1248

John Sweetman. The Crimean War: 1854–1856. Osprey Publishing. 2001. P. 28.

1249

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 367.

1250

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 394.

1251

John Sweetman. The Crimean War: 1854–1856. Osprey Publishing. 2001. P. 34.

1252

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 367.

1253

Там же. P. 367.

1254

Там же. P. 368.

1255

Там же. P. 369.

1256

Там же. P. 370. См. также: Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. С. 325–326.

1257

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 370.

1258

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 395.

1259

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 395–396.

1260

John Sweetman. The Crimean War: 1854–1856. Osprey Publishing. 2001. P. 31–32. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 388.

1261

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 370–371. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 388; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 280–281.

1262

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 371.

1263

Там же.

1264

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 371.

1265

Там же. P. 371–372.

1266

Там же. P. 372.

1267

Там же.

1268

John Sweetman. The Crimean War: 1854–1856. Osprey Publishing. 2001. P. 60–61.

1269

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 398.

1270

Там же. С. 392.

1271

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 107.

1272

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 111.

1273

Там же. С. 108. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 281.

1274

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 399–400.

1275

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 374.

1276

Там же. P. 374–375.

1277

Там же. P. 375.

1278

Там же.

1279

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 401.

1280

Там же. С. 402.

1281

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 377.

1282

Там же. P. 378.

1283

Там же.

1284

Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. С. 328.

1285

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin s’ Press. New York, 2018. P. 245.

1286

Там же.

1287

Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. С. 330. См. также: Коути Е. Королева Виктория. М.: Вече, 2016. С. 208.

1288

Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. С. 330.

1289

Там же. С. 329.

1290

Коути Е. Королева Виктория. М.: Вече, 2016. С. 207–208. См. также: Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. С. 329.

1291

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin s’ Press. New York, 2018. P. 245–246. См. также: Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. С. 331.

1292

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 246.

1293

Там же.

1294

Там же. P. 246.

1295

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 379–380.

1296

Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. С. 331.

1297

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 247–248. См. также: Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 427.

1298

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 381.

1299

Там же.

1300

Там же. P. 382.

1301

Там же. P. 383. См. также: Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 307.

1302

John Sweetman. The Crimean War: 1854–1856. Osprey Publishing. 2001. P. 67.

1303

Там же. P. 68.

1304

Там же.

1305

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 403.

1306

John Sweetman. The Crimean War: 1854–1856. Osprey Publishing. 2001. P. 69, 71.

1307

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 383.

1308

Там же. P. 384.

1309

Там же. P. 384. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 393.

1310

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 384.

1311

Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. С. 332.

1312

Там же. С. 334. См. также: Кларк С. Самый французский английский король. Жизнь и приключения Эдуарда VII. М.: РИПОЛ классик, 2016. С. 35.

1313

Кларк С. Самый французский английский король. Жизнь и приключения Эдуарда VII. М.: РИПОЛ классик, 2016. С. 37–39. См. также: Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 252–253.

1314

Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. С. 335. См. также: Кларк С. Самый французский английский король. Жизнь и приключения Эдуарда VII. М.: РИПОЛ классик, 2016. С. 41–43.

1315

Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. С. 335. См. также: Кларк С. Самый французский английский король. Жизнь и приключения Эдуарда VII. М.: РИПОЛ классик, 2016. С. 40.

1316

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 385.

1317

John Sweetman. The Crimean War: 1854–1856. Osprey Publishing. 2001. P. 74–75.

1318

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 386.

1319

Там же. P. 386. См. также: Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 427.

1320

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 386. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 284.

1321

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin s’ Press. New York, 2018. P. 242–243.

1322

Там же. P. 244. По данным Э. Ансо, потери союзников в Крымской войне были следующими: французы — 95 тысяч (из которых более 71 тысячи из-за болезней), англичане — 22 тысячи, сардинцы — 2 тысячи (Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 285). По данным П. Мильзы: французы — 95 тысяч (75 тысяч из-за болезней), англичане — 25 тысяч и сардинцы — 2 тысячи (Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 389).

1323

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 376.

1324

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 123.

1325

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 158.

1326

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 121.

1327

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 409.

1328

Там же. С. 410. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 395–396.

1329

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 410.

1330

Там же. С. 412.

1331

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 113. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 285.

1332

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 415. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 285–286.

1333

John Sweetman. The Crimean War: 1854–1856. Osprey Publishing. 2001. P. 86.

1334

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 285. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 291.

1335

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 285. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 387.

1336

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 285.

1337

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 262.

1338

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 262.

1339

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 387.

1340

Там же.

1341

Там же.

1342

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 261.

1343

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 388.

1344

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 388.

1345

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 511–512. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 235; Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 388.

1346

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 388.

1347

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 413–414. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 399.

1348

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 389–390.

1349

Форбс Н. История Балкан. Болгария, Сербия, Греция, Румыния, Турция от становления государства до Первой мировой войны. М.: Центрполиграф, 2018. С. 217–218.

1350

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 132–133. Об отношении во Франции к «итальянскому вопросу» во время Парижского конгресса 1856 года см: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007.P. 401–496.

1351

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 133–134.

1352

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 134.

1353

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 114.

1354

Там же. P. 114.

1355

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 138–139.

1356

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 139.

1357

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 413. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 287.

1358

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 722. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 287.

1359

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 390.

1360

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 145.

1361

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 390.

1362

Там же.

1363

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 146. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 390–391.

1364

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 391.

1365

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Том II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 146. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 391.

1366

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 146.

1367

Там же.

1368

Там же.

1369

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 146–147.

1370

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 723.

1371

Там же. P. 723.

1372

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 389.

1373

Там же. P. 389.

1374

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 723.

1375

Там же. P. 723.

1376

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 391.

1377

Там же. P. 391.

1378

Там же. P. 392–393. Более подробно о жизни императорской четы в Тюильри, Сен-Клу, Фонтенбло, Биаррице см.: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 530–539; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 319–324.

1379

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 393. См. также: Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 428.

1380

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 393.

1381

Alain Carteret. La France du Second Empire: Napoléon III le provincial. SOTECA. 2013. P. 64. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 530–539; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 319–324.

1382

Солнон Ж.-Ф. Венценосные супруги. Между любовью и властью. Тайны великих союзов. М.: АСТ, 2015. С. 300.

1383

Там же.

1384

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 402.

1385

Солнон Ж.-Ф. Венценосные супруги. Между любовью и властью. Тайны великих союзов. М.: АСТ, 2015. С. 301–303.

1386

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 393–394.

1387

Там же. P. 394.

1388

Там же. P. 394–395.

1389

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 209–210.

1390

Там же. P. 210.

1391

Там же. P. 210. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 293.

1392

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 210.

1393

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 398.

1394

Там же. P. 399.

1395

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 290–291.

1396

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 399.

1397

Там же. P. 399–400. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 244; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 297–298.

1398

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 401.

1399

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 725.

1400

Форбс Н. История Балкан. Болгария, Сербия, Греция, Румыния, Турция от становления государства до Первой мировой войны. М.: Центрполиграф, 2018. С. 219–220.

1401

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 149.

1402

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 416.

1403

Там же. P. 417.

1404

Там же.

1405

Татищев С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. М.: АСТ, Транзиткнига, 2006. С. 187–188.

1406

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 417.

1407

Форбс Н. История Балкан. Болгария, Сербия, Греция, Румыния, Турция от становления государства до Первой мировой войны. М.: Центрполиграф, 2018. С. 220.

1408

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 725.

1409

Форбс Н. История Балкан. Болгария, Сербия, Греция, Румыния, Турция от становления государства до Первой мировой войны. М.: Центрполиграф, 2018. С. 220.

1410

Там же.

1411

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 416.

1412

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 417.

1413

Там же. P. 417.

1414

Татищев С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. М.: АСТ: Транзиткнига, 2006. С. 192.

1415

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 417–418.

1416

Татищев С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. М.: АСТ: Транзиткнига, 2006. С. 194.

1417

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 418.

1418

Татищев С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. М.: АСТ: Транзиткнига, 2006. С. 194.

1419

Там же.

1420

Там же.

1421

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 418.

1422

Татищев С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. М.: АСТ: Транзиткнига, 2006. С. 194–195.

1423

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 419.

1424

Татищев С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. М.: АСТ: Транзиткнига, 2006. С. 196.

1425

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 419.

1426

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 298. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 407–408.

1427

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 274.

1428

Там же. P. 274.

1429

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 422.

1430

Там же. P. 422.

1431

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 275.

1432

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 299. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 408.

1433

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 422. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 409.

1434

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 276.

1435

Там же.

1436

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 422.

1437

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 275. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 408.

1438

Эдмон и Жюль де Гонкур. Дневник. Записки о литературной жизни. Т. I. М.: Художественная литература, 1964. С. 153.

1439

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 275–276.

1440

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 422.

1441

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 276.

1442

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 423.

1443

Там же. P. 421.

1444

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography ofNapoleon III. St. Martin’s Press. New York, 2018. P. 275.

