Марк Леонович Уральский

«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие

И верность нужных впечатлений

(а впечатление везде)

найдет в себе художник-гений

на лучшей собственной звезде.

Анатолий Зверев

Что вообще такое: идиллический период? Это когда «застой», когда спокойно, безмятежно, жизнь красиво «стоит», «стоит», а не трагически трещит, ломаясь и разрываясь.

Эдуард Лимонов

Я – непризнанный брат, отщепенец в народной семье.

Осип Мандельштам

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© М. Л. Уральский, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Глава 1. Сосуды

Мы прилично сидим, вечеряем за круглым столом, под разлапистой елью. Угощение выставлено обильное: золотистый куриный бульон, жареный картофель, посыпанный темно-коричневыми бусинками свиных шкварок, желтобрюхие бочковые огурцы, толстомясая, отливающая серебром с чернью, селедка, радующий своим многоцветием салат «оливье» и вдобавок ко всему этому великолепию розоватый, в мясных прожилках шпик, крепко подмороженный, а затем наструганный тонкими просвечивающими пластинками.

Мой сосед по даче, Валерий Силаевич, физик-ядерщик и по совместительству философ, настроил себя на возвышенный лад. По всему видно было, что собирается он нынче сполна насладиться уникальными результатами нашего с ним похода в близлежащий поселок Ратово, где благодаря счастливому стечению обстоятельств места и действия приобрели мы вчера три бутылки водки.

Наравне с продуктами питания водка считалась тогда дефицитом. Продавалась она не иначе как одна бутылка в руки, причем ни количество рук, ни объем посуды не оговаривались. Оттого счет велся исключительно на головы. Одна достаточно умудренная жизненным опытом голова за свою кровную наличность могла приобрести одну бутылку популярного алкогольного напитка, и не более того. Нам, однако же, повезло – по случаю, в котором Валерий Силаевич усматривал промысел Божий, приобрели мы аж целых три бутылки, причем нестандартного розлива – по 0,75 литра.

Дело обстояло таким образом. Под вечер, когда жара спала, посетила нас с Валерием Силаевичем одновременно счастливая идея: ознакомиться с ситуацией по части спиртного в поселке Ратово. По слухам, распространяемым знатоками, в винном магазине неподалеку от озера происходили всяческие чудеса. Авось, и нам повезет, сопричастимся.

– Делая что-либо бесполезное, следует ограничиться самым необходимым, – сказал Валерий Силаевич, – потому ничего лишнего с собой не берем: ни жен, ни пустой посуды.

И пошли мы, солнцем палимы, прихватив с собой имевшуюся у нас денежную наличность, кожаную сумку и Пусю. Последний был здоровенным котом, который отличался степенностью, рассудительностью, а за общим столом восседал обычно на собственном стуле. Вдобавок ко всему Пуся был приучен ходить на поводке.

Шли мы сосновым лесом по широкой, теплой, хорошо утоптанной хвойной тропе, цепко схваченной с обеих сторон зарослями малины.

Худая золотистая белка неожиданно выпрыгнула из леса, уселась в солнечном пятне на дороге и уставилась на нас выпученными черными глазенками. Пуся рванулся было к ней, но затем остановился и тоже сел, выказывая тем самым, что такое выдержка и самообладание, когда самого тебя ведут на поводке.

Рассмотрев нас как следует, белка прищелкнула и рванулась в кусты, Пуся, не совладав с собой, за ней, а мы – за Пусей.

Раздвинув густые ветки, увидел я покинутое птичье гнездо. На дне его коричневела обросшая паутиной корка из сопревшей хвои, а в ней, поблескивая гранями, одиноко стоял пустой стакан. Пуся с интересом обнюхал гнездо, затем стакан и, исполнившись отвращения, брезгливо зашевелил усами.

– Что, брат, не нравится? – спросил Валерий Силаевич, – понятное дело, пустой сосуд. Однако же каждый сосуд придает форму тому, что его наполняет, как тело для души. Чует мое сердце, что этот сосуд – знак надежды.

А знаешь ли ты, что на языке Каббалы человек есть сосуд, «кли», стремящийся, причем порой неосознанно, к заполнению Божественным светом? При абсолютном заполнении «кли», что, понятное дело, невозможно, возникает состояние сопричастности с Творцом, т. е. максимального наслаждения. При «недоливе» же человека мучают чувства горечи, раскаяния и стыда. Чтобы сократить бесконечное удаление от Творца, «кли» накладывает запрет на удовлетворение своих желаний.

Суть запрета состоит в том, что одушевленное создание, желая получить свет от Творца, само, без понуждения, отказывается от получения этого света, скрываясь от него за завесой. Свет же все равно стремиться войти в «кли», ибо такова его сущность – услаждать. Но теперь, когда запрет преодолен, наслаждение многократно возрастает.

Откинув назад массивную голову, Валерий Силаевич начал декламировать нараспев:

«И даже мертвое или кажущееся таким не должно

ли прозреть связью с бесконечным в эти дни?»

Со стороны казалось, что он впал в транс. Дымчатые зрачки его расширились, приобрели такой же зеленоватый, как и у Пуси, оттенок и остекленели.

Однако же через минуту он вновь вернулся на суровую стезю отечественного практицизма, словно демонстрируя, что какой бы возвышенной, т. е. оторванной от так называемой реальной действительности ни была мысль, в конечном итоге она все равно принадлежит миру действия.

– Ну что же мы тут застряли? Надо дальше идти да побыстрей. Давай, Пуся, поднимайся.

Пуся встал, потянулся, затем выгнул спину и, прищурившись, оценивающим взглядом оглядел нас с ног до головы. Чувствовалось, что к словам Валерия Николаевича относится он скептически и хотя, конечно, пойдет с нами дальше, но насчет практицизма имеется у него своя, не менее оригинальная точка зрения.

и жизнь уходила в себя как дорога в леса

и стало казаться её иероглифом

мне слово «здесь»

и оно означает и землю и небо

и то что в тени

и то что мы видим воочью[1]

Розоватая поверхность Ратовского озера, подернутая серебристой рябью, была на редкость тиха и пустынна. Ни скрипа уключин тебе, ни кокетливого женского визга, ни лихого мужского гогота, ни гордых лебедей, ни задумчивых рыбаков… В большом парке над озером, который мы прошли насквозь, гуляющих тоже не наблюдалось. И только у винного магазина, перед закрытыми дверьми толпился народ – по преимуществу хмурые особи мужского пола, человек эдак тридцать. И мы встали в хвосте очереди.

– Все на этом свете можно представить себе как водоворот случайностей, – сказал Валерий Силаевич, с тоской разглядывая очередь. – Ты крутишься в нем и считаешь, что это и есть реальный мир. Но когда удается выпрыгнуть из повседневной суеты, приходит понимание, что никакой реальности, в сущности, нет. А все потому, что на мгновение удалось тебе увидеть иное измерение бытия, и теперь ты знаешь нечто большее, чем другие. Эх, если бы кто мог точно сказать, что будет!

При последних словах Валерия Николаевича гражданин в широкополой соломенной шляпе, стоящий чуть впереди и казавшийся полностью погруженным в собственные мысли, повернулся к нам, выказывая явное желание завязать разговор.

– Знатный котик у вас однако, – уважительно сказал он, – и надо же, на поводке ходит, что твоя собака! Сразу видно, что интеллигент. Может, еще и потребляет?

– Нет, воздерживается, комплекция ему не позволяет, – ответил Валерий Силаевич, оглядываясь на Пусю, который всем своим видом демонстрировал принципиально отрицательное отношение к происходящему вокруг действу.

– Это правильно, – согласился гражданин в шляпе, – уж больно в «ней» калорий много, а если еще и с закуской, то совсем беда. Потому «кушать» надо меньше, нас к этому партия и правительство все время призывают. Да что толку, упрям уж больно народ. Особенно доказательный пример дает опыт сельского хозяйства. Все хотят там с ног на голову поставить. А самое главное из виду упускают: каждый севооборот, будет ли он многопольный или простой, основан на отношениях метабиоза между злаками.

И он строго, со значением посмотрел на Валерия Николаевича, давая тем самым понять, что распознал в нем человека культурного.

Виноградари и виноделы!

Свободные труженики свободного Вертограда!

Эван – эвоэ!

За истекший период

урожайность, к сожалению, несколько снизилась.

Нельзя отрицать и некоторого

ухудшения качественных характеристик

выпускаемой нами продукции.

Отрицательная динамика не может нас не тревожить, но —

Эван-эвоэ! —

Вопрос о праве на землю и вопрос о форме собственности

Наконец-то положительно решены

и надлежащим образом юридически оформлены,

Есть все основания надеяться —

Эван-эвоэ! —

На преодоление негативных тенденций в самом близком

будущем!

Теперь наконец-то мы сможем

развивать хозяйство

на научной основе,

с привлечением самых передовых

и высоких технологий!

Отдел инноваций подготовил уже целый ряд —

Эван-эвоэ! —

интереснейших предложений!

Для их внедрения

Нам необходимы, конечно же,

крупные инвестиции,

но, дамы и господа,

но товарищи дорогие,

уже достигнута договоренность

о продаже контрольного пакета акций

одному очень крепкому хозяйственнику!

Самому крепкому!

Настоящему Хозяину!

А теперь

Эван эвоэ!

—

К столу![2]

– Да, при Настоящем Хозяине все по иному было. Он за качеством, ой как следил, не то что нынешнее начальство. Мне отец покойный так рассказывал: «Царя последнего, Николашку, народ попер, мол, потому, что он во время войны с Германцами продавать «ее» запретил. Товарищ Сталин, тот, наоборот, разрешил, и при том нужной крепости».

Сейчас об этом не любят писать, но среди большевиков, тоже ренегаты имелись – Рыков, например. Начали они при нэпе народ гадостью всякой травить, «рыковка»[3] называлась. Крестьянство особенно пострадало, даже пьяные бунты были.

Но когда тов. Сталин самолично за это дело взялся, их всех разоблачили, а сам уклон тот зловредный на корню ликвидировали. Заодно и с нэпом покончили, и стали повсеместно развивать колхозный строй, чтобы рабочему человеку жилось вольготней.

Народ не на чужого дядю стал работать, а на Державу. Вкалывали крепко, но духом были сильны!

Сталин

Молодой человек

Приятной наружности

Волосы пепельные

Нос прямой

Глаза голубые

Стан стройный и изящный

Узкая талия

Широкие плечи

Рост 182 сантиметра

Вес 8о килограмм

Размер обуви 46

Под своей властью

Имел державу

Насчитывающую

200 миллионов человек

сопричислен к Богам[4]

Тут слащаво-патетическая интонация в речевом потоке гражданина сменилась на крикливо-раздражительную:

– Балоболы разные любят колхозы ругать, а вы посмотрите на наших-то окрестных куркулей. На молодом луке да редиске тысячи делают! А мы, рабочие, что можем? – с одной только голой зарплаты сильно не разбежишься. Из-за ревизионистских тенденций, что в нашем обществе процветают, по иной спирали социалистическое развитие пошло: крестьянство богатеет, а городской пролетариат, на котором вся советская власть держится, нищает. Вот какие дела у нас творятся!

Он хотел еще что-то добавить, но затем решил сделать паузу, чтобы понять каково наше отношение к услышанному.

– М-да, недаром мудрые люди советуют: «Отдались от дурного соседа, не связывайся с нечестивым и не отчаивайся при бедствии», – вздохнув, сказал Валерий Силаевич и, нагнувшись, почесал Пусю за ушами.

Гражданин в соломенной шляпе тотчас же придал своему бугристому лицу строгое выражение и заметил, стараясь, как бы подвести черту под разговор:

– Нынче все больше про перегибы норовят говорить. И я помню как прежде:

Огнём

Ружейными залпами

Артиллерийской лавиной

Грохотом танков

Голодом холодом

Выкорчевывали из нас

Все человеческое

Гнали на убой

Как скот

На мясокомбинат

Им. Микояна

Судьба или злой рок

Что вами руководило

Одних вы душили

Ночью в постелях

Других изводили ядом

На восточный манер

Третьих тащили

В гемонии[5] крюками

Сбрасывали со скал

Четвертых

Давили автомобилями[6]

– Интересный, однако, у вас разговор идет, – вступил в беседу стоящий сбоку от Валерия Силаевича, солидный, крепкого телосложения мужчина, с добродушным, немного помятого вида лицом. – Сталинские времена, конечно, не в пример нынешним суровые были. Большевики круто за дело взялись, и пока все старье не разломали, да не перелопатили, покоя никому не давали. История моей фамилии, а мы из здешних крестьян происходим, наглядный тому пример.

Папаню моего со всей родней загнали в колхоз, где они ишачили на советскую власть от зари до зари. При этом жили впроголодь, потому что все у них забирали. Председатель колхоза фамилию нашу не любил – за то, что в НЭП разжились маленько. Башковитые мои родственнички были да увертливые, оттого и попали в подкулачники.

Тиранили их по черному: без выходных вкалывать заставляли, а как что – сразу по мордасам. И понял мой папаня, что помрет, как тягловая скотина, если не сбежит из рабства этого колхозного в город.

Как-то раз увидел отец, что милиционер местный, пьяный, конечно, в дымину, лупит с отмашки брата его меньшого и орет: «Я тебя, кулацкая морда, в грязь втопчу». Тот стоит, не шелохнется, куда тут денешься – попал.

Закипело у отца все в душе, и он милиционера этого вилами как саданет! – и так вышло, что сразу насмерть. Братец его совсем духом пал и скулит: «Что ж ты наделал! Теперь нас точно всех сошлют или расстреляют».

Но отец не растерялся. «Не вой, – говорит, – мы его сейчас так картинно изобразим, что подумают, будто он сам по-пьяни на вилы наскочил».

Забросили они тело на стог сена: словно миллиционер туда сам, накушавшись до беспамятства, бухнулся и насмерть себя вилами приколол. И так аккуратно это представили, что ни у кого из односельчан и сомнений никаких не возникло.

Прошло какое-то время, и вот тебе новая напасть. Подрался меньшой брат с одним мужиком – тоже родственничком нашим. Дело это обычное, с каждым может случиться. Но тут народ набежал, стали разнимать. Отец начал усовещать брата: «Зачем ты бьешь ближнего твоего?» А тот в сердцах возьми да и брякни: «Чего лезешь не в свое дело! Кто поставил тебя начальником и судьей над нами? Ну и что с того, что ты старший! Это не значит, что тебе все дозволено. Не думаешь ли убить меня, как убил милиционера?»

Народ окружающий не очень чего понял, поскольку дело было шумное, и никто к друг дружке не прислушивался. Но отец мой перепугался и подумал: «Верно, узнали об этом деле». А если пока еще и не узнали, то при случае заложит меня меньшой брат, как пить дать, заложит».

И решил отец, что теперь ему непременно надо из деревни бежать и где-нибудь схорониться, пока все не уляжется.

Пошел он на следующий день в город, гвоздей прикупить, но с тайной мыслью – назад не возвращаться.

На пути в город попался ему колодец и захотел он воды напиться. Подошел и видит такую картину: молодая девка пришла воды набрать, а озорники местные к ней прицепились и нахальничают. Папаня мой, мужик справедливый и крепкий, за девку ту заступился, а она, понимая, что по дороге ему в отместку могут бока обламать, пригласила его к себе домой. Отец той девки, выведав из разговора, какая у папани беда стряслась, решил он ему посодействовать и отвел его в ближайший монастырь – их тогда еще не разогнали – к своему знакомому монаху, по прозвищу Семен-юродивый.

Монах этот, хоть и представлял из себя дурачка юродивого, однако же человек был многоопытный. К отцу моему почувствовал он симпатию и подучил его, как себя правильно вести. Заделал он ему язву на ноге, будто наколол отец где-то ногу и грязь занес, и велел тотчас в город, в районную больницу идти. В больнице, как увидели эту язву, то сразу положили папаню моего в стационар на излечение, посчитав, – так эта язва страшно выглядела! – что у него вот-вот общее заражение крови может начаться.

Пока отец в больнице лежал, он там всякие работы по хозяйственной части вызывался делать. То где подобьет чего, то подстругает, то подклеит… – он на все руки мастер был. И очень полюбился папаня больничному персоналу, в особенности, главврачу-еврею. Тот решил его после излечения при больнице завхозом оставить. Главврач – человек в районе авторитетный, сумел он для папани паспорт исхлопотать, прописал в городе и выделил ему в больничном хозблоке помещение под жилье.

Вот таким манером и стал отец мой городским жителем, и был тому очень рад, только по родным своим тосковал. В свободное время ходил он в монастырь к Семену-юродивому и тот его всегда утешал душевно.

Как-то раз говорит Семен отцу: «Тебе, чадо, надо в деревню свою идти, семью да родственников вызволять. Пускай тоже в город бегут, нечего им там маяться». Отец сначала испугался. «Как же это я, – говорит, – туда пойду, когда на мне такое дело весит. К тому же я разговоры строить не мастак, заикаюсь маленько, а председатель – уж увертливый, к нему надо с закрученным словцом подходить». Но Семен ему свою линию гнет: «Иди, – говорит, – ни о чем не тревожься, все у тебе получится, на то есть Божье соизволение. Говорить же за тебя брат твой меньшой будет. Ты только рядом стой, внимай всему вдумчиво и по ситуации действуй».

Взял отец отпуск, гостинцев накупил и маханул в деревню.

Приезжает и видит, что председателем новый мужик поставлен, старый не то угорел, не то утонул по пьяни. Ну, а жизнь идет все такая же, каторжная. И стал отец мой родню свою уговаривать: «Собирайтесь потихоньку, будем в город уходить, там житье не в пример колхозному, куда вольготней». Те сначала ни в какую, а потом призадумались, видят, что отец совсем другим стал, все при нем, явно в достатке живет.

«Хорошо, – говорит ему младший брат, – мы, положим, готовы уйти, но ведь не отпустят они нас просто так, с дерьмом сожрут. – «Ничего, – говорит отец, – самое главное, чтобы желание было, а там, Бог даст, и вырвемся на свободу».

И вот пошли отец с братом к председателю. Отец поздоровался только и молчит, а дядя, хоть и молод годами, говорить начал, не робеет. Мол, дорогой товарищ, видите, братец к нам пожаловал. Он давно уже в городе живет, паспорт у него исправный и работа подходящая – строитель новой жизни. Многому он чему там обучился для общественной пользы. Одна беда – родня его кровная, мы то есть, здесь остались. Скучает он по нам очень, оттого не может все силы положить на строительство социализма. Отпустил бы ты фамилию нашу в город, мы семейство дружное, нам поврозь жить никак нельзя.

Да, красиво дядя мой речь завернул, но только председателя не проймешь. «Не отпущу, – говорит, – у нас своих рабочих рук не хватает, сейчас будем производство кирпича организовывать, каждый человек на счету».

Так и ушли ни с чем, а председатель родне моей еще больше норму положил, да еще Комбед[7] подбил, чтобы своеволие свое идеологически обосновать. А те – сплошь бездельники, горлодеры да голь перекатная, что от зависти к чужому добру мать родную готовы в Сибирь упечь, и рады стараться. «Ты, – говорят, – жми их крепче, не то разъелись, других смущают, один вред от них».

Родственники стали, конечно же, отца укорять: «Это все из-за тебя, навел смуту, а нам теперь мучайся».

«Ничего, – говорит отец, – потерпите маленько», а сам думает, чем бы ему председателя достать, чтобы тот от решения своего отступился?

Пока думал он свою думу, да прикидывал всякие возможности, напали на деревню осы, и такие злые, что житья от них никому не было. Работать люди не могли, все покусанные ходили. Председателя тож, когда он чай с вареньем пил, оса кусанула, причем в самое больное место – за язык. От этого у него всю морду скособочило, чуть не помер. Хорошо, что отца моего позвали вовремя, и он, как его Семен когда-то научил, натер место укуса сахаром, потом уксусную тряпочку наложил, и полегчало председателю. Пока лечил отец председателя, тот ему райские кущи сулил. Мол, семейство твое отпущу по-хорошему и тебе награда будет. Но как полегчало ему, тут он сразу передумал. «Нет, – говорит, – нельзя вас отпускать, ценный вы народ, нам такие люди самим нужны».

Опечалился отец, но духом не пал. А здесь возьмись новая беда – загнила вода в местной речке, рыба вся в ней передохла и всплыла раздутая на поверхность. К тому же появились в деревне песьи мухи и настало для народа мучение великое: болезни желудочные пошли, язвы кожные да воспаления с нарывами. Скотину поить негде, падеж…

Позвал отца председатель и просит: «Помоги, Бога ради. Я тебя за то уважу». Отец вспомнил семеновский рассказ, как монахи в Новом Афоне, что на Кавказе, реку чистили и малярийного комара изводили, и по той же схеме велел здесь действовать. В добавок – благо, что в больнице кой-чему научился – приказал все мусорные кучи да выгребные ямы хлоркой засыпать.

Получилось все как нельзя лучше: в считанные дни перестала речка гнить, вода очистилась и мухи пропали.

Но председатель ожесточил сердце свое и на этот раз тоже не отпустил семейство наше.

Тогда сказал ему отец в сердцах: «Как ты подло поступаешь со мной и с родней моей, так и тебе воздастся». И правда, ударил вдруг по деревне град, и такой крупный, что побил все, что было в поле, от человека до скота. Весь урожай зерновых погиб на корню. Все ягоды и фрукты. Здорового яблочка, и того на дереве не осталось. Вдобавок начали в деревне младенцы помирать от какой-то неведомой болезни. Вообщем, хоть волком вой.

Но была в истории этой еще одна странность – из родни нашей никто не заболел: ни дети, ни скотина. И песьи мухи в избы к ним не залетали, и осы их не жалили.

Народ это, конечно, подметил и еще больше на фамилию нашу озлобился. Только и было слышно, как шипят: «Ничего им, гадам, не делается, еще больше жируют, а нам, хоть живьем в могилу лезь», – однако в глаза все это высказать или вред какой сородичам моим причинить почему-то боялись. Другое дело, что те сами день и ночь от страха тряслись, все ждали, вот-вот на них односельчане накинутся, и во всех бедах своих отца моего да дядю винили.

Районное начальство тоже озверело, поскольку колхоз считался показательным, а тут вдруг, ни с того ни с сего скотина мрет, младенцы мрут, весь урожай пропал, народ, того и гляди, взбунтуется. На лицо было явное кулацкое вредительство, причем сам председатель выглядел в этой связи очень подозрительно – не то активный пособник, не то злостный ротозей. Пора было крутые меры принимать.

Тогда понял председатель, что надо как-то изворачиваться, да с большим умом и хитростью, иначе ему крышка. Призвал он к себе моего отца с дядей и говорит им:

«Помогите мне и на этот раз, не то я вас, как отпетых кулаков и вредителей, советской власти сдам и все семейство ваше гадючье в Сибирь сошлют. А если подскажете мне, как отвертеться, то, черт с вами, уходите в город со всем своим добром».

Тут меньшой брат во всем блеске себя проявил. Он по природе своей был человеком хитроумным, недаром потом в адвокаты выбился. «Ты, – говорит, – одолжи в соседних колхозах скотину, да бумаги так представь, что несмотря на эпидемию, падеж у тебя невелик был. А из посевов градом только ячмень да лен побило, потому что ячмень выколосился, а лен осеменился. Пшеница да рожь, злаки поздние, они-то ведь уцелели, вот ты их и покажи. И еще упирай больше на всякие коллективные мероприятия, воскресник организуй, чтобы еще раз реку почистить, – тебе все это зачтется. А что младенцы мрут, так это не твоя вина, ты не доктор, пускай они почаще медперсонал из района на село шлют. Да и не очень-то их эти младенцы интересуют».

На том и порешили. Председатель еще покрутился маленько, повздыхал, но бумаги нужные для всего нашего семейства выправил и отъехали они в одну ночь все скопом в город.

Говорил отец, что председатель потом спохватился, опять передумал, хотел уже за ними погоню учинить, чтобы назад вернулись, да в это время комиссия из района нагрянула и ему не до того стало.

Вот какие дела на белом свете творились! Человек же, если всмотреться внимательно, он как сосуд – пока не наполнится до краев горем, терпит, а когда совсем захлестнет, с отчаяния на все горазд. И сейчас, куда не кинь, все не по правде идет, игнорируют русским мужиком как хотят!

– Что ж, перегибы всякого рода встречались, – сменив строгое выражение лица на кисло-печальное, сказал гражданин в соломенной шляпе, – с этим никто не спорит. А все почему? Окружение у тов. Сталина уж больно подлое было. Одни гниды.

Соратники

Маленков

Ни баба ни мужик

Молотов

Убийца тихоня

Каганович

Высокопоставленный доносчик

Калинин

Сморщенный старикашка

Берия

Официальный палач

И все же, товарищи, хорошего, героического высвечивается из тьмы того времени куда больше. Единым духом страна жила, авторитетные люди начальствовали и всенародным уважением пользовались. Сталин же был и им и нам – Великий Вождь!

При появлении вождя

Со всех сторон

Доносились

Ликующие клики

Радостные возгласы

Торжественные песни

Возвышенные оды

Хвалебные гимны

Торжественные речи

Восторженные тосты

Гордостью наполнялись

И трепетали

Сердца граждан

Свет

Исходивший

От любимого человека

Опалял и притягивал

Вдохновлял

На небывалые подвиги

Люди

Во имя вождя

Готовы были идти

В огонь

Жертвовать собой

И своими близкими

Умирать

Превращаться в песок

Если этот песок

Нужен

Для строительства

Новой жизни

Товарищ Сталин шагает

По благословенной земле

Озаряемый

Лучами

Восходящего солнца

Лицо возвышенно

И вдохновенно

Через руку

Небрежно перекинут

Коверкотовый макинтош

Справа и слева

Необозримые пашни

Вдали новостройки

Вот таким было оно – «Утро нашей Родины».

Что касается личной жизни, то и здесь тов. Сталин всем нам пример показывал. Жил скромно, как все, день и ночь в трудах, врагов в страхе держал, честных граждан поощрял… И за все это ему в сердцах людских вечная память!

Если бы

Не его величие

И слава

Доброта

И чистота помыслов

Разум

Воля

Отзывчивость

Огромного сердца

Мы бы все

Погибли давно

Как мухи

Как тараканы

Как кузнечики

Как айские хрущи

И прочие насекомые

Короче

Он нас спас

От великой погибели

Каждая страница

Биографии Сталина

Летопись всей земли

Скрижали нашего бытия

Высеченные

На камне времен

Свет

Источаемый

Любимым вождем

Бесконечен

Доброта

Ни с чем не сравнима

Воля железна

Дела его

Будут жить века[8]

Затем, почувствовав, видимо, что в восторгах своих перехватил через край, гражданин решил сменить тему и, обращаясь к Валерию Силаевичу, сказал:

– Ого, как ваш кот важно смотрит, словно понимает чего, ну вылитый наш профессор. Вы бы прибрали его, а то сейчас как попрут слонами, мать родную и ту вмиг затопчут. Гляньте-ка, народ уже в нормальную очередь сбивается.

Валерий Силаевич раскрыл сумку и, не говоря ни слова, быстро посадил в нее Пусю, который пережил этот неприятный для него момент с завидным достоинством. И мы встроились в очередь. Двери магазина раскрылись, кто-то крикнул: «Заходи, не суетясь!», и очередь нервно задвигалась.

Набились мы в магазин, сколько влезло, и опять ждем, но уже уверенней, раз запустили – значит будет. Однако все явно нервничали. Один гражданин с пустой авоськой в руке начал вдруг вещать торжественным голосом с некоторым даже чревовещательским подвыванием.

– Силен же будет русский народ, очень даже силен! – вопиял он, тыча свободной рукой куда-то в сторону от себя. Мы с Валерием Силаевичем огляделись, но ничего подтверждающего это заявление в предельно уплотненном пространстве винного магазина не углядели, скорее наоборот. Но гражданин с авоськой продолжал восторженно улыбаться и тыкать пальцем. И тут, проследив за направлением тычка, сообразил я, что причиной его бьющей через край национальной гордости является моя скромная персона. И лишь только потому, что одет я в шорты, вдобавок еще босой, ну и, конечно, при бороде.

Вообще-то в поселке Ратово мужские шорты не любили и к особям, облаченным в них, относились неприязненно, порой так даже враждебно. Старушки, особенно богомольного вида, так те просто неистовствовали: «Немолодой уже, борода как у попа, а без портков ходишь. Ишь ноги-то заголил!»

Я как-то раз не выдержал, обозлился и сказал одной такой старушенции: «Вы, маманя, сами с голыми ногами ходите и ничего, за грех не считаете, а мне почему нельзя, мои ноги, чем хуже-то будут?»

Тут вонючий вопль до небес встал: и как она меня, дурака, только не поносила, пришлось поскорей эти самые свои ноги уносить.

Что делать

Что говорить

Как сказать[9]

Однако же сегодня, стоя на прохладном бетонном полу, босой, разморенный от духоты да еще в шортах, неожиданно столкнулся я с угрюмым одобрением масс и, пожалуй, впервые почувствовал себя не отщепенцем в народной семье. А тут вдруг выходит продавщица и объявляет: надо, мол, помочь машину разгрузить, нет ли желающих? И пока все тупо молчали, соображая себе, что к чему, я на правах национального героя быстренько вызвался и Валерия Силаевича с Пусей за собой поволок, чтобы поразмялись, а то в духоте и угореть недолго.

Продавщица, хоть и была на вид люта, но к нам прониклась симпатией.

– Вы поосторожней будьте, с босыми-то ногами тут порезаться можно неравен час, вон сколько стекла битого пьяницы чертовы набросали.

И Пуся ее очень порадовал:

– До чего же он у вас важный да пушистый. И бывает же такое: на поводке ходит! Наверное, умен очень?

Я ей в ответ с горделивым достоинством отвечаю:

– Не беспокойтесь, прошу вас, справимся.

А про кота ничего не сказал, чтобы не сглазить. Однако Валерий Силаевич не утерпел, проболтался.

– Котик этот хорош не только тем, что умен и находчив, но еще и наличием у него стремлений. К примеру, мечтает он стать собакой или, если точнее выразиться, привить к своей кошачести некие собачьи качества. И главные из этих качеств есть отзывчивость, привязчивость и слепая любовь к человеку. Оттого-то он и на поводке ходить согласился, и когти на задних лапах по-собачьи не убирает.

Продавщица, много чего слыхивала, но тут слегка ошалела и по профессиональной привычке хотела было удариться в истерику. Потом, однако, передумала и решила на примере Пуси проявить отзывчивость.

И были мы вознаграждены: приобрели три бутылки водки да еще вне очереди.

«Надо захотеть. У всех в наш век “нет” свободного времени. В наш век все идет одно за счет другого, и когда человеку что важнее, то он и делает. Вот так мы находим время ухаживать за девушками и даже жениться».

(Из письма В.Я.Ситникова)[10]

Глава 2. Превращения

По дороге домой Валерий Силаевич вновь ударился в тонкую философию.

– Есть некоторое много, неопределенно протяженное многообразие, непрерывно изменяющееся, которое по отношению к нашим пяти чувствам находится в том же положении, в каком двупротяженное непрерывное пространство находится по отношению, скажем, к треугольнику… – вещал он, нежно прижимая к себе сумку с бутылками.

Физический мир, в котором в мы, так сказать, слава Богу, живем, и который воспринимаем всеми нашими пятью органами чувств – это лишь часть невообразимо огромной, бесконечной системы миров. Большинство из них духовны по своей природе, оттого они совершенно иные, нежели известный нам мир. Каждый из этих миров служит отражением другого, и наоборот, – сам отражается в ином мире, стоящем выше или ниже его, – изменяясь, преобразуясь и даже искажаясь под влиянием такого взаимодействия.

Потому так называемая реальность – все то, что мы видим вокруг себя, – белочки и птички, березки да клены, коты да собаки, взрослые и дети, Солнце и Луна… – и все, что дано нам в ощущениях, есть на самом деле результат взаимодействия различных областей мироздания. С другой стороны, в книге «Зогар»[11], которая полезна всякому, кто стремится просветить себя знанием, говорится: «Все высшие и низшие миры заключены в человеке; все что создано и находится в других мирах – создано для человека».

Потому, если я говорю тебе о «высших» или «низших» мирах, то имею в виду не их расположение относительно друг друга, а другие измерения бытия. Ибо в сфере духовного не существует обычных материальных характеристик, и слова «высший» и «низший» определяют лишь положение, занимаемое тем или иным миром в иерархии причин и следствий.

Согласен, это весьма трудно для поверхностного понимания, и требует некоторых умственных усилий. Когда я в институте квантовую механику изучал, то по началу никак не мог представить себе, как два состояния – частица и волна – сосуществуют одно в другом: неслиянно и нераздельно. Что они проницаемы друг для друга благодаря полному личному самостоянию и обладают самостоянием благодаря полной взаимной прозрачности.

В последствии я понял, как все это происходит, причем не только на формальном – здесь можно просто-напросто механически заучить, – а на бытийном уровне. Например, то, что вероятность проявления этих состояний согласно принципу дополнительности Бора детерминирована. Другими словами, она зависит от обстоятельств. Это казалось мне вполне очевидным, ведь все в жизни зависит от обстоятельств. А совокупность этих обстоятельств описывается неким числом. Велемир Хлебников, например, предложил такое определение:

«Истина рожденного в N-ном году обратна истине рожденного в n – 28-м году».

В квантовой механике число это и есть «квант». Однако меня другое волновало. Ибо, если каждую отдельно взятую жизнь представить себе как часть бесконечного пространства, заполненного внутренней необходимостью, здесь должны действовать законы подобные тем, что к квантовой механике приложимы. Но для «бытийной механики» должно быть еще одно, особое состояние, которое в квантовой теории не учитывается. Пытался я его на формальном уровне определить, через особый числовой ряд, да не ничего у меня не вышло.

Кстати, в книге «Зогар» изложены идеи о «первоначальной точке», в которой сконцентрировано все мироздание, и о ее постепенном расширении. И все это, заметь, вполне согласуется с современными космогоническими теориями сингулярности, «Большого взрыва» и «расширяющейся Вселенной»!

– Знаешь, Валерий Силаевич, я, честно говоря, от всей этой философии устал. Все-таки мы машину разгрузили, да и дорога не близкая. Давай-ка лучше наши дела обсудим.

– Ну что ж, согласен. Отвлечемся на время от вопросов высшего порядка и перейдем к рассмотрению персональных дел. Это очень даже к месту будет.

Мы с тобой ухватили в Ратовском магазине «три» бутылки по 0,75. И все это благодаря Пусе, оценили добрые люди его интеллект. А если бы случилось «чудо» и мы с тобой тоже смогли бы интеллектом блеснуть, то имели бы уже четыре бутылки, что составляло бы ровно «три» литра… – тут Валерий Силаевич остановился и резко подтянул к себе Пусю за поводок. – Куда это тебя несет, ну что ты там такого углядел? – спросил он строгим голосом.

Пуся, рванувшийся было в сторону от тропы, неохотно сел у его ног и с любопытством уставился своими глазами-блюдцами на большую поляну среди сосен, поросшую разномастной растительностью. По поляне шныряли какие- то личности обоего пола с полиэтиленовыми сумками в руках. Они сосредоточенно шарили в траве, что-то вырезали в ней и быстро клали к себе в сумку. Сухенькая старушка в шляпе с лиловыми лентами, курившая толстенную самокрутку, развернулась в нашу сторону.

Внимательно оглядев нас, и особенно кота, она состроила неодобрительную гримасу и злобно сплюнула. Глаза у нее были слезящиеся, безбровые, совсем пустые, с тускло-голубым отливом, как у травленого судака. И свидетельствовали они о том, что для их владельца уже наступил момент трансценденции Эго.

– Кажется, мы кому-то помешали, особенно Пуся, – сказал Валерий Силаевич. – Недолюбливает что ли эта дамочка котов? Есть же такие люди на свете – кошконенавистники. Нет, ты скажи мне, какого лешего они тут рыщут?

– Да все очень просто, грибки собирают. Пошли отсюда, чего зря людей нервировать, старуха уже дергаться начала.

– Это какие же здесь могут быть грибы, когда все вокруг да около вытоптано, да еще вече-ром?

– Хм, грибки эти особенные, «псилоцибины» называются. Точнее, они по способу их действия так зовутся, а самих грибов больше десяти видов будет. Самые известные из них – мухоморы. Из них, между прочим, можно «напиток Бессмертных» готовить, которой в индийских ведах прославлен. «Сома» называется. Только в отличие от самогонки рецепт, как эту «сому» делать, есть тайна великая. Потому кушают любители, как эта бабуля, например, грибочки эти в сыром виде и ловят себе кайф, да еще какой! Все «высшие» и «низшие» миры проявляются у них в сознании: как по отдельности, так и во взаимосвязи. И ощущение космического единства возникает, а вместе с ним – расщепление сознания и многократное переживание рождения и смерти. Можно поприсутствовать на встрече с архетипическими существами, пообщаться с представителями предыдущих воплощений, обитателями иных галактических миров…

Мне один знакомый поэт, Олимпов его фамилия, рассказывал, что за этим делом он как-то раз полностью потерял свою нормальную человекоподобную самоотождествленность и стал змеей, извивающейся в воде. Потом он почувствовал себя лягушкой и начал двигаться длинными, упругими бросками. Затем морским котиком. И в том и в другом состоянии вода ему очень нравилась и казалась естественной средой обитания, а земля была чем-то далеким, чужим и пугающим. Наконец он окончательно утвердился как змей, т. е. достиг такого «трансперсонального» уровня опыта, что смог войти в соприкосновение с потенциальной «змеиностью», заложенной в нем на стадии эмбриона и, как он уверяет, полностью отождествиться с ней. Когда же он выполз на землю и почувствовал, что она хороша, то возревновал к людям. Ведь он был змей, а они – «человеки»: алчные, жестокие, агрессивные, втянутые в круговорот активной деятельности, что ему по натуре всегда было глубоко чуждо, неприятно и даже враждебно.