1445

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography ofNapoleon III. St. Martin’s Press. New York, 2018. P. 274.

1446

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 457. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 273; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 300–301.

1447

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 424.

1448

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 457.

1449

Там же.

1450

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 424.

1451

Там же. P. 424.

1452

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 457.

1453

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 425.

1454

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography ofNapoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 276.

1455

Орсини Ф. Воспоминания. М.—Л.: Academia, 1934. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 410–411.

1456

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 428.

1457

Там же. P. 429.

1458

Там же.

1459

Там же.

1460

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 429.

1461

Орсини Ф. Воспоминания. М.—Л.: Academia, 1934.

1462

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 277. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 412.

1463

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 430.

1464

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 301–302. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 427.

1465

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 427.

1466

Там же.

1467

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 153.

1468

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 427.

1469

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 302. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 427.

1470

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 427.

1471

Там же. P. 423.

1472

Там же. P. 424.

1473

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 472–473. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 302.

1474

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 154–155.

1475

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 435.

1476

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London. 1926. P. 166.

1477

До настоящего времени нет единого мнения относительно того, когда прошли секретные переговоры Наполеона III и Кавура в Пломбьере: 20 или 21 июля. Дело в том, что о дате переговоров судят исходя из слов самих его участников. Наполеон III сообщил королю Сардинии Виктору Эммануилу II о 20 июля, а Кавур послу Пьемонта в Париже маркизу Сальваторе Вилламарине — о 21 июля. Мнения историков также разделились: британец Ридли склоняется к 20 июля, а французские историки (Милза, Ансо, Дарген и другие) утверждают, что встреча состоялась 21 июля. Авторитетный источник Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870, дает дату встречи — 20 июля и так далее. Принимая во внимание, что дата секретных переговоров в Пломбьере (20 или 21 июля) не имеет особого значения для дальнейшего хода событий, полагаем возможным на этом закрыть дискуссию на данную тему.

1478

Там же. P. 149.

1479

Там же.

1480

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 434–435.

1481

Там же. P. 435.

1482

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 153.

1483

Там же.

1484

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 435.

1485

Alain Carteret. La France du Second Empire: Napoléon III leprovincial. SOTECA. 2013. P. 82.

1486

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 435–436.

1487

Там же. P. 436. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 413.

1488

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London. 1926. P. 166. О возможных территориальных изменениях в Италии, которые обсуждались на встрече Наполеона III и Кавура в Пломбьере, см. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 413; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 320–304.

1489

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 437.

1490

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 437.

1491

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 413–414. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 304.

1492

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 414.

1493

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 155.

1494

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 436.

1495

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 436–437.

1496

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London. 1926. P. 165.

1497

Там же. P. 167–168.

1498

Там же. P. 165. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 304.

1499

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London. 1926. P. 165.

1500

Там же. P. 165–166.

1501

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 437.

1502

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 437–438.

1503

Там же. P. 438.

1504

Там же.

1505

Там же.

1506

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 439.

1507

Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. С. 357–358.

1508

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 728.

1509

Alain Carteret. La France du Second Empire: Napoléon III leprovincial. SOTECA. 2013. P. 30.

1510

Там же. P. 31.

1511

Alain Carteret. La France du Second Empire: Napoléon III leprovincial. SOTECA. 2013. P. 31.

1512

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 440.

1513

Там же. P. 442.

1514

Там же.

1515

Там же.

1516

Там же.

1517

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 729.

1518

История внешней политики России. Вторая половина XIX века. (От Парижского мира 1856 г. до русско-французского союза). М.: Международные отношения, 1999. С. 56.

1519

Там же. С. 56.

1520

Татищев С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. М.: АСТ: Транзиткнига, 2006. С. 198. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 304.

1521

История внешней политики России. Вторая половина XIX века. (От Парижского мира 1856 г. до русско-французского союза). М.: Международные отношения, 1999. С. 56.

1522

Там же.

1523

Форбс Н. История Балкан. Болгария, Сербия, Греция, Румыния, Турция от становления государства до Первой мировой войны. М.: Центрполиграф, 2018. С. 220–221. См. также: Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 583.

1524

Там же. С. 221.

1525

Там же. С. 221.

1526

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 583.

1527

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 443.

1528

Там же. P. 443–444. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 304–305; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 417–418.

1529

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 30.

1530

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 153. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & GrafPublishers, Inc. New York, 1999. P. 296.

1531

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 419.

1532

Там же.

1533

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 731.

1534

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 419–420. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 305.

1535

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 163.

1536

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 29.

1537

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс 1995. С. 163–165.

1538

История внешней политики России. Вторая половина XIX века. (От Парижского мира 1856 г. до русско-французского союза). М.: Международные отношения, 1999. С. 58. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 416.

1539

История внешней политики России. Вторая половина XIX века. (От Парижского мира 1856 г. до русско-французского союза). М.: Международные отношения, 1999. С. 58.

1540

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 163.

1541

Там же. С. 163. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 306.

1542

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 445. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 421; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 306.

1543

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 166.

1544

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 32.

1545

Там же. P. 32.

1546

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 445. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 296.

1547

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 306–307. См. также: Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 290.

1548

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. IV. Longmans, Green, and Co. London, 1882. P. 198.

1549

Там же. P. 198–200.

1550

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 446.

1551

Там же.

1552

Там же. P. 447.

1553

Там же.

1554

Там же.

1555

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 447.

1556

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 35.

1557

Там же. P. 35.

1558

Там же. P. 30, 35.

1559

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 35.

1560

Там же. P. 37.

1561

Там же.

1562

Там же. P. 38.

1563

Richard Brooks. Solferino 1859: The Battlefor Italy’sfreedom. Osprey Publishing. 2009. P. 26–27.

1564

Richard Brooks. Solferino 1859: The Battle for Italy’s freedom. Osprey Publishing. 2009. P. 29.

1565

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 41.

1566

Там же.

1567

Там же.

1568

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 42.

1569

Richard Brooks. Solferino 1859: The Battlefor Italy’sfreedom. Osprey Publishing. 2009. P. 33.

1570

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 43–44.

1571

Там же. P. 51.

1572

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 448.

1573

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 51.

1574

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 448.

1575

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 51.

1576

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 448.

1577

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 449.

1578

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 51.

1579

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 449.

1580

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 51.

1581

Richard Brooks. Solferino 1859: The Battlefor Italy’sfreedom. Osprey Publishing. 2009. P. 61.

1582

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 52.

1583

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 450.

1584

Richard Brooks. Solferino 1859: The Battlefor Italy’sfreedom. Osprey Publishing. 2009. P. 62.

1585

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 450.

1586

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 57.

1587

Там же. P. 57.

1588

Richard Brooks. Solferino 1859: The Battlefor Italy’sfreedom. Osprey Publishing. 2009. P. 90.

1589

Там же. P. 451–452. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 297.

1590

Наполеон III поддержал инициативу А. Дюнана о создании Международного Красного Креста. При финансовом содействии императора французов в 1864 году в Женеве состоялась первая международная конференция Международного комитета Красного Креста.

1591

Корти Э. Франц Иосиф. Любовь императора. М.: АСТ, Астрель, 2005. С. 91–92.

1592

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 452.

1593

Там же.

1594

Там же.

1595

Там же. P. 453.

1596

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 58.

1597

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 291. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 443; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 309.

1598

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 453–454. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 307.

1599

Корти Э. Франц Иосиф. Любовь императора. М.: АСТ, Астрель, 2005. С. 92.

1600

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 454.

1601

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 455.

1602

Там же. P. 455. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 310.

1603

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London. 1926. P. 233–234.

1604

Там же. P. 233. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 310.

1605

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 455. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 430.

1606

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 430–431. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 292.

1607

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 456.

1608

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 291.

1609

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 456.

1610

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 432. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 294.

1611

Китс Д. История Италии. М.: ACT: Астрель, 2008. С. 157.

1612

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 431. См. также: Брис К. История Италии. СПб.: Евразия, 2008. С. 410–411.

1613

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 174–175.

1614

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 176.

1615

Там же. С. 177. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 431–432.

1616

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 177. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 430; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 382.

1617

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 433. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 458.

1618

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 433.

1619

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 458.

1620

Там же. P. 458–459. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 433–434.

1621

Послание Папы Римского ко всем католикам по общим вопросам вероучения, нравственности, общественно-политическим проблемам. По канонам католической церкви энциклика не подлежит обсуждению и безусловно обязательна к исполнению.

1622

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 178. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 383; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 449–450.

1623

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 734.

1624

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 734.

1625

Там же. P. 734. См также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 384.

1626

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 461. По данным П. Милза, результаты плебисцита в Савойе и Ницце были следующими: «за» — 130 533, «против» — 235 в Савойе; «за» — 25 734, «против» — 260 в Ницце (Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 434).

1627

Alain Carteret. La France du Second Empire: Napoléon III le provincial. SOTECA. 2013. P. 35. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 384–385.