Но нашел он на земле дивный сад, где стояла яблоня, а яблоки на ней были плодами запретными для человека и другой живности, потому что давали знание о добре и зле, т. е. о сущности бытия. Он же, как змей, был хитрее всех зверей полевых, ибо достиг состояния полной идентичности своей истинной сущности с истинной сущностью всех вещей и явлений. При том был он прост и приятен в обхождении, и имел красивую узорчатую шкуру с отливом.

Когда же повстречал он женщину, то сразу понял, что она есть сосуд скудельный, существо не стремящийся к просветлению, импульсивное, любопытное, отличающееся от животных лишь по внешнему облику. И стал он уговаривать ее, отведать чудных яблочек.

«Присмотрись-ка внимательно к этому дереву, – сказал он ей, – как оно прекрасно! А плоды его не только хороши на вкус, они еще содержат в себе Мудрость. Будущее принадлежит позжеродившемуся, ты же создана после всех творений, значит должна властвовать над миром. Поспеши же поесть плодов этих, чтобы отождествиться с замыслом Божьим, а не то Он создаст еще людей, и они будут властвовать над тобой».

Вот уже смотрит женщина на дерево другими глазами – теперь оно пробуждает в ней желание. Подполз змей к дереву, обвился вокруг ствола и начал трясти его. Затрепетало дерево, зашумела листва его: «Не смей дотрагиваться до меня, нечестивец!» А змею все нипочем.

«Я дотронулся до дерева – и не умер, – говорит он женщине. – Дотронься и ты. Удовольствие получишь, а риска никакого». Дотронулась она до дерева и появился призрак смерти перед нею. «Горе мне! – запричитала она. – Теперь я умру, а Бог сделает другую женщину и даст ее Адаму». И так разнервничалась, что съела машинально одно яблоко, потом еще одно, затем дала поесть яблок Адаму, накормила ими животных, птиц, и зверей.

Не поддалась искушению одна только птица Феникс. Эта птица и живет вечно, через каждые тысячу лет сгорая в пламени, выходящем из ее гнезда, и снова возрождаясь из пепла. Нынче Олимпов хочет отождествиться с Фениксом, но никак не выйдет на нужный уровень опыта, хотя очень старается – курит анашу, жрет все подряд медикаменты и еще колется какой-то дрянью. До того, бедолага, дошел, что его люди уже в глаза «Змей-Горынычем» зовут.

Да, кстати, когда ты о Пусе рассказывал, что хочет он, мол, особачиться, то подумалось мне, – может, он тоже эти самые псилоцибины потребляет? Я его часто в саду наблюдаю, как он в траве что-то вынюхивает, а потом жрет. Мне даже один раз показалось, что он мухомор нашел и облизывает его со всех сторон. Ну, а теперь эта «грибная поляна», чего ради он туда так рвался?

– У твоего поэта не отождествление, а смешение качеств в голове произошло. Глюки, муки и аггадические предания[12], – сказал Валерий Силаевич. – Однако здесь он прав. Не осуществись грехопадение, искуситель змей стал бы вечным слугою роду человеческому. Да-да! Каждому добродетельному человеку дано было бы в услужение по два змея, которые добывали бы для него из сокровищниц Севера и Юга жемчуг и всевозможные драгоценные камни.

Немного помолчав, он собрал в складки кожу на лбу и добавил:

– А на Пусю ты зря наговариваешь, – он к тебе лично с большим уважением относится. Конечно, будучи котом, он весьма любопытен и со странностями, как всякий интеллигент. Но что касается выхода за пределы собственного «я», здесь он весьма осторожен. Уж кто-кто, а он-то знает, что на самом деле нет никакой внутренней природы и что сущностью нашего сознания является пустота, свободная от всего.

– Да ничего я плохого про него не сказал! Подумаешь, мухомор облизывал, с кем не бывает.

– Нет, уж извини, у тебя явно имеются на его счет сомнения. Но могу тебя заверить, что основной упор он делает не на пожирание всякой дряни, пусть даже из любопытства, а на естественную саморегуляцию. Он-то как раз своей психике ничего лишнего навязать не стремится, в том числе и руководящую волю собственного «я». Наоборот, зачастую он просто выходит за его пределы, высвобождая свою психику, чтобы могла она сама управлять собой в соответствии с наиболее естественными для нее законами. В таком вот состоянии с ним все, что хочешь, можно делать – лапы в кулек завязывать, уши щекотать, все позволяет.

Однако для него это вовсе не означает полное отупение, т. е. абсолютную бесконтрольность мыслей и поступков, безответственность и безвольную реактивность. Он просто таким образом освобождается от эмоционального перенапряжения и всяческих там аффектов, которые возникают при чрезмерной привязанности к своему «я». Не в укор твоему поэту Олимпову будет сказано. Мне, кстати, с ним вот что не очень понятно: он, когда змеем был, сам этих яблок тоже отведал или как?

– Думаю, что не удержался, если не съел, то наверняка надкусил, и не одно. Уж очень он на дармовщину охоч. Иначе, посуди сам, зачем ему с Фениксом самоотождествляться? Это ведь даже и не птица, а сам черт не поймет что такое, крематорий с перьями. Нет, змей куда солиднее будет, его, по крайней мере, все боятся, а значит – уважают.

Но что касается трансперсонального опыта, как формы самопознания и слияния с универсумом, ты зря так привередничаешь, это дело стоящее. Недаром же в «Евангелии от Фомы»[13] сказано: «Когда вы познаете себя, тогда вы будете познаны и вы узнаете, что вы – дети Отца живого. Если же вы не познаете себя, тогда вы в бедности и вы – бедность». И еще в «Дао дэ дзин»[14]: «Знающий себя просвещен, побеждающий самого себя могущественен».

– Так-то это так, – со вздохом сказал Валерий Силаевич, – насчет цитат я не спорю. Что же касается опытов, то, конечно, они занимательны и, наверное, увлекают – ну, наподобие черной магии. Да и сам Олимпов твой какая-то, право, карикатура на Симона-волхва. Он, видать, чего только не наслушался и не начитался. Однако при том упустил из вида одно, вполне, на первый взгляд, безобидное соображение: человек по внутренней природе своей изначально содержит в себе все. Таков, согласно Библии, был замысел Творца. А потому, человеку, занимающемуся духовной практикой, очень важно избегать врожденных симпатий – не привязываться ни к добру, ни к злу.

Стремиться к добру, и избегать зла, созерцать пустоту, вступать в состояние концентрации, а тем паче самоотождествляться с иными мирами – все это преднамеренные действия. И от них может быть большой вред. Недаром сказано: «Разве может Бога найти испытатель». Олимпов уж точно не найдет и ничего путного не сочинит.

– Насчет Бога, может, оно и верно, а вот биографию себе Олимпов сочинил очень интересную. Он утверждает, что является незаконным сыном поэта-эгофутуриста Константина Олимпова, который в свою очередь был незаконным сыном поэта Константина Фофанова. Как ни странно, но папашины «поэзы» он цитирует куда чаще, чем плоды собственного творчества:

Олимпов Родил Мирозданье.

Бессмертная Жизнь Клокочи.

Великое Сердце Страданья

Безумную Лиру Звучи.

Мы подошли к железнодорожному переезду и встали у шлагбаума, выжидая пока пройдет тяжело груженный товарный состав. В багровых отблесках закатного солнца мимо нас проносились платформы, заставленные зачехленной военной техникой, слоноподобными контейнерами и дугообразными пандусами, на которых переливались радужными тонами новенькие разноцветные «Москвичи». Затем пошли загадочные, сверкающие никелем, пломбированные вагоны, потом «теплушки», копры, цистерны…

Благодаря своей пестроте и разнообразию зрелище было и развлекательным и впечатляющим. Откуда не возьмись, вокруг собралось достаточно всякого праздного народу – в основном дачников. Все с живым интересом – кто, восторженно улыбаясь, кто, с хитринкой балагуря, а кое-кто, задумчиво хмурясь, – разглядывали проходящий состав, которому, казалось, не будет конца.

Среди этой безалаберной, небрежно одетой публики, выделялся жилистый пожилой гражданин в военной униформе допотопного образца, без погон, но при широкой портупее, – обладатель «утиного носа», деревянной ноги и небольшой кудлатой собачонки из породы «моя мама всех любила».

Звали его Иван Федорович, а собачонку Жулик, и были они в наших краях особами известными и уважаемыми. Иван Федорович числился главным водопроводчиком, т. е. начальствовал над какими-то личностями, которые появлялись невесть откуда и столь же внезапно исчезали в небытии. По словам Ивана Федоровича в трезвом состоянии умели они делать любую работу, даже телевизоры чинить. Да вот беда, подобное состояние являлось для них большой редкостью. Потому серьезной работы они обычно не делали, а выслушивали мудрые распоряжения Ивана Федоровича, приносили «чего нужно», держали «что указано», тянули «как можно» и т. д.

Все они, и в особенности Иван Федорович, прекрасно ориентировались на местности, слыли большими знатоками по части «Что? Где? Когда?» и охотно направляли на «путь истинный», всех желающих выпить. Собственно, по прямой наводке Ивана Федоровича, подкрепленной авторитетным мычанием его трудового коллектива, и направились мы в Ратовский магазин.

Иван Федорович осмотрелся, словно желая убедиться, что народ реагирует в конкретных обстоятельствах должным образом, и, завидя нас, придал своему лицу еще более «ответственное» выражение.

Жулик, которому явно было скучно, радостно завилял хвостом и полез было целоваться, но увидев Пусю, сразу же скис. Взгляд его добродушных, живых, коричневых глаз изменился, стал жалобный, просительный. Прижав уши, поджав согнутый по дуге, пушистый, весь в репьях хвост, и, на всякий пожарный случай, прислонившись к деревянной, обшитой добротной кожей культе Ивана Федоровича, он с почтительным подобострастием воззрился на Пусю.

Сидя на поводке, Пуся даже и бровью не повел в сторону Жулика. По всему было видно, что волнует его в данный момент лишь происходящее на железной дороге, где товарняк демонстрировал «телячьи» вагоны, откуда, онемев от ужаса, выглядывали изможденные бычьи морды.

А покамест работа мысли

доставляет эстетическое удовольствие,

давайте прикинем: что, если

обратиться к области совести?[15]

Вообще-то отношения Пуси с местными собаками складывались до сих пор вполне гармонично, никаких серьезных конфликтов на почве расового антагонизма не возникало. Его все знали, считали, по-видимому, своим, уважали и даже побаивались. И вот только с Жуликом вышла осечка, из-за сущей в сущности ерунды, или, правильней сказать, по глупости.

Пришел как-то раз Иван Федорович к Валерию Силаевичу водопроводные трубы проверять – это у него «профилактику делать» называлось, ну и Жулик с ним по своему обыкновению увязался. Время было послеобеденное. Валерий Силаевич стоял на террасе и с задумчивым видом рассматривал на просвет пузатую бутылку с какой-то темной жидкостью.

Бутылка эта, как потом выяснилось, была подарочным армянским коньяком «Отборный», который считался без вести пропавшим. Но по счастливой случайности сей достойный напиток и содержащая его емкость материализовались в тот день в дальнем углу старинного резного буфета, куда Валерий Силаевич, мужчина довольно-таки упитанный, обычно не заглядывал. Однако, услышав надсадное Пусино мяуканье, шедшее из недр плотно закрытого буфета, посчитал он за первейшую необходимость слазить туда, чтобы вызволить бедолагу. И вот, был вознагражден за труды неожиданной находкой.

Пуся, со своей стороны, тоже был доволен: как ни как, помог человеку, а заодно избежал опасности остаться на ночь в буфете, который всегда манил его своей неизведанностью, но где, увы, как оказалось, приличным продуктом и не пахнет. Он воспринял эту досадную историю как «опыт жизни», к которой всегда следует относиться скептически:

«Ты имеешь право только исполнять свой долг, но плоды твоих действий, увы, не принадлежат тебе. Потому не следует рассматривать себя как причину результатов своей деятельности, какими бы значительными и полезными они не были».

Чтобы освободить себя от эмоционального перенапряжения и связанных с ним аффектов, он почел за благо, достичь состояния «высшего безразличия». Уютно расположив свое тело на ступеньках крыльца, он превратился в совершенно нейтральное, но при этом наблюдающее и ждущее существо.

Он чувствовал себя так, словно попал в какой-то странный, неведомый и совершенно чуждый ему мир. Все цвета и оттенки здесь другие: солнце – фиолетовое, трава – оранжевая, тени – коричневые с голубизной, по пурпурному небу скользят зеленоватые облака, вдали пламенеют высокие горы…

Вдруг на оранжево-коричневой лужайке появились какие-то существа. Они излучали ослепительно яркий свет, из-за чего их невозможно было хорошо рассмотреть. Казалось, что они напрямую, без каких-либо звуков, передают свои мысли, которые высвечивались в мозгу как пестрые картинки. Только вот изображение слишком размытое, надо все время сосредотачиваться, чтобы его фокусировать. Ага, вот что они говорят:

«Тот, кто думает, что живое существо может убить, и тот, кто думает, что оно может быть убито, заблуждается, так как истинное «я» не может убить или быть убитым».

Вдруг одно из существ, то, что поменьше, скачками двинулось в его сторону, и картинка угрожающе забилась, испуская отрывистые яркие цветовые пятна. Он почувствовал опасность: «Конечно, каждый вынужден действовать в соответствии с главными качествами, данными ему от природы, а всего-то их три – добродетель, страсть и невежество – и они суть различные виды влияния, которое осуществляет иллюзорная материальная энергия на живые существа, – подумал он. – Потому никто не может удержаться от деятельности, даже на мгновение, а жаль. А если кто и удерживает себя от действия, но при этом его ум привязан к объектам чувств, то он просто притворщик, и несомненно сам себя обманывает. Значит, надо реагировать, причем решительно и быстро, а, встав на тропу войны, быть твердым в своих намерениях, и преследовать только одну цель. Ибо сказано: «Сражайся во имя долга, не думая о радости и горе, о потерях и приобретениях, победе и поражении».

И Пуся ринулся в бой, превратившись сперва в когтистого орла, а затем в ягуара, прыгающего и нападающего с открытой пастью.

Отчаянный вопль Жулика, слившийся с истошным кошачьим мяуканьем, заставил меня выскочить из дома. Картинка, что представилась моему взору была поистине впечатляющей.

Светило ласковое солнце. Над газоном порхали пестрокрылые бабочки, вертелись юркие пчелы, неторопливо вились солидные, отливающие золотом и бронзой шмели. Молодая, нетронутая еще иссушающим летним жаром трава радовала глаз своим многоцветием. Листва на деревьях дразнила сочной зеленью, облака манили нежной, бирюзовых тонов прозрачностью, а шершавые стволы сосен – янтарным блеском загустевающей смолы.

На ярко-желтых ступеньках террасы своей дачи, выкрашенной почему-то в васильковый цвет, с увесистой золотисто-коричневой бутылкой в протянутой руке застыл Валерий Силаевич, поодаль, втянув голову в плечи и задрав до невозможности свой утиный нос, стоял, оскалившись, как в столбняке, Иван Федорович, а по усыпанной свежим песком садовой дорожке с воем несся обезумевший Жулик. На грязно-серой спине его, крепко вцепившись зубами в мохнатый загривок, восседал Пуся и лихо, вразмашку работая передними лапами, драл ему морду, явно стараясь при том, попасть в глаза.

Через секунду Жулик, высадив головой штакетину в заборе, вылетел за пределы участка и скрылся из виду.

– Вот те, мать честная, какие дела творятся! И как вы прикажете это понимать? – сказал, пришедший в себя первым, Иван Федорович, обращаясь с этим вопросом исключительно ко мне. – И что это такое на белом свете происходит? Рабочему человеку места нигде нету – ни для труда, ни для отдыха.

Тут он развернулся в сторону Валерия Николаевича и вновь остолбенел, с изумлением уставившись на крыльцо, где в прежней позе безмятежного покоя, небрежно разбросав толстые лапы, как ни в чем не бывало, возлежал невесть откуда и когда явившийся назад Пуся.

Радостно, что произошли изменения

В комсомоле и в Продмаге № 42.

Но медлительный, проникнутый мессианскими токами

Крик лангусты (вне игры)

Дал (наконец-то!) успокоение травм и комплексов.[16]

Не знаю, сколько прошло времени, но когда Валерий Силаевич вдруг заговорил и я, придя в себя, вновь оглянулся по сторонам, матовое окошечко на фронтоне его дачи было уже окрашено ультрамариновым цветом вечера, и мягкие теплые тени залегли по всему саду. Все осталось на месте, и в то же время преобразилось до неузнаваемости, словно свет из прямого стал отраженным, а все предметы проецировались на невидимый полупрозрачный экран. На какое-то мгновение увидел я себя совершенно по другому: одиноким, предоставленным самому себе, отделенным от мира полупрозрачной пеленой, скрывающей меня от посторонних глаз. Однако при том я чувствовал и понимал, что те, другие, посторонние, тоже скрыты от меня – так, словно стоят они за шторами и, как и я, наблюдают – наблюдают за мной.

– А что, Иван Федорович, не пора ли нам всем выпить да закусить, чем Бог послал? – жмурясь, как кот, сказал Валерий Силаевич. – Взгляните-ка на этот сосуд, в нем коньяк, и причем отборный. И что особенно важно – отобран он у Вечности, где затерялся было в темном углу неведения.

– Да нет, спасибо за предложение. Я, пожалуй, пойду, что-то нынче время слишком уж быстро пролетело, и все впустую. Мне еще Жулика надо будет отыскать, утешить, ведь он за пустяк чуть глаз не лишился, – тут Иван Федорович хмуро, с плохо скрываемой злобой посмотрел на Пусю. – Нет, не до угощений мне ваших сегодня, благодарю покорно.

– Что касается Жулика, то поступок его выглядит как обыкновенная щенячья глупость. Но, если копнуть глубже, то не исключено, что сам черт подбил Жулика на столь мерзкую кухонно-посконную выходку, – сказал Валерий Силаевич задумчиво. – Ведь по-другому как объяснишь? Не может же подобная гнусность просто так в голову прийти – пугануть лаем спящего Пусю! Впрочем, уважаемый Иван Федорович, что происшествие это пойдет Жулику только на пользу, да и нам с вами, не исключено, что тоже. Я чувствую, что вы со мной в этом согласны, не так ли?

– Что-то я вас совсем понимать перестал, уж очень вы мудрено изъясняетесь. И ведь вроде бы и не пили, а только собираетесь, – угрюмо сказал Иван Федорович. – А это все оттого, что вы переутомились за день, и теперь вот следует маленько отдохнуть, расслабиться, – и Валерий Силаевич с благодушной улыбкой великана из волшебной сказки покрутил в руках бутылкой «Отборного». – Не откажите же нам в компании, милости прошу.

– Право слово, не знаю, что и делать. Вроде бы домой пора идти, да еще собаку искать… – и Иван Федорович, выказывая всем своим видом состояние мучительного раздумья, почесал свой утиный нос.

Валерий Силаевич, продолжая как ни в чем не бывало добродушно улыбаться, спустился вниз, взял Ивана Федоровича под руку и, внимательно глядя ему в глаза, произнес:

– Обычно человек испытывает неловкость, когда имеет необходимость в получении помощи от другого. Поэтому, например, будучи голодным и, попав в чужой дом, он сначала отказывается от предложения – присесть за стол и откушать. Затем, – продолжал Валерий Силаевич, – после многократных приглашений, когда ясно становится, что согласием своим разделить трапезу, окажет он удовольствие хозяину дома и даже услугу, человек этот уступает – садится за стол, ест и пьет с наслаждением. Ибо, отклонив многократно предложение откушать, превратил сей человек получение дармовой пищи из чужих рук в оказание услуги ближнему своему, и чем больше съест и выпьет, тем больше удовольствия окажет он хозяину. У хасидов[17], и в Каббале этот шаг называется «ор хозэр». Поэтому пойдемте-ка, Иван Федорович, в дом, «ор хозер» вы уже создали, можно и понаслаждаться.

При последних словах Иван Федоровича аж передернуло.

– Ну вас к черту, – сказал он со злостью и, грубо оттолкнув руку Валерия Николаевича, повернулся и, не прощаясь, решительно заковылял к калитке.

Да

едва ли только

это та простота

да и навряд ли

это та доброта

и простота

была неспроста

и доброта

не довела до добра[18]

Происшествие это порядком замутило кристальную чистоту наших с Иван Федоровичем отношений. С этих пор утерял он братскую задушевность в общении с нами, стал угрюм, льстив и одновременно высокомерен, как обычно держал себя с «инородцами». Особенно Валерия Силаевича сторонился. При встречах же весь подбирался, настораживался, словно чуя в нем существо чуждой породы, или же подозревая его в совсем уж жутком и диком – том, что составляло суть зловещего определения «жидомасон».

Вот и сейчас выражение его лица носило характер затаенного подозрения.

– Ну что, можно поздравить, благополучно отоварились? – спросил Иван Федорович, жестко, в упор глядя на нас своими маленькими стального цвета глазами. По всему чувствовалось, что он и не ждет ответа, а уже знает его наперед, и даже о «чуде», если и не знает, то догадывается, и еще о многом, – ох, как о многом! – догадывается.

– Очень, очень вам признательны, Иван Федорович, – сказал Валерий Силаевич, как всегда выказывая радушие, – ваш дельный совет да Пусина притягательность решили все наши проблемы.

На лице Валерия Николаевича высветилась мягкая улыбка.

– Вам бы все ехидничать, что ни слово, так намек, – нервно дернул головой Иван Федорович.

Валерий Силаевич хотел было ответить, но затем, передумав, только вздохнул и еще раз вежливо улыбнулся. Меня же ворчливые попреки Ивана Федоровича слегка задели.

«И чего это, – подумал я, – он все время цепляется, как будто его обидеть норовят или секреты какие-то от него скрывают. С другой стороны, к художникам часто так относятся, раздражает наш брат обывателя».

Тут состав наконец-то прошел, и застоявшийся было народ, двумя шумными потоками хлынул по переезду. Однако Иван Федорович уходить не собирался, явно желая донести до нашего сознания нечто, с его точки зрения исключительно важное.

– Я вот заметил, что молоко, творожок да яички вы только у Макарьевны покупаете, – сказал он вдруг по-приятельски дружелюбным тоном. А ведь эта самая Макарьевна, она же из раскулаченных, «кержачка»,[19] ненадежный элемент. Потому и коз, и особенно птицу только черного цвета держит.

А я лично слыхал и, заметьте, от очень авторитетного человека, весьма поучительную историю про черных-то кур. Дело было так. Жил в наших краях мальчик один, Алеша, и ничем таким особым не отличался – обыкновенный школьник-троечник. Но тут стал он вдруг, ни с того, ни с сего, больно много ума выказывать, познаниями обширными бахвалиться – в школе, в разговорах со старшими. В отличники выбился. Затем взял себе манеру вопросы всякие с подковырочкой задавать, интересоваться начал, чем не положено… И возбудил, конечно, окружающих.

Обеспокоились люди и сообщили куда следует. А там, понятное дело, по должности своей охранительной заинтересовались и проследили: с чего бы это вдруг? И оказалось, что ему, Алеше, во всем его любимая черная курица способствует. Подсказывает, как делать, чего отвечать, о чем спрашивать…

А жила эта курица у них как простая домашняя птица, но в большом почете. Толку от нее никакого не было: петухов она сторонилась, яиц не несла, цыплят не высиживала, только и знала, что с Алешей разгуливать и приглядываться ко всему. Очень была любопытна. Встанет бывало в укромном местечке, голову на бок откинет, глаз сощурит и высматривает все, высматривает…

Алеша ей тоже много всякой всячины приносил, рассказывал, что на свете делается и как, сомнениями своими делился. Она же, курица, строго-настрого приказала ему все в тайне держать и об их полюбовных отношениях не говорить никому. Но вот, когда приперли его, да как следует, он быстренько раскололся и всю ихнюю куриную шайку заложил.

Получалось, что курица эта – полномочный агент Тайного всемирного правительства и связана она напрямую с одним затаившимся по щелям народцем, очень хитроумным, когда дело касается за чужой счет пробавляться. Постоянного местожительства на земле народец сей не имеет, зато плетет повсюду свою паутину, которая «сферы влияния» называется, и все старается себе на пользу слабые умы совращать.

У них, внутри ихней своры, все очень аккуратно налажено: язык свой есть, министры, попы и даже генералы. Ну, и денег, конечно, видимо-невидимо – наворовали по всему свету. И еще имеется у них особая тайная книга, в которой записано, как и какой народ ловчее облапошить можно, где нужных людей в сподручники себе вербовать, и каким манером лучше воду в стране мутить.

Алешу, когда до всего этого дознались, наказали, конечно, примерно. С тех пор он зарекся с вражьим племенем компанию водить. А вот черную курицу отловить не удалось, уж очень хитра была, сволочь, как почуяла неладное, так вмиг исчезла. Такие вот странные дела на свете случаются и очень даже часто.

– Ничего тут особенно странного нет, – сказал Валерий Силаевич, – черных кур, их всегда норовят в жертву превратить. Несчастная какая-то птица. И с черными котами такая же история. В Германии, когда с ведьмами сурово боролись, всех черных котов и кошек поголовно извели, как потом евреев, – по-немецки добросовестно и ответственно к этому делу подошли. Теперь, однако, одумались и вновь заводят.

– Кого? – спросил Иван Федорович с любопытством. – Черных кошек, естественно. У них, как мне рассказывали очевидцы, теперь, что ни кошка, то черная, хотя, впрочем, другого цвета тоже попадаются. Иван Федорович внимательно посмотрел на нас и, углядев, вероятно, в выражениях наших физиономий нечто для себя обидное, тут же озлобился.

– У интеллигентов, – сказал он с мрачной гримасой, – что на народных хлебах жиры себе нагуливают, есть манера такая гнусная – все осмеивать, особенно, когда дело касается самого этого народа и его устоев. Чужих они боятся, лебезят, но вот природное свое завсегда готовы ногами в грязь втоптать. Небось, Алешку-то, гаденыша этого, пожалели, потому что своя косточка, а то, что он инородцам прислуживал, на это вам наплевать, сами того же поля ягоды. Ничего, время придет, и вся ваша зловредная сущность выйдет наружу, и станет ясно всем, что почем, и наплюет на вас народ, размажет и растопчет!

Витийствуя, Иван Федорович вошел в раж и выглядел очень картинно: он выставил культю вперед, выгнул грудь, запрокинул несколько назад голову и патетически поднял вверх правую руку, демонстрируя окружающим, по-видимому, для убедительности увесистого вида кулак.

Внешность его тоже преобразилась: благодаря сошедшему на него вдохновению лицо стало еще более костистым, заострилось и побурело. Стоящие рядом дачники с любопытством поглядывали в нашу сторону. Почтенного вида старичок, известный мне как изобретатель «кирзы», даже подошел к нам поближе и, сочувственно уставившись на Ивана Федоровича, спросил:

– С чего это его так разобрало? Неужели, его олухи опять инструмент растеряли?

«Пушкин читает свои стихи Державину»[20], – мелькнул у меня в голове шальной образ, но я сдержался и ответил вполне серьезно и достаточно уклончиво:

– Да нет, просто у нас спор по поводу интеллигенции вышел, вот он и разгорячился чересчур. Большой русский вопрос!

– М-да, больной вопрос, но стоит ли он обсуждения? Разве можно осознать свою изначальную природу? Например, вот вам другой вопрос – на засыпку: «Как выглядит пламя задутой свечи?» Молчите, и правильно, ответ и не ожидается, ибо вопрос, поставленный в форме категорического императива, не предполагает наличия прямого ответа. Можно лишь попытаться, испытать что-либо в разных состояниях, скажем, – методом «проб и ошибок», и уж потом обдумать, что из всего этого вышло. И не более того. Только результат всегда один: что бы ни вышло, это будет лишь некая «временная форма».

– А это потому, – вмешался в разговор Валерий Силаевич, – что разум наш, когда познает чего-либо, то схватывает познаваемое и объемлет собою. Получается, что предмет умопостижения, оказывается, схвачен, объят и облечен внутри разума, который до конца постиг его и осознал. Предметов умопостижения имеется неисчислимое множество, из них-то и возникает эта самая «временная форма». Важно и другое. Ведь жизнь, которая заключена в умопостигаемом, у нас совершенно свободна от тела! Позволю себе процитировать вам Прокла:

«Платон достаточно хорошо разъяснил тем, кто внимательно слушал его слова, три возводящих причины – любовь (erōta), истину (alētheian) и веру (pistin). Что в самом деле объединяет нас с прекрасным, если не любовь? Где еще находится “поле истины”, как не в том месте?..»

– Хорошо сказано, – перебил словоизлияния Валерия Николаевича старичок. – Вот, например, когда я кирзу изобретал, то только о ней и думал, меня даже шутники наши «сапогом» прозвали. Дело в самом начале войны было. Вызывает меня к себе товарищ Косыгин, Алексей Николаевич, – он тогда, как нарком легкой промышленности, сапожное производство курировал – и говорит…

– Иван Федорович, Иван Федорович! – подскочил к нам, размахивая возбужденно руками, маленький, невзрачного вида человек, обряженный в грязную спецовку, из карманов которой торчали головки гаечных ключей.

– Чего тебе, Витя? – грозно сказал Иван Федорович, явно обиженный тем, что его так запросто выставили из общего разговора. – Приспичило по нужде, или спросонья померещилось? Чертей, может, увидел, тараканов или еще там кого?

– Чего, чего! Вам хорошо говорить, – забормотал Витя извиняющимся тоном, – а я вас битый час повсюду ищу. У Когана опять трубу прорвало, пришлось воду отключать. Теперь они жаловаться начнут: как так! – под вечер, и без воды.

– Ах ты, Господи, – всполошился изобретатель кирзы, – и надо же такому было случиться! И именно сегодня, когда вечер такой хороший. Моя Вера Игнатьевна, небось, уже в панике.

Забыв от расстройства попрощаться, старик двинулся восвояси. Витя, который было замолчал, чтобы не раздувать опасный разговор о водоснабжении, как только старик отошел, вновь принялся канючить:

– Сквалыжный народ. Мне, конечно, нипочем, сами посудите, что я могу сделать. Серега приболел, еще с утра мается, никак не отойдет, Паша в отгуле, и получается – на все про все я один и есть. Весь день, как жмурный бобик, мечусь – то туда, то сюда, уже ум за разум зашел, а понимания у этого народа никакого. Обидно как-то, ведь у меня человечья голова, а не ихняя синагога…

– Ну, ладно, ладно, чего без толку верещать, с твоей головой все ясно, – сказал Иван Федорович. – Пойдем-ка лучше, посмотрим в чем там дело, может, шину наложим или еще чего… Как раз на утро и будет тебе, балаболу, чем голову просветить. Пошли, Жулик!

Витя облегченно вздохнул придал своему складчатому лицу его повседневное выражение – нечто среднее между тупым безразличием идиота и безмятежной отрешенностью великомученика – и мы, все вместе, двинулись через переезд в сторону дачного поселка. Витя семенил сбоку от энергично ковыляющего Ивана Федоровича, Пуся, явно расстроенный лицезрением телячьих вагонов, с угрюмым видом вышагивал на поводке рядом с Валерием Николаевичем. Чуть поодаль трусил осмелевший Жулик, подергивая хвостом и поминутно оглядываясь на Пусю, словно ожидая услышать от него нечто для себя очень важное. Я шел сзади, отвечая на приветствия попадавшихся на пути знакомых, которые с любопытством смотрели на нашу колоритную компанию.

Подойдя к развилке, мы приостановились. Нам с Валерием Николаевичем надо было идти направо, а нашим спутникам, направлявшимся к даче Когана, в другую сторону. Настало время прощаться. Однако чувствовалось, что Иван Федорович еще не выговорился и ищет повод продолжить прерванный разговор. Отпуская короткие, незначащие реплики, он пытался найти верный тон, чтобы вернуться к волнующей его теме. Однако разговор не клеился.

– Ну, что стоишь, как юродивый, – накинулся он вдруг на Витю, – сбегал бы лучше в мастерскую, накладки взял, инструмент. Чем, как ты думаешь, мы трубу будем заделывать, птичьими слюнями?

Витя сделал обиженное лицо и, часто моргая глазами, начал бубнить.

– Вы, Иван Федорович, всегда так. Скажите нормально, я мигом слетаю, а то сразу обзываться да еще при людях – «юродивый». Меня, чтоб вы знали, сам академик Несмеянов, тот, что черную икру изобрел, «химиком-интуитивистом» величает!

– Ишь ты! – притворно изумился Иван Федорович. – Ну, про «химию» это понятно. У тебя, думаю, и на более солидный «отдых» делишек набежит. А вот «интуитивист» – это, брат, что-то особенное. Ты ему, небось, канализацию шибко быстро прочистил? Вот он и расщедрился на похвалы.

– А вот и неправда ваша, Иван Федорович. Я его способу, как правильно аэрозоли потреблять, научил. Берешь, значит балончик, – мечтательно жмурясь, забормотал Витя. – «Клопомор» в нем, или что другое, – неважно. Главное – иметь при себе банку поллитровую и два сырых яйца.

Разбиваешь яйца в банку, но так, чтобы только один белок попал, и протыкаешь снизу балончик. Весь аэрозоль из него прямиком выходит в банку. Тут его надо взбаламутить как следует, чтоб яичные белки весь растворенный в нем яд на себя приняли. Дать всему замесу отстояться, затем слить аккуратненько верхнюю жидкость. Вот, пожалуйста, готово к употреблению!

Причем никаких тебе последствий, потому что произошло э-муль-ги-рование взвеси. Вот так-то! За зря вы, Иван Федорович юродивым, обзываетесь.

– Ты, брат, не обижайся, – примирительным тоном сказал Иван Федорович, – я тебя не меньше академика этого уважаю. Ты бы лучше за инструментом сходил – одна нога здесь, другая там, – а я тут тебя буду ждать.

Витя, вздыхая, ушел.

Снег выпал

И я выпил[21]

Иван Федорович, оглядевшись по сторонам, выбрал себе удобное местечко поблизости у сосны, подошел к ней и прислонился спиной к стволу, чтобы удобней было стоять.

– Не угостите ли папироской? – обратился он вдруг ко мне. – Я человек мало курящий, а вот сейчас что-то потянуло дымку глотнуть, нервы, видать, шалят.

– С удовольствием, только вот папиросы у меня крепкие, «горный воздух»[22].

– Ну, для меня все едино, за компанию можно и «горного воздуха» глотнуть.

Мы закурили. Валерий Силаевич чуть отодвинулся и встал от нас с подветренной стороны, чтобы зловредного дыма не нюхать.

– А ведь согласитесь, что слово «юродивый» вовсе даже не обидное и в народе весьма уважаемое, – задним числом вернулся Иван Федорович к вопросу о Витиной обиде, явно желая таким образом разрядить обстановку, и создать уютную атмосферу для дальнейшей беседы. – Чудаков никчемных у нас очень даже любят. Не правда ли? – и он вопросительно посмотрел сначала на Валерия Николаевича, затем на меня.

Мы оба промолчали. Иван Федорович выпустил из себя ветвистую струйку дыма и, загадочно усмехнувшись, сказал: – Вот я вам, для примера, такую историю расскажу.

И тут мне стало ясно, что возвращение наше под родной кров откладывается на неопределенное время. Нельзя же вот так просто взять и оставить человека одного, когда ему предстоит трубу чинить. Нет, придется-таки здесь с ним торчать, пока этот чудак, Витя, не придет.

Похоже было, что и остальные думали сходным образом.

Пуся, который до этого момента сидел, изредка бросая выжидательный взгляд на Валерия Силаевича, вдруг не то зевнул, не то чему-то улыбнулся в усы, и залег в траве у дороги.

«Все имеет свое назначение, и пребывающий в полном знании понимает, как и где должным образом все использовать», – почему-то пришло мне на ум, и я еще раз взглянул на Пусю. Он, повернув голову, тоже посмотрел на меня широко распахнутыми, чуть остекленевшими с зеленоватым отливом глазами, в которых мелькали лукавые огоньки. Затем, сморгнув, словно подтверждая, что я все правильно понял, хотя сама наша мысль неспособна постичь ни Его, ни Его волю, ни мудрость, он сдвинул створки зрачков, отвернулся и с ленивым интересом стал наблюдать за ужимками здоровенной сороки.

Птица отчаянно долбила клювом кусок уворованного туалетного мыла, пытаясь проникнуть в сердцевину незнакомого ей предмета, чтобы сначала уяснить для себя, что это есть такое, а затем уж по-хозяйски распорядиться с приобретением.

Жулик улегся с ним рядом и тоже внимательно, но с подозрением, настороженно, наблюдал за сорокой, выказывая своим видом готовность, если она – как подлая тварь, захочет обидеть Пусю, растерзать ее немедленно в клочья.

Валерий Силаевич огляделся по сторонам, снял сумку с плеча, вынул из нее старую газету и, разодрав ее на листы, расстелил по стволу поваленной елки.

– Присаживайтесь, – пригласил он, – в ногах правды нет, да и натопались мы сегодня достаточно.

Иван Федорович аккуратно притушил папиросу о ствол сосны, сунул окурок в карман и уселся рядышком со мной.

– Итак, – сказал Иван Федорович, и видно было, что он торопится начать и боится, как бы не прервали его из-за очередного пустяка, – дело это завязалось здесь, в наших краях, лет эдак за десять до войны. Тогда приказ вышел, чтобы все монастыри закрыть, и монахов-бездельников разогнать. Наш Свято-Троицкий монастырь тоже прикрыли, а монахи расползлись по белу свету, кто куда. Один монах, Семеном его звали, здесь, в городе, остался. Прикидывался он блаженным, т. е. дурачком-юродивым, народ его жалел, и жил он себе припеваючи.