1628

Татищев С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. М.: АСТ: Транзиткнига, 2006. С. 206.

1629

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 481–482.

1630

Там же. P. 482. См. также: Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 734.

1631

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 184.

1632

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 459–460.

1633

Там же. P. 459.

1634

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 58–64.

1635

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 462. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 413.

1636

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 462.

1637

Там же. P. 462.

1638

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 386. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 462.

1639

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 641. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 389.

1640

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 641. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 390–391.

1641

Диалог между великими державами о защите христиан на Ближнем Востоке продолжался и далее. По итогам конференции великих держав в Константинополе (июнь 1861 года) было принято решение об учреждении христианской администрации в Ливане, которая номинально подчинялась турецким властям, но находилась под французским покровительством. Администрация начала свою работу в 1864 году.

1642

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 641.

1643

Там же. P. 93. Более подробно о совместных действиях Великобритании и Франции в Китае см.: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 634–635.

1644

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 65.

1645

Там же.

1646

Там же.

1647

Там же.

1648

Там же. P. 65. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 386–387.

1649

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 67.

1650

Alain Carteret. La France du Second Empire: Napoléon III le provincial. SOTECA. 2013. P. 37–39.

1651

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 463.

1652

Там же.

1653

Там же.

1654

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 463.

1655

Там же. P. 464. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 438–439.

1656

Alain Carteret. La France du Second Empire: Napoléon III le provincial. SOTECA. 2013. P. 43.

1657

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 464.

1658

Alain Carteret. La France du Second Empire: Napoléon III le provincial. SOTECA. 2013. P. 49.

1659

Там же. P. 49. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 464.

1660

Alain Carteret. La France du Second Empire: Napoléon III le provincial. SOTECA. 2013. P. 51.

1661

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 313–314. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 465.

1662

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 465.

1663

Там же.

1664

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 440. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 466.

1665

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 466.

1666

Там же.

1667

Там же. P. 467.

1668

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 467.

1669

Denis M. Smith. Cavour and Garibaldi 1860. A study in political conflict. Cambridge University Press. Cambridge, 1986. P. 389. По данным П. Милза, результаты плебисцита на юге Италии и Сицилии были следующими: «за» — 1 310 000, «против» — 10 000 на континенте; «за» — 432 000, «против» — 600 на Сицилии (Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 440).

1670

Шад М. Королевский дом Италии. М.: Мой мир, 2008. С. 47. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 440.

1671

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 735.

1672

Там же. P. 737.

1673

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 70.

1674

Шад М. Королевский дом Италии. М.: Мой мир, 2008. Стр. 47.

1675

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 200.

1676

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 478.

1677

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 738.

1678

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 379, 401.

1679

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 100–101, 272. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 454; Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 296–297.

1680

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 735. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 454; Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 296.

1681

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 102. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 454–455.

1682

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 102.

1683

Там же.

1684

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 102.

1685

Там же. P. 738.

1686

Там же. P. 739, 742, 749.

1687

Historical Dictionary ofthe French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 739.

1688

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 193.

1689

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 745. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 380–381.

1690

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 749.

1691

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 497–498.

1692

Там же. P. 498.

1693

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 752.

1694

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 753.

1695

Там же. P. 756.

1696

Там же. P. 328. По данным П. Милза, в 1852 году функционировало 2400 обществ взаимопомощи, в которых состояло 271 000 членов; в 1870-м — 6000 обществ, там состояло 900 000 членов (Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 492).

1697

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 237.

1698

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 395–397. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 459–460.

1699

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 544.

1700

Там же. P. 544. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 460–461.

1701

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 476.

1702

Там же. P. 475–476.

1703

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 443.

1704

Ферро М. История Франции. М.: Весь Мир, 2015. С. 349.

1705

Там же. С. 349.

1706

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 211.

1707

Там же. P. 211.

1708

Там же. P. 212.

1709

Там же. P. 212–213.

1710

Historical Dictionary ofthe French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 371.

1711

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 482. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 400.

1712

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 483.

1713

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 483.

1714

Там же. P. 479.

1715

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 88. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 399–400; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 608.

1716

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 88. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 609.

1717

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 88. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 609.

1718

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 88.

1719

Ron Field. Garibaldi. Osprey Publishing. 2011. P. 51–52.

1720

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 481. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 611.

1721

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 626–628. Более подробно о Сентябрьской конвенции см.: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 611.

1722

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 481.

1723

Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 331. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 621.

1724

Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 331.

1725

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 86.

1726

Татищев С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. М.: АСТ: Транзиткнига, 2006. С. 374–375.

1727

История внешней политики России. Вторая половина XIX века. (От Парижского мира 1856 г. до русско-французского союза). М.: Международные отношения, 1999. С. 68. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 622.

1728

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 484.

1729

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 745.

1730

Там же. P. 497.

1731

Там же.

1732

История внешней политики России. Вторая половина XIX века. (От Парижского мира 1856 г. до русско-французского союза). Международные отношения, М., 1999. С. 70.

1733

Татищев С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. М.: АСТ: Транзиткнига, 2006. С. 382.

1734

Там же. С. 383.

1735

Там же. С. 388.

1736

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 497. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 332–333; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 623–624.

1737

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 484.

1738

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 484.

1739

Там же. P. 484–485.

1740

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 485.

1741

Там же.

1742

Там же.

1743

Там же.

1744

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Фениус, 1995. С. 232.

1745

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 497.

1746

Стейнберг Дж. Бисмарк: Биография. М.: АСТ, 2014. С. 303. См. также: Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 232–234.

1747

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 161, 748. См. также: Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 234–235.

1748

Палмер А. Бисмарк. Смоленск: Русич, 1997. С. 171.

1749

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 486.

1750

Стейнберг Дж. Бисмарк: Биография. М.: АСТ, 2014. С. 310.

1751

Там же. С. 312–313. См. также: Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 238.

1752

Палмер А. Бисмарк. Смоленск: Русич, 1997. С. 179.

1753

Там же. С. 180.

1754

Lawrence D. Steefel. The Schleswig-Holstein Question. Harvard University Press. Cambridge, 1932. P. 250. См. также: Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 240.

1755

До настоящего времени нет единого мнения о состоятельности политики Франции в «датском вопросе». Например, А. Дебидур полагает, что этим «событиям суждено было иметь самые серьезные последствия. Они отмечают в истории начало революции, которая довела до апогея прусское могущество… Вина Наполеона III и Друэн де Люиса заключалась в том, что, претерпев издевательства Англии в 1863 году, они слишком долго хранили в душе чувство обиды и проявили себя чересчур требовательными к этой стране в 1864 году. Для них было бы лучше спасти Данию, не требуя за это никакой платы, чем, руководствуясь чувством досады, содействовать усилению державы, которой предстояло в один прекрасный день отнять у Франции Эльзас и Лотарингию». В большой коллективной монографии Historical Dictionary ofthe French Second Empire, 1852–1870 авторы считают, что «французское либеральное мнение в то время и историки с тех пор утверждают, что Наполеон III, не досмотрев за Бисмарком в первом из его проектов, лишился возможности остановить нарушение равновесия баланса сил в Европе. Однако во французских действиях 1864 года не было ничего, что противоречило бы более ранним пристрастиям и политике Наполеона III. Более того, провал Лондонской конференции хорошо показал всю трудность решения проблемы. Наполеон III также не мог знать, по имевшейся у него в 1864 году информации, дальнейшие планы Бисмарка или опасность, какую они представляли для французов. При таких обстоятельствах, вероятно, было бы неправильно ожидать от него, что, решительно встав на сторону Дании, он отказался бы как от мирного договора (договор в Вене от 30 октября 1864 года. — Прим. автора), так и принципа национальностей. Решающие события по решению „немецкого вопроса“ были еще впереди».

1756

Douglas V Meed. The Mexican War 1846–1848. Routledge. London and New York, 2005. P. 79. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 637.

1757

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 499, 502. См. также: Симмс Б. Европа. Борьба за господство. М.: АСТ, 2017. C. 231–232, 278.

1758

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 390. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 638.

1759

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 499.

1760

Там же. P. 499.

1761

Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 315. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 310.

1762

Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 315. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 639; Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 311.

1763

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 503.

1764

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 144–145, 383.

1765

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 640.

1766

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 738.

1767

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 505.

1768

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 505.

1769

Там же. P. 505. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 309.

1770

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 506.

1771

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 311. О роли председателя Законодательного корпуса Морни в лоббировании интересов банкира Жекера в «мексиканском вопросе» см.: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 639–640; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 391; Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 315. По данным этих и других специалистов, Жекер обещал Морни комиссию в 30 % от возврата мексиканского долга.

1772

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 648.

1773

Там же. P. 636–637.

1774

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 506.

1775

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 506.

1776

Там же.

1777

Там же.

1778

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 391. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 638.

1779

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 509.

1780

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 509.

1781

Там же.

1782

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 738. См. также: Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. С. 387–388.

1783

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 504.

1784

Там же.