Был он ростом довольно высок, но костист и даже тщедушен, бороду же имел густую, черную, почти без седины. В поведении своем, если дело касалось приличий да обходительности, выказывал Семен, словно малое дитя, крайнюю беззаботность. Ничто не считал непристойным. Запросто мог отлить где угодно и, когда желудок его требовал обычного удовлетворения, усесться при всем честном народе на площади и наложить с три короба.

Однако ж дураки наши думали, что делает он это не из озорства, а по безумию своему, и милиция его не трогала. А он, подметив такое к себе отношение, еще круче распоясался. То представлялся хромым, то бежал вприпрыжку, то ползал на заднице, как краб, то спешащему прохожему подставлял подножку, то в новолуние, глядя на небо, падал вдруг и бился на земле, будто припадочный, то в раж входил и что-то непонятное выкрикивал, как бы пророчествуя…

По женской части он особенно любил себя показать. Со всеми местными потаскушками знаком был, на танцы специально ходил, чтоб там плясать с ними да хороводы водить. Но при том водились за ним и добрые дела. Все деньги, что ему перепадали, он обычно бабам-одиночкам подбрасывал, чтобы они птенцов своих могли подкормить. Делал это всегда втихую, не благодетельствовал, а, напротив, норовил при том какое-нибудь паскудство учудить: за задницу бабу ущипнет, по титькам погладит, или, того пуще – под юбку ей лапу свою запустит.

Иногда говорил вдруг какой-нибудь непутевой девке: «Хочешь быть моей подружкой? Я дам тебе десять рублей». Многие, кого он так манил, сразу верили ему, ибо он деньги при себе имел и бумажку давал потрогать. От взявшей деньги он потом требовал клятвы, что она от него не откажется и с другими гулять не будет. Если такая женщина обманывала его, тотчас он в духе своем знал, что она совершила это, отлавливал ее где-нибудь и начинал причитать: «Ты обманула меня! Святая Богородица, Святая Богородица, накажи ее!»

Когда ж подружка его закостеневала в плотском грехе, он молился, чтобы ее паралич разбил, и она осталась расслабленной до самой смерти своей, или же насылал на нее демона. И этим всех девок, с которыми у него уговор состоялся, приучал быть воздержанными и вести трудовой образ жизни. Многие после его увещеваний не только на работу пошли, но даже и в комсомол вступили.

Как-то жил он в одном доме, где молодая девчонка была, лет шестнадцати. Вдруг смотрят родители, а дочь-то беременная. Они, конечно, с расспросами: с кем была, да когда? А девка возьми и скажи, что это ее Семен обрюхатил. Я, мол, спала, и он тут рядом крутился, потом вдруг взял на меня и залез. Родители, хоть и очень просты были, ей не слишком поверили, но Семена со двора попросили уйти.

Пришло время девчонке рожать, а она не может. Акушерка с повитухой бьются, ничего не выходит, за доктором послали уже. Вдруг к ним Семен пожаловал. Важный такой, как никогда. Прямиком к роженице идет и говорит: «Скажи-ка, чадо, всю правду. Кто ребенку отец?»

Девка в угаре, измучилась до смерти, ничего не соображает, а тут кричит криком: «Сережка Косой!» И, хотите верьте, хотите нет, сразу же разрешилась.

После таких вот художеств немудрено, что стали люди считать его своим домашним святым.

Спиртным он не злоупотреблял, брезговал даже, но грязным ходил всегда, как свинья. Как-то раз, когда жил он у одного своего почитателя, тот, не выдержав, говорит ему: «Не сходить ли тебе, любезный, помыться?» Семен, казалось, только этого и ждал. «Ладно, – отвечает, – пойдем, братец, пойдем. Отчего же не сходить нам в баньку-то?» Вот так и пошли они вдвоем.

Приходят в баню, и тут, в гардеробе, Семен при всем честном народе стаскивает с себя одежду и повязывает ее на голову, как тюрбан. Вокруг, конечно, замешательство – неловко людям на такое безобразие глядеть. А он и того пуще – воспользовавшись тем, что все обомлели, не знают, куда глаза девать, шмыг себе быстренько в женское отделение, и давай там по предбаннику гонять.

Бабы переполошились, визжать начали, и под конец вытолкали его взашей, но бить, однако ж, не стали. А потом, когда спросили его, чего он, мол, ощущал, в женском-то отделении, то он, лукавый черт, спокойно так отвечал в своей заумной манере: «Как полено среди поленьев, вот как я чувствовал себя тогда. Ибо не ощущал ни того, что у меня есть тело, ни того, что я оказался среди тел. Ум мой всецело был занят Божьим и сосредоточен на нем».

И ведь, дурачье, верили ему и все, как один, полагали, что добрые дела творит он во спасение души, и из сострадания к людям, а непотребные паскудства – для маскировки, чтобы специально умалиться да скрыть духовные подвиги свои от начальства.

А с местным начальством Семен связываться избегал. Если какой начальник остановит его и спросит чего, то он сразу полным идиотом прикидывался: улыбается жалостливо, в глаза ласково смотрит, а порой руку облобызать норовит. Но вот про советскую власть ни гу-гу: ни плохого ничего, ни хорошего не говаривал.

Умел еще Семен делать всякие фокусы, чем особенно несознательный элемент в народе прельщал. При том он, хоть и юродивый, но хитер был, как лис. Два раза на одном месте не выступал: покажет какой-нибудь свой фокус и смоется до времени, пока не забудется, что он там натворил.

Возьмет бывало горящих углей в руку и из ладони своей воскуряет фимиам. Одна тетка увидела раз такое и, обомлев, говорит ему: «Господи Боже, как же это ты голой рукой, из ладони своей фимиам искуряешь?» А он, когда услышал это, то притворился, будто ожегся, и, стряхнув угли в старый плащ, который был на нем, сказал ей: «Когда не хочешь, чтобы я воскурял в руке своей, гляди, я воскуряю в плаще».

И так ловко все проделал, что ни сам, ни плащ его не пострадали. Та, конечно, совсем сдурев, стала по городу звонить, мол, Семен воистину есть человек Божий, его и огонь не берет. И еще чего-то про терновник и каких-то отроков плела, пока ее не урезонили, где надо.

Обычно Семен-дурачок целый день по городу шастал да по сторонам глазел. Как-то раз приметил, что в один дом с огорода заползает гадюка и из кувшина молоко пьет. Зашел он в дом и, ничего не сказав, кувшин этот вдребезги разбил, а хозяин дома, мужик серьезный, партиец, как увидел такое безобразие, в сердцах огрел за это его поленом. На другой день сам хозяин – бывают же такие совпадения! – углядел, что гадюка приползла, ну и, конечно, за кочергу, и давай мутузить. Да толку никакого – всю посуду переколотил, а по змее так ни разу и не попал, уползла, гадина.

Семен же в это время под его окном укрывался и как завидел, что мужик натворил, сразу выскочил из-за дверей и кричит: «Что ты делаешь, дурак! Видишь, не только я шкода».

Тут партиец и сообразил, отчего прошлого дня горшка лишился, и так его проняло, что прослезился даже. Видать, он, хоть и в партии состоял, но нетвердого духа был человек – из колеблющихся попутчиков.

И вот, с этого дня стал почитать он Семена за святого, и позвал его к себе жить. Тот, нормальное дело, согласился. Для отвода глаз рассказал партиец повсюду, что у него в огороде гадюк завелось видимо-невидимо и, мол, нанял он Семена-дурачка, и тот за кров да еду гонять их будет.

Но как стал у него Семен жить и на дармовщину чужой хлеб лопать, все пошло в доме у партийца вверх дном – что ни день, да какая-нибудь история глупая приключается: то прокисшее молоко сладким делается; то с тестом беда – так поднимается, что деваться от него некуда, неделю целую пироги пекут; то старуха мать, не оповестив никого, как снег на голову, из Рязани нагрянет; то серебряный портсигар, почитаемый давно потерянным, на самом видном месте вдруг обнаружится; то новые сапоги из сеней бесследно исчезнут… Всего и не перечислить.

Например, с постом. Считалось, что Семен кроме хлеба черного, каши да щей постных ничего не ест, а в пост и того более – голодом себя морит. Все, естественно, очень умилялись: святая душа, истинный аскет! А тут, в Святой Великий Пост, он и, правда, до страстной пятницы от еды воздерживался, а потом возьми, да и налопайся самым хамским образом под вечер мясом. Причем устроил из этого целое представление!

Хозяйка, чтобы показать, как они с религиозными предрассудками борются, в пост гостей назвала, наготовила всего мясного, а он, злодей, мясо украл, и нет, чтобы потихоньку, где-нибудь в уголке, а прямо на глазах у всего пришедшего народа сожрал, чавкая и давясь. Но и тут ему все с рук сошло. Посчитали – по серости своей, конечно, что это он из скромности учудил, чтобы им, как вечным постником, не очень-то восхищались.

С партийцем своим, у которого он жил, не раз беседовал Семен об избавлении от блудной похоти. Тот по данному вопросу очень страдал, поскольку жену имел больную и вздорную, а по девкам бегать, не то совесть, не то должность не позволяла.

К Семену же, напротив, блудные девки так просто и липли: бывало специально отловят его и тискают, и он их тоже. И все веселятся от души, но главное, что партийцу странным казалось, если со стороны на это смотреть, то тоже, кроме как невинной забавы, ничего такого не ощущается.

Вот он и пристал к Семену: объясни, мол, почему у тебя по бабьей части все так легко выходит, или ты не мужик вовсе? И рассказал ему Семен, как, будучи в монастыре, боролся он с палившим его вожделением. Трудное это было дело, самое наитруднейшее – не то что мясо или там рыбу не жрать – ничего не помогало, сколько не молил он Бога об избавлении. Но однажды предстал пред ним во сне преславный Никон и говорит: «Како живешь, брат?». И Семен ответил ему: «Если бы ты не приспел – худо, ибо плоть, не знаю почему, смущает меня». Улыбнулся пречудный Никон и, взяв воды из самого святого Иордана, плеснул ниже пупка его, затем, осенив Семена знамением честного креста, сказал уверенно: «Вот ты и исцелен». И с тех пор, как клятвенно заверял Семен партийца, ни во сне, ни наяву не приступало к нему плотское распаление.

Партиец, нормальное дело, очень разволновался и спрашивает: «А мне-то как быть, может, пособишь чем». «Отчего же и нет, – отвечает Семен, – надо помочь родному человеку». Взял он тут ковш с кипятком, пошептал над ним что-то – для виду, конечно, и партийцу в это самое место, что ниже пупа, плеснул.

Говорят, мужик три часа волком выл, в больницу даже возили.

И опять все бы ничего, и эта шкода тоже бы ему с рук сошла – до того он всем мозги своей мнимой святостью задурил! – да покуда партиец со своей болячкой маялся, Семен к его жене подкатил: залез без порток к ней кровать и давай тискать. Она закричала, и когда на крик пришел муж, сказала ему твердо: «Прогони его – будь он трижды проклят! Каков скот! – ведь он хотел изнасиловать меня».

Тот, зная Семеновы шуточки, а еще лучше жену свою, в это не очень-то поверил, но сам Семен, видать, ему уже осточертел. Потому, врезав юродивому по первое число, он его из дома с позором выгнал.

А потом, чуть позже, сошло на партийца озарение. Как это так, подумал он, я, грамотный советский товарищ, дал себя жулику-монаху облапошить. И почему, спрашивается, болтается он в нашем городе, умы смущает, проказничает, жрет дармовой хлеб? Надо этому безобразию положить предел.

И написал он куда следует, что бывший монах Семен Семенов, прикидываясь юродивым идиотом, агитирует народ за Бога и вербует в городе контрреволюционное белогвардейское подполье. Мол, он де, партиец, предоставил ему в доме своем угол для проживания, чтобы перевоспитать его в советском духе, но потом убедился, что Семен есть заклятый враг новой власти и всего трудового народа. Потому следует его изолировать, а затем – по примеру «правой оппозиции» – устроить показательный процесс, чтобы у людей никаких сомнений в подлой сущности этого человека не осталось.

Начальству мысль о процессе очень даже по душе пришлась, вот они и зацепили Семена, и вместе с ним еще несколько человек – главным образом тех, у кого он помногу раз жил. И вот здесь, пожалуй, самое интересное начинается.

Процесс был захватывающий. Обвинение выглядело очень солидно. Для начала, как злейшее суеверие, изложено было суду народное мнение о Семене. Мол, все он делает для того, чтобы спасать души людские – либо причиняемым в насмешку вредом, либо творимыми на издевательский манер чудесами, либо наставлениями, которые, выставляя себя юродивым, он в шутовской форме давал, а, кроме того, тем самым норовит он скрыть добродетель свою, дабы не иметь от людей ни хвалы, ни чести.

После этого был Семен сурово заклеймен: как нетрудовой элемент, рассадник мелкобуржуазных предрассудков и богоискатель, склонный к кучкованию и групповщине, т. е. по внутренней своей сущности – хорошо замаскировавшийся враг народа.

Потом начали выслушивать свидетельские показания. Свидетели, все как один, чудачества и антиобщественные проступки Семена подробно описывали, подтверждая тем самым выводы обвинения, но при этом – вот идиоты! – клялись, что сами много раз видели, как от Семена сияние исходило.

Были, правда, и настоящие обличители – комсомольцы-безбожники, идейные партийцы да сильно обиженные – кому Семен своими шуточками уж больно насолил. Среди них особенно усердствовал один врач-еврей, который тогда городской больницей заведовал. Он Семена нещадно поносил как мракобеса и фокусы его с научной точки зрения убедительно разоблачал. Вдобавок еще врач этот неустанно хулил Христа. Однако и с ним странное дело приключилось.

Увидел он как-то, что когда Семена в зал вводили, при нем будто было два Ангела, и начал о своем этом видении повсюду трезвонить. Ему говорят: «Угомонись, ты перетрудился. Сейчас эпидемия брюшного тифа в районе да еще этот суд, вот тебе с усталых глаз и померещилось».

А он, как все евреи, упертый оказался.

«Нет, – отвечает, – со мной все в порядке. Я уже к психиатру ходил, проверялся. Никаких отклонений не обнаружено».

И вот во сне является врачу Семен и запрещает ему кому бы то ни было рассказывать о том, что он видел. Но тот не послушался, тогда предстал перед ним Семен, коснулся уст его и затворил их. После этого еврей словно онемел: всю морду скособочило, слюни текут, как у идиотика, только и может, что мычать.

На суде пытался он опять выступать, но ничего не выходило. Тогда он начал знаками изъясняться. Семен стал ему ответные знаки подавать и все норовил подбить его, чтобы он перекрестился, а тот никак ни хотел. Страшное, да и смешное было зрелище – как они оба, молча, делали знаки друг другу.

Картина эта суд очень удручила, еврею выступать запретили, а чтобы он успокоился, отправили его в санаторий на излечение. Семен же, который после следствия выглядел очень побитым, и вначале процесса сидел с испуганным видом и молчал, тут вдруг оживился и стал, гримасничая, слезливо каяться. Просил у народа прощения, перед судом заискивал, народных заседателей – олухов отпетых! – умасливал, рассказывая всякие байки: его, мол, и в родном доме отец, кулак-изувер, за мягкость характера и чудачества нещадно лупил, и в церковно-приходской школе поп да учителя над ним насмехались, и из монастыря его два раза выгоняли – якобы за попытки изнасилования.

Прокурору это понравилось, и он принялся обличать развратное духовенство. Своего опыта по части церковной жизни у него не было, так он из общества безбожников притащил книжки какого-то Фукса под названием «История нравов» и оттуда всякие скабрезные историйки зачитывал.

Публика очень веселилась.

Потом вдруг приставили к Семену адвоката – надежного, казалось бы, человека, молодого совсем, из выдвиженцев. Он по-советски должен был защиту обставить, так ведь нет, возьми да начни на Семенову сторону общественность склонять. Да так ловко, хитро, что с государственной точки зрения и не придерешься ни к чему. И, что странно, посмотришь на этого адвоката – свой, простого вида мужик, а как начнет турусы на колесах выводить, все только рты разевают, – до того складно и убедительно у него получалось.

Вот и поведал адвокат суду, что Семена якобы весь город старался перевоспитать на советский лад, для чего у себя селили и демонстрировали ему примеры подвига трудовых будней. И он, судя по всему, перевоспитывался, но медленно, с трудом, были рецидивы: по бане голышом бегал – раз, на танцульках кривлялся – два и на жену партийного товарища залез – три.

И, как ни крути, выходило из его показаний, что с ним, с Семеном, особо сознательные люди специально возились, чтобы, мол, на таком дрянном материале доказать творческую мощь идеи марксизма-ленинизма. Значит, те святоши паршивые, которых ему в кампанию на суд прихватили, есть на самом деле борцы за создание нового человека, как и партиец, что на него письмо накатал. Да только партиец смалодушничал, не проявил должной стойкости и убежденности, повел себя как отсталый индивидуум, погрязший в мелкобуржуазном быту, а те страдали, но боролись, проявляя классовую выдержку.

Да, нежданно-негаданно, но сумел Семен с помощью этого лиса-адвоката от главного обвинения – что он есть враг народа – отвертеться и, в сущности, сухим из воды вышел. До сих пор ума не приложу, как это им все удалось провернуть, однако факт остается фактом. Картина, что адвокат на суде расписал, получилась такая: он, Семен – «опиумный мальчик»[23], жертва религиозного воспитания, т. е., в правовом отношении, – мелкий пакостник, придурок и хулиган, поддающийся перевоспитанию, но никак ни белогвардейский шпион, а тем более из «правой оппозиции».

И что удивительно! – начальство из Москвы, которое специально за процессом надзирало, наглому этому вранью почему-то поверило. И дано было негласное указание суду, чтобы к адвокатским разглагольствованиям прислушались. Разбираться, мол, с Семеном надо, как с мелким хулиганом, и ничего больше. А чтобы в грязь лицом не ударить, так дело повернули, будто у нас в руководстве города есть склонность к «перегибам».

На данную тему была даже статья в газете «Правда», где подробно разъяснялось, что такое воспитание человека нового общества и чем оно отличается от борьбы с контрреволюцией. Товарища Ежова, что ли в тот момент из руководства убрали, точно не помню, но вышло как бы некоторое послабление установленному порядку.

Процесс быстренько на тормозах спустили, дали Семену, как исправляющемуся хулигану, пустяшный срок и с зачетом отсидки в КПЗ отпустили на поруки трудовой общественности. Он же, подлец, когда его выпустили, еще одну шуточку откинул. Взял, да и заявился к партийцу в дом для проживания. Теперь, говорит, я у тебя навечно прописан, чего бы ни случилось – так советский суд постановил, чтоб для твоей партийной совести был я постоянным укором и напоминанием. А спать буду вместе с твоей законной супругой, чтобы привить тебе чувство коллективизма и ответственности. Тот, нормальное дело, взбеленился, рукам волю дал, и баба его тоже ввязалась. Такой сыр-бор начался, только держись. Соседи из вредности милицию вызвали, ну, те их, конечно, повязали и в кутузку.

Наутро должно было опять разбирательство состояться, но Семен тут вновь учудил – взял, да и помер прямо в камере, где его с партийцем вместе заперли.

Все это выглядело очень подозрительно. По городу сразу слухи поползли: задушил, мол, партиец Семена. Знамений всякого рода ждали.

Когда же Семена хоронили, то тот врач – еврей-обличитель, увидел на нем венец из терниев и пламени, после чего совсем рассудком помутился. Нашел какого-то попа из запрещенной властями «катакомбной Церкви»[24] и принял у него вместе со всей семьей своей крещение. А как только отошел от купели, так сразу и заговорил. Чистой воды мистика.

Что мы называем мистическим? – Мы называем им прежде всего неясное; но такое – в чем мы чувствуем глубину, хотя и не можем ее ни доказать, ни исследовать; далее, мистическим мы называем то, в чем подозреваем отблеск, косой, преломившийся луч Божеского; и, наконец, то, в чем отгадываем первостихийное, первозданное по отношению ко всем вещам[25].

На могиле же Семена-юродивого чудеса исцеления начались, и народ туда валом повалил. Пришлось властям кладбище закрыть, благо, что оно уже полузаброшенное было, а потом и вовсе снести. И построили на этом месте молокозавод. Продукция на заводе известная, высший класс, за творожком то нашим люди аж из самой Москвы приезжают!

Улыбнувшись чему-то, Иван Федорович добавил примирительным тоном, глядя в мою сторону:

– Потому-то я и советовал вам в частном секторе творог не покупать. Марьямовна, к примеру, ой, как хитра будет, все молоко у нее отстойное, а значит и творог тощий.

Затем, со значением покашляв, обратился к Валерию Силаевичу:

– Ну, и каково ваше мнение будет? Ведь в деле этом явно нечистый примешался, иначе не объяснишь. Какие люди тут, на поселке, не живали – маршал Блюхер, например, а никто из мясорубки той целехонек не выскочил, а юродивый наш запросто! Еврея – того самого, что от Семена заразившись, в религию ударился, уже после войны, когда он с фронта пришел и хотел было в попы податься, в пять минут замели. Сначала сделали обыск и в подвале у него нашли сионистский радиопередатчик. Это-то я сам видел, меня в понятые приглашали, когда обыск у него делали.

С тех пор он и сгинул, ни слуху о нем ни духу не было, думали, получил наконец по заслугам. Так нет же, черт своего брата не оставит! Натыкаюсь я на него как-то. Идет себе в рясе, нос за километр торчит, очечки поблескивают, а сам народу встречному хитро улыбается, гад.

Что же касается адвоката, который Семена от тюрьмы отмазал, то он в своем деле преуспел: в Москву перебрался, разбогател. Потом полез было защищать космополитов разных, его, понятное дело, приструнить собрались, да не успели. Сами знаете, как все обернулось, когда Сталин умер. Теперь-то он жирует, картины собирать повадился. Я его в наш ем городе часто вижу. Приезжает на своей «Волге», вроде бы родню навестить, а сам – на базар. Весь старый хлам, что там найдет, рассмотрит, ощупает, порой может и купить кое-чего.

М-да, как ни крути, не могу я все-таки понять, почему Семену тогда поблажка вышла? Я серьезную жизнь прожил, всякое повидал: и пороху понюхал, и в глаза смерти глядел, и людям, которых на смерть вели, тоже в глаза смотрел. И точно могу сказать, что чистили в то время основательно, и то, что уходило, то уходило безвозвратно. Из малейшей причины непременно выводились последствия, целое всегда было больше части, а живой человек, как конкретная персона, не мог быть не определен к какому-либо месту.

Тут пришло мне на память розановское, из его цикла «Уединенное»:

Неразрешим один вопрос, т. е. у него в голове: какой же земной чин носят ангелы? Ибо он не может себе представить ни одного существа без чина. Это как Пифагор говорил: «нет ничего без своего числа». А у Ивана Федоровича – «без своего чина», без положения в какой-нибудь иерархии.

Словно перехватив мою мысль, Иван Федорович после минутной паузу продолжил ораторствовать.

– Вспомните-ка, всякая профессия у нас раньше и то свою особую форму имела, как в армии рода войск. Встречаешь человека и сразу, по одежке, видишь – это путеец или металлург, или водитель трамвая… Во всем солидность чувствовалась, строгая определенность, потому основа у жизни была непоколебимо прочной.

Какие вокруг были

Важные сановники

Сила

Какие мундиры

Какие погоны

Швейцару

Ресторана Метрополь

Такие во сне не снились

Какие хлеба выпекали

Какие делали колбасы

Какие вина изготовляли

Каких рыб вылавливали

Какие сочиняли книги

Какие совершали открытия

Каких выкармливали свиней

Какие митинги организовывали

Какие дворцы строили

Какие руды выкапывали

Какие плавили металлы

Какие дела вершили

Какую жизнь созидали[26]

– А нынче что? Вы на себя только взгляните, сам черт не поймет, кто вы такие и что за люди. Сами-то вы, что по этому поводу думаете?

Закончив вещать на «общество», Иван Федорович развернулся Валерию Силаевичу, давая тем самым понять, что именно от него ждет ответа на свой вопрос.

Мое мнение, видимо, интересовало его в меньшей степени, как и мнения Пуси и Жулика, которые, отвлекшись от изучения окружающего их мира явлений, с выжидательным интересом следили за нами.

Во взгляде Пуси читалась настороженность, словно почуял он, что за словесной оболочкой беседы кроется нечто более важное, чем просто описание событий, и теперь пытался предостеречь нас от роковой ошибки.

«Все ваши представления условны, – казалось, хотел сказать он, – а значит, по своей сущности мало чем отличаются друг от друга. Слова, что тени. Они лишь следуют за мыслями, порой путанными, еще чаще ложными, и не в состоянии выразить подлинную суть вещей. Потому будьте начеку! Нельзя строить взаимопонимание на столь зыбкой основе».

Жулик, напротив, смотрел на нас с надеждой и любопытством. И по тому, как он вилял хвостом и, вскидывая мохнатую голову, поводил черным блестящим носом, чувствовалось, что он искренне верит в возможность согласия между людьми, при наличии, конечно, доброй воли, добродушия и терпимости. Ведь сам то он, Жулик, казалось, так пострадал – пускай по собственной вине, но все же из-за пустяков, можно сказать, ни за что. А вот теперь – все в прошлом, нет ни обиды, ни злобы. Живи себе на здоровье, в дружбе да согласии, радуйся жизни, наслаждайся ее чарующим многообразием.

Валерий Силаевич внимательно посмотрел Пусе в глаза и вздохнул, словно желая сказать, что мысли его понял, в какой-то степени согласен с ними, однако – и такое, брат, бывает! – не разделяет их вполне. Затем, улыбнувшись, подмигнул Жулику и тут же, не дожидаясь ответной реакции с его стороны, обратился к Ивану Федоровичу.

Он начал свои рассуждения неторопливо, как бы продолжая обдумывать то, о чем так страстно говорил Иван Федорович:

– История ваша кажется мне достаточно путаной. Все случившиеся в ней события вы наблюдали со стороны, будучи тогда совсем молодым человеком, без должного опыта и познаний. Естественно, вы регистрировали тогда только то, что казалось вам наиболее занятными, т. е. все второстепенное, что обычно и выходит на поверхность.

– И это были пузыри земли, – сказал я машинально.

– Что-что? – переспросил Иван Федорович и насупился.

– Извиняюсь, это я просто так, обмолвился. На ум пришло, сам не знаю почему, из Блока, кажется.

– А ведь это верный образ! – сказал Валерий Силаевич. – Поди пойми, отчего пузыри эти на земле появляются? Тысяча причин может существовать. Тут тебе и физика, и химия, и геохимия – все задействовано, а пузыри, они так и есть пузыри, может, только по форме чуть различаются.

То же и в человеческой природе. Можно, например, рассматривать человека как физическое тело с ограниченными способностями к восприятию. Нечто вроде биологической машины, состоящей из клеток, тканей и всяческих там органов. Ну, а заодно и братьев его меньших – кошек да собак, так же – как подобного рода машины, только попроще.

Валерий Силаевич улыбнулся и с нежностью посмотрел на Пусю.

– При таком образе мыслей и весь мир выглядит состоящим из отдельных материальных объектов, которые обладают строго определенными и неизменными качествами. Вы, Иван Федорович, для них даже название придумали – фундаментальные свойства.

Время, например, в таком мире линейно, пространство трехмерно, а все события соответствуют цепочкам причин и следствий. Ну, а что касается души, то ее не существует, а все неясности да парадоксы, особенно духовного свойства, объявляются «исключением из правил».

Но наука доказала,

Что душа не существует,

Что печенка, кости, сало —

Вот что душу образует.

Есть всего лишь сочлененья,

А потом соединенья[27]

Однако имеется и другой подход, на мой взгляд, более и интересный. Согласно ему люди являются не только материальными объектами, но еще и бесконечными полями сознания, превосходящими пределы времени, пространства и линейной причинности. Подобные представления можно найти в мистических учениях. Сущность теургии, например, это «внутренний и чисто умопостигаемый путь восхождения к такому первоединставу, которое охватывает собою и все разумное и все неразумное».

Каземир Малевич, – большевик-мистик еще в 1922 году в своей книжке «Бог не скинут» писал:

«“Ничто” нельзя исследовать, ни изучить, ибо оно “ничто”, но в этом “ничто” явилось “что” человек, но так как “что” ничего не может познать, то тем самым “что” становится “ничто”, существует ли отсюда человек или существует Бог как “ничто”, как беспредметность. И не будет ли одна действительность того, что все то, “что” появляется в пространстве нашего представления, есть только “ничто”».

Малевич у нас запрещен, даже ссылаться на него нельзя. Большая глупость! Ведь и новейшие научные открытия позволяют таким же образом думать. Возьмем, к примеру, известный в физике парадокс частицы и волны в отношении материи и света… Надеюсь, что я достаточно ясно выражаю свои мысли?

Валерий Силаевич прервал свои рассуждения и внимательно оглядел нашу компанию.

Все сидели с отстраненным видом, словно подавленные непосильной умственной работой, и только один Иван Федорович нашел в себе силы должным образом отреагировать. Не отрывая взгляда от исследования состава травяного покрова у себя под ногами, он кивнул головой и утвердительно хмыкнул, подтверждая тем самым наблюдение на его счет, сделанное как-то раз «изобретателем кирзы» во время очередной разборки из-за прорванной водопроводной трубы, что он де не по должности умен.

– Хорошо, – сказал Валерий Силаевич, – значит, я могу продолжить. Попытаюсь изложить вам свою позицию несколько по другому, чтобы исключить возможность недопонимания из-за отдельных частностей.

Допустим только, что человек действительно есть венец творения, а не какая-то там саморегулирующаяся биомашина, и у него есть душа. Человеческая душа, на каком бы уровне она не находилась – от самого низкого, до высочайшего, – представляет собой цельную и неделимую, хотя и весьма многоликую сущность. В сокровенной своей глубине она – это часть божественного, и в этом смысле представляет проявление Творца в мире.

Несомненно, что и весь мир в целом можно рассматривать как Божественное проявление, но мир всегда остается чем-то отдаленным от Создателя, в то время как душа человека, тайное тайных в нем – это часть самого Творца.

Существует мнение, что человек, благодаря своей Божественной душе, обладает определенными свойствами и возможностями, присущими самому Богу. Потому-то человек способен ощущать себя как неограниченно протяженное поле сознания, а значит, иметь доступ к любым аспектам реальности без участия биологических органов чувств. Это есть его «четвертое измерение».

Здесь время и пространство, форма и пустота, существование и несуществование – все это иллюзия, некие условности, преодолимые и взаимозаменяемые. Так, ограниченное пространство может в одно и то же время заниматься различными объектами. Прошлое и будущее являются вполне доступными и вполне реально могут быть привнесены в настоящий момент. Сам человек может воспринимать себя в одно и то же время в разных местах, будучи одновременно и частью и целым. Впрочем, всякое утверждение также может быть и истинным и неистинным в одно и то же время…

Но не примеры убедительны, а существенная связь вещей.

Вот в природе, если приглядеться, все время имеет место так сказать «преображение образов». В какой-то момент времени видимые предметы утрачивают для стороннего наблюдателя зрительную осязаемость. Дерево, например, не видится ему больше как дерево. Оно остается частью пейзажа, но только как пятно, т. е. пребывает в нем безымянным образом «чего-то», чье очертание являет собой границу раздела между частью и целым. Потом пятно структурируется, наполняется содержанием и дерево отчетливо предстает перед наблюдателем в своем новом обличье. Промежуток между «бесформием» и «новой реальностью» – лучшее состояние для ассоциаций, рождения новых образов.

«Когда ты стоишь между рельсами, то с высоты своей головы видишь, как в даль уменьшаются в длину и в толщину шпалы. Если напилить 3–5 тысяч штук поленьев высотою тебе по плечо и беспорядочно поставить вертикально на шоссе до горизонта, ты будешь видеть верхние части этих поленьев: ближние крупными, дальше все мельче. Можно просто вообразить, если встанешь на бочку, то видишь эти поленья с чуть большей высоты, но не так, как видел их минуту назад: ближние очень крупными, далее гораздо мельче и еще дальше во много раз мельче, т. е. мелкость с высоты нашего роста уменьшается вдаль все время вдвое, но стоит тебе встать на бочку, ты заметишь, что уменьшение вдаль не так уж и заметно».

(Из письма В.Я.Ситникова)

Глава 3. Обретения

– Хм, – сказал вдруг Иван Федорович, глядя при этом почему-то в сторону, – интересно как у вас получается: человек может быть одновременно и частью и целым. Это вы кого имеете в виду, не Витю ли нашего часом? Ого, смотрите-ка, вот и он, легок на помине.

Действительно, на дороге, в сгустившихся уже сумерках, по направлению к нам двигалась мужская фигура, каким-то странным образом показавшаяся мне в первый момент облаком, скользящим по снегу.

со знанием белого

вдали человек

по белому снегу

будто с невидимым знаменем[28]

Поравнявшись с тем местом, где мы сидели, фигура приобрела конкретные очертания, но оказалась вовсе не Витей, а художником Владимиром Немухиным. Немухин имел дом в находящейся неподалеку деревне – «родовое гнездо», как он его с важностью величал, и по обыкновению жил в нем каждое лето.

Приветственно улыбнувшись, Немухин поздоровался, рассматривая при этом, кто есть кто в нашей пестрой компании, затем придал своему лицу обычное для него серьезное выражение и, обращаясь ко мне, сказал:

– Хотел было к тебе зайти сегодня, потолковать кое о чем, а тут вот повстречались на дороге – можно сказать, знак судьбы.

– Располагайся, Владимир, здесь вполне удобно сидеть – все видно, и никто не мешает. Мы немного подвинемся и места всем хватит.

– Ну, что ж, можно и присесть, я сегодня порядком натопался.

Немухин, сняв с себя внушительных размеров этюдник, который на манер ружья был приделан у него за спиной, собрался было садиться. Однако вдруг остановился и стал сосредоточенно высматривать что-то в придорожных кустах.

Жулик, виляя хвостом, подошел к нему, как бы предлагая помочь, но Немухин уже полез в кусты и через минуту с довольным видом выволок оттуда пустой деревянный ящик. Поставив ящик плашмя, он уселся на него, для надежности немного поерзал и ворчливо сказал:

– Что-то дома у меня нынче работа не клеилась, надо, думаю, пойти, пописа́ть этюды на природе, рассеяться…

Тут он вскочил и, взяв ящик в руки, осторожно стал обтрясать его.

– Что это вы взвились, как ужаленный, не на гвоздь ли присели? – насмешливо спросил Иван Федорович.

– Гвоздь тут не при чем. У меня установка такая: всякую найденную вещь внимательно осмотреть.

И Немухин вновь уселся на ящик.

– Был я как-то раз в Узбекистане, с одной экспедицией. Представлял я в их штате, как ни странно, самого себя, т. е. числился художником. Однажды пошел я на природу – ну, как сегодня, этюды писать. Там, рядышком, арык плескался, пару деревьев торчало и магазинчик, эдакая глинобитная развалюха, стоял. Все вместе смотрелось достаточно колоритно, вот и решил я поработать в традиционном ключе – на пленере.

Взял во дворе магазина ящик пустой, сел на него и тружусь себе в удовольствие. Но вот, когда закончил и пошел ящик тот назад отдавать, увидел, что в нем полным-полно скорпионов. Ползают скопом да хвостами своими – ядовитыми крючьями трясут. Меня аж пот холодный прошиб, и это при сорокоградусной-то жаре!

Спрашиваю у продавца: «А они кусаются, скорпионы ваши, или просто так – ползают себе и все?»

Он же мне, узбек этот, важно, как у них всегда водится, отвечает: «Конечно, кусаются, дорогой товарища, и еще как! Очень даже плохо от такого укуса хорошему человеку может быть».

Теперь-то я осторожный, все проверяю – мало ли какая дрянь заползет. Мне вот рассказывала одна бабка местная, как гадюка приноровилась к ним в дом заползать, молоко пить. Прямо в кувшин заскальзывала! Потом вроде бы выяснилось, что это ее из вредности один бывший монах науськивал. Он-де был распаляем блудной похотью – к ней, когда она, естественно, молодухой еще числилась, ну и пакостничал от всей души. А здорово это звучит «распаляем блудной похотью!» – и тут Немухин, развернувшись ко мне, спросил, не без ядовитости:

– Ты, к примеру, колористом считаешься, вот и скажи мне, какого цвета это состояние тебе видится?

– Грязно-вонючим, – ответил за меня Иван Федорович. – Я эту бабку знаю, и потому точно могу вам сказать: ей смолоду это все никаким другим цветом не представлялось.

– Я, Владимир, тебе лучше скажу, почему тебя скорпионы не покусали.

– Это почему же?

– Очень просто – они своих не кусают. В ихней породе кровное чувство очень развито, а ты у нас прирожденный скорпион, да еще ноябрьский, и сам норовишь все время кого-нибудь цапануть, вот они и постеснялись.

Немухин хмуро усмехнулся, пошевелил кустистыми бровями и, ничего не сказав в ответ, стал рыться в кармане брюк. Он вытащил оттуда смятую пачку «Севера» и закурил, запуская в свою широкую грудь едкий табачный дым.

– Ты что обиделся, что я тебя «колористом» назвал? – спросил он наконец, осторожно вытолкнув из себя кольчатый столбик дыма. – И зря! В этом, право, ничего дурного нет. Да ты и есть чистой воды колорист, весь, насквозь, до мельчайшей жилки цветом пропитан. А вот конструктивной идеи у тебя по существу нет, ты все эмоциями живешь, на одном вдохновении.

Для меня же, – продолжал Немухин, вытолкнув из себя еще один столбик дыма, – очень важно бывает подавить первичную эмоцию, чтобы дать место анализу. И еще интуиции. Интуиция, она в моем понимании и есть то главное, что направляет анализ, делает его «достоверным». А основа всех основ – это Великая Пустота, в которой сосредоточено все и из которой это «все» только и можно черпать.