1785

Там же. P. 504. См. также: Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 661, 738.

1786

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 505.

1787

В разных источниках даются противоречивые сведения о количестве войск, участвовавших в мексиканской кампании. Здесь и далее мы будем использовать данные, которые приводят современные французские историки.

1788

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 638. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 315; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 393.

1789

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 508.

1790

Там же. P. 508. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 317.

1791

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 508.

1792

Там же. P. 509.

1793

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 509.

1794

Там же.

1795

Там же.

1796

Там же. P. 509. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 317.

1797

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 510.

1798

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 510.

1799

Rene Chartrand. The Mexican Adventure, 1861–1867. Osprey Publishing. 1994. P. 6.

1800

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 510.

1801

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 741. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 643.

1802

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 741.

1803

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 511.

1804

Там же.

1805

Rene Chartrand. The Mexican Adventure, 1861–1867. Osprey Publishing. 1994. P. 6.

1806

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 512.

1807

Martin Windrow. French Foreign Legion, 1831–71. Osprey Publishing. 2016. P. 23. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 643.

1808

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 512. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 643.

1809

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 512.

1810

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 644.

1811

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 515.

1812

Там же. P. 515. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 429.

1813

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 515. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 430.

1814

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 515.

1815

Там же. P. 516.

1816

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 516.

1817

Там же.

1818

Там же. P. 516. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 314.

1819

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 748.

1820

Там же. P. 391–392. В договоре, подписанном 10 апреля 1864 года в Мирамаре, в частности, предусматривалось, что французские войска в Мексике должны быть сокращены до 25 тысяч и постепенно выводиться с территории страны. При этом Иностранный легион в количестве 8 тысяч должен был оставаться на территории Мексики в течение еще 6 лет после вывода французских вооруженных сил. Мексиканское правительство брало обязательство возместить Франции свой долг и расходы по организации экспедиции в Мексику в размере 270 миллионов франков, а также оплачивать пребывание французских военнослужащих на своей территории См: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 313; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 645; Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 319.

1821

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 314.

1822

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 748.

1823

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 392.

1824

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 627.

1825

Raphaël Dargent. Napoléon III: L’Empereur du Peuple. Grancher. Paris, 2009. P. 211–212.

1826

Historical Dictionary ofthe French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 8, 14. По данным Л. Жирара, европейское население Алжира в 1860 году составило 200 тысяч человек (Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 321).

1827

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 9.

1828

Там же. P. 9.

1829

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 11. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 321

1830

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 11.

1831

Там же.

1832

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 625. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 321

1833

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 12. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 628.

1834

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin’s Press. New York, 2018. P. 347–348. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 414.

1835

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 12.

1836

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 629–630. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 414.

1837

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 12. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 414.

1838

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 630.

1839

Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 322.

1840

Alain Carteret. La France du Second Empire: Napoléon III leprovincial. SOTECA. 2013. P. 51.

1841

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 12.

1842

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 495.

1843

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 348–349.

1844

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 630.

1845

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 13. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 414.

1846

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin s’ Press. New York, 2018. P. 349–350. По данным А. Страус-Шома, к 1870 году полноправное французское гражданство в соответствии с сенатус-консультом от 14 июля 1865 года получил также 151 еврей из Алжира. Там же. Р. 349–350.

1847

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 13.

1848

Там же. P. 753. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 412.

1849

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 487.

1850

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 487.

1851

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 757.

1852

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 324–325.

1853

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 496.

1854

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 496–497.

1855

Палмер А. Бисмарк. Смоленск: Русич, 1997. С. 192.

1856

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 752.

1857

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 497. См. также: Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 54–55; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 435.

1858

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 752.

1859

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 335.

1860

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 518.

1861

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 518.

1862

Harford M. Hyde. Mexican Empire: The History of Maximilian and Carlota of Mexico. Macmillan. London, 1946. P. 192–193.

1863

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 519.

1864

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 520.

1865

Там же.

1866

Там же. P. 519. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 335.

1867

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 520–521.

1868

Там же. P. 521.

1869

Там же.

1870

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 521.

1871

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 752.

1872

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 521.

1873

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 522.

1874

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 431.

1875

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 755.

1876

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 523.

1877

Корти Э. Франц-Иосиф. Любовь императора. М.: АСТ, Астрель, 2005. С.127.

1878

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 264. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 436–437.

1879

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 755.

1880

Там же. P. 584. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 437.

1881

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 523.

1882

Там же. P. 524.

1883

Там же.

1884

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 265. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 377–378; Симмс Б. Европа. Борьба за господство. М.: АСТ, 2017. С. 282; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 437.

1885

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Том II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 265. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 378.

1886

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 649. См. также: Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 363.

1887

Geoffrey Wawro. The Austro-Prussian War: Austria ’s War with Prussia and Italy in 1866. Cambridge University Press. New York, 1996. P. 276.

1888

Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 381. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 438; Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 271–273; Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 340–342.

1889

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 756. См. также: Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 273–274.

1890

Стейнберг Дж. Бисмарк: Биография. М.: АСТ, 2014. С. 358–360.

1891

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 438. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 380.

1892

Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 380.

1893

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 524–525.

1894

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 438. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 382.

1895

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 274–275.

1896

Там же. С. 276.

1897

Geoffrey Wawro. The Austro-Prussian War: Austria ’s War with Prussia and Italy in 1866. Cambridge University Press. New York, 1996. P. 278.

1898

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin s’ Press. New York, 2018. P. 363–364. См. также: Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 275; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 652.

1899

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 524–525. См. также: Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 277–278; Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 384–386.

1900

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 756. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 652.

1901

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Том II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 276.

1902

Geoffrey Wawro. The Austro-Prussian War: Austria ’s War with Prussia and Italy in 1866. Cambridge University Press. New York, 1996. P. 280.

1903

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Том II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 279, 544.

1904

Там же. С. 279.

1905

Geoffrey Wawro. The Austro-Prussian War: Austria ’s War with Prussia and Italy in 1866. Cambridge University Press. New York, 1996. P. 281.

1906

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 683.

1907

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 525.

1908

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 525.

1909

Там же. P. 525. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 343–344.

1910

Harford M. Hyde. Mexican Empire: The History of Maximilian and Carlota of Mexico. Macmillan. London, 1946. P. 212.

1911

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 525–526.

1912

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 344–345. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 526.

1913

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 526. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 390.

1914

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 345.

1915

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 526–527.

1916

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 648.

1917

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 345.

1918

Там же.

1919

Harford M. Hyde. Mexican Empire: The History of Maximilian and Carlota of Mexico. Macmillan. London, 1946. P. 284–285.

1920

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 527.

1921

Там же. P. 532.

1922

Harford M. Hyde. Mexican Empire: The History of Maximilian and Carlota of Mexico. Macmillan. London, 1946. P. 289–292. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 345–346.

1923

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 648.

1924

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 648.

1925

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 311. См. также: Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 369–370.

1926

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 311. См. также: Alistair Horne. Seven Ages of Paris. Vintage Books. New York, 2004. P. 245.

1927

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 311.

1928

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 310.

1929

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 528. См. также: Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 311.

1930

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 528.

1931

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 528–529.

1932

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 311–312. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 528.

1933

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 311–312.

1934

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 370–371.

1935

Alistair Horne. Seven Ages of Paris. Vintage Books. New York, 2004. P. 245.

1936

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 529.

1937

Там же. P. 531.

1938

Там же. P. 530.

1939

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 346.

1940

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 372–373.

1941

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 531. См. также: Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 372–373.

1942

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 295.

1943

История международных отношений. Том 1. От Вестфальского мира до окончания Первой мировой войны. М.: Аспект Пресс, 2014. С. 285.

1944

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 759. Более подробно о «люксембургском кризисе» см.: там же Р. 368–369; Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 294–296, 298–302, 305; Emile Bourgeois. History of Modern France. Vol. II: 1852–1913. University Press. Cambridge, 1922. P. 132–133; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 652–653; Alan J. P. Taylor. The Struggle for Mastery in Europe. 1848–1918. Clarendon Press. Oxford, 1954. P. 179–182.

1945

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 759.

1946

Там же. P. 759. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 653.

1947

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 759. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 653.

1948

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 759.

1949

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 528. См. также: Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 369.

1950

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 306.

1951

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 533.

1952

Там же.

1953

Там же.

1954

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 760

1955

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 533.

1956

Корти Э. Франц-Иосиф. Любовь императора. М.: АСТ, Астрель, 2005. С. 158.

1957

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 533.

1958

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 756. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 444.

1959

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 88.

1960

Там же.

1961

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 534.

1962

Там же. P. 535. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 616; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 444.

1963

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 535.

1964

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Том II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 316.

1965

Там же. C. 316. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 535–536; Historical Dictionary ofthe French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 87; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 444.

1966

Ron Field. Garibaldi. Osprey Publishing. 2011. P. 54.

1967

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 760.

1968

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 445. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 643; Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 399–400.

1969

Emile Bourgeois. History of Modern France. Vol. II: 1852–1913. University Press. Cambridge, 1922. P. 137.

1970

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 760.

1971

Корти Э. Франц-Иосиф. Любовь императора. М.: АСТ: Астрель, 2005. С. 161.

1972

Там же. С. 161.

1973

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 537.

1974

Там же. P. 537.

1975

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 760.

1976

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 21. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 454; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 600.

1977

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 21. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 454; Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 387.

1978

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 20–21.

1979

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 20.

1980

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 20.

1981

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 29–30.

1982

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 20.

1983

Там же. P. 20–21.

1984

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 20–21.

1985

Там же. P. 21.

1986

Там же. P. 21. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 455. Об основных аспектах военной реформы во Франции см.: Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion ofFrance, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 29–39.

1987

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 21. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 455.

1988

HistoricalDictionary of theFrench SecondEmpire, 1852–1870. GreenwoodPress, 1985.P. 21–22.

1989

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 22.

1990

Там же. P. 23.

1991

Там же. P. 23. См. также: Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 33.

1992

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 23.

1993

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 23.

1994

Там же.

1995

Historical Dictionary ofthe French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 545.

1996

Там же. P. 545. См. также: John P. T. Bury and Robert P. Tombs. Thiers, 1797–1877. A Political Life. Allen & Unwin. London, 1986. P. 168–169; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 604.

1997

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 545.

1998

Там же. P. 545. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 605.

1999

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 509, 763. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 457–459.

2000

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 763.

2001

Там же. P. 763.

2002

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 537.

2003

Там же. P. 537.

2004

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 765. Более подробно о процессе либерализации печати см.: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 462–466.

2005

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 538. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 662.

2006

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 538. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 606.

2007

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 542. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 465–466.

2008

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 321–323.

2009

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 539.

2010

Там же. P. 539.

2011

Там же. P. 539. См. также: Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 763.

2012

Стейнберг Дж. Бисмарк: Биография. М.: АСТ, 2014. С. 396.

2013

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 763.

2014

Стейнберг Дж. Бисмарк: Биография. М.: АСТ, 2014. С. 398.

2015

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 764.

2016

Стейнберг Дж. Бисмарк: Биография. М.: АСТ, 2014. С. 396.

2017

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 47.

2018

Там же. P. 47. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 540.

2019

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 47. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 495.

2020

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 47.

2021

Там же. P. 47.

2022

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 47.

2023

Там же. P. 214.

2024

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 544.

2025

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 767.

2026

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 669.

2027

Там же. P. 669–670.

2028

Там же. P. 669.

2029

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 545.

2030

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 545–546.

2031

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 471.

2032

Там же. P. 472. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 673–674.

2033

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 231–232.

2034

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 767. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 473.

2035

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 767.

2036

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 331.

2037

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 546. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 474.

2038

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 350.

2039

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 547.

2040

Там же.

2041

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 547.

2042

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 375. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 547–548.

2043

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 375–376.

2044

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 548.

2045

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 375–376.

2046

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 548.

2047

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 638. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 548–549.

2048

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 638.

2049

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 549.

2050

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 767.

2051

David Wetzel. A Duel of Giants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins of the Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 44–45.

2052

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 549.

2053

Там же.

2054

Там же.

2055

Там же. P. 550.

2056

Там же.

2057

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 767. Более подробно о встрече Наполеона III и Оливье в Компьене см.: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 477–478.

2058

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 551.

2059

Там же.

2060

Там же.

2061

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 768.

2062

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 332–333.

2063

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 679. См. также: Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 333–335.

2064

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 771, 679–680.

2065

Там же. P. 771, 681.

2066

Там же.

2067

Там же.

2068

Raphaël Dargent. Napoléon III: L’Empereur du Peuple. Grancher. Paris, 2009. P. 258–259. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 669–670.

2069

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 478.

2070

Новая история, 1640–1870. М.: Просвещение, 1986. С. 452.

2071

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 536–538. См. также: Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 476.

2072

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 476.

2073

Новая история, 1640–1870. М.: Просвещение, 1986. С. 453. См. также: История Франции. Том 2. М.: Наука, 1973. С. 344.

2074

Новая история, 1640–1870. М.: Просвещение, 1986. С. 453.

2075

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 30.

2076

Alistair Horne. The Fall of Paris. The Siege and the Commune 1870–71. Penguin Books. London, 2007. P. 24–25.

2077

Alistair Horne. The Fall of Paris. The Siege and the Commune 1870–71. Penguin Books. London, 2007. P. 25.

2078

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 479.

2079

Там же.

2080

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin s’ Press. New York, 2018. P. 337.

2081

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 472.

2082

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 678–679. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 479.

2083

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 551.

2084

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 479. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 679–680.

2085

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 447.

2086

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 447.

2087

Там же.

2088

Там же. P. 448.

2089

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 473.

2090

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 552. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 483.

2091

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 552.

2092

Там же. P. 552. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 484; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 682.

2093

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 552.

2094

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 771, 560.

2095

Там же. P. 771, 690–691.

2096

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 553. См. также: Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 691.

2097

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 771.

2098

Там же. P. 771, 493.

2099

Там же. P. 771. Более подробно о реформе политической системы Франции в марте-апреле 1870 года см.: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 486–489; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 684–687.

2100

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 479.

2101

История Франции. Т. 2. М.: Наука, 1973. С. 370.

2102

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 494.

2103

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 489.

2104

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 493.

2105

История Франции. Т. 2. М.: Наука, 1973. С. 370–371.

2106

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 555–556.

2107

Там же. P. 556.

2108

Там же. P. 556. По данным П. Милза, результаты плебисцита были следующими: «за» — 7 358 000, «против» — 1 582 000 в целом по стране. В Париже: «за» — 138 000, «против» — 184 000. Для сравнения французский историк приводит данные по количеству населения, которое отдало голоса Луи Наполеону (Наполеону III), в ходе плебисцитов в 1851 (7 439 000) и 1852 (7 824 000) годах (Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 688–689).

2109

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 494.

2110

Там же. P. 494.

2111

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 556.

2112

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 351.

2113

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 690. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 490.

2114

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 491.

2115

Там же.

2116

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 351–352.

2117

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 274, 771.

2118

David Wetzel. A Duel of Giants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins of the Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 96. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 500.

2119

David Wetzel. A Duel ofGiants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins ofthe Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 96. См. также: Robert H. Lord. The Origins ofthe War of 1870. New Documents from the German Archives. Harvard University Press. Cambridge, 1924. P. 23–26.

2120

David Wetzel. A Duel of Giants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins of the Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 97.

2121

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 340–341. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 696.

2122

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 359.

2123

Там же. P. 359.

2124

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 341.

2125

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & GrafPublishers, Inc. New York, 1999. P. 359–360. См. также: David Wetzel. A Duel ofGiants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins ofthe Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 111–112; Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 341.

2126

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 558–559. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 353–357; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 500.

2127

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 559.

2128

Там же. P. 559.

2129

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 341.

2130

Там же. C. 340. См. также: David Wetzel. A Duel of Giants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins of the Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 136.

2131

Палмер А. Бисмарк. Смоленск: Русич, 1997. С. 262.

2132

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 341–342.

2133

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 360.

2134

David Wetzel. A Duel of Giants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins of the Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 116.

2135

Там же. P. 116–117.

2136

Там же. P. 117.

2137

Палмер А. Бисмарк. Смоленск: Русич, 1997. С. 263.

2138

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 361. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 501; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 701.

2139

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 360.

2140

Там же. P. 360.

2141

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 360.

2142

Там же. P. 360.

2143

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 561.

2144

Там же. P. 561.

2145

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 361.

2146

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 561.

2147

Там же. P. 559.

2148

Там же. P. 561.

2149

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 343. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 561; Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & GrafPublishers, Inc. New York, 1999. P. 362; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 503.

2150

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 361. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 698.

2151

Палмер А. Бисмарк. Смоленск: Русич, 1997. С. 264. См. также: David Wetzel. A Duel of Giants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins of the Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 141–142.

2152

David Wetzel. A Duel of Giants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins of the Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 147.

2153

Там же. P. 148. См. также: Палмер А. Бисмарк. Русич, Смоленск, 1997. С. 265.

2154

David Wetzel. A Duel of Giants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins of the Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 148.

2155

Палмер А. Бисмарк. Смоленск: Русич, 1997. С. 265–266.

2156

David Wetzel. A Duel of Giants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins of the Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 149.

2157

Там же. P. 155.

2158

Палмер А. Бисмарк. Смоленск: Русич, 1997. С. 266.

2159

СтейнбергДж. Бисмарк: Биография. М.: АСТ, 2014. С. 405. См. также: David Wetzel. A Duel ofGiants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins ofthe Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 151.

2160

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 364. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 700; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 504.

2161

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 561–562.

2162

Там же. P. 562.

2163

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 562.

2164

David Wetzel. A Duel of Giants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins of the Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 175.

2165

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 562.

2166

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 562.