Конечно, всяк это по своему делает. Я знавал одного живописца, так он, например, говорил, что следует адаптироваться к комете Галлея, у которой период приближения к Земле семьдесят шесть лет…

Тут, видимо, почувствовав, что он вклинился в общий разговор с чересчур уж специальной темой, Немухин приостановился и вопросительно оглядел собеседников.

– М-да, – чуть кашлянув, сказал Валерий Силаевич, – это очень точно определено вами словесно: «Великая Пустота». В еврейском тексте «Книги Иова» говорится о том, что Бог «распростер Цафон над пустотою, повесил землю над ничем». Цафон – это космическое планетарное тело, в буквальном смысле гора. В православной Библии «Цафон «переводится как «Север». Итак, наш мир висит в Великой Пустоте. Отсюда же и вытекает проблема Безмолвия, о которой писал Прокл и другие неоплатоники. Интересно, в каких образах вам, как художнику, это все видится?

– Интересно? – ну что ж, могу рассказать, – явно обрадовался Немухин. – Я однажды, опять-таки в Средней Азии, наблюдал такую картину: подходят к горной речке два диких кота, вроде бы воды попить, начинают лакать, играться, лапами в воде мутузят. Зачерпнут водички – одновременно, но каждый по-своему, своим манером – и на берег бросят. Вода на лету в брызги превращается и, переливаясь на солнце, на гальку сыпется, словно золотой дождь. Красота! Только вот один кот исхитрялся при том еще рыбку зацепить – форели в той речке водилось видимо-невидимо – и на берег ее благополучно перебросить, а другому никак это не удавалось.

Так оно и у нас выходит. Оттуда, из Великой Пустоты, мы и черпаем понемножку, каждый для себя – как кто чувствует, понимает, умеет… Но чтобы зацепить нечто цельное, одного золотого дождя мало, тут надо голову крепкую иметь да познания достаточно обширные. Естественно, и умение сосредотачиваться до такого состояния, чтобы из Безмолвия можно было свою мелодию вытянуть. Кому это дано, тот с большим напором в искусстве идет. Здесь особый пример – евреи.

Иван Федорович во время Немухинского монолога сильно скучал и, чтобы рассеяться, все покрякивал, вертел головой да осматривался по сторонам, выказывая как бы тем самым свою озабоченность по поводу Витиной нерасторопности. Однако последние слова Немухина его явно заинтриговали: он затих и навострил уши.

Напротив, Валерий Силаевич, до того внимательно, с доброжелательным интересом слушавший Немухина, тут вдруг поморщился и спросил, сухим неприязненным тоном:

– В каком это смысле «евреи»?

– Я наблюдаю, – глядя не прямо на Валерия Николаевича, а почему-то в сторону, где возлежали Пуся и Жулик, сказал Немухин, – что те из художников, которые настоящим образом из евреев будут, по-своему, иным образом, чем остальные в искусстве существуют. Это потому происходит, что русский все смотрит в вечность, «подай» ему «вечность». Частностями же он пренебрегает, очень важными порой частностями, которые эту самую «русскость» и составляют.

Еврейское же сознание, наоборот, от частности идет, от мельчайшей детальки бытия. Оно их организовывает, осмысливает по отношению друг к другу. Еврей, к примеру, выберет вещичку какую, самую что ни на есть пустяковую, скажем, лестничку, на которую ребенку в детстве дедушка Яша разок залезть разрешил, и вот лестничка эта разрастается в его сознании до размеров вечности или становится символом Бытия, его опорой и надеждой. И уже карабкается он по этой лестнице ввысь, как библейский Иаков, и того гляди, до самого Бога доберется. Причем делает он это убежденно, истово, навязывает всем и вся свое видение мира, а ты стоишь, рот разинув, и думаешь: похоже, что и вправду лестница дяди Яши и есть то, «самое главное», за что можно уцепиться.

Я где-то прочел, что евреев отличает еще врожденное уважение ко всему «высокому». Они, в отличие от русских, его не снизить стремятся, а включить в себя, проще говоря, – захапать. Это очень точно подмечено!

В тоже время евреи, из-за своей пресловутой обидчивости, склонны закапываться в мелочах, раздувать чрезмерно нечто второстепенное и, следуя за этим «Големом»[29], часто теряют остевой путь. Тут они к русскому тянутся, к чему-то абсолютному, конечно по смыслу и по ценности. К «черному квадрату»[30], например.

Что же касается Великой Пустоты, то евреи ее ощущают, если хотите, напрямую и сразу из нее черпают, а мы, русские, – опосредованно, нам некое промежуточное состояние нужно обрести. Вот здесь-то я и хочу для себя определиться. Живем-то мы бок о бок, работаем тоже подчас совместно, и порой я чувствую, будто нахожусь под влиянием неких идей, и что идеи эти для меня опасны. Они и влекут, и пугают, как чужеродная прелесть. И понимаю я, что могут они меня затянуть в такой омут, где потонут все присущие мне, как русскому, природные качества. А что тогда? Получу ли я что-нибудь, столь же ценное, взамен? Навряд ли.

– Это-то уж точно! – поддержал Немухина в его сомнениях Иван Федорович. – Чужеродной стихии всегда опасаться надо, иначе захлестнет, подавит. А «эта порода» особо вредна. Она имеет жизненный интерес только в том, чтобы делать другой народ больным. Все нормальные человеческие качества норовят перевернуть, исказить, придать клеветнический по отношению к основам жизненных устоев смысл.

Ни черта вы у них не ухватите, не тот это народец! Потеряете все свое кровное – промежуточное это состояние, например, а пустоты ихней взамен не получите, не надейтесь. Они свое никому не отдадут, зубами держать будут. Да и на кой ляд вам ихняя пустота, что вы-то с ней делать будете?

Как бы досадуя на допущенную промашку, Немухин сердито заворчал:

– Черт! Вот ведь всегда так, стоит начать на эту тему говорить, сразу озлобленность возникает. Выходит, даже сомнениями своими ни с кем поделиться нельзя, лучше молчать, не то сразу же дерьмом заляпают.

– Отчего же, – сказал Валерий Силаевич в обычной своей доброжелательной манере, – это все очень интересно, хотя я сначала не сразу понял, куда это вы, Владимир, клоните. Мне, лично, кажется, что никакого неразрешимого конфликта здесь не существует. Решение проблемы состоит не в слиянии, а в примирении замеченных вами противоположностей. Причем на основе проникновения в природу их противоречивости.

В молодости мне казались обязательными всякого рода обособления по родовому признаку. Это было, видимо, необходимо для самоутверждения в той среде, где я появился на свет Божий. Думаю, что и у вас тема эта из того же источника изливается, назовем его «Счастливое детство».

Если обратиться к этой теме с учетом обретенного опыта, то здесь на лицо виден конфликт между вами, как личностью, т. е. художником Немухиным, и одноименным индивидуумом из «Счастливого детства». Он-то и пытается тянуть вас назад, в родовое гнездо, где все было так просто: мы – это «Мы», наша стая, а они – это «Они», ихнее племя.

Вас он с измальства учил внимательно вглядываться в лица, отыскивая в них приметы чужой породы. Их наличие – признак врожденной инаковости. И это верно. Ведь, в стае все на одно лицо, а вот чужая кровь – одна их примет индивидуальности. У немцев есть слово «цухтунг» – выведение породы. Они его в известную эпоху применяли в смысле выведения особой человеческой породы, со строго отобранными видовыми характеристиками. Те, кто мыслил таким образом, были уверены, что искусственным отбором можно создать сверхчеловека.

В опытах на собаках у них все хорошо получалось. Немецкая овчарка, например, – одна из лучших в мире новых служебных пород. Одна беда – живет мало. А вот с человеком не вышло! Впрочем, и у нас на этом направлении дела обстоят не лучшим образом, «советский человек» он недаром в просторечии «совком» зовется. Коллективизм у нас, конечно, торжествует, но на отсвет Счастливого будущего совсем не тянет.

А все потому, что каждый человек по сути своей – замкнутый сосуд: весь в себе, сам по себе и только для себя. Собака же, хоть и обладает собственным характером, манерой поведения, привычками, никакой не индивидуум, а стайный зверь. Одичавшие псы всегда в стаю сбиваются.

Индивидуум из вашего детства, Немухин, оттого оконфузился, что ваша личность, поднаторев в самопознании, стала сопротивляться. Вы поняли, что ничего путного в «родовом гнезде» не найдете, кроме одного, может быть, запаха. Но нужно ли вам так принюхиваться к этому запаху детства? Сдается мне, что не так уж был он и хорош.

И все же тяга к корням у вас сильно выражена, вы в душе крепко настроены против чужого. Хотя, с другой стороны, «своих» сторонитесь, да и они вас, ох как не любят.

Дело в том, что и на уровне родовых общностей существует множество различий, и не только между людьми. Вот Пуся, например. Он хорошо подмечает родовую ментальность – кошачью, собачью и человечью – и регулирует свое поведение в зависимости от этого, особенно, когда на собачью свору наткнется. Но при личном контакте для него уже важна индивидуальность, очищенная от всего наносного – кровных, семейных и иных, обобщающих и усредняющих элементов. Хотя, конечно, при том она весьма может быть даже с «собачинкой».

И вот что еще следует здесь, скажу по личному опыту, учитывать. По мере врастания в себя, осмысления себя как личности, многое теряешь. Это факт! Вот и Пуся был котенком, как все котята, наивным и игривым, а нынче, поглядите-ка на него, до чего важен, что значит – заматерел.

Немухин с осторожным любопытством посмотрел на Пусю и отодвинулся от него подальше.

– Вы, Владимир, похоже, котов не любите? – спросил Валерий Силаевич, по-своему истолковавший это передвижение.

– Да нет, отчего же, напротив, можно сказать, что люблю. У меня в детстве всегда коты были, без них никуда. Сам я от природы – глубокий индивидуалист, оттого и к кошкам симпатию питаю. Мне нравится, что кошка зверь не стайный, всегда сама по себе. А насчет того, что еврею Великая Пустота от природы дана и сидит у него в голове, это все равно как у кота ночное зрение. Возьмем, к примеру, Шагала…

– Здорово подмечено! – что значит культурный человек, – перебил тут Немухина знакомый хрипловато-придушенный голос, и около нас материализовался Витя с тачкой в придачу, из которой торчали разводные ключи, обрезки труб и другая всячина. – Я и сам третьего дня говорю евреям-то нашим: «Пустые вы головы, если в мое положение войти не можете»…

– Ага, явился наконец, – раздраженным тоном загудел Иван Федорович, – и часу не прошло. Молодец Витя, теперь мы с тобой во мраке кромешном трудиться будем, как герои Метростроя.

– Почему во мраке? Я же фонарь с собой прихватил, буду вам светить, там работы на двадцать минут, с вашей-то квалификацией, – и в голосе Вити проступили умильно-льстивые нотки. – Наложим шину и баста.

– Ладно, ладно, чего там зря лясы точить, пошли, – сказал Иван Федорович, – а всей честной компании желаю хорошего вечера.

Он решительно развернулся и заковылял к дороге, Витя, подхватив тачку, поплелся за ним.

– М-да, сказал Валерий Силаевич, заболтались мы как-то, дома уже, небось, волнуются, – и стал собирать газету. – Кстати, Немухин, мы сегодня водочкой случайно разжились, завтра событие это отмечать будем. Милости просим, заходите часам эдак к четырем, посидим, потолкуем.

– Спасибо, однако, я, знаете ли, не употребляю спиртного, как говорится, завязал.

– Ну что вы, насчет выпивки не беспокойтесь, дело это сугубо добровольное. Не хотите, не пейте, никто в обиде не будет. Можете только закусывать, у нас еда будет отменная.

– Ладно, еще раз спасибо за приглашение, может, и приду.

И мы разошлись, каждый в свою сторону.

«Ведь с одной стороны мне очень приятно, когда люди смотрят на мою картину и видят, как я махал щеткой или кистью «легко» и не ощущают моего пота, моего адского напряжения, а ощущают лишь беглость и легкость исполнения. А с другой стороны очень обидно, что люди даже и не представляют, какой предварительной многолетней тренировки и концентрированного напряжения сил, фантазии, воображения и пота стоит само ведение работы. Я познакомился с Рихтером на его концерте. Я пришел в ужас, когда этот человек, сев за рояль (я сидел в первом ряду), через две минуты уже обливался потом. Мне даже чудно было смотреть на него. С него буквально текло. С носа капало на клавиши. И мне даже подумалось, что я бы так не смог… А ведь я совсем забыл, что когда пишу маслом, мне тоже некогда утереть пот. Да я на него внимания не обращаю, потому что весь горю, как в огне».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Глава 4. Русский сон

И приснился мне русский сон, да такой ясный, объемный и фактурный, как никакие другие мои сны. Прелесть русского сна в том и состоит, что он подробен и все русское в нем непоправимо родное и прекрасное, как несовращаемый возраст: свежие пятна света на траве, вычурно мохнатые тени, манящие упоительной прохладой липовые аллеи, счастливые дети, улыбающиеся коты и птицы, и вечное счастье сквозь листъ.

– Такое наяву никогда не увидишь, – сказал мне некто ворчливым голосом Немухина, – а уж тем более в России. Это осенняя тоска. Она накатывает, когда ничего другого, важного с точки зрения душевного равновесия, не остается. Из этого тумана и выплывает «Счастливое детство», которое таковым на самом деле не было. Это все русская мечтательность, «маниловщина». Предаваться ей в повседневной жизни неразумно.

Тебя в школе учили: все находится в развитии. Потому по родовым свойствам и нельзя точно судить о конечных результатах. Ведь когда ты ешь яблоко, то не думаешь, каким оно было на вкус, пока вызревало. А сам путь развития, от чего он больше зависит, только от места-времени, или еще от величины желания? Это, так сказать, вопрос сугубо риторический. Ведь мое «я» – всегда часть «Мы», но не среди обезличенных в массе, а прилепившаяся к себе подобным. Такие «мы» сидят как бы на дне, но платят за всех.

Мне снилась осень в полусвете стекол и что стою я на остановке троллейбуса № 41 у Покровских ворот, напротив рыбного магазина. Вокруг да около люд московский ну прямо-таки кишмя кишит. И все с поклажей: с авоськами, с сумками, с корытами. И все спешат куда-то, толкаются, напирают, того и гляди, давка начнется. Но на меня смотрят почти безучастно, круглыми и как будто ничем не занятыми глазами.

По всему чувствуется, что наипервейшая жгучая потребность широких народных масс вполне удовлетворена. В эти звездные часы народ московский выглядит упоенно счастливым и кипучим: весь мир готовы перелопатить, Америку, если не догнать, то хотя бы ободрать, Гольфстрим перекрыть… Такая духовная мощь! Однако ж критика в адрес сильных мира сего не замолкает: «…понастроили хрущебы …засели повсюду, …все враги – евреи…все сторожа – шпионы, …во все лезут да лезут…житья от них нету …им и ссышь в глаза, а все Божья роса…»

Тут, откуда не возьмись, Немухин появился, и с ним какой-то поэт, причем хороший мой знакомый, вот только фамилии его вспомнить не могу.

Немухин ему говорит:

– Помнишь, Сева, как мы с тобой по поводу национального начала в искусстве спор имели? Я тогда ряд особенностей, которые в еврейском характере подметил, увязал, так сказать, с нашим «общим делом». Возможно, что по запальчивости несколько переборщил – спор все-таки! Так вот, взял какой-то чудак – не прими, ради Бога, на свой счет – и про все эти мои наблюдения написал. Причем, вроде как с моих слов, даже интонации сохранил, да по существу все переврал. Ведь одно дело в разговоре, когда друг друга с полуслова понимаешь, а потому многое не договариваешь, что-либо сказать, а другое – на письме изложить. Здесь уже слово выверять надо, а то потом хлопот не оберешься, когда всяк, кому не лень, его в «расширительном» смысле толковать будет…

Сева стал морщиться, дергать лицом, давая тем самым понять, что и он тоже страдает за убеждения. Затем, не удержавшись от соблазна, впал он в искус обличительства:

вот тебе и прияли

Таинства Христианства

для удобства

своего юдофобства[31]

Услышав, причем очень явственно, его скрипучий голос, я тут же подумал: «Если поэт обличительного направления, значит – Некрасов, с другой фамилией на этом деле не проживешь».

И, словно в подтверждении этой мысли, вижу я, что через плечо у Севы на манер патрицианской туники перекинуто махровое полотенце пурпурного цвета с множеством дыр, выжженных не то огнем, не то кислотами. Впрочем, это вовсе не кажется странным, а совсем наоборот, очень даже к месту, поскольку к его фамилии прилагается, как отличительный знак русского гения.

– Немухин, – спрашиваю я, – как ты думаешь, полотенце Некрасову от рождения дано или это он его в подарок от какого другого гения получил?

Но Немухинского ответа я не услышал. Видимо, не охота ему было с Севой связываться, а потом он и вовсе исчез. Сева же вошел в раж и стал ни с того ни с сего меня отчитывать, причем круто так.

Нас тьмы и тьмы и тьмы,

– вопиет, – мы принесли себя на алтарь Deo ignoto![32] А вы все исказили.

У вас так вышло,

что на нас вы не вышли.

Я с ним, естественно, не согласился, и решил было возразить: «Из глубин я воззвал к тебе…», – но тут Сева присел и стал тщательно вычерчивать на асфальте свою филлипику против Кабакова:

И чего ты на него взъелся? – спрашиваю я Севу, — Вы же друзья, неразлей вода. Кабаков как ядро в атоме, вокруг которого кружаться всякого рода элементарные частицы. Они, могут между собой сталкиваться, спариваться, разбегаться, но на ядро упасть не могу. Ядро для того и предназначено, чтобы энергетическое поле создавать и поддерживать его в нужном напряжении.

По твоей же собственной классификации Кабаков – главный системообразующий элемент в нашей «контр-культуре».

– Был, – вопиет Сева, злобно кривясь, – да вышел весь,

и хоть бы хны

вне игры

главное и я

вне игры

Вместе были, водку пили, семьями дружили, и я про всех них писал. Теперь, значит, иное время пришло: они – «все»,

а я

никто

только звать

меня

никак не никак

знаете ли

я не никак

а некрасов

всеволод николаевич

не прошу любить

и не жаловаться

Мне зубы надо поставить, но не на что. Попросил Немухина помочь и других тоже. Говорю: я ж о вас всех писал! Ни ответа, ни привета. Культурно обхамили!

Что же это получается же

Кому-то жить

Когда кому-то не жить

А кому уже выходит

И жизнь не жизнь

Но

жизнефрения

Согласен: «искусство без подлости – никак не «другое»: оно то и есть настоящее нормальное искусство». Но надо и меру знать! Кабаков же «систематически зарывается, увлекается. В рай попал, твори что попало. И что всякий раз опять ошибся, и что попало творить почему-то опять не надо бы – это всякий такой раз выясняется уже задним числом»…

Тут, чтобы нас примирить, вступил в разговор молодой матрос с повадкой хорошо выдрессированного адмиральского вестового. У него, как у вороны, был настороженный, выжидательный взгляд и он все больше пейзажем восхищался.

– Посмотрите, братцы, – умилялся матрос, – садик-то какой напротив! Это же художество настоящее. Деревца, вроде бы, уродливые, корявые, словно ревматизм их скрутил, а до чего хороши. И ягода на них какая пышная да цветастая, за километр углядеть можно.

Садик, и в правду, был хорош, и росла в нем японская рябина, полыхавшая крупными гроздьями сочных ягод. И тут я вспомнил, как в детстве собирал я по ночам эти ягоды, а тетушка моя варила из них варенье, по какому-то особо старинному рецепту. И даже вкус этого варенья почувствовал и упругую плотность напитавшейся сахарным сиропом ягоды ощутил. Поделился я своими ощущениями с собеседниками и стало мне грустно.

– Выпеченные оладьи отдали собакам, сковородку выжгли. Ну и что с того? – включился в нашу беседу некто пожилой, мордатый, с усами, шишковатым носом и массивной лысой головой. – Напрасно, вы так расстраиваетесь. Это все равно, что сейчас на толпу смотреть: снаружи – коловращение тел, пестрота и разгул неупорядоченной стихии. А приглядитесь вы спокойно, вдумчивыми глазами, и сразу выделите для себя нечто цельное, законченное и достойное самого пристального внимания. Все – движущееся и неподвижное – находится здесь, в одном месте. Это факт, хотя и полагают некоторые, не нам подобные, что здесь ничего нет, кроме стремления обмануть человека, обобрать его, выжать из него побольше пользы для себя.

Вы спросите: что означают эти слова в их применении к конкретному человеку? Охотно разъясню. Они означают, что нет никаких других людей, кроме того лица, которое в данную минуту провозглашает этот принцип. А потому спор ваш есть словесная драка, и не более того. Вы все, миряне, горячитесь, переживаете… Но речь идет у вас не о чем-то конкретно реальном, – да и где взять его, этого самого конкретного реализма? – а о самих себе. Это как рябиновое варенье: и аромат, и горечь, и сладость, и необычность – все разом. Но вы-то знаете прекрасно: нет в нем ничего такого, особо выдающегося. Просто-напросто существует сама по себе, в каком-нибудь там четвертом измерении, «внутренняя необходимость». Материализуется она, когда приспичит вдруг человеку как-то выразить себя. Вот и решает он, к примеру, сварить варенье. А варить не из чего. Тут его и осеняет: рябина!

Я подумал: «На кого же он так чертовски похож?» Хотел было даже свое восхищение выразить, как здорово он про жизнь высказался, да Сева стал свои стихи декламировать: «Кропивницкий дед говорил одно…» И тут, как бы в пику ему, заревели голоса милицейских сирен, с тем особенным подвыванием, которое служило признаком гона по волку.

Поежился пожилой, взял матросика за руку и с юношеской проворностью запрыгнул с ним в синий троллейбус на ходу.

А Сева кроме себя никого слушать не желает. Как видно, нравится ему обиженным представляться: насупился, смотрит волком и как-то в сторону. По всему чувствуется, что в душу его залегла угрюмость, а в нраве появилась грубость и жестокость.

«Ну, – думаю, – и Бог с ним, был вроде нормальный человек, симпатичный даже, а тут из-за ерунды да так развезло».

Отвернулся я от него, как от вредной привычки. Ибо известно: чужая самоуглубленность опаснее, чем собственный нарциссизм.

И тут – так во сне часто бывает, словно свету поубавили: все вокруг поблекло, расплылось – ничего конкретного. Только чувствую я на себе чей-то пытливый взгляд. Нищий старик? Конечно, тот самый, что умер в… Пригляделся я повнимательней и на тебе – на низенькой каменной тумбе, к которой москвичи и гости столицы в старину лошадей привязывали, сидит мой старый знакомеец, художник Василий Яковлевич Ситников, собственной персоной, и буравит меня своими пронзительными глазенками в упор.

Выглядит прекрасно: седины почти нету, волос курчавый, борода плотная, глаза дерзкие с хитринкой. Шерстяная фуфайка на голом теле, ладно сидящие, явно своего пошива брюки, добротные сапоги на высоких каблуках. Под фуфайкой гибкие сильные мышцы играют. Казак, да и только!

А в правой руке держит Василий Яковлевич своего любимого сушеного леща, разделанного им под сумку с молнией. Крепко держит, знает, что спереть запросто могут – и в Нью-Йорке, и в Вене, и на Покровке.

Севу он, что ли не приметил, или тот исчез вдруг, растворился в народе, а ко мне обращается вполне дружелюбно, хотя, по обыкновению своему, язвительно и с каким-то филологическим вывертом:

– Изволили наконец деревеньку нашу столичную посетить, бывшую, так сказать, порфироносную вдову, она же – Третий Рим?[33]

Чего, думаю, он несет? Совсем сдурел на старости лет, а может это на него заграница так подействовала?

– Рад видеть вас, Василий Яковлевич, – говорю ему и, вслушиваясь в звуки собственного голоса, с удивлением и досадой понимаю вдруг, что тон взял совсем мне в обычное время несвойственный – эдакий подковырочный. Однако ничего поделать с собой не могу. Видимо, попав в «ситниковское поле», получил я от него могучий заряд ернического скептицизма. – У нас слух прошел, что, извиняюсь, померли вы в Америке этой самой злополучной. Покушали, говорят, консервов каких-то, на помойке найденных, отравились и померли. И чего только не наболтают люди от скуки!

– А я сбежал, – отвечает мне Ситников, – утомился, знаете ли, от этого всего: люди, годы, жизнь. Деньги, те в особенности душу мучают. Без злата жизнь в Америке мрачновата, никакой тебе свободы… Веня Ерофеев прав был абсолютно: свобода так и остается призраком на этом континенте скорби. А они там, гады, так к этому привыкли, что почти и не замечают.

– Позвольте, Василий Яковлевич, но у них даже при входе начертано, на этой самой статуе Свободы: «…Отдай мне твоих усталых и бедных; Они задыхаются в толпах огромных, Подобны обломкам, усеявшим берег. Пошли их ко мне, гонимых, бездомных. Мой свет их введет в золотые двери»[34].

– Все это вранье, а про двери особенно. Негров там много, согласен, живут хорошо, безобразят, как хотят. Насчет же наших обломков, усеявших берег… Хм, ну, скажем, Бродскому одному и повезло – признан был и гонимым, и бездомным, и усталым, и бедным. Вот он и расчувствовался на радостях: «А что насчет того, где выйдет приземлиться, земля везде тверда; рекомендую США». Приземлились, а толку – хер. Лимонов вот, уж на что проныра, а потолкался здесь туда-сюда, да и сбежал в Париж: он, мол-де, «европеус».

И тут припомнилось мне письмо эмигрантского писателя Юрия Мамлеева, в котором он Америку нещадно клеймил, и говорю я Ситникову:

– Не вы первый, Василий Яковлевич, на Америку огрызаетесь. Вот мне, например, знакомый вам Юра Мамлеев тоже плохое про эту страну рассказывал:

«Сатанинская империя, вся на чужой крови выстроена, своей культуры ни на грош нету, так она еще и чужую великую культуру напрочь извела. И за это постигнет ее Божья кара, страшное возмездие!»

И за Бродского он очень переживал:

«Черт с ним, с Бродским! Что он один, что ли, поэт? Не в этом ведь дело, суть важна».

А смех, смех, которым он разражался… смех ни с того ни с сего.

«Надо быть русским – прежде всего! В духе, конечно».

И опять смеяться. Скорее даже жрал что-то невидимое со смехом, чем просто смеялся. И чувствовалось, как одиноко было ему. И одиноко, конечно, главным образом от присутствия людей, а может быть от присутствия себя. Труден он был для понимания. Ни про Бродского, ни про поступки свои квазинелепые ничего не мог объяснить. Объяснить могло, наверное, только потустороннее антисущество, которое было связано с ним одной веревочкой. Но не было в наличии этого существа, ушло навсегда – по этой самой дороге в никуда.

Потом у Мамлеева сам Гоголь Николай Васильевич, как неоспоримый авторитет, в ход пошел: что-то такое особо весомое, точнее, слащаво-банально-выспренное: «Поэты берутся не откуда же нибудь из-за моря, но исходят из своего народа. Это – огни, из него же излетевшие, передовые вестники сил его».

Помню, мне тогда очень живо все эти «огни» представились, среди которых сам Мамлеев до своего «вынужденного» отъезда полыхал. Так и подмывало сказать:

«Ну, что вы, Юра! – какие огни? Давным-давно один пепел остался: пепел, зола, годная только, чтобы вынести на совке да посыпать тротуары. А потом растопчет чья-нибудь американская калоша».

Но не стал спорить, тем более в письме, обиделся бы еще. Мамлеев человек милый, интеллигентный. Понятное дело, там, на Западе, маленько крыша в другую сторону поехала от невостребованности, так это сплошь да рядом. В Париже он даже от своего «сексуального мистицизма» отошел и в сентиментализм ударился: верноподданнический стих, аж самому Есенину, сочинил.

Мы останемся жить для России,

для тебя и грядущих дней.

Очень трогательно, не правда ли, Василий Яковлевич? Особенно вот это место:

Посреди мирового распада

Мы идем на могилу, к тебе.[35]

Тут Ситников буквально прослезился, кашлять начал, а затем, чтобы с кашлем справиться стал приседания делать. Присел раз десять, отдышался и говорит:

– Видел я как-то раз Есенина, когда еще мальцом был, но помню смутно. Вроде неказистый такой, морда опухшая… Он у большевиков в большом почете состоял. Жене его тогдашней, Айседоре Дункан, начальство московское целый особняк на теперешней Кропоткинской подарило, чтобы она там с девочками-босоножками занималась. Чем они там занимались, в приличном обществе сказать-то неловко, но начальству, видать, интересно было.

Народ местный рассказывал: Есенин в поэтической горячке бывало выпрыгнет с балкона особняка, головой об асфальт ударится и лежит себе, отдыхает. Потом, когда очухается, идет опохмеляться в «Прагу». Вот от этих ударов и развилась у него болезнь, какая у боксеров бывает – глюки всякие да затмения. Он ведь по годам совсем пацан был. Гормонов в избытке, а умишко-то зеленый. Одним словом – типовой гений. Спутался от тоски со злейшими врагами страны Советов – троцкистами, а затем и вовсе удавился.

А что до Мамлеева, весь его сексуальный мистицизм и есть только одни мелкие жирные пальчики. Вынянчил у американцев паспорт и пошел по свету шастать, тоску по Родине нагуливать. Я вот тоже как прилетел в Вену, вижу, по полю зайчик бежит. Ну, думаю себе, раз зайчики тут живут, то и я проживу. Однако ж ошибся. Меня австрияки ни по Духу, ни в частностях не приняли. Замкнутый народец, озлобленный, на чужого человека волком смотрят. Что евреев по католичеству своему упертому не переносят, ну, это уж как водится. Но они еще и на славян зло держат – за то, что порушили империю их говеную да вдобавок мы, русские, местную бестию, знаменитого господина Шикльгрубера, победоносно одолели… Шуточки-то, шуточки мои не ко двору пришлись! Черта лысого у них приживешься.

– Хороши себе шуточки, Василий Яковлевич! В Австрии народ вежливый, все друг с другом по-немецки говорят, здороваются с улыбочкой и обязательно спрашивают: «Как дела?». И всегда обязательно отвечают: «Спасибо, очень хорошо. А у вас? «– «Спасибо, очень хорошо». Повсюду цветочки да распятия. А про вас-то что рассказывают?

Местный язык учить вы не желали, но всех кого не попадя поучать стремились, как тот старичок, что если не выжил еще из ума, то давно уже выжил из памяти. Австрияку, который вас пожить к себе пригласил – из одного только уважения к русскому гению! – вы весь дом загадили. В ванную комнату вещи свои свалили, дряни всякой с мусорных выбросов нанесли – мол, вроде бы это антиквариат. Это по московским меркам любая старая рухлядь значение свое имела, а они у себя от такого «антиквариата» задыхаются, не успевают выносить.

И как он вас только не уговаривал, господин этот: ну, зачем ванную-то портить, в ней ведь мыться можно! Вещички надо прибрать? – вот вам кладовочка. Желаете баньку? – пожалуйста, вот вам сауна, парьтесь в свое удовольствие.

И с питанием вашим тоже никаких проблем – все, что душе угодно. Шпику хочется? – извольте: соленый, копченый, с мясцом пополам. Картошечки отварной? – нет проблем. Даже борщ для вас варили!

Весь этот вожделенный западный комфорт вам на блюдечке, можно сказать, с голубой каемочкой поднесли. Из любопытства, конечно. Прямо тебе «воплощенная греза» – как в театре имени товарищей Станиславского и Немировича-Данченко – «Синяя птица». Живите, радуйтесь, творите!

А вы? Сало у них, видите ли, тощее! Так зачем, скажите на милость, надо было кошачьи консервы жрать, да еще самые дешевые? Понимаю, аппетит имеете особенный – в предвкушении вечного блаженства приучились гадость всяческую потреблять. Видел же я однажды, как вы хлеб свой насущный обрабатываете, до сих пор тошнит. В кастрюльку пригорелую дряни какой-нибудь намешаете, проварите маленько и лопаете с остервенением, давясь. И еще селедку ржавую в придачу.

От хорошей селедки, видать, изжога была? А ведь наша-то жирная селедка – не чета ихней «матиес-херринг»[36], вещь в себе! Недаром же ее «дед» Кропивницкий в стихах воспевал.

Засолили жирную селедку —

Это разумеет всяк, кто пьян.

Хорошо, что выдумали водку…

Господи, нелеп твой балаган!

Если бред все, если жизнь вся тайна,

Если смерть подстерегает нас;

Если мы до глупости случайны

– Кроме водки, что еще у нас?[37]

Впрочем, водкой вы не злоупотребляли. Вы – человек трезвого пути, не то что все ваши ученики – в массе своей одна пьянь. Помню, я ваши ехидные рассказики про них. Особенно про вашего любимца Сашу Харитонова.

Мол, де возьмет Харитонов, да и подарит так вот запросто картину знакомому ценителю таланта своего. «Все, – говорит, – друг, порешили, теперь она твоя, повесь на стенку и наслаждайся вместе с семейством».

Тот, конечно, рад до соплей, целуется, угощает.

Потом, когда пройдет с месячишко, заявляется Харитонов поутру к хозяину и говорит: «Отдавай, гад, картину мою назад, хватит с тебя, налюбовался уже на халяву». Приятель, конечно, в смятение приходит: «Да ты чего? Мы же договорились! Ты же подарил!» А Харитонов знай свое: «Давай назад и баста!»

Ну, хозяин, конечно, откупиться спешит – той же монетой. Харитонов для порядку покочевряжится еще маленько и берет – утренняя жажда томит, не до разговоров. Так и пробавлялись – друзей да ценителей, слава Богу, предостаточно, вот они мелким шантажом неугасимый пламень души и подпитывали.

А еще Харитонов, например, нюх имел особенный на всякие празднования гостевые – свадьбы, крестины, поминки, юбилеи… Учует бывало, что в некоей квартире гульба идет, и туда. Звонит в дверь и, когда откроют, – а народ уже подшофе, и крепко – в квартиру заходит и с прибаутками представляется: «Харитонов моя фамилия, художник я гениальный, но, конечно, не признанный, начальством обижаемый…»

Все видят, что и взаправду – художник, человек необычный, оригинал, говорит культурно и бойко, шутить умеет занятно, а начальство, оно, известное дело, хорошему человеку всегда нагадить норовит. Потому к столу зовут присесть, подносят…

Случались, однако, и курьезы всякого рода. Как-то раз позвал Харитонов одного своего приятеля в гости. За беседою душевной вся наличность напитков была исчерпана, и тогда пригласил хозяин гостя на «охоту».

Пошли. Долго метались по табору улицы темной, пока не учуял Харитонов подходящую на вид квартиру. Позвонил в дверь наугад и ждет, когда откроют. Приятель, как видно, был стреляный воробей, а потому отстал где-то на полпролета лестницы и наблюдает. Дверь приотворилась, и из квартиры ароматы всякие аппетитные донеслись, голоса возбужденно-радостные… По всему чувствовалось – гуляет народ вовсю, не подвело, значит, чутье Харитонова. А тот, вдохновившись, сразу быка за рога берет: «Позвольте представиться… Понимаю, конечно, что незваный гость хуже татарина, однако…»

И видит затаившийся дружок, что Харитонов, увлекаемый мощным рывком, буквально влетает в дверной проем, и готов уже ринуться за ним, в чудесную эту квартиру, чтобы и самому вкусить дармовых наслаждений, как тут, Харитонов оказывается исторгнутым вон: ополоумевший, полуослепший, с разбитым в кровь лицом. И волшебная дверь с треском захлопывается перед ними.

Поднявшийся с трудом на ноги Харитонов, отплевываясь и утираясь, проворчал: «Что значит, блин, не везет! К татарам попали, и прямо-таки на Рамадан этот их».

– Зря это ты так про Харитонова, к чему такой сарказм? – сказал тут Немухин, оказавшийся по какой-то сонной прихоти опять рядом со мной. – Он человек болезненный был, это верно, но очень нежной души, и уж никак не сквалыга.

И Немухин, недовольно хмурясь, зашевелил бровями:

– Конечно, по пьяному делу мог он и начудить. Один раз, например, проспорил что-то и за отсутствием денег должен был согласно уговору выставить свою голую задницу в окно. Жил он тогда на Плющихе. Напротив его дома кинотеатр находился. И вот, когда по окончанию сеанса народ стал из кинотеатра выходить, влез Харитонов на подоконник, штаны спустил и своей голой задницей любителей кино поприветствовал. Интересно, что никто не обиделся. Все это забавно, но ни о чем из того, чем славился Харитонов, как художник, не свидетельствует. Это, так сказать, декоративная сторона жизни.

А что до Ситникова твоего, то уж он как никто другой цену себе знал. Ведь это он арт-базар в Москве закрутил! Сам заказы приличные имел, от дипкорпуса, конечно, и другим способствовал. Учеников держал. И именно в этом-то, заметь, а никак не в искусстве, весьма преуспел. Целый маскарад из жизни своей соорудил.

Вот ты говоришь: «Дрянь всякую жрал». Так это он для форсу. Всюду похвалялся, что на сорок шесть копеек в день живет, а сам на деле богатейший в Москве человек был. Одно собрание икон чего стоило! А фарфор, серебро, резная кость, – в голосе Немухина явно чувствовались нотки зависти, как у собирателя, приглядывающегося к чужой коллекции, – всего и не исчислить, чего в ухоронках его имелось.

Но что касается Харитонова, то не думаю я, чтобы Васька мог его чему-нибудь путному научить. Ты вглядись внимательнее в его картины! Харитонов художник цельный, трепетный, живопись у него без лукавства и баловства. Разве в ней есть что-либо от ситниковсковских выкрутасов?