2167

David Wetzel. A Duel of Giants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins of the Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 175.

2168

Там же.

2169

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 365.

2170

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 56–57. См. также: David Wetzel. A Duel of Giants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins of the Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 175–176.

2171

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 346.

2172

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 56.

2173

David Wetzel. A Duel of Giants. Bismarck, Napoleon III, and the Origins of the Franco-Prussian War. University of Wisconsin Press. Madison, 2001. P. 176.

2174

Там же.

2175

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 365.

2176

Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 79.

2177

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 563.

2178

Там же. P. 563.

2179

Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 79.

2180

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 55.

2181

Там же. P. 58–59.

2182

Там же. P. 59.

2183

Friedrich Darmstaedter. Bismarck and the Creation of the Second Reich. Methuen & Co. Ltd. London, 1948. P. 364–365.

2184

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 387. См. также: Стейнберг Дж. Бисмарк: Биография. М.: АСТ, 2014. С. 406.

2185

Émile Ollivier. The Franco-Prussian War and its Hidden Causes. Little, Brown, and Company. Boston, 1912. P. 401–402. О шагах Бисмарка по компрометации Франции в глазах европейского общественного мнения см.: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 506–507; Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 703.

2186

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 247, 774.

2187

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 365–366. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 563; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 508.

2188

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 563.

2189

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 563.

2190

Letters on international relations before and during the war of 1870. Vol. II. Tinsley Bros. London, 1871. P. 189–190. См. также: Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. IV. Longmans, Green, and Co. London, 1882. P. 481–483.

2191

Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 73.

2192

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 90.

2193

TheoAronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 91.

2194

Там же. P. 91.

2195

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 67–68, 58–59, 60. См. также: Michael Solka, Darko Pavlovic. German Armies 1870–71 (2). Prussia’s Allies. Osprey Publishing. 2012. P. 3.

2196

Stephen Badsey. The Franco-Prussian War 1870–1871. Osprey Publishing. 2010. P. 25. По населению также использовались данные Л. Жирара. См.: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 387.

2197

Philipp Elliot-Wright. Gravelotte-St-Privat 1870. End ofthe Second Empire. Osprey Publishing. 2003. P. 17. См. также: Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 43.

2198

Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 74.

2199

Там же.

2200

Стейнберг Дж. Бисмарк: Биография. М.: АСТ, 2014. С. 407. По данным Ф. Элиота-Райта, М. Солка и других историков, на восемнадцатый день войны к французской границе было переброшено 462 тысячи германских солдат. См.: Philipp Elliot-Wright. Gravelotte-St-Privat 1870. End of the Second Empire. Osprey Publishing. 2003. P. 32; Michael Solka, Darko Pavlovic. German Armies 1870–71 (2). Prussia’s Allies. Osprey Publishing. 2012. P. 3.

2201

Stephen Badsey. The Franco-Prussian War 1870–1871. Osprey Publishing. 2010. P. 35. См. также: Philipp Elliot-Wright. Gravelotte-St-Privat 1870. End ofthe Second Empire. Osprey Publishing. 2003. P. 32; Michael Solka, Darko Pavlovic. German Armies 1870–71 (2). Prussia ’s Allies. Osprey Publishing. 2012. P. 3.

2202

François Roth. La Guerre de 1870. Fayard. Paris, 2013. P. 30.

2203

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 82.

2204

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 67.

2205

Там же. P. 68–71. См. также: Philipp Elliot-Wright. Gravelotte-St-Privat 1870. End of the Second Empire. Osprey Publishing. 2003. P. 33.

2206

Stephen Badsey. The Franco-Prussian War 1870–1871. Osprey Publishing. 2010. P. 32. См. также: François Roth. La Guerre de 1870. Fayard. Paris, 2013. P. 33, 35.

2207

Stephen Badsey. The Franco-Prussian War 1870–1871. Osprey Publishing. 2010. P. 32.

2208

Там же. P. 33.

2209

Stephen Badsey. The Franco-Prussian War 1870–1871. Osprey Publishing. 2010. P. 32. См. также: Stephen Shann, Louis Delperier. French Army 1870–71. Franco-Prussian War (1). Imperial Troops. Osprey Publishing. 1991. P. 35–36.

2210

Stephen Shann, Louis Delperier. French Army 1870–71. Franco-Prussian War (1). Imperial Troops. Osprey Publishing. 1991. P. 35.

2211

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 74–75.

2212

Там же. P. 45–48, 74–75.

2213

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 43–44.

2214

Роуан Р. Очерки секретной службы. Из истории разведки (электронная книга, адрес в сети Интернет: http://militera.lib.ru/h/rowan_rw/08.html); Уильям Р. История секретных служб (электронная книга, адрес в сети Интернет: https://www.litmir.me/br/?b=37125&p=36).

2215

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 563–564.

2216

Letters on international relations before and during the war of 1870. Tinsley Bros. London, 1871. P. 204–205. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 510.

2217

Philipp Elliot-Wright. Gravelotte-St-Privat 1870. End of the Second Empire. Osprey Publishing. 2003. P. 35–36. См. также: Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 391; Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. IV. Longmans, Green, and Co. London, 1882. P. 492.

2218

Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 69.

2219

Там же. P. 72.

2220

Philipp Elliot-Wright. Gravelotte-St-Privat 1870. End of the Second Empire. Osprey Publishing. 2003. P. 36.

2221

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 79.

2222

Там же. P. 81–82. См. также: Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 90.

2223

TheoAronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 102.

2224

Там же.

2225

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 564.

2226

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 101–102.

2227

Там же. P. 90–98.

2228

Там же. P. 101–117.

2229

Там же. P. 123.

2230

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 564. См. также: Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 138–139; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 513.

2231

TheoAronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 108.

2232

Desmond Seward. Eugénie. The Empress and her Empire. Thistle Publishing. London, 2013. P. 270, 273–274.

2233

Там же. P. 270–271.

2234

John S. C. Abbott. The History of Napoleon III. B. B. Russell, Publisher, 55 Cornhill. Boston, 1873. P. 688.

2235

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 564. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 707.

2236

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 124–125.

2237

Stephen Badsey. The Franco-Prussian War 1870–1871. Osprey Publishing. 2010. P. 38. См. также: Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 141.

2238

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 134–138.

2239

Там же. P. 139–140.

2240

Там же. P. 142–144.

2241

Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 149.

2242

Stephen Badsey. The Franco-Prussian War 1870–1871. Osprey Publishing. 2010. P. 41–42.

2243

Там же. P. 43–47.

2244

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 183. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 565.

2245

Alistair Horne. The Fall of Paris. The Siege and the Commune 1870–71. Penguin Books. London, 2007. P. 48–49.

2246

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 185.

2247

TheoAronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 123.

2248

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 186.

2249

Там же. P. 186.

2250

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 775.

2251

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 566.

2252

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 181.

2253

Там же. P. 190.

2254

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 188–189. См. также: Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 192–193; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 501.

2255

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 396–397.

2256

Там же.

2257

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 370.

2258

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 188.

2259

Stephen Badsey. The Franco-Prussian War 1870–1871. Osprey Publishing. 2010. P. 47.

2260

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 189.

2261

Там же.

2262

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 157. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 566.

2263

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 195.

2264

TheoAronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 157.

2265

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 196.

2266

Там же.

2267

Там же. P. 197.

2268

Там же. P. 197. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 520.

2269

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 197.

2270

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 230.

2271

Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 209.

2272

George Hooper. The Campaign of Sedan. The downfall of the Second Empire: August-September 1870. George Bell and Sons. London, 1909. P. 287.

2273

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. IV. Longmans, Green, and Co. London, 1882. P. 505.

2274

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 231.

2275

Там же.

2276

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 232.

2277

Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 212.

2278

George Hooper. The Campaign of Sedan. The downfall of the Second Empire: August-September 1870. George Bell and Sons. London, 1909. P. 290.

2279

Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 256.

2280

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 171.

2281

Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 271.

2282

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 232.

2283

Там же. P. 232–233.

2284

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 233.

2285

Там же. P. 233. См. также: Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 212.

2286

Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 255.

2287

Там же. P. 255–256.

2288

Там же. P. 256.

2289

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 203–204. См. также: Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 255.

2290

Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 255.

2291

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 206–207.

2292

Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 212.

2293

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 207. См. также: Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 211.

2294

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 206–207. См. также: Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 214.

2295

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 165.

2296

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 165.

2297

Там же. P. 166.

2298

Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 213–214. См. также: Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 208.

2299

Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 221. См. также: Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 208–209.

2300

Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 221.

2301

Там же. P. 223–224. См. также: Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 209.

2302

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 172.

2303

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 172.

2304

Там же.

2305

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 209–210.

2306

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 210–211.

2307

Там же. P. 211.

2308

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 173.

2309

Там же.

2310

Там же.

2311

Там же.

2312

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 212.

2313

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 173–174.

2314

Там же. P. 174.

2315

Там же. P. 174.

2316

Золя Э. Разгром. М.: Правда, 1957. С. 147.