«Моему ученику, Сашке Харитонову, при его мамаше-портнихе я твердил и пророчил, что он скоро будет знаменитым русским художником! А мамаша обливалась слезами от смеха! А я ходил к нему на Смоленскую и делал свое дело. Я пробовал себя как фанатичного педагога – учителя и наставника. Сашка был для меня подопытным персонажем. Мне удалось выполнить поставленную задачу, когда я добился, чтобы он делал холсты на подрамниках около квадратного метра. Сашка, рядовой «алкаш», хам, и его равнодушие мучило меня. Я из всех сил носился с ним по знакомым, призывая купить его картины. Когда я никому не мог всучить их за десять, пятнадцать, тридцать, сорок рублей, я занимал деньги у Алпатова и даже у Чегодаева. И сам покупал эти картины. Около пятнадцати штук я у него купил. “Мальчик с вытянутой перед собой светящейся палочкой, со смычок длиною, конец ее светится, в карнавальном костюме идет по холмику, в полусумерках”. Сейчас ей цена тридцать тысяч. Я всюду, где только мог, посылал к нему слоняющихся без дела. К нему стали ходить, смотреть разные знакомые, пошли всякие слухи… Сашка работал с увлечением, а я его наставлял… А теперь хоть расшибись, а имя Харитонова входит в историю современного русского искусства».

(Из письма В.Я. Ситникова)

– Насчет штудий Харитонова я спорить не буду. Каждый сам для себя определяет, кто его учитель. Но то что Ситников с Харитоновым носился как с писанной торбой – это факт. Всегда его публично превозносил до небес. Сам слышал, причем не раз.

– Однако же, согласись, «Вася Ситников», он же: «Василь Якыч», «Вася», «Васька», «Васька-Фонарщик» и просто «Ситников», в андеграунде был фигурой заметной, у всех на слуху. Другой вопрос – почему он в конце концов на все и вся озлобился так? Что дома все опостылело, это, пожалуй, понятно, но он ведь и «новую жизнь» ни сердцем, ни душой не принял. Казалось, лелеял себе тихую мечту о надежном куске и вот, когда уже было вцепился в него зубами, то сразу же и выплюнул – всю прелесть заграничного бытия взял да и отторгнул, как чужеродный орган.

– Хм, это верно, – угрюмо согласился Немухин. – Поди, измерь глубь русской души! Ну кто ж его, этого самого духовного русского человека, разберет. Живет себе ни шатко ни валко, всем недоволен, собой тож, только и слышно: «Сколько во мне дурного, темного, грешного!» и, кажется, так заленился, что превратился в своем же доме в приживальщика.

такие заросли

и все равно

и в такие

инев такие

заросли

говна валивали

русские люди[38]

Вот таким манером целую Империю в одночасье загубили! А все якобы оттого, что прозрели и увидели: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно, и лайя».[39]

– Вот это вы правильно говорите, – сказал возникший опять возле нас Ситников. При этом смотрел он не на нас, а куда-то вбок. – Ведь все Америку догоняем, подлаживаемся, подлизываемся, завидуем… Нашли себе тоже райские кущи! Я про эту Америку всегда все точно знал и понимал, и поехал туда именно потому, что «так» и нужно было.

«Я затеял великое дело. Суть-то в том, чтобы я сам, при самой придирчивой оценке своего труда – не за короткие сроки, а за несколько лет, сам, а не кто-либо, со всею убедительностью видел – я чемпион мира!»

(Из письма В.Я. Ситникова)

– Именно там, в Америке, должны были увидеть, что я профессор всех профессоров! Да вот не вышло. Всюду срань одна – куда ни ткнись. Разве это жизнь? Это колыхание струй и душевредительство.

А сам подмигивает вполглаза, по-заговорщицки, и бочком, бочком, осторожненько так от нас отходит.

Надоело, думаю, ему что ли разговоры долгие говорить? А ведь раньше-то любил да еще как!

Пока размышлял я себе таким образом, ушел Ситников, словно сгинул. Куда ушел? – черт его знает. Может прямиком в Нью-Йорк?

Говорят, что именно там, в городе, «где разбиваются сердца», нашли его знакомые – в пустом номере дешевого отеля, уже давно отошедшим в мир иной. Говорят, что был он местными крысами сильно объеден. Говорят остались вещи: в рюкзаке – святые мощи. Вот тебе, бабушка, и Клондайк![40]

«Около трех-четырех десятков причин привели меня к эмиграции. Главная – попробовать самоизоляцию, взвесить самого себя и попытаться определить цену себе, способен ли я конкурировать с натренированными умельцами Европы и Америки?…Вот и решился… Я не учу язык, забил окна картоном, не моюсь и не стираю, сплю в роскошной постели из тряпья, которое натаскал с помойки, хотя мне и подарили полный мешок постельного белья, подушек штук шесть пуховых, матрацев тоже шесть, но я все возвратил. Сплю, не раздеваясь, иногда не разуваясь. Живу прямо как скотина, как Микеланджело. Ужасно давно именно так хотел попробовать жить. Выйдет ли что-нибудь хорошее или нет?…Выходит».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Глава 5. Блестки памяти

Тут я проснулся и, лежа в темноте, стал думать. Но не о сне, а как бы в развитии его, перебирая в памяти всякую всячину, что всплывала откуда-то из глубины сознания яркими, порой не очень связанными друг с другом, живыми картинками.

Бывало приду к Ситникову в мастерскую – он вроде бы и работает, но ничего себе, на меня не сердится, пускает – и начинаем мы с ним обо всем на свете судачить. Главным образом, конечно, об искусстве разговор шел да о житейских всяких передрягах. Он всякие анекдотцы на бытовые темы очень ценил, типа тех, что Холин в стихах воспевал:

Где-то там – у Сокола

Дочка мать укокала.

Причина скандала —

Дележ вещей.

Теперь это стало

В порядке вещей[41].

Я жил тогда от него неподалеку – на Покровке, прямо напротив кинотеатра «Аврора». Кинотеатр был маленький, третьеразрядный, билеты дешевые, особенно на первый и последние ряды.

По билетам и народец – в основном буйный молодняк, шпана окрестная. На вечернем сеансе всегда озоровали.

Помню, один раз кинули с задних рядов недоеденным эскимо. Попало оно в экран, прямо на физиономию «дорогого Никиты Сергеевича», который бодрил передовиков производства в очередной кинохронике «Новости дня», и залипло на ней. Зал очень оживился. Хрущев в экстазе: кулаком машет, горячится, а на лбу у него палочка от эскимо, гордо как «наш штык», торчит, не отлипает. Пришлось сеанс прерывать и шваброй экран чистить.

Эту историю принес я Ситникову, что называется «горяченькой», и он ею очень заинтересовался. Особенно восхитил его почему-то сюжет, связанный с изгнанием из зала бойких прыщавых юнцов, ответственных, по мнению стукачки-билетерши, за учиненное безобразие. Под восторженное хрюканье и блеянье зала их выволок за шиворот сильно подвыпивший местный участковый. При этом хулиганы пытались оказать ему посильное сопротивление – всячески изворачивались и брыкались, утверждая тем самым примат индивидуального анархизма над социалистической законностью.

Подобного рода сюжетики Ситникова явно радовали. Он, пребывая обычно в раздраженно-гнусном настроении, сразу же приободрялся, начинал суетиться, покрякивать:

– Народец-то каков, а?! Молодежь-то преподлая какая пошла, а?! Вчера в букинистическом один очкарик Мандельштама спер. Взял вроде бы посмотреть. «Родственник мой», – говорит. И с концами – ни его нету, ни родственника. Сам наблюдал. А продавец-то как убивался. «Я его, подлеца, – кричит, – знаю, его Мандельштамом зовут. Он тут все время ошивается. По виду ведь не скажешь, все «они» на одно лицо – интеллигентное. Начнешь выяснять, окажется, как назло, что из хорошей семьи.

Вот, до чего эти «хорошие-то» семьи доводят!

Но особенно любил Ситников истории из мира искусств – про однодельцев своих да про покойных знаменитостей.

– Слышали, чего Немухин отчудил?

– Нет, а что случилось?

– Да вот, организовал перемещение своей особы по воздуху, и лишь для того только, чтобы пивком побаловаться. Сам рассказывал.

Вышел, мол, утром из дома, с бидоном и в домашних тапочках. Дай, думает, быстренько за пивом сбегаю в соседний ларек. Приходит, а на дверях табличка «Пива нет», все выжрали, значит, алкаши местные. Берет такси, едет во «Внуково», там якобы всегда пивом торгуют. Но похмельное счастье горькое – пива нет. Тут слышит он, по радио объявляют: «Начинается посадка на рейс Москва – Ленинград». Недолго думая, покупает Немухин билет, благо паспорт при нем оказался, и в самолет. Вот, думает, хорошо, слетаю я быстренько в Питер, с приятелем своим Женькой Рухиным повидаюсь – это художник такой, тоже пьянь, его учеником считается, – а заодно и пивка попью, там рядом с Женькиным домом большая пивная есть.

Прилетает в Питер, Женьки дома нет, пропал куда-то, гад, но пива сколько хочешь, пей не хочу. Но у Немухина от таких потрясений самоопохмел произошел, никакого пива больше не надо. Выпил он для порядку пару кружек, бидон заполнил и прямиком в Эрмитаж – культурой опохмеляться. Его сначала пускать не хотели, мол, к ним в тапочках нельзя, как-никак, а храм всяческих искусств. Но Владимир мужик упертый и обходительный – уговорил. Потом другая проблема началась: в зале испанской живописи его какая-то инквизиторша изловила. Сдайте, говорит, свой бидон в камеру хранения. А там принимать не хотят, с пивом, говорят, не берем. Однако ж Немухин и в камере хранения бабулек обаял, приняли-таки.

После Эрмитажа взбрело ему в голову еще к одному знакомому художнику в гости зайти, он его «Гольбейном» прозвал – за породистую мясистость лица. Дом он еще с грехом пополам отыскал, а вот в какой квартире живет этот «Гольбейн» да как его на русский лад величают, не помнит. Тут видит он идет навстречу интересный человек – в галошах, шапке и очках, волос длинный, вид вдохновенный. Он его останавливает и спрашивает: «Простите, не знаете ли случайно, где тут живет художник один?» – и дает этого «Гольбейна» подробное описание. Тот говорит: «Конечно, знаю, живет он здесь, но сейчас его дома нет, он уже неделю как на даче сидит».

Немухин, конечно, расстроился, но разговор продолжает. И выяснилось, что новый его знакомец тоже художник и Женьку Рухина хорошо знает, и московских многих, меня, конечно. Естественно, что порешили они знакомство свое обмыть. Купили пару бутылок и к художнику этому угощаться пошли.

Немухин рассказывает, что квартира у нового его знакомца была очень впечатляющая: повсюду банки с живыми змеями стоят, чучела покойных тварей… В придачу к эти чудесам – ученая ворона с поломанным крылом. По пятам за гостем ходит и наблюдает за ним внимательно, с подозрением, того и гляди в глаза кинется.

Хозяин все любезно объясняет. Вороны, говорит, не бойтесь, она умная. А вот от той змеи подальше держитесь, она посторонних не любит, к тому же яд у нее очень едкий. Садитесь лучше рядом вот с этой змеей, она безвредная, хотя и толстая.

Я так для себя думаю, что это он его упреждал на всякий случай, если Немухин, накушавшись вина, по банкам шарить решит. Знает, видать, нашего брата, московских художничков-то, забулдыг игривых.

Посидели они мирно, поговорили о творчестве своем горемычном, и Немухин назад, в Москву, полетел. Говорит, что ровно в час ночи, жена его с бидоном и в тапочках назад домой впустила, и ничуть не удивилась, что он так долго отсутствовал. Знать, и не такое видала, бедняжка!

Морщинами избороздило лоб,

дрогнули красные веки

распустил губы пожевал

неожиданно всхлипнул по-детски

так и умереть недолго

в рыданиях слюнях соплях! —

так ему там хорошо[42].

Из художников «стариков» Вася особенно Роберта Рафаиловича Фалька уважал. Говорил о нем всегда серьезно, даже тон менял: ехидства да издевки, коих обычно в его рассуждениях о собратьях своих по творчеству было с избытком, тут не ощущалось вовсе: Фальк… Талантливейш и глубочайш!

Впоследствии я не раз слышал, что Вася действительно был вхож к Фальку. Об этом свидетельствовал и мой хороший знакомый биолог-интеллектуал Юлий Лабас, с матерью которого Фальк состоял более чем в дружеских отношениях. Юлик рассказывал: «Как второй брак Фалька вдруг сменился третьим с его ученицей, моей мамой, мне знать не дано: ни он, ни она никогда со мной об этом не говорили. Знаю только, что третий брак тоже оказался недолгим. Он длился с 1922-го по 1931 год. Но завязалась дружба, крепкая, искренняя, глубокая – до последних дней жизни Роберта Рафаиловича, оборвавшейся в сентябре 1958 года. И я очень подружился с Фальком, что вовсе не мешало мне любить и своего родного отца»[43].

По утверждению Юлика, в начале 1950-х он неоднократно встречал Ситникова на посиделках у маэстро. Вася внешне, естественно, выделялся среди респектабельных гостей домашнего фальковского салона, но не более того. Никаких штучек-дрючек он там не выказывал и ничего особо интересного Юлик – тогда еще совсем молодой человек, жадный до всего необычного, – в его личности не углядел.

Имя Фалька в те годы харизму имело, эдакий символ «чистой» художественности. Вот и Ситников в порядке похвалы мог сказать: «Да, ловко сделано, так, пожалуй, и сам Фальк закрутить не мог».

Под этим подразумевалась некая особая живописная изощренность, когда фактура добротная, мазок не простой, «совковый», а затейливый, многослойный, оттеночный, с вывертом. Про самого Фалька, уже 10 лет как почивавшего в Бозе, Вася ничего конкретно не рассказывал, но когда речь о столпе соцреализма – Александре Герасимове заходила, а его под настроение имели тогда привычку с дерьмом мешать – охотно вставлял любопытный «исторический» анекдот.

Учились будто бы Фальк и Александр Герасимов вместе – на одном курсе МУЖВЗ у Константина Коровина.

«Фальк был жиденок маленький и хилый, а Герасимов, напротив – русак крупный и мясистый. И вышел у них как-то спор об искусстве. Фальк, как и положено, Герасимова оспорил, но тот этого не стерпел и собрался было Фалька прибить. А Фальк ему и говорит:

– Не бей меня, Александр Герасимов, не то скажут люди: «Сила есть, ума не надо», – а из тебя и так все литературщина прет.

С тех пор затаил Александр Герасимов на Фалька злобу и, как только в начальники выбился, стал ему пакости всяческие учинять».

Другой мой знакомый – художник Лев Кропивницкий, рассказывал этот анекдот иначе и, как впоследствии стало мне ясно, значительно ближе к истине.

По его словам выходило, что Роберт Фальк в те годы был высокого роста, крепкий парень и в добавок еще интеллектуал и джентельмен. Александр же Герасимов, напротив, – мозгляк, шпана и, естественно, юдофоб. Спор у них действительно состоялся, и не только интеллектуальный. При этом по всем статьям битым оказался Александр Герасимов. С тех пор затаил он на Фалька злобу и, как только в начальство вышел, стал ему повсеместно пакости учинять. Извести как «злостного формалиста»[44], однако, не сумел. Фальк умел обзаводиться нужными знакомыми и влиятельными покровителями. Его картины сама тов. Жемчужина – жена Вячеслава Молотова покупала. А он как-никак был правой рукой самого Сталина!

Немухин тоже свою историю про Герасимова и Фалька имел. По ней выходило, что Александр Герасимов хотел в конце 1920-х годов под видом творческой командировки на Запад смыться. Но тут приглашает его к себе художник Евгений Кацман, который тоже у Коровина учился, а при большевиках стал по совместительству в НКВД подрабатывать, и говорит:

– Слышал я, что ты от нас сбежать в Париж хочешь, Фальку позавидовал. Не советую, ты личным художником товарища Ворошилова числишься. Значит, политически ангажирован. Никаких провокаций с твоей стороны быть не должно! У нас руки длинные. Лучше вступай в АХРР, будем вместе за «нового человека» в искусстве бороться.

Послушался его Герасимов и вступил в АХРР, и так на новом поприще преуспел, что даже Кацмана под себя подмял. А на Фалька затаил обиду: что тот, мол, в Париже жирует. Когда Фальк назад вдруг вернулся да без гроша в кармане, еще больше озлился, – теперь уже потому, что лопнула его «золотая греза».

– Так в жизни часто бывает, – подводил под свою историю философскую базу Владимир, – вобьет себе человек чего-нибудь в голову и завидует, сам не зная чему. Когда же выяснится, что все его мечты да переживания – фантом, то не на себя валит, а на того, другого, прелестника своего, который дух его якобы смутил.

Все это весьма походило на правду. Фальк уже давно помер себе благополучно, а его все норовили под удар подставить. Начальственный гнев пусть не на буйну голову, так на «светлую память» обрушить. Так и слышалось: «Ату, его, гада!»

Из всех мастеров, что великий русский эксперимент в искусстве ставили, ни Малевич, ни Филонов, ни Родченко со Степановой, ни Штеренберг, ни Альтман, ни Кандинский, а почему-то «добропорядочный» реалист Роберт Фальк был притчей во языцех. И на приснопамятной выставке 30-летия МОСХА[45], словно по прямой наводке, выбрал Хрущев для своего знаменитого хамского эпатажа именно работы Фалька.

Однако ничего не вышло, не добили, а скорее, наоборот, – спасли от забвения и всенародно прославили.

На выставку Роберта Фалька, когда ее в середине семидесятых, уже после смерти Александра Герасимова, все-таки открыли в залах МОСХА, что на Беговой, народ буквально ломился, часами на морозе выстаивали.

Товарищей из КГБ этот непонятный интерес народа к творчеству Фалька очень беспокоил. Вспомнилось мне, как они на «собеседованиях» внимательно расспрашивали:

– На «Фальке» были?

– Был, конечно.

– Ну, и что?

– Ну, и ничего, понравилось.

– Ну, с вами понятно, а народ-то как?

– А что народ? Народ никак.

– Как это, никак?

– А как по-другому?

– Хм… Ну, ладно.

Да, чудны деяния твои, Господи! Чем же этот самый Александр Герасимов напугал так партию и правительство, что они и после смерти Фалька все каких-то пакостей от него ждали? Или не в Герасимове вовсе дело, а был у них псевдо-Эдипов комплекс: они добровольно и сознательно ослепили себя?

Впрочем, было, наверное, в живописи Фалька нечто «особо вредное» для коммунистической души, ибо московским интеллектуалам запомнилась такая вот любопытная история. Посетив как-то раз Москву, главный идеолог французский компартии, товарищ Роже Гароди, ознакомился случайно с искусством уже покойного мастера и написал о нем эссе, которое, естественно, сразу же появилось в московском «самиздате»[46].

Весьма художественно, с истинно французским восприятием пейзажа, описал Гароди уголок старой Москвы в районе Остоженки, где располагалась мастерская Фалька: дымы Замоскворечья, маленькую желтую церковь неподалеку, вековые липы… Живопись Фалька, с ее французскою и русскою душой, явно крепко запала в его собственную душу и, возможно, разрушила коммунистическую монолитность. Ведь вскоре Гароди стал чураться искусства социалистического реализма, а затем и вовсе начал какую-то ахинею – реализм без берегов — проповедовать! На этом он, конечно, сильно пострадал. Выперли его, как «перерожденца» и «ревизиониста», сначала из Политбюро, а потом и из самой французской коммунистической партии[47].

Уничтожаю.

Этого не жаль.

И того не жаль.

Ничего не жаль

своего.

И не почему-нибудь,

а нипочему.[48]

Фальк имел много учеников и некоторые из весьма прославились, стали народными художниками и академиками. Вася Ситников прямо так себя учеником Фалька не называл, а все больше намекал: «Я к советам его прислушивался внимательно, а потому много чего толкового усвоить сумел» или «Я всегда картину глазом щупаю долго – как Фальк учил, это только у французов особый глаз на цвет, нам, русским, такого не дано».

Как-то раз, не помню уж, кто и как привел, но попал я к одной из учениц Фалька – Еве Павловне Левиной-Розенгольц. В двухкомнатной квартирке художница – сухонькая, непрерывно курившая папиросы, пожилая дама – демонстрировала свои работы: необычайно интересную, непохожую ни на что мною ранее виденное черно-белую и цветную графику. Сперва мне показалось, что это монотипии,[49] однако затем выяснилось, что работы сделаны тушью и пастелью, а многие из них – только тушью.

Художница выставляла работы в ряд, одну за другой, поясняя, что, мол, она делает тематические циклы с обобщенными названиями: «Деревья», «Болота», «Небо», «Портреты», «Люди». На листах белой бумаги из переплетения штрихов и наплывов пятен возникали экспрессивные фигуры людей в символических позах. Они то ли пророчествовали о чем-то, то ли обвиняли кого-то, то ли внимали чьему-то гласу, и при этом непрестанно двигались, словно в каком-то ритуальном шествии. Никак не связанные между собой сюжетно, вне конкретного времени и среды, группы этих фигур казались сгустками материи, вырванными из бытийного космоса воздействием высшей «всеуплотняющей» силы.

Иногда они представали в динамике ритмичных танцевальных движений, где отдельные фигуры как бы скользили по поверхности листа, как это встречается на фрагментах фресковой живописи.

На листах из цикла, который художница называла «Небо», нематериальная воздушная среда являлась единственным предметом изображения. Здесь шла работа с «всесозидающим Временем» – создающим «сдвиговые эпохи» с их катастрофами и последующий периодами возрождения.

По ходу просмотра возникало состояние путанного и до жути захватывающего сна, от которого долгого не удается очнуться, и вместе с тем – глубокое духовное волнение, ибо искусство этой маленькой женщины буквально вопияло о трагедии нашего времени и человеческих страданиях.

Под конец у меня вдруг скрутило живот и, потерпев немного, я предпочел за лучшее откланяться.

Художница была несколько удивлена моим поспешным уходом – после показа, мол, будет общий разговор на тему увиденного, приглашала заходить к ней еще. Но не довелось. На всегда в памяти осталось изрезанное глубокими морщинами одухотворенное лицо старой женщины, тонкие узловатые пальцы с дымящейся папиросой и еще прекрасный пейзаж Роберта Фалька: деревенский дворик с петухами, одиноко висевший на стене в гостиной.

Впоследствии я узнал подробности о жизни Евы Павловны.

Е.П. Левина-Розенгольц родилась в Витебске в большой, дружной и состоятельной еврейской семье. Но судьба уготовила ей, от природы сильной и чрезвычайно одаренной натуре, тяжелую долю.

Вскоре после того как Ева окончила гимназию, началась Первая мировая война и она добровольно пошла работать санитаркой в военно-полевой госпиталь. Потом, выучившись в Томском университете на зубного врача, с головой ушла в искусство. В 1917 г. Ева в Москве – учится скульптуре в мастерской у С.Д. Эрьзя. В 1919 г. – снова в Витебске, где всю Гражданскую войну работает сестрой милосердия в прифронтовой полосе. Пережила гибель троих старших братьев – Бориса, Павла и Исаака. В начале 1920-х она снова в Москве – обучается скульптуре в мастерской А.С. Голубкиной, а затем живописи – во Вхутемасе, у Р.Р. Фалька. В 1926 г. окончила Вхутемас со званием художника 1-й степени и, воспользовавшись правом поездки за границу, Ева отправилась в Лондон к брату А.П. Розенгольцу – старому большевику, в то время назначенному полпредом СССР в Великобритании. После возвращения в СССР помимо живописи увлеченно занимается росписью и оформлением тканей, детским творчеством. В 1929 г. – первый успех: Третьяковка приобретает ее картину «Человек с трубкой». В начале 1930-х она попадает в число «формалистов» и с этого времени занимается только лишь оформительской работой. В 1937 г. А.П. Розенгольц, занимавший пост наркома внешней торговли, арестован, а затем расстрелян как «враг народа». Е.П. Левину-Розенгольц выгоняют с работы в Наркомлегпроме. В 1939 г. на финском фронте гибнет ее бывший муж – талантливый писатель Б.М. Левин. Затем снова война – теперь уже Великая Отечественная, кратковременная эвакуация в Чистополь, возвращение в Москву, работа в копийном цехе Московского товарищества художников (МТХ). Как самостоятельный художник она работает много и увлеченно. Пишет в основном пейзажи и натюрморты, принимает участие в выставках МТХ.

В 1949 г. Е. П. Левину-Розенгольц арестовывают и приговаривают к 10 годам ссылки. Большинство ее работ при аресте было уничтожено. Роберту Фальку чудом удалось сохранить ее дипломную работу в – картину «Еврейские старики».

Ссылка в Красноярский край: работа на лесоповале, уборщицей, санитаркой, маляром на баржах, медсестрой.

Пойду уборщицей в метро,

Там стены белые лукавят,

Там на ступени трости ставят,

На переходах пьют ситро —

Пойду уборщицей в метро.

Для пассажиров запоздалых

Я повяжу платочек алый,

Взгляд опущу притворно строг —

Пойду уборщицей в метро…[50]

Затем ее перевели в Караганду. Здесь было полегче – удалось устроиться художником-декоратором в Казахском драматическом театре.

Долгих семь лет лагерей не отбили у нее страсти к искусству, хотя радикально изменили ее художническое самовидение. «Тюрьма, прокурор и ссылка сделали из меня настоящего художника» – так она в одном из писем к дочери оценивала свою судьбу. К этому высказыванию нечего добавить кроме сострадания и скорби. Ибо нигде больше люди искусства не подвергались таким унижениям и издевательствам со стороны власти, как в первой в мире стране рабочих и крестьян, в имени которой было сразу три шипящих буквы – СССР.

В 1956 г. последовали реабилитация, возвращение в Москву к дочери, возобновление дружеских отношений с Робертом Фальком, М. Алпатовым, А. Габричевским постоянно поддерживавшими ее советами и одобрявшими ее новые художественные поиски. К концу жизни дружба с молодыми художниками андеграунда – Эриком Булатовым и Ильей Кабаковым.

Затем последовала тяжелая болезнь и смерть.

В 1996–1997 первая ретроспектива творчества Е. Левиной-Розенгольц была показана в Государственной Третьяковской галерее. Затем в России и США были организованы несколько выставок ее графических работ[51].

По мнению авторитетных историков искусства именно графические работы второго, т. е. послелагерного периода выводят искусство Е. Левиной-Розенгольц в разряд уникальных явлений московской школы художников-метафизиков (М. Шварцман, Л. Кропивницкий, Э. Штейнберг и др.).

Люди, сколько вы прожили

Тысяч лет?

…Кто вас знает – может были,

Может нет,

Существуют разны были,

Разных лет.[52]

Для контраста – как пример «счастливой судьбы», иногда выпадающей и на долю художника, вспомнилась мне также короткая историйка про академика живописи Василия Николаевича Яковлева.

Сей муж, по рассказам Ситникова, знавшего его лично, учился у Константина Коровина в МУЖВЗ, с успехом подвизался в салонах, а в эпоху «Высокого сталинизма», неустанно борясь с ненавистными ему авангардистами, в большие начальники вышел.

Без сомнения Василий Яковлев был человек очень одаренный. К тому же как «неоклассицист» он имел интерес к старому искусству. Изучал дотошно приемы и манеры старых мастеров. Реставрацией занимался. Так натаскался в старинной манере – аж под семнадцатый век! – писать, что порой и не отличить было, что к чему.

– Он в годы Революции этим хорошо пробавлялся: напишет парочку «Ван-Дейков», продаст каким-нибудь дипломатам и живет себе припеваючи. Потом и начальству партийному этим же потрафлял. Да вдобавок всякой антикварной залежью, что к нему с пеной революции занесло, кого надо осчастливливал.

Про него прямо можно сказать: Что ни было старого, негодящего товару, и тот весь сбыл, да еще за наличные. Кто знает, и сколько их теперь – Ван-Дейков, Караваджо да Вермееров наших доморощенных, с его-то легкой руки по миру гуляет? В самых престижных музеях висят, народ инославный радуют и тем самым исподволь о многогранности русского гения всему миру свидетельствуют.

М-да. А вот на пышной ниве соцреализма Василь Николаич буквально до маразма дошел. Сразу после окончания войны поспешил портрет «Маршала освободителя», то бишь тов. Жукова, написать в жанре «героическая алегория». Но переусердствовал, сделал Маршала таким победоносно великим, что самого «Отца Народов» перепугал. Тот до чужой славы очень ревнив был. Под Жукова стали подкопы вести, обвинили во всех смертных грехах, с верховных постов погнали, а портрет этот запретили к показу.

Яковлев такого позора пережить не мог, впал в запой и помер от белой горячки, как Тициан.

– Тициан же, вроде, от чумы умер.

– Ну и что с того? Это я але-го-ри-чески выразился.

Кто сдержит поток моей речи?

Кто может бросить мне вызов

и быть подобным мне на моем суде?[53]

В ночной тишине хриплым басом гулко загудели настенные часы-ходики, и вспомнилось мне, что был у Ситникова в мастерской старый ламповый радиоприемник хорошей немецкой работы, и оттуда практически беспрерывно разные «голоса» вещали. Спросишь иногда:

– Ну и чего там интересного сегодня говорят?

– А все едино, – отмахнется он, – сколько не слушаю, одно и тоже долдонят.

Однако же слушал и, видать, не без внимания. Вкушал льющиеся из вражьих уст сладостную песнь о прелестях жизни в мире безграничной свободы. Ведь сам-то, что хорошего видел он в своей жизни? Весь земной уют — одни только мерзости да злодейства.

Порой находил на него стих самообличительства. Как застонет с ужимками:

– Все презирают меня и всегда будут презирать… мне закрыта дорога ко всему: к дружбе, любви, почестям.

А втихомолку, как потом открылось, писал нежные, прочувственные письма «о любви», по которой тосковала его измученная мирским ехидством душа.

Собственной биографии Ситников не то чтобы стыдился, скорее сторонился – уж очень тяжелы, видимо, были его воспоминания. Ничегошеньки о себе самом – столь замечательной и уж точно «неординарной» персоне – он мне не рассказывал. Так, случайно, мог проговориться, сболтнуть какие-нибудь подробности…

Как-то раз, будучи в гостях у Васи, участвовал я в обсуждении темы «шуточки в русском духе» они же, «кондовые изыски». Речь шла о том, чем в глубинных, самых что ни на есть исконно-посконных слоях нашего народа, от такой распространенной болезни, как «скука жизни», лечатся.

Тонкий знаток человеческой души, Николай Александрович Бердяев, полагал, и не без основания, что от скуки жизни есть только одно спасение – творчество. Я это в самиздатовском его «Самопознании» вычитал и, очарованный несгибаемым оптимизмом этой идеи, при случае всем ее норовил сообщить.

Мысль Бердяева одобрили все присутствовавшие, но особенно понравилась она поэту Олимпову. Именно в этот момент он окончательно понял, что находится в мастерской у Ситникова, и теперь мучительно пытался вспомнить, зачем он, собственно говоря, к нему пришел. Поначалу Олимпов поделился с собравшимися своим сокровенным желанием:

Я хочу быть душевно-больным,

Чадной грезой у жизни облечься,

Не сгорая гореть неземным,

Жить и плакать душою младенца

Навсегда, навсегда, навсегда.

– Это мой незабвенный папаша сочинил, – разъяснил он, – и я всегда читаю эти строки в кругу достойных нашего семейного гения.

Затем, объявив, что в его сознании образовалась пустота, словно для того, чтобы воспринять и закрепить в памяти новую страшную картину, он замолчал и принялся нервно дергать щекой. Однако ж, сообразив, что абстрактной философии здесь не место, решил Олимпов «сменить вехи», т. е. обратиться к здоровой бытовухе. Перестав кривляться, он смачно захрустел пальцами, привлекая таким образом внимание к своей особе, и тут же в качестве наглядного примера борьбы со скукой жизни рассказал случай из повседневной московской жизни. История касалась приятеля его с Солянки по фамилии Морантиди, который на настоящий момент пребывал на излечении в больнице им. Склифосовского.

Обладая творческим умом, и, находясь достаточно долго под воздействием философии Махаяны[54], и якобы поэзии самого Олимпова, изобрел этот борец со скукой жизни забавную конструкцию. Конструкция эта представляла собой особой формы колесо с приводом, подвешенное на место люстры, к потолку. В нее усаживали голенькую дамочку и посредством компактного пульта управления любой желающий не только мог осуществить соединение своей особы с этой дамочкой, т. е. коитус, но еще одновременно и вращать ее вокруг себя наподобие некоего небесного тела. Называлась конструкция «Астролябия Будды» и пользовалась большим успехом среди многочисленных друзей Морантиди, пока – в один прекрасный момент — потолок не рухнул.

Поэт Михаил Венгр, по паспорту Гусыкин – прыщавый юноша с профилем Анны Ахматовой, воспевавший, очевидно с голодухи, столы, поросшие редиской и салатом, значения слова коитус не знал. Поэтому, чтобы не уронить себя в глазах других гениев, рассказал он о своих забавах в деревне, где его маманя выращивала.

Изобрели они там тоже некую конструкцию: из кругляшей и досок – метательный снаряд по-старому. Если на один конец такой доски насрать аккуратно, а по другому ударить, то дальность полета и точность попадания зависели исключительно от мастерства исполнителя.

Занятие это было настолько увлекательным и захватывающим, что предавались они ему ежедневно – по преимуществу в заброшенной местной церкви, поскольку там легко было выбрать четко означенную «художественную» цель. Получалось как бы в чистом виде «искусство для искусства».

Ситников к беседе нашей интеллектуальной видимого интереса не проявлял: все метался из комнаты в комнату, в коридор зачем-то выбегал, на кухню… Словечки, впрочем, вставлял всякие мимоходом, но не существенные, больше для формы, из вежливости. А тут вдруг и его проняло – когда про говно в церкви услышал.

– Скука жизни она на то и существует, для того и «задумана», чтобы в человеке художественность пробуждать, – объявил он, обращаясь, однако, больше к самому себе, чем к кому-либо из нас. – Во время войны пребывал я в спецпсихушке одной, в Казани. Там было очень голодно и грязно. Летом еще ничего себе, посытнее, а зимой – тоска смертная, из окна глянешь: одни сугробы да волки голодные сидя в лесу и воют. И сами мы сидели как волки, только обессилевшие совсем, умиротворенные. А персоналу медицинскому, особенно санитарам – нашим «ангелам-хранителям», еще хуже было. Вольные вроде бы люди, здоровенные как быки, а радостей никаких – скука смертная. Вот и додумались они, как бытие свое разнообразить, да нас, калек нерадивых, поразвлечь. Повытаскивают вечером из мертвецкой сотоварищей наших усопших, благо мерли, как мухи, навтыкают их вдоль аллеек в сугробы, водой обольют и к утру, когда нас на прогулку выгоняли, свежим воздухом подышать, пожалуйста вам, парковая скульптура готова. Настоящий социалистический реализм, без прикрас, а не это барахло, что в ЦПКО[55] понаставлено.

«Канализация не работала, и все нечистоты выливалось во двор больницы. Была лютая зима, куча посреди двора промерзла и сверкала на солнце, как обливная коричневая керамика. Весной она начала таять и расползаться по двору. Припекло солнце, куча потекла, и весенний воздух наполнился живым ароматом говна. Главный врач больницы вызвал ходячих больных и приказал убрать кучу. Выдали лопаты и носилки. Больные, матюгаясь, пошли выполнять приказ. Они зажимали носы, плевались, не переставая ругаться, ломами и лопатами лупили, как попало вонючую кашу и все перепачкались: и руки, и брюки, и ботинки, и даже лица. Я же, прежде всего, раздобыл рукавицы, взял лопату и, подойдя с того края, где было больше тени и куча еще не оттаяла, начал аккуратно вырубать лопатой ровные кирпичики. Вырубив очередной, я осторожно и не спеша укладывал его на носилки. И так я работал один со своего края, а когда носилки наполнялись, я звал кого-нибудь на помощь, и мы относили «кирпичи» в нужное место. Я так увлекся аккуратностью, что даже такая грязная работа доставляла мне удовольствие. Постепенно я освобождал двор от этой дряни. Больные, видя как я стараюсь, не спеша, не ругаясь и не пачкаясь, начали работать аккуратнее. Главный врач похвалил меня и распорядился выдать добавку к обеду».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Глава 6. «Русский чай»

Может быть, благодаря всему этому «соцреализму» и решился Ситников «свалить за границу». Рискнул на старости лет: где наша не пропадала! С такой биографией потерь не считают. К тому же в году, кажется, семидесятом получил он двухкомнатную квартиру на последнем этаже нового девятиэтажного дома, похожего на гигантскую спичечную коробку, в безликом микрорайоне – неподалеку от станции метро «Семеновская». И выходило, что все равно надо привыкать к какой-то новой жизни, вновь обустраиваться. Но там, на Западе, свет маячил от этой самой статуи Свободы, а здесь – родные рыла, осточертевшие за шестьдесят лет совместной жизни. Да еще власти в спину подпихивали, уж больно много к нему иностранцев шастало.

Что, по миру пойти? Попробую. Отверзть

Бездонной синеве бетон аэродрома.

Оставил навсегда – вполне благая весть.

Бонжур тебе, Париж! Аривидерчи, Рома!

Уверенность сильна. Прости. Прощай. Скорей

Мотаем удочки – ив путь! Мне светит Слава.

С обиды, во хмелю, кричат славяне «Гей!»

Характер наш таков, восторженно-лукавый.

Столыпинский рывок. Стахановский размах…

Вдруг, скрежет тормозов – не уложились в сроки.

И ветер перемен сметает в Лету прах

Сынов, в отечестве гонимых как Пророки[56].

И тут понял я, что спать больше не могу, поднялся и вышел на террасу, покурить. Влажный, терпкий ночной воздух холодил лоб и то нервное возбуждение, что пришло вместе со сном, постепенно ослабевало.

Однако подействовал сон этот на меня необычайно сильно – что-то с памятью моей стало. Словно вскрылась в ней та самая заветная кладовая и то, что залежалось во всех ее ячейках и уголках, взыграло и потекло узорным потоком наружу, в мое нынешнее заурядно-«совковое» бытие. И оно, это самое бытие, усеченное единообразием неисчислимых возможностей, образовало ту верную диспозицию, где, как в детском калейдоскопе, сложились эти узоры в картинки, различные по степеням удаленности, формату, цвету и фактуре.

Вот, к примеру, улица Кирова – бывалый гул былой Мясницкой. Шуму прибавилось, а в остальном все тоже: те же заспанные лица, неметеные комнаты, тот же русский мат, бессмысленный и беспощадный, та же повседневная московская бестолковая толкотня.

Посмотришь на русского человека острым глазком… Посмотрит он на тебя острым глазком… И все понятно. Происхождение – темное, цели и намерения – неисповедимые, средств – никаких, но весь – в трудах. В начале каждого дня проявляется он из непроявленного состояния, а затем, когда наступает ночь, снова уходит в непроявленность. Что-то остается при этом и для себя самого, но мало, жалкие крохи, потому что все расходуется на противостояние стихиям.

Труды и есть они труды:

Пошел туды, пришел сюды.

Вот, от работы не скрывайся.

Кормиться хочешь, стало – майся,

Поменьше было бы беды,

Потише было бы…[57]

А вот и стеклянная витрина. За ней, как рыбы в аквариуме, шевелятся люди. Некоторые перемещаются в пространстве, но большинство сидит и смотрит сквозь табачный дым на улицу. И у всех у них такие же, как у рыб, отстраненно-сонные, ничего не выражающие глаза. Это кафе «Русский чай»:

где швейцар, потертый и лоснящийся,

будто чучело важной птицы,

наслаждается чаевыми,

где полногрудые подавальщицы,

ползут с подносами

в клубах сизого дыма,

как тяжелые танки,

где пестролицые девушки

предаются сосанию сладостей,

где задумчивость мордатых мужчин

притягательна и порочна,

как поросшие шерстью розовые уши,

где одиночество на людях предпочтительнее,

чем наедине с собой[58].

Швейцара зовут дядя Сережа. У него длинная крашеная черная борода, белозубый щучий оскал, узенький лобик с тремя продольными складками и маленькие глаза-щелочки в ореоле лучистых морщинок. Он обычно в веселом расположении духа: кричит «Оп, ля-ля!», ловко подбрасывает номерок, помогает надеть пальто и неуловимым скользящим движением прячет в обшитый золотым галуном карман чаевые.

Посудомойки говорят, что он импотент.

– Зазовет к себе в Подлипки – у него там домишко свой важный, с матерью, старой ведьмой, живет, – в гости, чайку попить, поднесет, конечно, но не шибко, а затем давай по титькам шарить. Да и весь толк с него в этом.

Голосок у дяди Сережи тонкий, с колокольным, почти «малиновым» отливом. Когда колокольчик долго был в употреблении, то он, как говорят любители, вызванивается. В его звуке исчезают неровности, режущие ухо, и тогда-то звон этот зовут малиновым.

Меню в «Русском чае» – пельмени, баранина в горшочках, яичница с ветчиной, пирожные, конфеты, чай, портвейн, коньяк и «сухач».

Публика самая разная: днем обыкновенные «обедающие», ближе к вечеру – все больше гении собираются и, как непременное, но не бросающееся в глаза добавление к их голосистой компании, наблюдатели с Лубянки. Забредают порой «на огонек» и колоритные фигуры особого сорта.

Вот маленький благородного вида старичок с огромным шарфом, чертовски ловко, «не по-нашему» обмотанным вокруг шеи. Подслеповато щурясь и с голодной жадностью принюхиваясь к соблазнительным запахам горячей пищи, он осматривается, выбирая подходящий столик. Затем, церемонно испросив разрешение, усаживается за него с важным видом человека, знающего себе цену.

Выдержав паузу, кашлянув, начинает:

– Это кафе очень и очень напоминает мне, по атмосфере своей, конечно, кафе «А ля Ротонд» в Париже, где я так часто бывал с моими друзьями Пабло Пикассо и Ильей Эренбургом… И потом – когда я с Карузо по Европе колесил – попадалось нам, и не раз, нечто похожее. Но вот атмосфера – этот аромат душевной близости и уюта – атмосферу ту, ротондовскую, нигде больше не доводилось мне ощущать.

Да, друзья мои, бег времени это вам не бег трусцой! Я наблюдал тут на днях: бежит себе молодой человек по бульвару, а народ, глядя на него, веселится. «Отдохни, приятель, – кричат, – хлебни-ка лучше пивка!» А он бежит себе и внимания ни на кого не обращает. Словно спешит догнать время, что упустил, догнать и перегнать. Я вот свое время упустил, оттого и топчусь теперь на одном месте. Назад не побежишь и вперед тоже не дернешься.

А знаете, какая коллекция картин у меня была?! Все подарки, с автографами от друзей да приятелей – Шагал, Альтман, Тышлер…

Вы, извиняюсь, таких имен, наверное, и не слышали, а жаль! Они того стоят. Я, когда из Европы в Советскую Россию вернулся, с самим Михоэлсом вместе работал. Ему, в Еврейский театр, я и картины свои отдал, не насовсем, конечно, а так просто, для людей. Что-то вроде маленького музея при театре соорудил, чтобы смотрели люди и радовались. А когда закрыли театр, то и картины мои пропали. Не станешь же у «них» просить: «Отдайте!» Так все и пропало, утонуло в реке времен.

Да, друзья мои, стоит только маленечко зазеваться, упустить мгновение, и на тебе – пустота, вот я и барахтаюсь в ней.

И, презирая гордо этот мир,

Все встречи жду с грядущим поколеньем[59].

Грядущее поколенье в долгу не оставалось. Старичка в утешение дружески хлопали по плечу, заказывали ему яичницу с ветчиной, подносили портвейн. Он жадно ел, выпивал и, пьянея, продолжал жеманно бормотать:

– В Париж хочу, в Париж… Год жизни за час в Париже.

Затем, незаметно для себя и других, засыпал на стуле, обмякнув и пуская слюни, – под шум и гул однообразный.

Вот из табачного тумана, за столиком у окна, вычертилась еще одна колоритная фигура – долговязый, седовласый, тощий гражданин, облаченный в добротный, сильно помятый, серый костюм, обсыпанный пеплом. Обладатель бровей «кустиками» и зорких глазок, постоянно всматривающихся во все и всех, он формой своего морщинисто-складчатого лица вызывал в памяти известное изречение Козьмы Пруткова:

Почти всякое морщинистое лицо смело уподоблю груше, вынутой из компота.

Перед ним графинчик с портвейном, но закуски не видать: не доверяет, видимо, твердой пище. Гражданин дергается, растягивает на лице своем морщины и, обнажив в улыбке беззубый рот с коричневыми обрубочками по бокам, приветливо машет мне рукой, в которой между когтистыми длинными пальцами зажата дымящаяся папироса.

– Присаживайтесь, молодой человек. И позвольте представиться, я – Кара-Мурза. Фамилия у меня известная! У Ильи Эренбурга, во втором томе «Люди, годы, жизнь» написано: «Мы сидели там вместе с Кара-Мурзой». Помните?

– Нет, к сожалению, не помню. Я, знаете ли, второй том еще не читал, и третий тоже.

– Хм, отчего это вы так? Времени нет, или интереса? На вас посмотришь, и сразу чувствуется: это человек интересующийся. К тому же и пальцы у вас длинные, нервные. Вы, наверное, художником будете и, конечно же, здесь, в Москве родились, воспитывались? Москва, она тем и хороша для воспитания, что есть столица государства Российского. В ней сама суть русского характера должна проявляться особенным, наиболее цельным, несмотря на всю свою многоликую пестроту, образе. Вот так!

Однако же, позвольте вам, молодой человек, сказать: какой вы русский? Фамилия у вас русская и паспорт русский, но России вы даже не нюхали. Я вот России этой понюхал вдоволь и скажу вам на ушко, чтобы никто не слышал: «Скверно пахнет Россия».

– А я собственно ни на какую особую русскость и не претендую. Что же касается запахов, то это дело «носа»: каждый по-своему чует.

– Ага, значит, вы другого образа мыслей держитесь! Ну и на здоровье. По вам, впрочем, видно, что вы именно «москвич» – по выражению глаз. А глаза, простите за банальность, – зеркало души. Потому они все, что на душе имеется, непременно на физиономии вашей отражают. Есть такая, знаете ли, теория отражения, ее покойный наш вождь придумал.

– Это какой такой вождь? Первый, третий или четвертый?

– Ну, что вы – четвертый. Спаси, Господи! Третий, конечно, – Владимир Ильич Ульянов-Ленин, собственной персоной. Из этой, между прочим, теории следует, что отражение есть всеобщее свойство материи, заключающееся в воспроизведении особенностей отражаемого объекта или процесса.

Посмотрите-ка в окно. Вот где вам наглядный пример «отражаемого объекта или процесса»! В данном случае имеется в виду образ нашей любимой Родины. Здесь, на улице, кого только нет, так и прут. Эта самая Кировская, она, как огромный пылесос: засасывает народ с «Трех Вокзалов», протаскивает через себя, ГУМ, ЦУМ, Детский Мир, Красную Площадь, Мавзолей… и назад выплевывает – на те же «Три Бона»[60]. А оттуда они уже мчат по всей Руси великой – в Ярославль, Рязань, Ленинград и далее, далее, далее…

И кого только не занесло сюда: и гордый внук славян, и финн, и поныне дикий Тунгус, и друг степей калмык. А так же: чукча, чучмек, чухлома гороховая, армяшка, турок, лимита окаянная, татарва, да вот еще ползет – лицо кавказской национальности, которая вся-то на одно лицо…

Далекое – близкое.

Высокое, низкое.

Широкое, узкое.

Да, русское, русское.[61]

Но главное-то в том, что все они – абсолютно не русского духа люди! И не в конкретной нации ихней тут дело. Понимаете вы меня?

Ну, зачем вы так кривитесь брезгливо! Неужели же и в правду не раздражают они вас, эти самые, нерусского духа людишки? Эти человекообразные особи, обладающие ненасытностью, патологической жизнестойкостью, пронырливостью, вездесущестью и ничем не подавляемой животной страстью к размножению. Ведь они все, как саранча, пожрут, затопчут, заплюют, разворуют!

И все это на вас отразится, на нас с вами. Как нахлынет вся эта варварская чужеродная стихия, зальет нас своим дерьмом, так и потонем, ничегошеньки от нас не останется. Недаром сказано:

Не в совокупности ищи единства, но более – в единообразии разделения.

Но что же, Господи, поделать? Как быть? Ибо: всякий гад бичом Бога пасется. И все возникает из распри и судьбы. И сила через судьбу становится правом. А когда силы нет, то только себя и жалко, на остальное начихать – значит, так тому и быть. Понятно?

– Не очень.

– А все оттого, что вы портвейн не заказываете. И напрасно. Это настоящий, португальский, а не «почвенный», что «товарищи» для утехи народной выдумали. Бутылочку такого портвейна на диком Западе с благоговением преподносят, и с трепетом принимают. На номер обязательно посмотрят, вздохнут восторженно, поблагодарят с чувством. А мы вот запросто себе позволяем, хотя для вас, может, и дороговато.

И еще о теории отражения. Ведь, сознайтесь, раздражают-таки они вас, все эти золотозубо-черножопо-косоглазые рожи? Не могут не раздражать!

– Ну почему уж так, раздражают. Я лично, может, даже и рад: какая ни есть, а пестрота, фактура – как художники говорят. Все лучше, чем лакированное арийское единорылие. И вообще я другого помета, не чисто «костромской» породы.

– Нет, вы меня явно превратно понимаете или, и совершенно напрасно, подменяете меня знакомцем нашим общим, «господином» Гуковым. Вон он, кстати сказать, в гардеробе с дядей Сережей скандалит. Номерков свободных на вешалке нет, а «просто так» Сережа не берет. И правильно делает. Гуков на все горазд, сам у себя пальто спереть может.

Что-что, а национальной смекалки у него с избытком. Она даже подменяет у него истинное национальное. А ведь это такой особый склад психики, где человеку обязательно присуще чувство собственного достоинства, и еще разумной гордости. У Гукова, напротив, национальное – не результат культуры, традиций, общественных интересов, а болезненный процесс, сопровождающийся припадками повышенного национального самочувствия. Он, можно сказать, своей русскостью сам в себе уязвлен.

Я его, кстати, давно в окне заприметил. Мечется туда-сюда по улице со своим Брокгаузом и одновременно Ефроном под мышкой. А как углядел, что нам два графинчика красненького на стол поставили – и тут как тут. Покой нам только снится. И помяните мое слово, после того, как присядет он здесь и высосет все на халяву, тут сразу и начнется: «Русская мощь чахнет! Чего мы ждем? Надо идти спасать Россию».

Опять спасать Россию

Опять эти ужасти – спасай Россию

А потом —

Спасайся кто может

А кто может спасти

Спасителей

Да от спасителей же[62]

Да кстати о национальном единообразии, не при Гукове будет рассказано. Я вот на этом знаменитом «русском Севере» какое-то время находился и кое-чего для себя заприметил. Там в деревнях совсем чисто русских кровей народ живет: ни татар у них не было, ни монгол, ни ляхов, ни шведов, ни грузин… И вы знаете, даже обидно, но более уродливого в массе своей народа никогда не встречал. Что у мужиков, что у баб, а лица, как пьяным топором рубленные. Все кривые, в буграх каких-то да прыщах. Да еще повсюду эти кусты полыни, серая щетина ковыля…

И не только лица! За всю нашу русскую историю многопудовую ни одного знаменитого – по наивысшей категории знаменитого, великого, если хотите, русского человека оттуда не явилось! Вы, конечно, возразите: «А как же, мол, Михайло Ломоносов?» Но ведь он один и есть на все про все, и дело с ним совсем уж темное. Если даже все эти сплетни да легенды отбросить и просто так умишком пораскинуть, очень его жизнь странной кажется.

Простой архангельский мужик, помор, а пришел себе в столицу и сразу так себя зарекомендовал, что и в Академию славяно-греко-латинскую его запросто взяли, и в Академический университет Петербургский, и за границу послали, и высочайшим покровительством всю жизнь обеспечивали. Помните ведь, какую ему Пушкин характеристику написал:

«С ним шутить было неладно. Он везде был тот же: дома, где все его трепетали; во дворце, где он дирал за уши пажей; в Академии, где по свидетельству Шлецера, не смели при нем пикнуть».

Кого хошь мог в бараний рог согнуть этот самобытный сподвижник просвещения! Недаром был «титан» русской мысли. Впрочем, совсем не исключено, что титанизм этот дутый. Или, если угодно «советский миф» из серии: «Россия – Родина слонов». Я от многих специалистов по истории развития науки слышал, в частных беседах, конечно, что как ученый Ломоносов – дутая фигура, и весь его вклад в науку – перевод на русский двух учебников с немецкого языка.

Вот, например, учебниках пишут, что Ломоносов открыл закон сохранения массы. Компетентные люди задаются вопросом: «Какие сей ученый муж имел для этого основания?» На пустом месте науку не делают. Проводят тщательные изыскания и получают ответ: никаких!

А ларчик просто открывался. Михайло Василич в одном письме своему товарищу как-то написал вполне банальную, даже по тем временам, фразу, что «если в одном месте что-то прибудет, в другом – убудет». Из нее сталинские мыслители сделали вывод, что, мол, великий русский ученый Ломоносов открыл закон сохранения массы.

Но ведь случайная фраза в письме не есть формулировка закона! Любому историку науки известно: впервые закон сохранения массы четко сформулировал и подтвердил опытами француз Лавуазье. Причем, не в частном письме, а научной работе.

Еще пишут, что Ломоносов разработал якобы молекулярно-кинетическую теорию газов. На поверку выходит: брехня! Не мог он ее разработать, поскольку очень слабо знал математику. И по этой причине, все его «труды» в области физики и химии – ничто иное, как беспомощные фантазии. Поэт! – одним словом. И вот в этом качестве, несомненно, зна-чи-тель-ней-ший!

А вот его великие заслуги в горном деле – это не более чем конспект лекций, что он привёз из Германии. По воспоминаниям современников Михайло там не столько учился, сколько пил да по бабам бегал. Потому математики то он и не постиг. А для темы нашей беседы Михайло Ломоносов интересен как пример национал-патриотического мифа. Что и в нашей истории просиял «русский гений», не уступающий якобы по своей разносторонности Блезу Паскалю или же Гёте.

Впрочем, собственно национальное или этническое начало в моем понимании здесь не причем. Это все факторы изначальные, плоские, как кирпичи, из которых огромный многомерный домина сложен.

Скажем, родились вы печенегом, однако здесь, на Кировской, выросли, образовались. И характер у вас «московский», а значит человек вы нервный, а значит впечатлительный и понимающий. Ведь только такой конституции человек и ощущает сгущение всевозможных ароматов старины, улавливает своим жадным до красоты взглядом, приметы подспудной художественности. Для такой личности эта самая бывшая Мясницкая, со всеми улочками да переулками, втекающими в нее прихотливо извилистыми ручейками, – просто праздник сердца. Здесь все тебе и рядом, и неподалеку.

Судите сами. Направо от нас, в переулке, дом Петра Вяземского стоит, в котором по преданию сам Александр Сергеевич Пушкин с супругой его княгинею мило озорничал.

И другого Александра Сергеевича – неприятеля его, что «Горе от ума» сочинил, особняк тут, налево от нас, чуть подальше будет. И памятник ему же, Грибоедову, на Чистопрудном бульваре красуется.

И единственный на всю Москву католический храм – костел Святого Людовика работы архитектора Бове тоже тут рядом.

И здание МУЖВЗ, оно же в последствии ВХУТЕМАС-ВХУТЕИН, со знаменитым балконом, откуда по воспоминаниям Бориса Пастернака профессура местная народными беспорядками любовалась. Вот оно – в ста метрах от нас, напротив Главпочтамта.

И ателье русского итальянца, князя Паоло Трубецкого, куда казаки натурщики прямо-таки на конях и въезжали. Стоит себе целехонько.

И флигель, где Леонид Осипович Пастернак с семейством своим проживал и куда всяческие тогдашние знаменитости вроде Скрябина или же Льва Толстого наведывались – тоже сохранился. Могу показать.

И буквально в двух шагах от нас, пусть потухшие, но все же очаги русского авангарда: квартира Родченко со Степановой, и квартира Крученыха, и бывшая мастерская Фалька, затем Лабаса, а в конце Кировской – дом, где Владимир Владимирович Маяковский благополучно застрелился, за что ему в награду от родного советского правительства пожалована была «вечная память». И прочее, прочее и прочее, включая шедевры русского конструктивизма на Лубянке вместе с их содержимым.

Вот так-то, молодой человек! Из всего вышеизложенного получается, что находимся мы с вами в данный момент в му-зе-е. Точно так! – ибо Кировская теперешняя, конечно со всем своим окружением, она и есть сама по себе музей, или, лучше сказать, кунсткамера московской архитектуры. Вы здесь найдете все, что душа пожелает – от украинского барокко до швейцарско-французского конструктивизма.

И еще скажу – о Москве в целом. Как вы думаете, из чего ее особый колорит проистекает, тот самый, что и формирует особый, «московский» характер?

Нет, нет, не торопитесь отвечать. Это я случайно, по ходу разговора, вопрос перед вами поставил. На самом деле я сам хотел об этом рассказать, поделиться, если не возражаете, воспоминаниями молодости. Вы уж не обессудьте, но с возрастом все как-то больше тянет выговориться. Это приятно для конкретной личности, но, увы, порой утомительно для посторонних. Потому – подлейте-ка себе портвейну и запаситесь терпением.

Отчего пожилого человека так на разговор тянет? – могу разъяснить. Настает у каждого такое время, когда приходится подбивать итог жизни, собирать камни, как в Библии сказано. И тут человек часто сталкивается с интересным феноменом: прошедшие события, какими бы значимыми они не были, выглядят в памяти как унылые и бесцветные картинки. А вот если начинаешь рассказывать о них, они оживают, расцвечиваются красками.

Я в детстве очень прогулки любил, весь город пешком исходил, все его закоулки да подворотни облазил. Москва это город, в котором совсем не было прямых линий. Здесь пешеход преодолевал чудовищное сопротивление извилистого пространства. Одни названия улиц, если вдуматься, чего стоят! «Кривоколенный переулок», «Собачья площадка», «Садовое кольцо», «Горбатый тупик»… Линии маршрутов будь то знаменитый трамвай. «А» или троллейбус. «Б», и те мыслятся «не линейно». Посмотришь на план и такое впечатление, будто они продираются сквозь корявую толщу городских поверхностей – стен, фасадов, витрин, заборов, парковых решеток, клумб, мостовых… Оттого-то, я думаю, и характер «московский», впитав в себя структурные знаки города, – все эти углы, загогулины, перекрестки да зигзаги – приобрел со временем характерную для него асимметричность, неровность, многослойность… Об этом еще Гоголь писал, сравнивая Москву с Петербургом:

«Москва нужна для России; для Петербурга нужна Россия».

Вы, наврядли, эту его статью читали. Называется она «Петербургские записки 1836 года». Гоголь полагал, что Петербург всю Россию усредняет, выравнивает, рационализирует… Он – символ Империи ста языцев. А Москва, напротив, истинно русская, стихийная, доимперская и вся по себе – отражение неровностей и зигзагов исконно русского характера.

Со временем, конечно, характер это порядком выпрямили, да и саму Москву тоже. Все случилось как когда-то в Париже. Читали, наверное, роман Виктора Гюго «Отверженные»? В нем он горючие слезы льет по старому Парижу, по его кривым улочкам, кособоким домишкам, тупичкам, площадям. Все это после Коммуны снесли и застроили Париж новыми многоэтажными домами да прямые проспекты проложили. Под конец инженер Эйфель свою башню соорудил – нынешний символ Парижа. От нее, как известно, Мопассан рехнулся и в дурдом попал. Это, пожалуй, наиболее известный пример эстетического шока.

Однако ничего этому самому Парижу не сделалось, только еще лучше стал. И вся его ветхозаветная художественность никуда не испарилось, а отразилась в этих самых легкомысленных парижанах, запала в их души. Эти, окрыленные историей культуры души, вдохнули ее в свои новые творения. Итак, одно всегда вытекает из другого и все возвращается на круги своя. Это ведь только наши доморощенные диалектики по упертости своей архаичной учат, что в одну воду два раза не войдешь. Вранье бессовестное! В одной и той же застоялой воде и бултыхаемся с удручающей регулярностью – из рода в род, из века в век…

Однако, не следует предаваться по сему поводу унынию. В этой чреде повторений всегда и неизменно присутствует волнующее душу очарование новизны.

У нас, например, в начале нынешнего века буржуи московские, силу почуяв, решили сам Париж переплюнуть. Они мелкие строения снесли, а на месте их доходные дома в стиле «модерн» понастроили. Затем, в годы боевые – тридцатые-сороковые, конструктивисты показали здесь свою силушку. Они и Кировскую порядочно порушили: снесли «Красные ворота» или же, например, древнюю, любимую простым народом церковь во имя святых Флора и Лавра, покровителей коневодства.

Однако успели и взамен построить кое-что гениально стеклокаменное и даже изящное. Вот, например, архитектор Щусев – он на все руки мастер был, во всех стилях сумел себя заявить! – после Мавзолея, построил в районе «Красных ворот» здание Наркомзема. Классная вещь! А за ним идет «дом Корбюзье», где ЦСУ сейчас располагается? И вдобавок все эти здания Метро. Вы приглядитесь к этой будочке с колоннами и круглыми глазами-окошками, что станцией метро «Кировская» зовется – это же прелестный китайский фонарик, особенно вечером, когда все здание светится. Не утомил я вас?

– Ну, что вы! Нисколько.

– А то и видно, что нисколько. Вы вот сидите, рот разинув, даже такой замечательный портвейн не пьете, сопереживаете. Вы не обижайтесь, это я в хорошем смысле говорю. Постарайтесь, пожалуйста, мысль мою правильно понять. Вы и есть отражение всего этого художественного чуда, вы его впитали в себя, если не с молоком матери, то с местным воздухом. И потому у вас особая, истинно русская душа. Гордиться должно! Оттого-то и терпите вы весь этот сброд вокруг и даже любуетесь им, как произведением искусства. А иначе нельзя, иначе смерть – затопчут, гады.

Но и в крайности впадать тоже не надо. Возьмем для примера тех самых русских, которые по определению Розанова, в странном обольщении утверждали, что они и восточный и западный народ, – соединяют и Европу и Азию в себе, и не замечают вовсе того, что, скорее, они и не западный и не восточный народ, ибо что же они принесли Азии, и какую роль сыграли в Европе? На востоке они ободрали и споили бурят, черемисов, киргиз-кайсаков, ободрали Армению и Грузию… В Европе явились как Кропоткин, Ленин, Троцкий, Сталин и одарили ее русским коммунизмом, которого ей так не хватало да еще к анархизму с фашизмом руку приложили. Ну, и в «освободители Европы» себя записали по праву.

Но принесли ли мы семью? добрые начала нравов? трудоспособность? Ни-ни-ни. Ничегошеньки такого нет, лишь фанфаронство одно. И потому мы – и не восточный и не западный народ, а просто ерунда, – ерунда с художеством.

Думаете, что я преувеличиваю? Возможно, но лишь отчасти. Ибо еще граф де Местр говорил:

«Преувеличение есть правда честных людей», – т. е. людей с убеждениями, потому что честный человек не может не иметь их.

Петр Яковлевич Чаадаев – еще когда! – все эти преувеличения холодным западническим умом своим проанализировал и к весьма оригинальным выводам пришел. Ему эти выводы до сих пор простить не могут. Он у нас что-то типа Солженицына: все его знают, да никто не читал. По одной простой причине не читал – потому что не печатают, не хотят. На тему, что, мол-де, Россия не принадлежит ни к Европе, ни к Азии, что это особый мир, он очень тонко высказался:

«Пусть будет так. Но надо еще доказать, что человечество, помимо двух своих сторон, определяемых словами – «запад» и «восток», обладает еще третьей стороной».

Мне на днях тут Гуков «промывание мозгов» делал, очищал их от всяких западнических шлаков и при этом Чаадаева, конечно же, поносил, хотя и осторожно. Под конец так увлекся, что начал Ницше цитировать, отстаивая самобытную полноту нашей русской культуры, по-русски, естественно, в отечественном изложении. Ницше сейчас «идеологом фашизма» считается. Возможно, что и не без основания, хотя сам Ницше тут не причем. Он не в пример Гукову даже жидоедом не был. Так-то!

В начале нынешнего века Ницше очень привлекал к себе пылкие русские души. Не меньше, чем пышнобородый Карл Маркс. В обожателях у него все «пламенные революционеры» ходили: и Горький, и Луначарский, и сам тов. Ульянов-Ленин. Другое дело, что русскому впрямую стыдно себе и другим в этой любви признаться. Прозорливый Розанов сей факт быстренько подметил: мол, если русский скажет «Подтолкни падающего», то от него все отвернутся, здороваться и то не будут. А Ницше можно, потому что он – немец да еще больной!

Вот откуда наш «кающийся волюнтаризм» произрастает, вот где это материнское лоно, куда так истово стремится залезть господин Гуков, – все это самое добровольное зловоние

Самосславие Мордодержавие

Народность Партийность Страсть![63]

И заметьте – вот что значит страсть! – как легко впадает Гуков в извечное русское противоречие: и великая, и могучая, и агрессивная даже – за себя еще как постоять можем! – и при том женственная и, если хотите, ленивая Родина-мать.

Согласен, есть в русской душе и в природе, а значит и в культуре нашей изначальная женственность, потому и застенчивость ей к лицу и тоска по возлюбленному…

«Из чего в основном состоит погода? Она состоит из цвета неба и земли, в некоторых местах видны разные дали земли, они-то и есть разного цвета, то есть, окрашены цветом воздушной пелены в зависимости от температуры воздуха, его влажности, и высоты солнца, и толщины слоя облаков, и форм этих облаков. Я представляю в конце дня крайне неуютную погоду и лишь валит царственный, роскошнейший, божественный снегопад… такой красотищи, что даже дух замирает. Толкучка пассажиров лишь местами проступает сквозь это ошарашивающее явление Матушки-Природы… Вдруг в невыразимо унылом пейзаже с кое-где видимыми берегами и парой голых кустов и засохшей черно-коричневой крапивой камней, черной воды и свинцово-серо-темного неба – повалил снегопад, и у всех покраснели и руки, и ухи, и носы. И снег на земле на 80 % тает… Но на плечах, головах, перилах, подоконниках и крышах, на ящиках, рукавах удерживается… Контраст великолепен!!! Погода до предела плохая, пейзаж – «надгробные рыданья». Снегопад красивее и вульгарней радуги, и восходов и заходов солнца».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Кара-Мурза вытащил из обшитого тисненой кожей портсигара новую папиросу, прикурил от поднесенной мною спички, кивнул головой в знак благодарности и продолжал:

– Помните, как Достоевский над русской тоской по Парижу иронизировал? Это он здорово подметил: и какой русский не любит Парижа! Вот я Гукову и говорю: особая прелесть нашей культуры в том и состоит, что она как бы оседает под многопудьем европеизма, стушевывается, немного робеет, и – отдается ему. Отсюда все эти русские Венеции, Швейцарии, «русский балет», «французская борьба». Опять-таки же французский утопический социализм, английская политэкономия, немецкая классическая философия… всего и не перечесть.

Наша самостийность, она ведь вся в этом синтезе образовалась. На трезвую голову или спьяну – кто сейчас разберет, а все перемешалось, проросло друг в друга. И если попытаться разодрать, славянство, к примеру, со всякими там Стрибогами да Ярилами на свет Божий вытащить – язычество все это мерзопакостное, то ничего не выйдет, кроме посконной кондовости. Дух испарится и останется одна грязная вонючая жижа.

В целом, как она есть, всю эту культуру воспринимать надо и любить… по возможности. Со всеми ее химерами, во всей ее художнической полноте. И без шаманской исступленности до отупения. Такая вот любовь она из той самой теории отражения и выводится, ибо вне Любви никакого закона нет.

Вот потому-то и жив курилка. Какой только жути не натерпелись, а стоим. Пусть в говне, но не тонем. Эта самая женственность, собственно говоря, и спасает русского человека. Бабы, они куда мужиков крепче, выносливее! Ну, а еще в чем наша сила? Вы сами-то как думаете?

– Не могу однозначно сказать, не знаю и все тут. Здесь каждый свое норовит придумать. Как начнут выяснять – чуть до драки не доходит. Я же для себя определено лишь одну закономерность установил: чем мыслящий тростник тощее, тем больше его к корням клонит.

– Хм, хорошо сказано. Однако этот самый «тощий тростник», он не только шумит, но и мечтает. Вечно мечтает, и всегда одна только мысль – как бы уклониться от работы. Никакая конкретная проблема его не прельщает, даже нечто грандиозное по размаху, например: «Как обустроить Россию?»[64] Это так скучно! Здесь логика должна быть, аргументация научная… А вот чего-нибудь мистически аморфное – типа «русская идея», или «глубь русского духа», где можно ничего не делать, ничему не учиться, а только воду в ступе толочь – это пожалуйста и с превеликим удовольствием. Не правда ли?

– Вы уж извините, но у меня от этих придумок в голове каша какая-то. Ну а про себя говорить не будем…

– Почему же не будем? Я скажу. Вроде бы все проблемы – как рукой, всех мы пересудили, всем я, лично, поотмыл косточки добела. Но сам кого лучше? – Никого! Поэтому-то плакать нам надобно не об обстоятельствах своей жизни, а о себе.

И все-таки, мой друг, имеется у русского человека одно качество, которое строить и жить помогает. Дана русской душе для утехи и утешения охранная грамота – широта. От нее и не скроешься, и не спасешься. Сейчас я вам это качество – необъятную широту русской души – продемонстрирую. Черт с ним, с Гуковым, пускай ползет! Эй, дядя Сережа, повесь-ка ты, братец, Гукова… гм… на мой номерок.

он философствовал в саду: голубой крови не бывает,

тысячу человек поставь в очередь,

у каждого возьми – все равно красная

тысяча человек голубой крови,

а поставь в очередь – красная очередь

тысячу поставь в очередь – очередь красной крови

тысяча – не очередь

крови – бывает

все не равно[65]

Пристроив наконец свое пальто в гардероб, Гуков развернулся к нам лицом, сунул руки глубоко в карманы брюк, а грудь выпятил вперед, отчего вся его фигура сразу приняла явно вызывающий вид. Потом, словно решившись вдруг на дело исключительной важности, он мотнул головой, подошел и, угрюмо поздоровавшись, подсел за наш столик. Взяв себе рюмку, он демонстративно пододвинулся поближе ко мне, или точнее – к моему графинчику.

Гуков утверждал, что он-де потомок старинного рода, столбовой дворянин, за что получил прозвище «столовский дворник», весьма, кстати, соответствовавшее одному из его промежуточных профессиональных состояний.

Живой портрет «столбового дворянина» являл собой взлохмаченную худую долговязую особь неопределенного возраста, но явно мужского пола, облаченную в самосвязанный темно-синий свитер и довольно таки обтрепанные черные штаны. Вполне моложавое лицо украшал мясистый нос с крупной розоватой «бульбой» на конце, а из темных зарослей усов и бороды явственно проступал хорошо очерченный рот с необычно алыми губами, отливающими синевой.

В те годы Гуков был, что называется, у всех на виду: и в Исторической библиотеке часами просиживал, точнее сказать, – в курилке торчал, и у различных художников в мастерских дискуссии устраивал, и выставки все посещал, и в Консерваторию ходил, и в букинистических магазинах отирался, и, конечно же, во всех кафе, где гении собирались, непременно сидел.

Он, как очарованный странник, жил в своем, особым образом обустроенном, временном пространстве – где-то на рубеже прошлого и нынешнего веков. В его виртуальной компании представителей «реакционной русской мысли» вместе с братьями Аксаковыми, обоими Данилевскими, Константином Леонтьевым и Федором Достоевским обретались о. Павел Флоренский, Людвиг Франк, о. Сергий Булгаков, Мережковский, Бердяев и другие, не менее замечательные личности, чьи труды начальство, надзирающее за поддержанием чистоты идей марксизма-ленинизма, держало под спудом в библиотечных спецхранах.

Не прочь был Гуков примазаться и к отечественной «пушкиниане», но только в концептуальном плане: воплотив дух своего народа в боговдохновенной поэзии и смиренно приняв мученичество, Пушкин явился, таким образом, его заступником перед ликом Вселенского Духа, обеспечив русским почетную роль в дальнейшем ходе мировой истории, – и все тут. Самих же текстов национального поэта он почему-то никогда не цитировал.

Известен Гуков был и как собиратель полного комплекта энциклопедии Брокгауза и Ефрона, что он «со значением» демонстрировал, таская всегда с собой какой-нибудь том этого, весьма чтимого в те времена, печатного реликта.

Был он также добытчиком антиквариата, который частично по сходной цене сплавлял солидным коллекционерам. В собирательском раже своем достигал Гуков такой настойчивости, такого упрямства, такой безжалостности, равнодушия и презрения к ближним своим, что многие букинисты и коллекционеры предпочитали с ним не связываться, отчего собирательское дело его шло довольно туго.

Еще отличался Гуков стандартным набором «совковых» банальностей: склонностью к чувственному наслаждению пиянства, язвительной недоброжелательностью и постоянно им декларируемой, неприязнью к евреям.

Свои представления о евреях определял Гуков обстоятельствами глубинного или, так сказать, иррационального свойства:

– Я это объяснить не могу, увольте, но нутром чую, звериным, шестым чувством чую, и знаю, что прав. Ведь это только какой-нибудь Максим Горький по врожденной своей продажности мог полагать, что евреи – это «мозг» в мире тел, субстрат человечества, тот «бульон», в котором только и заводятся живые клетки.

А вот его духовный наставник Ницше, тот в корень зрил! «Евреи, – писал он, – есть самый замечательный народ в мировой истории! Только «замечательность» их особого рода, ибо, поставленные перед вопросом о бытии и небытии, они прямо-таки с жуткой сознательностью предпочли бытие какою угодно ценой». А ценой этой «было радикальное искажение всей природы, всей естественности, всей реальности, всего внутреннего мира так же, как и внешнего. Они отграничили себя от всех условий, при которых до сих пор мог жить, имел право жить народ, они создали из себя противопонятие естественным условиям, – они бесповоротно извратили по очереди религию, культ, мораль, историю, психологию в нечто противоположное их природным ценностям».

Вот и выходит, что они – никакой не «бульон», а череп, что паразитируют на язвах мировых культур, разрушая их органическую ткань, а то и хребет…

Русские это всегда чувствовали не менее остро, чем германцы. Недаром же, как только еврейство стало в России силу набирать, введен был цензурный запрет на изображение в печати типа «хорошего» еврея. Все царствование императора Николая Павловича указание это неукоснительно соблюдалось, да и потом благоразумные люди его придерживались. Ибо по определению: «жиды не могут и не должны быть добродетельными».

Сталин, кстати, таким же образом суть вопроса понимал. Это только нынче ученички его, недоумки, размягчились, на глаза слабы стали. Оттого и творится вокруг, черт знает что!

Гуков, и вправду, много чего понимал во всем, что «касается до евреев», а поскольку еврейские знакомые его сами-то очень смутно осознавали, в чем, собственно говоря, заключается обольстительная прелесть их потаенного «я», познания эти мог порой с большой пользою для себя употребить. К примеру, еще у Василия Розанова вычитал он одно наблюдение, которое не раз подтверждал на своем личном опыте, – что «среди русских есть, правда, одно дорогое качество – интимность, задушевность. Евреи – то же. И вот этою чертою они ужасно связываются с русскими».

В нормальном состоянии евреи, как правило, пьют меньше, а значит, денег имеют заметно больше, чем среднестатистические русские. И поскольку «русский есть пьяный задушевный человек, а еврей есть трезвый задушевный человек», почти каждому своему знакомому из этой утонченно-скандалезной нации должен был Гуков рубль, два, а то и десять. По тем временам суммы вполне ощутимые. Это унижало его и мучило нестерпимо и, входя в раж, он так или иначе по сему поводу высказывался.