2317

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 372–373. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 555.

2318

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 236–237.

2319

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 174

2320

Там же. P. 174.

2321

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 214. См. также: Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 175–176; Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 247.

2322

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 175.

2323

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 215. См. также: Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 242–244.

2324

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 215–216.

2325

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 216.

2326

Там же.

2327

Там же.

2328

Там же. P. 217.

2329

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 217.

2330

TheoAronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 167.

2331

Theo Aronson. The Fall ofthe Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 176.

2332

Золя Э. Разгром. М.: Правда, 1957. С. 217–218.

2333

Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 247.

2334

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 241.

2335

Там же. P. 241–242.

2336

TheoAronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 177.

2337

Там же. P. 177.

2338

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 241.

2339

Там же. P. 242.

2340

Там же. P. 242. См. также: Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 218.

2341

TheoAronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 177.

2342

Henry M. Hozier. The Franco-Prussian war: its causes, incidents, and consequences. Vol. I. William Mackenzie. London, 1872. P. 432–433.

2343

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 177. См. также: Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 218.

2344

TheoAronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 178.

2345

Там же. P. 178.

2346

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 243.

2347

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 218.

2348

Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 224. См. также: Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 178.

2349

Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 252.

2350

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 243.

2351

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 243.

2352

Там же. P. 243–244.

2353

Там же. P. 244.

2354

Там же. P. 244. См. также: Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 252.

2355

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 244.

2356

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 244. См. также: Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 329.

2357

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 244–245. См. также: Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 252–253.

2358

TheoAronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 178.

2359

Там же.

2360

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 245. См. также: Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 226.

2361

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 178–179.

2362

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 245.

2363

Там же. P. 245–246.

2364

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 246.

2365

Там же.

2366

Там же.

2367

Там же.

2368

Там же. P. 247. О нежелании генерала Вимпфена вести переговоры о капитуляции и о его перепалке с другими генералами в супрефектуре дополнительно см.: Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 255; Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 179; Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 334 и других.

2369

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 247.

2370

Там же.

2371

Там же.

2372

Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 335.

2373

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 220.

2374

Там же.

2375

Там же. P. 220. См. также: Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 335–336.

2376

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 220.

2377

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 220.

2378

Там же. P. 220–221.

2379

Там же. P. 221.

2380

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 221.

2381

Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 337. См. также: Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 180–181.

2382

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 181. См. также: Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 337.

2383

Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 337.

2384

Там же. P. 338. См. также: Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 222.

2385

Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 338.

2386

Там же. P. 338.

2387

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 248.

2388

Там же.

2389

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 182.

2390

Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 257.

2391

Буш М. Так говорил Бисмарк! М.: АСТ, 2014. С. 108.

2392

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 182.

2393

Буш М. Так говорил Бисмарк! М.: АСТ, 2014. С. 109–110.

2394

TheoAronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 182.

2395

Там же. P. 183.

2396

Там же.

2397

TheoAronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 183.

2398

Буш М. Так говорил Бисмарк! М.: АСТ, 2014. С. 110.

2399

TheoAronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 183.

2400

Там же.

2401

Там же. P. 183. См. также: Буш М. Так говорил Бисмарк! М.: АСТ, 2014. С. 111.

2402

Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 258.

2403

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 222.

2404

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 183–184.

2405

Там же. P. 184.

2406

Там же. P. 184. См. также: Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 343.

2407

В Вильгельмсхёэ в свое время жил младший брат Наполеона I, Жером Бонапарт, когда был королем Вестфалии. Примечательно, что в детстве Луи Наполеон гостил у своего дяди в этом замке.

2408

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 184. См. также: Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 343.

2409

Буш М. Так говорил Бисмарк! М.: АСТ, 2014. С. 111.

2410

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 250.

2411

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 184–185. См. также: Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 344; Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 252.

2412

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 185.

2413

Henry M. Hozier. The Franco-Prussian war: its causes, incidents, and consequences. Vol. I. William Mackenzie. London, 1872. P. 436–437.

2414

Там же. P. 437. См. также: Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 262.

2415

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 222.

2416

Henry M. Hozier. The Franco-Prussian war: its causes, incidents, and consequences. Vol. I. William Mackenzie. London, 1872. P. 437. По данным современного британского исследователя К. Барри, немцы взяли в плен 21 000 солдат и офицеров во время сражения, и к ним после капитуляции добавились еще 83 000. Французы в сражении потеряли 3000 убитыми, 14 000 ранеными и 3000 смогли пересечь границу с Бельгией, где были интернированы. Кроме того, немцы захватили свыше 1000 повозок, 6000 лошадей и 419 артиллерийских орудий. Потери германской стороны составили 8932 солдата и офицера, из которых 3022 убитыми или пропавшими без вести, а также 5910 ранеными. См.: Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 344–345.

2417

Douglas Fermer. Sedan 1870. The Eclipse of France. Pen and Sword Military (eBook). Barnsley, 2016. P. 262–263.

2418

Theo Aronson. The Fall ofthe Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 185.

2419

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 253.

2420

Там же.

2421

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 253.

2422

Там же. P. 253–254.

2423

Там же. P. 254.

2424

Там же. P. 254. См. также: Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 185.

2425

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 223. См. также: Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 185; Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 345.

2426

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 224.

2427

Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign of Sedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow of the Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 347.

2428

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 569–570. См. также: Alistair Horne. The Fall of Paris: The Siege and the Commune 1870–71. Penguin Books. London, 2007. P. 54.

2429

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 570.

2430

Desmond Seward. Eugénie. The Empress and her Empire. Thistle Publishing. London, 2013. P. 288.

2431

Alistair Horne. The Fall of Paris. The Siege and the Commune 1870–71. Penguin Books. London, 2007. P. 55.

2432

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 570. См. также: Alistair Horne. The Fall of Paris. The Siege and the Commune 1870–71. Penguin Books. London, 2007. P. 55.

2433

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 570. См. также: Alistair Horne. The Fall of Paris. The Siege and the Commune 1870–71. Penguin Books. London, 2007. P. 55–56; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 531.

2434

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 570. См. также: Alistair Horne. The Fall of Paris. The Siege and the Commune 1870–71. Penguin Books. London, 2007. P. 56–57.

2435

Alistair Horne. Seven Ages of Paris. Vintage Books. New York, 2004. P. 253.

2436

Desmond Seward. Eugénie. The Empress and her Empire. Thistle Publishing. London, 2013. P. 293–296. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 712.

2437

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 379.

2438

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 571.

2439

Там же. P. 572.

2440

Там же. P. 569. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 711.

2441

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 204–205.

2442

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 569. См. также: Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 205.

2443

Theo Aronson. The Fall ofthe Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 205–206. См. также: Quintin Barry. Franco-Prussian War 1870–1871. Vol. 1. The Campaign ofSedan. Helmuth von Moltke and the Overthrow ofthe Second Empire. Helion and Company (eBook). 2011. P. 349.

2444

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 206.

2445

Там же.

2446

Там же.

2447

Там же.

2448

Там же.

2449

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 207.

2450

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 572. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 532.

2451

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 207. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 383.

2452

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 207.

2453

Там же.

2454

TheoAronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 207.

2455

Там же. P. 208.

2456

Там же. P. 208. См. также: Jean Guétary. Napoléon III. Un Grand Méconnu. Danielle Boulois Editions (eBook). 2013. P. 158.

2457

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 208. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 715.

2458

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 208.

2459

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 577. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 488.

2460

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 577.

2461

Там же. P. 577.

2462

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 231–232. См. также: Alistair Horne. The Fall of Paris. The Siege and the Commune 1870–71. Penguin Books. London, 2007. P. 81–82; David Wetzel. A Duel of Nations. Germany, France, and the Diplomacy of the War of 1870–1871. University of Wisconsin Press. Madison, 2012. P. 106–110; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 537–538.

2463

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 719. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 537; Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 235.

2464

Raffaele de Cesare. The last days of Papal Rome: 1850–1870. Archibald Constable and Company Limited. London, 1909. P. 443–445, 448. См. также: Норвич Д. История папства. М.: ACT, 2014. С. 522–523.

2465

Raffaele de Cesare. The last days of Papal Rome: 1850–1870. Archibald Constable and Company Limited. London, 1909. P. 453–457.

2466

Норвич Д. История папства. М.: ACT, 2014. С. 523–524.

2467

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 231. О сообщении прусского правительства от 11 сентября 1870 года см. также: David Wetzel. A Duel of Nations. Germany, France, and the Diplomacy of the War of 1870–1871. University of Wisconsin Press. Madison, 2012. P. 103; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 719–720; Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 490–491.

2468

Палмер А. Бисмарк. Смоленск: Русич, 1997. С. 275.

2469

David Wetzel. A Duel of Nations. Germany, France, and the Diplomacy of the War of 1870–1871. University of Wisconsin Press. Madison, 2012. P. 122–124. См. также: Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 268–269.

2470

Desmond Seward. Eugénie. The Empress and her Empire. Thistle Publishing. London, 2013. P. 271, 273.