Обидчивые еврейские интеллектуалы относились к Гукову с брезгливым любопытством, классифицируя его как образчик «архетипной инверсии», но при этом, казалось, ждали от него каких-то особых интуитивно-мистических откровений.

Непредвзятый же слушатель быстро понимал, что пафос Гукова проистекает из банальных бытовых трудностей, а потому ждать, что в нем вот-вот прозвучит Истина – та самая, с большой буквы, по меньшей мере, наивно. Ведь стоило только приглядеться к Гукову спокойным оценочным глазом, и все становилось на свои места, и воспринималось легко и просто, как привычный пейзаж, безнадежная обыденность, данная нам в ощущениях. Так в сумрачный день посмотришь ненароком в окно и на мгновенье обомлеешь: и облака, и крыши, и птицы, и далекий лес… – все кажется странным, угловатым, пугающе таинственным. Но вот окрестность постепенно заволакивается, заволакивается и, наконец, совсем пропадает. Сначала облака исчезнут, и все затянутся безразличной черной пеленою; потом куда-то пропадет лес и от всей причудливой красоты останется только один угрюмый мокрый куст да подстать ему ворона на заборе.

Диссидентство же свое внешне выражал Гуков целым набором гримас, долженствовавших означать отвращение, когда речь шла о чем-то советском, будь то Великая Октябрьская Социалистическая Революция, все ее без исключения деятели, или же славные деяние партии и народа.

Еще знал он множество всяческих историй из лагерной жизни, про людей когда-то весьма знаменитых, а теперь совсем позабытых по причине большевистских зверств и извращений. И имена этих самых страдальцев помнил хорошо и все старался вытащить их из мрака забвения, реанимировать что ли.

Рассказывал, к примеру, и весьма образно, как академик архитектуры А.И. Некрасов, который в 1937 году додумался издать книгу «Древнерусское искусство», за что мигом и срок схлопотал, читал в лагере лекцию по архитектурным особенностям русских церквей. В бараке холод лютый стоял, печи-буржуйки зверски гудели, аудитория зековская, в которой воры-церквушники преобладали, мерзла, но стойко терпела.

Слушали внимательно, с пониманием, и планы, что академик на беленой стене чертил, обсуждали по профессиональному горячо, со вкусом.

Под конец аплодировали бешено. Впервые в жизни Алексей Иванович такой успех имел. Ведь был он не артист заслуженный, каких в любом лагере пруд пруди, а кабинетный ученый, по воле судьбы получивший звание простой советский заключенный.

После доклада урки единогласно порешили: «Батя в нашем деле рубит, что надо. Кто батю тронет, тому башку снесем».

Если хочет оно жить,

Я не стану давить.

Пусть оно себе живет,

Незнакомое насекомое,

Пусть ползет[66].

Историй подобных рассказывалось тогда множество. Народ, что из лагерей повыходил, отогрелся в теплом воздухе хрущевской «оттепели», много было совсем еще нестарых, крепких душой и телом, хотели выговориться, объясниться, а кто и описать в подробностях, какие там дела творились…

выпустили свет на свежий воздух

выпустили всех нас на свет наконец-таки

счас только и поосвещаться[67]

Тут подумал я о Немухине, который Гукова не любил, но к рассуждениям его прислушивался с большим вниманием. Немухина несчастья подобного рода стороной обошли, потому «лагерная» тема была для него не слишком острой, однако и он свою историйку имел.

– Был у меня знакомый один хороший, Валентин Иванович его звали, тихий человек, добрый и большой знаток по части разведения аквариумных рыб. У него в доме аквариумов, наверное, штук двадцать стояло. И каких только рыб в них не водилось! – самые экзотические редкостные экземпляры можно было встретить. Он и меня этим увлечением заразил. Завел я у себя аквариум, стал за рыбьей жизнью наблюдать и даже разводить рыбок пытался.

Однажды, как мне помнится весной 1950 года, звоню я Валентину Ивановичу, чтобы мальков новых попросить, и никак не пойму, что такое: трубку поднимают и тут же быстро кладут. Так и не смог прозвониться. А через пару дней встречает меня на Чистых прудах жена его, милая, всегда приветливая ко мне женщина. За руку взяла и говорит: «Я вас специально здесь караулю, предупредить хочу, чтобы не звонили вы нам больше». – «А в чем дело, – спрашиваю я, – что случилось-то?» – «Арестовали моего Валю. Пришли, и так вот запросто увели, а меня заставили всех рыб выловить, которые редких пород были, и тоже их с собой забрали, как вещественные доказательства. Чего же они доказывать-то собираются, Господи?! Вы, Владимир, остерегайтесь к нашему дому теперь даже близко подходить».

Говорит, а сама все по сторонам озирается – не следит ли за нами кто? Лицо белое-белое, а глаза совершенно выцветшие, наверное, выплакала их напрочь».

Рассказывал Немухин эту историю редко – как бы случайно вспомнив «что-то», причем без комментариев, и даже несколько отстранено, словно пытаясь посмотреть на сюжет рассказа со стороны, и таким манером разгадать наконец-то потаенный смысл случившегося.

…что не в Стравинских, не в Кандинских,

а в нас самих

космический эффект несоответствия;

да, «такова жизнь».[68]

В отличие от Немухина, другой мой близкий знакомый – художник Лев Кропивницкий, тот на своей шкуре все прелести лагерного состояния испытал. Упекли его сразу же после войны – «за товарища Сталина». Вроде как он на него покушение готовил, и не один, а вместе с сокурсниками своими по художественному институту, среди которых числился и Борис Свешников, впоследствии тоже «независимый» художник.

Пришли они с войны покалеченными, но не опустившимися, полны были творческой энергии. Ну, естественно, болтали много чего лишнего, или одевались не так как все. Вот кто-то из «товарищей», по личной злобе или, проявляя политическую грамотность и рвение, взял да и черканул куда следует. Мол, он де самолично видел, как шептались они в столовой, а когда расходиться стали, то у одного из кармана пиджака желтой костью выглянула небрежно обструганная, залапанная рукоять обреза.

А может, все это как-то по иному вышло – кто его сейчас разберет! – однако «встроили» их в дело и дали каждому по пятнадцать лет, чтобы на свежем воздухе смогли они обдумать грехи свои и определиться, как им в стране советской жить.

Чуткий к духу времени Лев насочинял свой собственный сериал «лагерных историй» и рассказывал их при случае обстоятельно и со вкусом. Будучи в хорошем настроении, а значит – в легком подпитии, он уверял собеседников, что окончательно образовался как художник будущего авангарда, именно в лагере. Якобы в лагерную библиотеку попадала всяческая литература по новому западному искусству, непримиримо критического, конечно, характера, однако содержавшая в себе много конкретного материала и, пусть поганые, но репродукции. И еще обретался в лагере интересный народец – все больше западные коммунисты-интеллектуалы и другие «левые», что чудом пережили нацизм. Их собирали органы повсюду, где посчастливилось местному населению освободиться от фашистского ига при содействии доблестной Красной Армии, и, немедля, посылали на «перековку».

Все эти борцы за народное дело быстро разумели, что к чему и почем, и скорбно затаивались – чтобы выжить. Однако при должном подходе и интеллигентности от них многому можно было научиться, узнать о европейском житие-бытие, о том, что такое современное западное искусство.

Особый контингент среди иностранцев составляли непреклонно убежденные коммунисты, то есть, по определению Льва, упертый наивняк. Они отчаянно трепыхались, пытаясь разъяснить окружающей их «братве» всю нелепость ситуации, в которую столь неожиданным образом загнала их судьба. Особенно запомнился мне рассказ Льва о «товарище Радо» – элегантном господине, который на радостях прикатил из Парижа в Будапешт, коммунизм строить, да не вписался в «новый ландшафт».

– Не знаю, где его взяло, но доставили прямиком на наш этап. Одет он был изумительно: в добротном шерстяном пальто невиданного фасона, в шляпе, при перчатках. И еще – на всю жизнь запомнил: были при нем два огромных битком набитых желтых чемодана из кожи. Поразила нас тогда наповал эта самая кожа – мягкостью своей и еще тем, как выделана она была искусно, не чета большевистским «кожанкам».

Если бы к нам орангутанга подсадили, и то бы меньше страстей закипело. А он все стенал, бедняга: «Это ошибка! Страшная ошибка! Товарищ Лукач меня знает, он подтвердит…» Ну, мы на это ни слова в ответ. Чего с ним было объясняться! Этот самый товарищ Лукач с нами тут на нарах две недели обретался, пока не перевели его еще куда-то. Вполне приличный был человек: тихий и без претензий.

Вскоре и сам Радо поутих. А что касается чемоданчиков его, то их блатные как всенародное достояние обобществили.

А вот колоритная история Льва из области повседневного лагерного быта.

– Это уже «оттепель» наступила, мы почти на вольном положении находились. Пошел я как-то прогуляться, хотелось кое-чего без помех обдумать. Я тогда сделал несколько абстрактных рисунков и даже отослал отцу в Москву, но не дошли. Почему? – не знаю, может, цензура выкинула. Итак, иду я себе, размышляю и вдруг вижу, стоит наш лагерный капитан. Как сейчас помню, фамилия его была Синько, и разило от него всегда тройным одеколоном наповал. И этот самый Синько какие-то нелепые позы принимает: то ногой странно дернет, то изогнется весь, словно шаманский танец на одном месте танцует.

Ну, я, конечно, заинтересовался и осторожненько так подхожу. Собственно говоря, мы начальства уже не боялись. Это они скорее психовали, чувствовали, что к концу дело идет.

Ну так вот, подхожу я поближе и вижу: лежит на земле, раскинувшись, баба одна, из наших вольнонаемных, мертвецки пьяная и похоже, что в полной отключке. Юбка на ней задрана до пупа, а между ног здоровенный огурец торчит. И вот этот самый капитан, тоже в стельку пьяный, лупит ее по брюху ногой и орет: «Команда… пли!»

Меня завидев, покачался еще с минуту, затем плюнул и, махая зачем-то руками, ушел.

А эту бабенку я много раз потом на кухне встречал: ничего себе, бодренькая такая. И вместе их не раз наблюдал: сидят себе, как голуби, на солнышке и греются.

Обозвала его заразой.

И он, как зверь, за эту фразу

Подбил ей сразу оба глаза.

Она простила – но не сразу[69].

Сам Гуков не раз с воодушевлением предрекал, что из таких вот историй, пережитых, или записанных со слов очевидцев, народится новое, национальное направление в русской литературе. Ибо начало ему уже положено – еще в прошлом веке, и самим Федором Михайловичем Достоевским, а это что-то да значит!

И это предсказание его оправдалось: появился вскорости «Один день Ивана Денисовича»[70] а за ним – в «самиздате» и остальная «лагерная проза». И расцвела эта проза пышным цветом, обогатив великую русскую литературу целым набором стилистических находок.

…а, впрочем,

не всё ли нам равно – писать – свободным

или каким-нибудь еще – стихом

в концентрационном лагере…[71]

Однажды проявил все-таки Гуков, и весьма настойчиво, некоторую конкретную диссидентскую активность – предложил пойти с ним и другими «стоящими» людьми на Красную площадь, чтобы продемонстрировать там «этим гадам» наше категорическое «нет» в связи с вторжением в Чехословакию. Он даже конкретно время назвал, но никто из присутствующих, а это была довольно беспардонная, веселая, циничная, всезнающая и голодная компания, на боевое предложение его не откликнулся.

«Стоящие» люди на Красную площадь все-таки вышли, где их изрядно поколотил возмущенный народ. Однако самого Гукова среди них почему-то не оказалось. Может, осознал он под конец, что акция эта носила вовсе и не патриотический, а банально демократический характер, и вовремя отступился. Или были тому иные причины – кто его разберет, только, когда в «Русский чай» забредал Вадим Делоне – хорошо ему известный молодой человек из когорты тех самых «битых», Гуков сразу же тушевался и незаметно исчезал.

Пусть каналии рвут камелии,

И в канаве мы переспим.

Наши песенки не допели мы —

Из Лефортова прохрипим.

Хочешь хохмочку – пью до одури,

Пару стопочек мне налей —

Русь в семнадцатом черту продали

За уродливый мавзолей.[72]

– Вы тут архитектуру местную воспеваете? – с пафосом начал Гуков, выпив первую рюмку портвейна из моего графинчика, – Подслушал я вполуха, как вы сладко мурлычете, уважаемый Кара-Мур-р-р-за. А в это время товарищи ваши боевые, большевички огненные, Тургеневскую публичную библиотеку крушат и все, что рядом с ней понастроено! И ничего их не смущает: ни особняк этот старинный – чистейший «московский» ампир, ни то, что это «первая» публичная библиотека в Москве, где все, кому охота была, за бесплатно знаниями питаться могли… Ведь ваш же собственный горячо любимый вождь, товарищ Ульянов и, я не боюсь этого слова, Ленин здесь, в этой самой Тургеневской библиотеке образование свое незаконченное повышал. И причем на халяву, за счет московского трудового народа – купцов всяких там гильдий, которых он же в благодарность на корню извел.

И почему все мерзопакостности такого рода у нас процветают? Ответ прост: из-за отсутствия у русского народа национального самосознания. Вот французы, они хрен чего сломают, у них национальное сознание в печенках сидит, они его с материнским молоком впитывают. Скажите мне на милость: крушили они когда-нибудь столь безбожно свой Париж? Нет, конечно. И евреев командовать не подпускают, оттого и порядок сохраняется, и искусства всяческие процветают.

– Вы, Гуков, по обыкновению вашему маму с папой путаете. Библиотеку эту ломают как раз по причине наличия национального самосознания, точнее, его остевого качества – умения от своих собственных щедрот хапнуть и с размахом. Вас на эту тему еще покойный Николай Васильевич Гоголь просветил. И какой же русский человек, скажите, упустит золотую возможность – урвать то, что плохо лежит? А в Мосгорисполкоме денежки лежат под реконструкцию города. От такого только глубоко нерусский человек отказаться может, да и то очень несознательный.

Позволю вам напомнить слова «отщепенца» Чаадаева. «Любовь к Родине – вещь прекрасная, но есть еще кое-что и повыше – любовь к истине».

Рекомендую запомнить. Сказано не в бровь, а в глаз.

И еще: всякий «истовый христианин», конечно, обязан иметь антиеврейские чувства, однако полезно не забывать, а вам в особенности, что в этом он и представляет собой последний иудейский вывод.

Впрочем, мне, пожалуй, пора. Портвейн я отспорил, а о чем-либо еще говорить с вами в таком гнусном тоне не хочу, мне это не по зубам, в буквальном смысле. Так что благодарю за компанию и до новых встреч в эфире. Кстати, Гуков, загляните в свой Брокгауз, вам полезно узнать, что сей «эфир» означает.

Уход Кара-Мурзы совпал с моментом полного опорожнения графинов, отчего Гуков переключился на изучение видовых особенностей сидящей вокруг публики. Одновременно он продолжал, адресуясь уже непосредственно ко мне, сердито зудеть, как потревоженный шмель:

– И с чего это люди глупеют так, а? Негибкость какая ума, даже трусость! «Полезен русский холод, брат Пушкин, но вреден Север». Понятное дело – пострадал, так от своих же, от товарищей по классовой борьбе, устроителей светлого будущего. Ну, верно, дали раз прикладом по роже – хохол-конвойный психанул – оттого, что он из строя выпал, чинарик подобрать. Как говорится: за что боролись, тому и спасибочки скажем.

Спрашивается: почему сейчас он протезы-то не носит? Всё уже позади. «Товарищи по борьбе» простили, обласкали, прикормили. Вполне можно новыми зубами сверкать. Так нет же, тычет всем в глаза свое гнилье выстраданное: «Смотрите, завидуйте, я гражданин Советского Союза».

Глумится, но хитро так, сразу и не поймешь. И за всеми его ужимками обезьяньими одно и есть – перебитый хребет. Он же просто правды боится, как многие из ему подобных. Это состояние типичное и распространено оно в особенности среди этих самых «либералов», «демократов» и им подобных – тех, что не краснеют обособлять себя в привилегированную аристократию мысли, в «интеллигенцию», противопоставляемую своему же будто бы косному народу, всем этим «совкам». Потому-то этот liberalismus vulgaris academicus для меня так тошнотворен, чистая блевотина.

Ты посмотри, ведь и любовь к Отечеству у них особого рода. Любят они свою страну и свой народ лишь в так называемом «общечеловеческом» смысле, отвлеченном и неопределенном – как людей и только и лишь как место их общежития, а не как русских и Россию в их самобытном племенном и историческом смысле!

Вот и Кара-Мурза так любит, по-своему, разрозненным и потому бессильным индивидуальным чувством, либо еще чаще по готовому, иноземному, цензурою «высшей культуры» одобренному шаблону. Словно с рождения не имел он никакого касательства к совокупному, веками, самою жизнью созданному и все еще не совсем убитому народному, родному воистину отечественному складу мыслей, чувств, желаний и упований.

Это и есть «еврейский» тип сознания, промежуточный, расплывчатый. Иной раз кажется, что в нем «всечеловечность» слышится, отголоски мировых бед. Но стоит только глубже копнуть, и сразу ясно, что нет в нем ничего существенного, т. е. цельного, органичного, одни соблазны да обольщения. Оттого так быстро они прилепляются ко всему новому, залетному, так легко жертвуют своим «кровным» во имя чужеродной утопии.

Скажи, кому из наших, обезличившихся космополитов-гуманистов есть дело до собственно русского? Товарищ Сталин, хоть и был он, не спорю, и тиран и кровопийца, однако большой мудростью обладал и суть болезни этой понимал правильно. И русский народ он любил, это факт. Мне сам Молотов об этом говорил: «Немцы Россией управляли, но народ русский не любили, а Сталин – любил!». Потому, когда уже совсем за горло взяли и терпежу никакого не было, подтянул таки вожжи, да вот беда, не успел дело до конца справить, не дали – перепугались соратнички, большевистское сучье продажное, и Вячеслав Михайлович Молотов в их числе.

Ведь для них, как ни крути, патриотизм был да и есть лишь низшая, вымирающая стадия развития любви общечеловеческой. Отсюда невиданное по размерам злых следствий для русских и России противоречие: крепкая, подчас даже самоотверженная вера в отвлеченный идеал, и рядом – наивное или упрямо-тупое незнание и пренебрежение действительностью, желание блага своему народу и родине и одновременно полное непонимание, что такое свое, отечественное…

Вот от этих-то противоречий дьявольских и проистекает неопределенность характера, бабий норов товарища Кара-Мурза. Он, словом, сам себя высек, а посему и является потерянным междометием в квадрате. С такой хилой конституцией за державу не постоишь, ибо здесь непременно должны быть бульдожья хватка, стальная убежденность да упорная борьба.

– Кровавая и бескровная, насильственная и мирная, военная и хозяйственная, педагогическая и администраторская… Ну, уж чего-чего, а этого добра у большевиков всегда хватало.

– Хватало да не всегда. Было да сплыло. Потому что прицел оказался кривой, а спохватились поздно. Сам посмотри, что вокруг творится. Большевики деградировали и, можно сказать: «Слава Богу», но вот вожжи-то они отпустили, а подхватить их некому. А если и есть здоровые силы, которые могли бы подхватить и выправить все, да им не дают. Держат, суки, за горло и не пущают. И несется держава наша в бездну, сердцем чую, не устоит.

– И кто кого за горло держит, не пойму что-то. Ты, Гуков, как ветхозаветный пророк стал, все загадочками говоришь. Так и в блаженного превратиться недолго или в попугайщика. Я на юге такого дядю видел: сидит у него на плече попугай и билетики из шапки вытаскивает. А в билетиках написано что-нибудь эдакое туманно-мистическое: «Жди, родная, дело будет». Дамочкам очень нравилось, платили охотно.

– Ты зря зубоскалишь. Понимаешь и даже очень хорошо понимаешь, о чем я толкую. У тебя ведь чутье есть, я вижу. Только лень тебе подолгу задумываться, молод еще, юношеская гиперсексуальность всё забивает. Во всем так. Но ничего, это пройдет, ты меня еще добрым словом вспомнишь. Кстати, ты мне как-то свои рисунки показывал и все жался, будто тебе стыдно, что ты такими глупостями занимаешься. Зря ты себя боишься, рисунки у тебя приличные. Ты ко мне прислушайся, я много чего видел, у тебя талант есть, вот и развивай его.

«Пиши скромные русские старинные монастыри. Но точности документальной не блюди. Она безнадобна. Эскизов никогда не делай, ошибок не бойся – их все равно не предусмотришь. Изготовляется эта картина обычно веником или половой щеткой из корыта с водою и пары тазов с синевато-черной и белой темперой при максимальной распущенности краски. Можно взять дополнительно третий таз с умброй натуральной, рядом приготовить набор гуашевых плакатных красок. Сперва холст надо как попало сделать сизо-серым. Начинай нагло, безответственно и по-хамски и быстро войдешь во вкус».

(Из письма В.Я. Ситникова)

– Спасибо, старик, на добром слове. Ты не обижайся, я вовсе не зубоскалю и весьма прилежно тебя слушаю. Но и ты сам себя послушай.

По всему выходит, что мы, русские, стадо безвольных и безмозглых баранов. За нас кто-то посторонний все решает – куда хочет, туда и гонит. Согласись, что это оскорбительно. Кстати, тут на днях Делоне заходил: сидели, как водится, беседовали. По ходу дела он насчет твоих рассуждений высказался. Причем весьма остроумно.

У Гукова, говорит, всегда получается, что живет в России только один и довольно-таки малозольный народ – русскими называется. И его, несчастный народ этот, пасут какие-то хитрожопые дяди, по натуре своей – подпольные евреи, да так неумело, что порой того и гляди, напрочь удушат, а в другой раз наоборот – так распустят, что сам державный поезд вот-вот под откос пойдет.

Все это, мягко выражаясь, – продолжал Делоне – заблуждение мятущейся души, причем, весьма серьезное и даже роковое. Русские в быту вполне рационально мыслят и поступают, но в голове у них при этом всегда присутствует надежда на Высшие силы. И еще, как правило, предпочитают они не замечать, что помимо русского стада обретается на необъятных просторах нашей любимой родины тьма тьмущая всяких народов и народцев. И все они имеют свои проблемы и претензии: и к себе самим, и друг к другу, и к нам, русским, как к самому многочисленному племени. По всему выходит, что проблема здесь в другом состоит: каким образом между собой договориться и какую такую идею найти, чтобы на ней всех повязать удалось. Вот она-то и будет настоящая русская идея. А без этого – одни только подозрения провидческие да страхи желудочные: как бы чего не вышло.

Коммунисты, кстати говоря, такую идею нашли и на ней сегодня все вполне добротно держится, но, только снаружи добротно, а внутри гниль одна. Ибо – тут, знаешь, Делоне аж раздулся от благородного пафоса – без свободы персональной, личностной, никакого осмысленного душой и сердцем единения не добьешься. Мол, есть такие русские, которым постоянно кажется, что некоторые из тех, что являют собой Высшие силы, коварно лишают их основополагающей Истины.

Дальше он тебя впрямую полоскать начал. Наш общий приятель, Гуков – вот, мол, кто из их числа будет. Он все философский камень во вражьем стане ищет, а про таблицу Менделеева – вполне гениальную русскую придумку, похоже, что и слыхом не слыхивал… Владимира Соловьева цитировал: Гуков, дескать, не может понять той простой вещи, что для показания своей национальной самобытности на деле нужно и думать о самом этом деле, нужно стараться решать его самым лучшим, а никак не самым национальным образом. Если национальность хороша, то самое лучшее решение выйдет и самым национальным, а если она не хороша, так и черт с нею!

Я тебе его высказывания вкратце передаю, он тут долго витийствовал, но, в целом, ты уж извини, все излагал убедительно.

Только дудочки, бесы властные,

Нас, юродивых, не возьмешь,

Мы не белые, но не красные —

Нас салютами не собьешь.

С толку, стало быть… Сталин – отче ваш.

Эх, по матери ваших бать.

Старой песенкой бросьте потчевать —

Нас приходится принимать.

Три дороженьки. Дар от Господа

В ноги идолам положи.

Тридцать грошиков вместо Посоха

Пропиваючи, не тужи.

А вторая-то прямо с выбором —

Тут и лагерь есть, и тюрьма,

И психушечка – тоже выгода

На казенные на хлеба.

Ну, а третия… Долей горек тот,

Если в этот путь занесло —

Мы б повесились, только толку-то

И невесело, и грешно.

Хочешь хохмочку – пью до одури,

Пару стопочек мне налей —

Русь в семнадцатом черту продали

За уродливый мавзолей.[73]

– Хм, Делоне, конечно, некоторые вещи верно подметил, мужик он толковый, но того же поля ягода, что и Кара-Мурза, все на Запад пялится, мечтает там себе пузо наесть. Во всех его разглагольствованиях только одно верно – упускаю я порой из виду инородцев наших. А все потому, что русский народ – остевой, он стержень всей державе нашей будет. И что боль моя о нем в первую очередь – это не легкомыслие у меня, не минута, ибо я русский, и о своем кровном жжет душу, гнетет душу!

Инородцы же наши «родные», им-то что? Уж они-то как раз и выживут, выпутаются из всех передряг – за наш счет, а русский народ погибнет – в пьянстве, в распутстве, сводничестве, малолетнем грехе, и от того, что слабинку свою постоянно лелеет, и инородцев подраспустил. Должны «горлом» они железный захват наш повсеместно ощущать и не трепыхаться!

Тогда только и смягчатся взаимные обвинения да исчезнет всегдашняя экзальтация этих обвинений, мешающая ясному пониманию вещей и сойдемся мы единым духом, в полном братстве, на взаимную помощь и на великое дело служения земле нашей, государству и отечеству нашему!

Понятно тебе?

«Повторяю и напоминаю. Мы все очень отстали уже от спокойного и тихого созерцания неподвижных зрелищ, таких как картины и скульптуры…Надо уметь извлекать из зрелища всю его силу. Вкусную еду надо есть досыта. А чтобы еще больше ощутить радости, надо есть натощак. Вот как!»

(Из письма В.Я. Ситникова)

Глава 7. Флигель на Малой Лубянке

При всей своей желчности ко мне лично относился Гуков с симпатией. Он меня однажды с Ситниковым-то и познакомил. Дело было вечером, делать было нечего. Сидели мы как обычно в «Русском чае». В окна лупил дождь. От его нудной, мелкой дроби по стеклам сводило скулы, страстно хотелось тепла, уюта, легкой, не отягчающей душу беседы. Добродушный мордатый офицер-сибиряк, случайно забредший «на огонек», щедро угощал и, пользуясь столь удачным случаем, радостно делился со странноватой для него публикой удивительными секретами утиной охоты:

– Весною разрешается бить только селезней, а при стрельбе по стаям подбиваешь больше уток, нежели самцов.

И тут, часу в восьмом, заходит Делоне, мокрый, раскрасневшийся и, естественно, не в духе. Напросился за наш столик, заказал себе коньяку и начал сходу про Эренбурга рассказывать – что-то весьма критическое.

Офицер, которого беспардонно перебили на самом интересном месте, покорно замолчал, и Делоне беспрепятственно распустил свою пьяную беседу.

Илья Эренбург повсеместно считался в те годы личностью весьма почтенной – эдакий первый официальный диссидент: сам Никита Сергеевич на него серчал и товарищ Шолохов «дружески» корил. Твердокаменные патриоты за него горой стояли, потому что покойный тов. Сталин приказал в известные годы: «Эрэнбурга нэ трогать».

Скептики и диссиденты тоже относились к нему с уважением: когда по указке партии и правительства ошельмовывали Бориса Пастернака, Эренбург вел себя пусть индифферентно, но достойно, без излишней подлости. Ко всему прочему он явно сочувствовал неофициальному искусству, а его секретарша – Наталья Ивановна Столярова, исключительно отзывчивая женщина, долгие годы проведшая в концлагерях, всегда помогала различного рода молодым «гениям».

Посему слушали Делоне неохотно, «без огонька». Он все никак не мог нужную ниточку зацепить, чтобы разговор пошел. От этого еще больше краснел и злился. Тупое отчаяние, над которым глухо закипало бессильное бешенство, овладело его душой.

– Этот самый ваш Эренбург, «лохматый», как его «дорогой Ильич» ласково величал, такое вот письмецо по случаю «дела врачей»[74] своему старому товарищу по партии – Иосифу Людоедовичу Сталину, в пятьдесят втором году накатал:

«Простите, дорогой товарищ Сталин, еврейский народ за его предательство по отношению к великому русскому народу, отведите от него священный русский гнев».[75]

Ничего себе, да? Это еще надо посмотреть: кто кого предал. Тот еще просвещенный коммунистический либерал! А сколько он наивных людей на «Советскую Родину» заманил, скормил, так сказать, родному большевистскому дракону – не сосчитать. Недаром же у самых истоков стоял, откуда реки крови текли! Товарищи «по борьбе» такое или не прощают, или не забывают.

Однако для любой беседы, чтобы она шла легко и доставляла удовольствие, нужна очень тщательная подготовка и целеустремленность. У Делоне же с подготовкой дело обстояло неважно: коньяк он свой пил сам, а слушатели, чувствуя себя в долгу перед офицером, проблематику его обличительную развивать не хотели. Даже Гуков на этот раз не встрял, хотя его любимую тему полоскали. Делоне еще немного покувыркался, сказал мне и Севе Лессигу что-то вроде комплимента: «По всему видно, вы, ребята, Босха любите», затем, окончательно обидевшись на всех и вся, допил свой коньяк и, не прощаясь, ушел.

Потерявший жизнерадостность в атмосфере чужеродной ему стихии офицер-сибиряк тоже откланялся, за ним и другие потянулись.

Под конец остались мы с Гуковым вдвоем. Интересного народу вокруг не наблюдалось, денег тоже, а домой идти не хотелось. Вот тогда Гуков и предложил:

– Пошли к Васе Ситникову, я тебя с ним познакомлю. Он тут совсем рядом живет, на Малой Лубянке. Стоит только двором пройти, и мы – там. Если желание будет, можешь ему при случае свои рисунки показать, у него глаз острый, он тебе мигом мозги вправит.

– У меня есть, кому мозги вправлять, в художественной школе таких слесарей, сколько хочешь, осточертели все. Ну его к черту, твоего Ситникова!

– Да брось ты кочевряжиться, это я так, в шутку, сказал насчет рисунков. Не хочешь, и не показывай. И мы пошли.

Как сейчас помню этот двухэтажный неказистый флигель, подобострастно притулившийся под сенью конструктивистской громады – комплекса зданий КГБ. Вход в него из-под арки. Посетители должны заранее в звонок потыкать, к Ситникову – три раза. Однако это чистой воды формальность – дверь в подъезде всегда открыта. В подъезде полумрак: лампочка, слабенькая и грязная, едва освещает широкую деревянную лестницу с большой площадкой наверху.

На этой вот самой верхней площадке – ну, вылитая тебе трибуна! – по обыкновению своему стоит сам Василий Яковлевич Ситников и зорко, как орел степной, всматривается в полумрак – что это за личности к нему пожаловали?

По обстоятельствам и реагировал.

Ежели участковый или некая безличностная рожа в штатском идет – простой прием, обывательский. А если, скажем, гость пыхтит солидный – профессор-меценат, иностранец какой-нибудь, или дамочка в шляпе, или же целая группа подобных особей – тут уж смекает, надо себя в наилучшей форме представлять. Что и делалось им с неизменным вдохновением и сопутствующим ему успехом.

Пока гости, робея, впотьмах по лестнице ползут, бежит он быстренько к себе, как бы прибраться. Назад выплывает уже с форсом: в заляпанной краской фуфайке или же в дырявой, словно в нее палили из ружей дробью, красной майке и разбитых кирзовых сапогах. Длинные черные волосы по-пиратски собраны в «хвост», на голове – умопомрачительная шляпа, у пояса тренировочных трикотажных штанов – связка всевозможных ключей, на груди – здоровенный крест.

Станет наискосок от двери, зажмет в зубах кисть, одной рукой небрежно на дверной косяк обопрется и в позе этой застынет – благо торс он имел изумительный, каждый мускул играл. Стоит молча, как изваяние, и гостей своих глазами пытливо сверлит, наслаждаясь, очевидно, их интеллигентской робостью и конфузом.

Потом, когда почувствует, что степень обалделости до нужного градуса доведена, распахнет дверь и рукой величаво взмахнет: заходите, мол, на огонек! А сам в дверях торчит, чтобы народ гуськом проходил, на него натыкался и от этого еще больше конфузился. Артист он был превосходный, и свое видение художнической «простоты» представлял подробно и со вкусом.

сволочь ты

что ты простой человек

этот номер вряд ли проскочит

постой чуточку

во всяком случае

уж если ты простой человек-то

я уже человек проще простого[76]

Ситников проживал в большой коммунальной квартире, где занимал две смежные комнаты, расположенные весьма удобным для его образа жизни манером, а именно – почти у самой входной двери, в торце, так что с соседями посетители его практически не сталкивались.

На обшарпанном коричневом плинтусе двери, ведущей в Васино жилище, торчал большой кованый гвоздь, на котором была нанизана целая пачка записок: «Вася будет через час», «Я щас приду», «Меня нетуть дома»…

В первой комнате (она же гостиная) располагалась собственно мастерская. Во второй, проход в которую был завешан звериными шкурами и куда обычных гостей не допускали, находилась опочивальня да еще склад особо ценных вещей – оттуда всегда выносилось что-нибудь замечательное: картина или же рисунок на здоровенном листе бумаги, или же икона необыкновенно тонкого письма.

Мебели в мастерской было много и всё какого-то «помоечного» вида: здоровенный дубовый стол в стиле «модерн», до невозможности ободранный и закопченный, такого же качества стулья, скамеечки, табуретки, книжные полки, заставленные иконами, и даже что-то типа полатей… На стенах в несколько слоев висели восточные ковры старой работы, под потолком – железные цепи, пестрые связки лука, чеснока и перца, отдельные части лодки-байдарки, которая, по словам Васи, весила всего «восемь кило» и была якобы его запатентованным изобретением. Ближе к окну располагалась огромная засохшая до окаменелости рыба неизвестного происхождения. Замысловатая лампа с разбитым плафоном, затененная кашемировой шалью, и разноцветные церковные лампады заливали комнату мерцающим рассеянным светом.

«Такие «ничтожные пустячки», как освещение – решают все. Чем слабее и рассеяннее, тем лучше. При том обязательно объект должен быть освещен от тебя! Это надо строго соблюдать».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Повсюду в комнате стояли, лежали, валялись всякие диковинные вещи, штуки и штучки: здоровенная дубовая колода, веретена, прялки, ухваты, чугунные горшки, камни странной формы, гербарии и коллекции бабочек в добротно остекленных ящичках, банки с заспиртованными пресмыкающимися, сломанная швейная машинка «Зингер», граммофон с огромной витой трубой, старинные церковные книги в изъеденных червями окаменевших кожаных переплетах, почерневшие иконы, и огромное множество бутылок самой причудливой формы и расцветок.

Сколько сделано бутылок на земле.

Разных форм бутылки эти на земле.

Есть бутылки темно-синего стекла.

Есть зеленые бутылки на земле.

И в аптеках есть бутылки, и в пивных —

Много сделано бутылок на земле.

Чердаки бутылок прячут тьму.

Разве счесть бутылки на земле?[77]

Справа, в ярко освещенном рефлекторами «демонстрационном» углу, сразу же напротив входной двери, была закреплена на подставке большая икона апостолов Петра и Павла, сильно подпорченная, но явно старая и хорошей работы. Вплотную к ней, на сундуке, стояла жестяная банка, набитая всевозможными кистями и кисточками, лежала палитра, тюбики с краской, сапожные щетки, а рядом располагался большой мольберт, и на нем обычно – холст с недоделанной еще картиной.

Чаще всего это был какой-нибудь «Монастырь» – замысловато писаная картина, на которой изображался некий «Древний русский монастырь в 12 часов дня с очень густым снегопадом, при белом небе» и площадь перед ним. На площади – обыкновенная московская толчея: мороз и солнце, день чудесный, гранит леденеет, народ суетится, милиционеры алкаша в «корзину» волокут, толстая тетка в ватнике и огромных валенках воздушные шарики продает, а другая – пирожки с повидлом, на мавзолей колхознички глядят, вороны каркают, бульдогообразный пес на кошку рычит, пацаны озоруют, праздные обыватели, притоптывая ногами, чинно беседуют…

«Мороз сегодня крепкий», —

Поеживаясь зябко,

Один – который в кепке, —

Сказал другому – в шапке.

А тот в ответ на это:

«А ты что ж думал – лето?»[78]

А на самом переднем плане, где-нибудь сбоку, в нижнем углу, восседает Василий Яковлевич Ситников собственной персоной: со свинскою ухмылкою, в подсученных до колен драных черных трикотажных спортивно-тренировочных портках и замызганной грязью белой спортивной майке и, извернувшись всем телом, что человеку понимающему должно указывать на правильно взятый ракурс, живописует это бытийное великолепие.

Седалищем для Ситникова служат всевозможные фолианты типа «Анатомия человека», «Техника рисунка», «Масляная живопись», «Энциклопедия искусств», причем таких внушительных размеров, что в обычной жизни и не встретишь никогда. Но это тоже с умыслом и не без ехидства. Ибо многопудье классического искусствознания должно было с одной стороны символизировать факт всесторонней образованности и безусловного владения маэстро подспудными тайнами живописного мастерства, а с другой – указывать на наличие у него кукиша в кармане, поскольку задницей своей он недвусмысленно давал понять, что срать хотел на всю эту вековую академическую дребедень.

Вся поверхность такой картины «оснеживалась», т. е. записывалась мелкими выпуклыми узорчатыми снежинками, из-под которых мавзолей, людские фигурки, всевозможные предметы и детали, да и сам монастырь пробивались с трудом, создавая иллюзию непрестанной пульсации уплощенного на холсте объема.