2471

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 217.

2472

Там же. P. 219–220. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 491.

2473

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 217.

2474

Более подробно об обстоятельствах, связанных с «делом Ренье», см.: David Wetzel. A Duel of Nations. Germany, France, and the Diplomacy of the War of 1870–1871. University of Wisconsin Press. Madison, 2012. P. 125–129; Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 217–218; Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 231, 269–271; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 539–540.

2475

TheoAronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 218.

2476

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 721–723. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 579; Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 491.

2477

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 580.

2478

Maurice Paléologue. The tragic Empress. Intimate conversations with the Empress Eugenie, 1901–1911. Thornton Butterworth. London, 1920. P. 235–236. См. также: Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion ofFrance, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 279–280.

2479

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 540.

2480

Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 245. Дополнительно о переговорах генерала Н. Бойи с прусским командованием см.: David Wetzel. A Duel of Nations. Germany, France, and the Diplomacy of the War of 1870–1871. University of Wisconsin Press. Madison, 2012. P. 129–130; Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 278–280; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 540 и других.

2481

Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 245.

2482

Там же. P. 250–251. См. также: Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 280–282.

2483

Geoffrey Wawro. The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press. Cambridge, 2003. P. 251–252. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 492.

2484

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 572.

2485

Там же.

2486

Там же.

2487

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 409–410. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 488.

2488

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 577.

2489

François Roth. La Guerre de 1870. Fayard. Paris, 2013. P. 421–422.

2490

Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 493.

2491

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 260.

2492

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 577–578.

2493

Там же. P. 578.

2494

Там же. P. 578. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 715–716.

2495

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 540–541. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 580; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 717–718; Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 492.

2496

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 580.

2497

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 441. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 543.

2498

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 430–431.

2499

Alistair Horne. The Fall ofParis: The Siege and the Commune 1870–71. Penguin Books. London, 2007. P. 254–255. Более подробную информацию о результатах выборов в Национальную ассамблею в феврале 1871 года см. в сети Интернет по адресу: https://fr.wikipedia.org/wiki/%C3%89lections_l%C3%A9gislatives_fran%C3%A7aises_de_1871.

2500

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. IV. Longmans, Green, and Co. London, 1882. P. 522–524.

2501

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. IV. Longmans, Green, and Co. London, 1882. P. 524.

2502

Там же. P. 524–525.

2503

Michael Howard. The Franco-Prussian War. The German Invasion of France, 1870–1871. Collier books. New York, 1969. P. 448.

2504

Stephen Badsey. The Franco-Prussian War 1870–1871. Osprey Publishing. 2010. P. 82–83.

2505

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 580. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 545; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 725.

2506

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 580–581.

2507

Stephen Badsey. The Franco-Prussian War 1870–1871. Osprey Publishing. 2010. P. 83.

2508

François Roth. La Guerre de 1870. Fayard. Paris, 2013. P. 474–475.

2509

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 220. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 543.

2510

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 605, 545.

2511

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 581.

2512

Paul Guériot. Napoléon III. Tome II. Payot. Editions Frédérique PATAT (eBook). Paris, 2016. P. 265. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 726.

2513

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 581. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 726.

2514

Alistair Horne. The Fall of Paris: The Siege and the Commune 1870–71. Penguin Books. London, 2007. P. 248–294.

2515

Там же. P. 248–251.

2516

Стейнберг Дж. Бисмарк: Биография. М.: АСТ, 2014. С. 438.

2517

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 775. Договор между Великобританией и Пруссией был заключен 9 августа 1870 года, а договор между Великобританией и Францией — 11 августа 1870 года.

2518

Alistair Horne. The Fall of Paris. The Siege and the Commune 1870–71. Penguin Books. London, 2007. P. 395–396.

2519

Там же. P. 385–393.

2520

Там же. P. 417–418. См. также: Robert Tombs. The War against Paris, 1871. Cambridge University Press. Cambridge, 1981. P. 190–192; История Франции. Т. 2. М.: Наука, 1973. С. 454.

2521

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 583.

2522

Stephen Badsey. The Franco-Prussian War 1870–1871. Osprey Publishing. 2010. P. 86.

2523

François Roth. La Guerre de 1870. Fayard. Paris, 2013. P. 497.

2524

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 224.

2525

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 582. См. также: Theo Aronson. The Fall ofthe Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 224; Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 546–547.

2526

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 547.

2527

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 224.

2528

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 547.

2529

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 582–583.

2530

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 582.

2531

Там же. P. 583.

2532

Memoirs of M. Thiers, 1870–1873. James Pott and Company. New York, 1916. P. 118–119. См. также: John P. T. Bury and Robert P. Tombs. Thiers, 1797–1877. A Political Life. Allen & Unwin. London, 1986. P. 197–198.

2533

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 482.

2534

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin s’ Press. New York, 2018. P. 413–414.

2535

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2004. С. 483.

2536

Там же. С. 483.

2537

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 584.

2538

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 225.

2539

Там же.

2540

Там же. P. 226.

2541

Там же. P. 225.

2542

Там же. P. 227–228.

2543

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 228–229.

2544

Там же. P. 229.

2545

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 552.

2546

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 400.

2547

Там же. P. 400–401.

2548

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 554. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 734; Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 401.

2549

Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 501. См. также: Raphaël Dargent. Napoléon III: L’Empereur du Peuple. Grancher. Paris, 2009. P. 353; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 734–735.

2550

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 552.

2551

Там же. P. 553, 554.

2552

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 402. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 554.

2553

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 554. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 402.

2554

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 584. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 553.

2555

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 585.

2556

Там же. P. 585. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 553; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 733.

2557

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 585.

2558

Там же. P. 585–586.

2559

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 555.

2560

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 586.

2561

Там же. P. 586. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 407.

2562

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 586.

2563

Там же. P. 586. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 407.

2564

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 586. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 407–408.

2565

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 587. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 408.

2566

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 587.

2567

Там же. P. 587.

2568

Там же. P. 590.

2569

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 419–420.

2570

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 590. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 410.

2571

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 419.

2572

Там же. P. 422.

2573

Там же. P. 422.

2574

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 588.

2575

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 419–420.

2576

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 590. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 739.

2577

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 590–591.

2578

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 419–420. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 590; Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 410–411; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 739–740.

2579

Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 557.

2580

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 410.

2581

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 421–422.

2582

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin ’s Press. New York, 2018. P. 421–422.

2583

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 411. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 558.

2584

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 411. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 741.

2585

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 411. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 741.

2586

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 591.

2587

Там же. P. 593.

2588

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 593.

2589

Там же.

2590

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 513. См. также статью: «Louis-Napoléon Bonaparte (1856–1879)» в Wikipédia (адрес в сети Интернет: https://fr.wikipedia.org/wiki/Louis-Napol%C3%A9on_Bonaparte_(1856–1879)#cite_note-21).

2591

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 595.

2592

Там же. P. 596.

2593

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 597–598. См. также: Historical Dictionary ofthe French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 514.

2594

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 598.

2595

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 598.

2596

Там же.

2597

Ассега́й (ассагай) — название разновидности копья, применявшегося у народов Южной и Юго-Восточной Африки.

2598

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 514. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 416; Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 598–600.

2599

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 236–237.

2600

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 600. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 416.

2601

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 601.

2602

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 607.

2603

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 611.

2604

Там же. P. 614. См. также: Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 416–417; Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 514.

2605

Fenton Bresler. Napoleon III: A Life. Carroll & Graf Publishers, Inc. New York, 1999. P. 417. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 615; Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 764.

2606

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 238.

2607

Там же.

2608

Theo Aronson. The Fall of the Third Napoleon. Thistle Publishing (eBook). London, 2014. P. 239.

2609

Там же.

2610

Там же.

Content

Алексей Бабина
Наполеон III
Триумф и трагедия

Пролог

Глава 1 Наполеон Бонапарт. Родители

Глава 2 Рождение и детство

Глава 3 В эмиграции. Арененберг

Глава 4 Страсбург

Глава 5 Булонь

Глава 6 Узник замка Ам

Глава 7 Принц Луи Наполеон

Глава 8 1848 год. Гражданин Луи Наполеон

Глава 9 1848 год. Президент Луи Наполеон

Глава 10 Принц-президент: «Римский вопрос» и правительство

Глава 11 Принц-президент: Coup D’état

Глава 12 Император Наполеон III

Глава 13 Императрица Евгения. Реформы. Реконструкция Парижа

Глава 14 Крымская война

Глава 15 Принц Империи. 14 января 1858 года

Глава 16 Пломбьер. Война в Италии

Глава 17 На пике могущества

Глава 18 «Мексиканский проект». Алжир. Угроза с востока

Глава 19 La Fête Impériale. Либеральная империя

Глава 20 Июльский кризис. Война с Пруссией

Глава 21 Катастрофа. Седан

Глава 22 В плену. Чизлхерст

Эпилог

Список использованной литературы

На русском языке

На английском языке

На французском языке

Иллюстрации

Примечания