При расчетах с покупателем каждая снежинка оценивалась в рубль, соответственно стоимость картины оказывалась пропорциональной количеству снежинок.

– На остальное, что там намалевано, мне наплевать, – объяснял Ситников покупателю, – я деньги только за снежинки беру, в них вся работа.

Поскольку рассматривать отдельные детали на такой картине приходилось медленно, с напряжением, то постепенно во всей этой жизнерадостной зыбкости начинало улавливаться и нечто трагическое, щемящее сердце. Появлялось ощущение потерянности, как у одинокой, затерявшейся в пестроликой толпе души, которая, тщетно взыскуя Бога, пытается найти самою себя на крикливой ярмарке жизни. Дни проходят, жизнь расточается, и ты как рыба в мелководье.

«Оснеживание» было для Ситникова и коммерческим приемом и прямым подтверждением его профессиональной самодостаточности, когда он действительно чувствовал себя абсолютно самоутвержденным «профессионалом», «профессором – всех… профессоров!»

Со временем он разработал своего рода «теорию оснежевания» и всячески ее проповедовал.

«Какую бы плохую картину ты не сделал, ее следует покрывать в три слоя снежинками, как струями, чем хаотичнее, тем лучше – струи снега падают наперекрест.

Пустоты не менее красивы, чем сгущения!!!

Снежинки надо делать по законченной картине пастозно, масляными белилами, и не кисточкой, а иголкой. Сперва по всей картине раскидать крупные снежинки. Обязательно по просохшей картине и просвечивающими насквозь, т. е. прозрачными.

Небо надо бы сделать темно-темно-сизым, для того, чтобы на его-то фоне снежиночки-милашечки очень… сияли бы в особенности!

В сильный снегопад, на фоне освещенного куска пространства, вокруг светящегося фонаря – чем ближе к светящейся точке, тем снежинки будут темнее, а за светящейся точкой фонаря снежинки будут максимально белыми, и по мере удаления они будут сереть и сереть на каком-то довольно большом пространстве.

А вот на фоне светящихся окон снежинки надо делать черной краской.

Снежинки никогда не бывают одинаковыми, как отпечатки пальцев у человека.

Надо срисовывать, откуда только возможно, самые красивые и самые наиразнообразнейшие снежинки. А если иссякнет фантазия, нужно сходить в библиотеку Политехнического музея, там можно найти в периодике книгу с фотографиями всех возможных типов снежинок и их срисовать. Белыми на темной бумаге.

Снежинок надо на прекрасно выполненной картине нагромоздить возможно поболее, но пуще всего следует при том хранить прозрачность выполненной картины.

Так «съедается снегопадом» все жесткое, все надоедливо чертежно-ясное и конкретное».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Работа по выписыванию снежинок была кропотливой и трудоемкой, поэтому в лучших традициях средневекового искусства поручал Ситников ее наиболее талантливым своим ученикам, – уже подучившимся, ухватившим азы мастерства, – которые и корпели у него часами, «оснеживая» многочисленные варианты заготовленных им впрок «Монастырей».

Наблюдать этот процесс было захватывающе интересно, и порой я специально забегал к Ситникову, иногда по несколько раз в неделю, чтобы отследить динамику нарастания снежного покрова, неизменно удивляясь той мистической многоликости состояний, которую всякий раз являл собой холст по мере его оснежевания.

Впоследствии, разузнав, что я художественную школу окончил, предложил он и мне попробовать себя в «оснежевателях». Но я не согласился, так как выписывание снежинок казалось мне занятием невыносимо скучным. Ситников воспринял мой отказ с пониманием, сказав:

– Вы человек пылкий, и, если определитесь как художник, наверное, экспрессивную живопись делать будете. Тяп-ляп и готово.

При первом знакомстве подсунул мне Ситников большую «книгу отзывов», наподобие тех, что в выставочных залах лежат, и попросил впечатления свои описать. Господи, как же я мучился, пытаясь хоть какие-то связанные слова из себя выдавить! Сам же хозяин стоял у меня за спиной и, буквально дыша мне в затылок, следил за тем, чтобы я не читал чужих отзывов, а свое оригинальное писал.

Со временем, когда он попривык ко мне, я не раз у него эти книги просматривал. Все что душе угодно можно было найти в них: автографы поэтов – Холина, Сапгира, Евтушенко, Искандера, Вознесенского, Лимонова, Севы Некрасова, художников всяких замечания, а то и наброски… И еще неожиданные по своей искренности откровения никому не известных, далеких от искусства людей, которых по лукавой прихоти судьбы заносило в Васину мастерскую. Ибо открыт и вседоступен был дом его, а от одиночества, тоски, скуки или же любопытства куда только человек не попрется.

Порой он уже начинал жаловаться – полушутя, полувсерьез:

– Это что же такое получается? Все, кому не лень, ко мне прут. И благо, если бы чего путное с собой приносили: новости или же идеи какие, или воблы – на худой конец. Так нет же, глаза нальют и здравствуйте вам, Василий Яковлевич.

Третьего дня дружок ваш, который якобы из князей будет, приплыл. Пришел незвано негаданно и сидит сиднем. Зачем, для чего? – непонятно. Я ему: «О чем это вы, Костя, задумались так глубоко?» А он, знаете ли, весь трясется – такой мелкой дрожью и улыбается – криво так. И вдруг спрашивает невпопад, словно это он беседу завел: «Как вы думаете, Василий Яковлевич, что значит двойной родственник?» Я это как подковырку воспринял. Знаете, такие шуточки гнусные есть: чего не ответишь, все равно – дурак. А поскольку я себя за дурака не держу, то прямо его и обрезал: «Если вы, Костя, к беседе не расположены, то лучше в следующий раз заходите, милости прошу. Картин сейчас новых у меня нет, и когда их писать-то? – все гости да гости, а гостей, известное дело, развлекать надо. Так что всего вам доброго и до следующего раза».

А он, словно и не слышит ничего и свое гнет: «Хотите верьте, хотите нет, а я буду прямым потомком князя Одоевского. Да-да – того самого, который во глубине сибирских руд. Но вот какая беда приключилась: прадедушку моего якобы за возмутительное пьянство государь император Александр Александрович княжеского достоинства лишил. Это редчайший случай в русской истории! Сам государь этот не просыхал, а род наш ни за что, ни про что обидел. Оттого стал младший сын прадедушки – мой дедушка убежденным большевиком-ленинцем. Впрочем, он тоже не просыхал, и его по этой причине из партии выперли, а заодно и из начальства тоже. И очень правильно сделали!

Вы посмотрите, что получилось. В то знаменитое лихолетье на их заводе сверхсекретном весь молодняк, всех ведущих спецов, как убежденных врагов народа, пересажали. А ведь они из этого самого народа только-только вылупились, не то что мой дедушка – бывший князь. Но про него, алкаша беспробудного, все забыли, вплоть до самой войны, а там опять на свет Божий извлекли: начальником сделали, в партии коммунистической восстановили. На все глаза закрыли: в тяжелую для страны минуту талантливый русский советский ученый «может» иметь маленькие слабости.

Когда же война окончилась и с евреями разборки начались, его опять из партии выгнали. Он, видите ли, от пьянства политическую чуткость потерял. Вместо того чтобы скрытых и явных иудеев выявлять и гнать в шею, всячески потворствовал «засилью».

Потом опять восстановили, а когда за вредность характера, выражавшуюся в превратном толковании постановлений партии и правительства, вновь порешили изгнать, он взял да и помер – прямо на партхозактиве, в сильно нетрезвом состоянии. Так и был похоронен по «первому разряду» – при всех регалиях, заработанных им в труде и бою. Вот это и называется «Круговорот колеса Фортуны». Понятно?»

Ну, я ему говорю: «Конечно, понятно. Отчего же, Костя, не понять. Старый, но котелок еще варит. Однако причем тут ваш покойный дедушка. Вы, если я не ослышался, про какого-то двойного родственника спрашивали. Это как понимать прикажите?»

Он тут улыбнулся ехидно и заявляет: «И очень даже просто. Судите сами: князь Одоевский двоюродным братом Александру Сергеевичу Грибоедову приходился – кузеном по старому стилю. Следовательно, и я – родственник Грибоедова, а сам себе – двойной родственник. И наплевать, что не князь. «Родственник Грибоедова» – это звучит гордо!»

А сам весь грустно, как погорелец убогий, улыбается.

Тогда, в развитие как бы разговора, спрашиваю я его: «Читали вы, Костя, воспоминания Жихарева Степана Петровича? Он как раз в то время жил, когда родственнички ваши еще процветали. Знатный барин был и очень театром увлекался. Это и понятно, там, при театрах, дамочки – первый сорт, не то, что наши, прости Господи, живописные крокодилицы. Ну так вот, под конец жизни издал Степа Жихарев мемуары, где всех знакомцев своих, интрижки московские да сплетни театральные в подробностях описал. В этих мемуарах упоминает он, как мне помнится, и некоего господина, который такой неприделанный был, что даже в ту добродушнейшую эпоху, все диву давались. На него один остряк взял да и специальный ругательный стих сочинили, эпиграмму то есть:

И если б стал ты шляпным фабрикантом,

то люди начали б рождаться без голов.

Судя по фамилии, из вашей родни господин этот будет, не так ли?»

Но не отвечает мне Костя, только трясется да улыбается. Пригляделся я тогда внимательней и вижу: а он, голубчик мой сизокрылый, в стельку пьяный, того и гляди, в отключку западет. Еле спровадил!

Ну, что вы на это скажите?

«Надо походить по домам или мастерским художников, а отнюдь не по выставкам художников. Это огромная разница. Совершенно иное дело. Ты должен вариться в обществе избранных тобой настоящих художников по их таланту от Господа нашего. Возраст тут не имеет значения, и признание и непризнание тоже…»

(Из письма В.Я. Ситникова)

Глава 8. «Школа Ситникова»

Перебирая в памяти ситниковские стенания о том, что ему незваные гости до смерти надоели, вспомнил я одну историю. Как-то раз затеял Гуков в музее-квартире пианиста Гольденвейзера некую художественную акцию провести – что-то вроде радений по авангарду. Втравил в это дело множество народу, меня в том числе, а сам потом в сторону отошел. У него вдруг начался не то запой, не то очередной духовный кризис, и авангард стал казаться ему явлением ненужным и даже вредным для «национальной органики». Но импульс был дан, и дело пошло.

В Москве 1970-х процветало несколько «независимых салонов», попасть в которые было не просто и про которых шептали с придыханием: «контролируются КГБ». Это квартира Лили Брик, «жилище» Аиды и Владимира Сычевых на Трубной и Ники Щербаковой на Садовом кольце, чердачное ателье Анатолия Брусиловского и дома американского семейства Стивенс на Зацепе и «советского иностранца» Виктора Луи в Переделкино. Там всегда имелась импортная выпивка и присутствующие блаженствовали на фоне изысканного интерьера – антиквариат, художественные шедевры на стенах, в избранном обществе – артистов, художников, интеллектуалов и остроумных собеседников.

Музей-квартира Гольденвейзера к их числу не относился. Это было госучреждение, временами, с дозволения начальства, превращавшееся в салон для узкого круга любителей классической музыки.

Хозяйка музея-квартиры, Елена Ивановна Гольденвейзер, дама светская и приятная во всех отношениях, из любопытства или же со скуки – не знаю, но разрешила-таки нам в своем салоне развернуться. Однако для подстраховки она предложила нам привлечь к участию в авангардной программе своего любимца, пианиста Дмитрия Дмитриевича Благого.

Протеже Елены Ивановны приходился сыном тому самому Митьке Благому, которого убиенный в ГУЛАГе великий русский поэт – Осип Мандельштам характеризовал как «лицейская сволочь, разрешенная большевиками для пользы науки». «Критиками режима» Дмитрий Благой-старший обвинялся еще и в том, что, не будучи еще академиком в области литературы, но уже находясь при кормушке, отказал он, гад, в жилплощади самому Велемиру Хлебникову.

Хлебников от подобной подлости якобы так расстроился, что ушел из столицы странствовать, и в пути, как некогда Лев Толстой, простудился, заболел и помер.

Потому в глазах молодых интеллектуалов папаша Благой, несмотря на симпатию к нему Николая Бердяева, утверждавшего, что он, мол-де, приличный молодой человек из хорошей семьи, смотрелся фигурой донельзя гнусной. Это, естественно, сказывалось и на отношении к его сыну.

Впрочем, характер обвинений по сути своей был не очень-то серьезным. Делоне, например, высказался в таком роде, что Пушкин он на то и национальный гений, чтобы за его счет другие пробавлялись. Немцы, мол, и те на Пушкине зарабатывают: изготовили разных сортов водку «Пушкин» в 38° и продают почем зря. Теперь, язвил Делоне, если скажешь нормальному немцу «Пушкин», он сразу скалится от удовольствия: «Спасибо, но я алкоголь в таких количествах не употребляю».

– А вот, если взять да и спросить у какого-нибудь ихнего интеллектуала, – с досадой заметил Гуков, – почему это вы шнапс «Гете» не производите, звучит очень даже поэтично? – то тут же наткнешься на ледяную воспитанность. Сразу почувствуешь, что не понравилось, словно в душу плюнул, или – это вернее будет – заглянул слишком глубоко, в ту самую дыру, откуда их культурное высокомерие проистекает.

Еще Людвиг Франк подметил, что источник современного зла германской культуры заключается в идолопоклонстве, в обожествлении земных интересов и ценностей, а источник этого идолопоклонства заключен в соединении религиозного инстинкта с безрелигиозным позитивистическим миросозерцанием. С той поры мало чего изменилось, только хуже стало.

Делоне хотел было за немцев заступиться, но что-то его остановило, и, пропустив реплику Гукова мимо ушей, он переключился на личность Хлебникова.

– Велемир Хлебников, – сказал он, по обыкновению своему краснея, – в помрачнение ума то и дело впадал. Про эти его «состояния» я не раз слышал рассказы очевидцев. Уж на что художник Александр Лабас человек беззлобный и доброжелательный, но и тот, когда о Хлебникове речь заходит, всегда вздыхать начинает, морщит лоб и с удивлением, словно ему, знаете ли, в прихожей дорогие гости насрали. В своих воспоминаниях описывает он, какого рода тот «чудеса» выказывал:

«Жил я тогда – я, Телингатер и семейство Митуричей в общежитии Вхутемаса на Мясницкой улице, в одной большой квартире, а вместе с нами, в первой комнатке налево, Хлебников обретался. Первое впечатление от него? Это, прежде всего, огромные серые с голубизной глаза, странное отчужденное такое продолговатое лицо. Меня всегда не покидало чувство, что, хотя он и рядом, но в то же время где-то далеко. Вид он имел обычно озабоченный. Жесты, движения – все замедленное. Голос тихий и звучал как-то одиноко. Запрется у себя в комнате и сидит безвылазно, как одинокий утес. Один раз наблюдал я, как на углу у Мясницких ворот он стоял, держа в руке краюху хлеба, о которой сам, видно, забыл. Мимо него проходили люди, проезжали извозчики, машины, а он так и стоял себе, рот разинув. На него вода с карниза капала, хлеб размокал и лепешками ему на брюки да на асфальт падал, а там его воробьи склевывали. Со стороны показаться могло, что это он птичек кормит, столько их налетело. С большими странностями все-таки был человек».

К этому можно добавить, – тут Делоне со значением посмотрел на Гукова, – что художник видит горе мира всегда в каком-нибудь единичном явлении инее силах отвратить от этого явления свой взор. А что касается печальным образом помереть, то для поэта дело это вполне обыкновенное, как подметил еще аж сам Вильгельм Карлович Кюхельбекер: «Тяжелая судьба поэтов всех племен».

Теперь, если к личности Благого-сына вернуться, и посмотреть на него спокойным вдумчивым взором, то сразу видно будет, что на нем-то как раз прошлое не откликается ни единым воспоминанием, ни горьким, ни светлым. Оттого сказать ничего дурного, к сожалению, про него нельзя. Выглядит он, да и ведет себя, как абсолютно приличный человек из очень хорошей семьи, – тут Делоне вновь посмотрел в сторону Гукова и поморщился. – Лицо имеет интеллигентное и доброжелательное, манеры жизнерадостные и обходительные, по всему видно, что энтузиаст. А ведь доцент уже Консерватории нашей московской, несмотря на молодые годы, не то, что мы – шантрапа от авангарда. Да и к тому же, и это, пожалуй, главное: дети за отцов-гадов не отвечают.

На том «прения» по кандидатуре тов. Благого-сына закончились, и он был включен в программу, как ведущий исполнитель по части музыки.

Народу в квартиру набилось как никогда много: старички, старушки и подобные им завсегдатаи местных музыкальных вечеров, поэты всевозможных мастей, «тусовочные» девицы, какие-то молодые художники и случайные личности неопределенного пола.

Елена Ивановна Гольденвейзер выступила с любезным приветствием, но на всякий случай сказала, что авангардное искусство это хорошо, если оно не слишком. Она де на Западе видела, как на концерте авангардной музыки начисто разобрали рояль. И еще что-то в этом духе. По всему чувствовалось, что напугана.

– Изнурительный и безрадостный труд человека, когда он вынужден был единоборствовать с роялем, побудит к отысканию средств замены мускульного труда машиной, – неожиданно для всех прокомментировал выступление хозяйки дома поэт Эдуард Иодковский, до этого мирно дремавший на своем стуле в углу гостиной.

Автор слов популярных патриотических песен «Комсомольцы отвечают: есть!», «Едем мы, друзья, в дальние края» и руководитель аж трех литобъединений[79]:

«Эдик Иодковский был одной из колоритнейших фигур среди московских литераторов: незаурядный поэт; автор комсомольских песен, худо-бедно кормивших его всю жизнь, а впоследствии – убежденный антисоветчик; фантастический бабник, в чьем “послужном списке” который он вел с несвойственным ему обычно педантизмом, насчитывались сотни побед; прирожденный педагог, под чьим руководством развили свои литературные способности десятки людей; большой знаток русской поэзии, прекрасно ориентировавшийся во всех ее течениях и направлениях, и одновременно – недотепа, постоянно попадавший в самые разнообразные передряги и терявшийся, когда у него возникали те или иные проблемы…»[80].

Иодковский был добрым приятелем «лианозовцев», но как поэта его ни Сапгир, ни Холин, ни Сева Некрасов всерьез не принимали. В дневниках Игоря Холина сохранился такой вот примечательный рукописный текст Э. Иодковского о нем:

17 окт. 66. Понедельник.

Холин Игорь Сергеевич. 47лет. Длинный, худой, страдает желудком. Интеллигент из низов. Самоучка (2 класса образования). Наиболее яркое воплощение «черной литературы» – поэзии бараков. Я отношусь к нему положительно, хотя говорят про него много всякого: служил-де в НКВД, избил до полусмерти заключенного, сидел за это. Если что и было, то виноват не он, а эпоха. Положительные качества: свой, резкий взгляд на мир, проявляющийся и в поэзии, и в быту. Пример: я прочел целую лекцию о том, что Маяковский – «великий плохой поэт»; он сформулировал это одним эпитетом: «М. – великий китайский поэт». И так во всем.

Отрицательные – ограничен. Это та «хуторская ограниченность», которая проистекает от недостаточного образования. Чем-то напоминает Хармса: как для того коммунисты и фашисты – одно и то же, так и для Холина многие явления жизни «одним миром мазаны», он не различает полутонов и оттенков. Хотя, повторяю, в главном он часто оказывается прав, ибо видит наиболее резкую черту явления.

Положительное качество – моралист (в высоком смысле слова); честен в быту.

Отрицательное – желчен. Для него «весь мир – бардак, все люди – бляди».

Личные потребности ограничены. Нетребователен, почти аскет.

С женщинами ему не везет. С женой давно разъехался, его потолок – девицы вроде Евы Уманской. Недавно испытал самое сильное чувство в жизни – любовь к манекенщице, которая, как говорят, его выгнала за безденежье и импотенцию.

<…>

Трудолюбив. Хорошо знает живопись и современных левых художников.

Думаю, что останется старым холостяком.

Лучшее, что он создал в жизни, рукописная книга «Земные будни» о барачной России. Выше этого он еще не прыгнул – мешает отсутствие общей культуры. Подозреваю, что читает мало и бессистемно, основную сумму информации черпает с более начитанных приятелей.

Холин – человек с шорами на глазах. Лучшие его строки:

…наш век суров:

Поэт – Игорь Холин,

Премьер – Никита Хрущев.

Словом, каков премьер, таков и поэт. И наоборот.

Думаю, что его литературная судьба – оставаться второстепенным детским поэтом, ибо мужества опубликовать за границей свои взрослые вещи у него не хватит, да и не взяли бы. Словом – доморощенная «черная школа». У Рабина хватило мужества и таланта прославиться за границей, у Холина – не хватит.

<…>

Мне не безразлична его судьба, но как помочь человеку, который в 47 лет пишет с ужасающими орфографическими ошибками? Который самонадеянно переоценивает свои возможности? Не понимает духа редакций?

Иногда он по-детски доверчив и открыт и радуется жизни. В эти минуты я его люблю.

Если начнется война, хочу, чтобы моим командиром был Игорь Холин.

А его литературные советы наивны. Литература не делается недоучками. В Горьком тоже был комплекс недоучки, но он сумел стать начитаннейшим человеком своего времени. Этого Холину не дано.

Добр ли Холин? Не знаю. Но, может быть, он простит это вторжение в его дневник.

[Надпись сбоку рукой Холина: «Эти несколько страничек – лучшее произведение Иодковского»]

И. Холин[81]

Свой замысловатый комментарий Иодковский явно адресовал готовящемуся к выступлению Благого-сына, в котором ему с пьяных глаз почудился опасный конкурент. Но все, слава Богу, обошлось.

Благой вовсе не обиделся и тут же высказал достаточно любопытную мысль: что любая хорошего качества музыка может быть вполне авангардно интерпретирована. Затем сыграл для затравки Баха и Метнера, причем в таком темпе, что дремавшие в уютных креслах старушки-меломанки явно встревожились.

Потом настал мой черед. Раздираемый пафосом юношеского волнения, прочел я почти навзрыд некий философский опус под названием «Орнамент и абстракционизм», сочиненный великовозрастным сотоварищем моим Андреем Игнатьевым, ставшим в последствии социально-католическим мыслителем, а тогда еще бывшим просто гением. Сей труд и был по задумке устроителей гвоздем программы, настоящей авангардной штучкой.

Игнатьев же, как истинно русский гений, вечно страдал: то от «депрессухи», то от потери голоса, то от поноса или от чего-то похожего. Виной всему, конечно, была хорошая сопротивляемость молодого организма непрерывному воздействию популярных алкогольных напитков, причем не лучшего качества, но с точки зрения самого Игнатьева это были «фазы духовного кризиса».

Потому выступать собственной персоной Игнатьев отказался, но уговорил таки меня, как личность сочувствующую и вполне авангардную, прочесть его творение и тем самым поделить грядущие лавры как бы пополам.

Лавры, в виде благодушного одобрения доклада самой Еленой Ивановной, а также вежливых аплодисментов слушателей, мы заработали, однако лишь по одной причине – из-за явно неожиданного отсутствия в тексте каких-либо похабных намеков на личную жизнь Александра Борисовича Гольденвейзера. Это, конечно, лишало доклад здоровой авангардистской задиристости, но зато вполне устраивало хозяйку.

Хотя текст и не удовлетворил чаяний аудитории, доброжелательной атмосфере сильно способствовала явно ненормальная усложненность самой тематики доклада, в котором на примере различных форм нефигуративного искусства прослеживалось соотношение рационально-логического и интуитивно-эмоционального компонентов в художественном творчестве. При этом форма изложения материала лишена было даже намека на элементарную логику.

Попросту говоря, никто ничего не понял, а поскольку ничто не отвлекало слушателей от их же собственных мыслей, то никто и не обиделся.

Не обошлось, впрочем, без конфуза: разнервничавшись, сел я нечаянно на салонного кота – огромное черное животное, отполированное подкожным жирком до рояльной масти, который специально явился почтить своим присутствием уважаемую публику. Кот беззвучно вытек из-под меня и покинул салон, всем своим видом давая понять, что не одобряет ни авангардную акцию Елены Ивановны, ни сам авангардизм с его откровенным хамством.

Дан твою pan

Pan твою дап

Дон твою дить

Роп твою тить

Дить твою рить

Рать твою дать

Ведь твою теть

Теть твою меть[82]

В остальном вечер шел без излишней экстравагантности: пока поэты бойко читали стихи, насыщенные бытовой чернухой и желчным юмором, а Благой-сын насиловал рояль, в прихожей ненавязчиво распивали из горла предусмотрительно запасенные спиртные напитки, обжимались, сюсюкали и ржали… Все курили, но никто не блевал.

И вот где-то в десятом часу, все почувствовали, что вечер, как ни странно, удался, но пора и честь знать. И поскольку возбуждение было велико, и расходиться не хотелось, возникла очередная гениальная идея: мол, с музыкой и литературой все было в порядке, а вот живописи явно не достало. Поэтому решено было срочно пойти к кому-нибудь в мастерскую, например, к Тяпушкину, благо он тут под боком, на улице Горького же, мастерскую имеет, или к Брусиловскому на Кропоткинскую, или же к Неизвестному на Сретенку…

Стали звонить всем подряд, однако Тяпушкина в мастерской не оказалось, Брусиловский был мил, но негостеприимен, а Неизвестный сильно нетрезв. И вот тогда вездесущий Гуков предложил:

– А не пойти ли нам к Ваське Ситникову, уж он-то наверняка дома торчит?

И мы пошли. Здоровенной такой оравой, человек в сорок. Благой на радостях тоже с нами увязался.

Шли мы по безлюдным бульварам. Осень стояла теплая, тихая, сухая. Звонко шуршала листва, созвездия круговращались и мерцали в незамутненном небе, желтовато-тусклый свет фонарей высвечивал монументальные купы столетних деревьев, под бдительным надзором которых застенчивые влюбленные упоенно блуждали по отрадным садам богини Венеры.

Не сговариваясь, по очереди, читали стихи: кто-то свои, но больше – Гумилева, Цветаеву, Мандельштама, Пастернака… Все исполнены были восторгов и, ощущая необыкновенную сердечную теплоту к ближним своим и душевный подъем, видели вокруг себя все невыразимо прекрасным, добрым и до боли родным.

Некоторые парочки по простоте своей столь высокого накала романтической упоенности этой не выдерживали и, заприметив первый же уютный подъезд, отставали и скрывались в нем, как дети греха.

Если бы я был тараканом,

нашел бы себе тараканиху по вкусу,

свил бы с ней гнездышко поуютней,

и нарожал бы деточек помельче,

но числом побольше.

Токо тронь, гадина двуногая![83]

Ситников, которому мы свалились, как снег на голову, встретил нас, стоя по обыкновению своему в просвете полуотворенной двери. На фоне хорошо освещенного коридора фигура его, в шляпе, пятнистой фуфайке и сапогах, смотрелась весьма внушительно. Он, видимо, из окна уже углядел, что народу привалило как никогда много, и быстренько подготовился – проиграл в голове своей подходящую сценограмму, выбрал костюм – и будучи во всеоружии, вдохновенно начал ломать комедию.

Когда мы уже почти взошли по лестнице наверх, нашим взорам представлена была замечательная в своем роде скульптурная аллегория, олицетворявшая, по-видимому, «глубокую задумчивость». Однако по всему чувствовалось, что изваяние сие имеет вполне человеческую природу, притом одушевленную, и что в душе его борются два противоположных, обоюдоострых желания – «гнать всех в шею» или «просить заходить».

Потеряв весь боевой романтический задор свой, притихшие и оробелые, смотрели мы на странную эту фигуру умолчания, которая со своей стороны инквизиторски пытливо ощупывала взглядом наши онемевшие лица.

И вот, пребывая все в той же молчаливой задумчивости, фигура изобразила вдруг некое движение: как бы машинально, но с притягательным для посторонних глаз упорством, одна рука ее, по-паучьи изгибая длинные узловатые пальцы, начала подробно исследовать свое облачение – донельзя засаленные и замызганные краской тонкие трикотажные штаны – в районе выпукло очерченных и весьма солидных на вид гениталий. Затем с той же естественной бессознательностью рука стала скатывать эти штаны вниз, наматывая их в толстый жгут, над которым с неотвратимым бесстыдством обнажался молочной белизны тощий живот, поросший омерзительной моховидной шерстью. Казалось, что заповедная лобковая часть, а за ней и все мужское естество фигуры вот-вот явятся наружу, с убедительной, чисто русской конкретностью указуя незваным гостям одновременно и направление, и место.

Теперь уже наша, вполне окаменевшая группа, изображала собой некую скульптурную композицию на тему «Не ждали».

Однако все это длилось совсем недолго. Как только нервное напряжение зрителей достигло нужной степени насыщения и в воздухе явно запахло скандалом, Ситников в мгновение ока преобразился: неуловимо быстрым движением он подтянул на себе штаны, снял шляпу с головы и, несколько картинно взмахнув ею, с улыбочкой, гримасничая, но, всем своим видом выказывая дружелюбное гостеприимство, вежливым тоном произнес: «Весьма рад, прошу проходить».

Столбняк отпустил и, вновь ощутив улетучившиеся было острое радостное возбуждение, предвкушая уже нечто эдакое, если не пикантное, то явно необычное, каких-то острых, жгучих впечатлений, по привычке толкаясь и напирая, набились мы к нему в мастерскую.

– Прошу располагаться, кто как может, но только руками желательно ничего не лапать. И в карманы ничего класть не надо, тут все – лично мне необходимое, а мусора в доме я не держу. Вы не напирайте-то как ошалелые, не то там все повалится. Приличные же на вид люди, а вести себя не умеете. Аккуратненько так размещайтесь, чтобы всем видно было, и смотреть, чтобы было удобно, – возбужденно говорил Ситников, подпрыгивая, гримасничая и жестикулируя.

Потом начал он как бешенный, но при этом очень пластично, метаться из комнаты в комнату и картины таскать. Установил на мольберте вполне законченный «Монастырь», а внизу, по бокам, еще пару холстов поставил и на полу лист графики разложил. Затем все, кроме «Монастыря», утащил и новые работы принес. И так все время: покажет, и сразу же назад тащит – в потаенную берлогу свою.

Носится туда-сюда, из-под носа работы выхватывает – мол, нагляделись уже, пора и честь знать, но тут же к другой вещице подпихивает и спрашивает: «Ну что, нравится, здорово?»

Или:

– Здесь понимание требуется, глаз должен быть особый, натренированный! А еще очень важно, чтобы у вас, когда вы живопись лицезреете, не было никаких там бытовых волнений. Не думайте ни о разводе с женой, ни о покупке нового пальто или билета на футбол… Надо, чтобы ваша душа была освобождена от всего этого и как бы «высохла», «опорожнилась». Живопись такая штука. Она висит на стене и молчит. Ее надо молча и долго созерцать. Она для этого именно и предназначена, для этого!!! Вот вы прибыли ко мне, значит, больше ни о чем постороннем не думайте, а созерцайте! Вы теперь в четвертом измерении, так-то!

«Повторяю и напоминаю. Мы все очень отстали уже от спокойного и тихого молчаливого созерцания неподвижных зрелищ, таких как картины и скульптуры.

Знаете, как я хожу в музей? Ну так вот. Иногда соскучусь я по какому-нибудь любимому художнику, т. е. по его картине – там, в музее, и думаю сам про себя: «Завтра пойду обязательно. И пойду с утра!»

Главное – это хорошенько выспаться. И потом хорошо позавтракать. И, сохрани Бог, о чем-либо озабоченно думать. Ни в коем случае об этом не говорить и поскорее «смотаться» из дома в музей, к намеченной картине.

И надо идти и настраивать себя, т. е. уже дорогой воображать себе: сейчас ты придешь и увидишь ту самую картину, которую ты себе наметил для удовольствия. И «ни Боже мой!», ни в коем случае дорогой не зыркать глазами по сторонам, а идти, как верующий на богомолье.

Я прихожу в музей. Машинально беру билет. Машинально раздеваюсь в раздевалке. Машинально прохожу мимо контролера, и он отрывает мне билетик. Сохрани Бог, бросить даже мгновенный взгляд по сторонам!!!

Надо нести в себе все время мечту, воображение, предвкушение, нетерпение, жажду поскорее увидеть именно ту самую картину, которую себе наметил заранее, накануне. Нести ее по залам и переходам, и лестницам музея эту жажду целой, целехонькой, именно к той самой намеченной заранее картине.

Надо знать, где она находится, или попросить отвести тебя к ней почти что как слепого. И когда ты к ней подойдешь, то встань напротив и подыми голову, и увидь ее!

Надо уметь извлекать из зрелища всю его силу. Вкусную еду надо есть досыта. А чтобы еще больше ощутить радости, надо есть натощак. Вот как!

Потом надо именно научиться долго стоять перед картиной и сделаться как бы глухонемым! Музей – это как вокзал. Там шляется народ, именно шляется. Гуляет. Гуляет, разинув рот. А ведь смотреть-то надо так же, как читаешь самую наинтереснейшую книгу».

(Из письма В.Я. Ситникова)

– Конечно, вы сейчас всё подряд у меня смотрите, – продолжал Ситников, – а по настоящему созерцать можно, когда смотришь только одну-единственную какую-нибудь картину! Так бывает, например, когда читаете вы, а вас родня просит сбегать купить пачку чая или папирос, а вы отговариваетесь словами «сейчас, сейчас», потому что от книжки никак оторваться не можете. Вот как надо смотреть живопись! Этому меня никто не учил. Этому я сам научился по опыту.

Сейчас я вам покажу сенсационную по красоте картину. Прошу спокойствия, тишины и предельной – над-че-ло-ве-ческой! – сосредоточенности.

И все это с ужимками, вывертами, с эдаким «говором», немножко хитрым и нахальным, подмигивающим и уклончивым, чудным, несовременным, каким уже давно нигде не говорят, да и раньше говорили лишь только на волжских пристанях и базарах.

Любознательный Благой, не выдержав, подкрался к «Монастырю» и, словно невзначай, осторожненько потрогал пальцем снежинки – уж очень натурально они смотрелись! Но Вася был на чеку: застукав Благого на месте преступления, он воспользовался случаем и начал орать:

– Ух, ядрена печень! Да что же это такое? Живопись руками лапать! Да где же вы воспитывались, гражданин хороший, в борделе что ли? Я же вам битый час толкую: созерцать! А вы всё лапать норовите.

Однако по всему чувствовалось, что он не только не сердится на искреннее это любопытство, а, наоборот, рад безмерно и даже счастлив.

От невиданной им досель многочисленности зрителей и явного своего творческого успеха Ситников как-то вдруг растерялся, размяк, позабыл про задиристую свою петушиность. В чертах лица его появилось ласковое, даже заискивающее выражение. И под конец, когда мы уже уходили, в ответ на самодовольную реплику Гукова: «Вот тебе, Вася, и персональная выставка!» – смог он лишь по-детски искренне, смущенно улыбнуться да невразумительно пробормотать нечто вроде: «Спасибо и вам, мне было очень даже приятно».

«Вот пример: хотя я живу в полнейшем смысле слова отшельником, в полной изоляции и выхожу за покупками на 20 минут раз в четыре или шесть дней, однако иногда ко мне приходят, раз в пару месяцев, посмотреть картины. Для меня в высшей степени важно внимательное смотрение посетителями качества моей работы».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Помимо «монастырей» имелся у Ситникова еще ряд особых тематических сериалов – «Пашня», «Бугорок», «Горизонт»… Из этих сериалов мне особенно врезалась в память одна картина. На ней был изображен мужик, который, облегчаясь, всматривался при этом в повисшего над пашней жаворонка. Состояния сладкой расслабленности при мочеиспускании и счастья от слияния с Вечностью передавалось здесь в излюбленной «ситниковской» манере совмещенных планов, где грубовато-обыденное, т. е. человечья натура, с лукавой усмешечкой заявляло права на одухотворенность.

Писал Вася и эротические картины, изображая на них симпатичных голых и обязательно грудастых дамочек – некие рубенсовско-ренуаровско-кустодиевские образы, обобщенно именуемые им как «Дунька Кулакова». С этими «ню» имелось у него несколько незамысловатых, но хорошо проработанных вариаций на тему «легкий флирт». Мне запомнилась довольно большая картина, на которой молодая упитанная бабенка трусила себе не спеша, кокетливо прикрываясь какой-то тряпицей. По всему чувствовалось, что она норовит увильнуть от настойчивых домогательств бегущего за ней вприпрыжку с распростертыми объятьями голого бородатого мужика, но при этом не шибко напугана его домогательствами. В мужике без труда можно было признать самого Василия Яковлевича Ситникова.

И отдельные детали композиции, и ситуация, и эмоциональный фон – все, безусловно, было вполне эротичным, однако в целом воспринимались они как нечто комическое. Картина смотрелась как иллюстрация на тему некой забористой шутки, где эротизму отводилась роль ширмы-обманки, за которой просматривалась злая ирония с хорошей долей гротеска.

Рассказывали, что раньше делал Вася большое число эротических рисунков на тему «любовь», отличавшихся большой точностью отдельных деталей и живостью композиции. Возможно, что по этой именно причине и были эротические работы его, и в немалом количестве – с десяток, а то и более штук в один несчастный день арестованы органами милиции, по прямому, видимо, указанию других, куда более солидных «органов». Картины эти, как злостная порнография, помещены были в недоступное для простых смертных узилище – спецхран на Петровке 38, где пребывают, как знать, и по сей день.

Делал еще Ситников портреты на заказ, а также символически стилизованные композиции, в которых выхваченные из цветного туманообразного муара человеческие фигуры, часто обнаженные, застывали или же двигались в некоем трансе, будто обухом прибитые.

Большинство своих картин писал Вася в особо выраженной «пуантилистической» манере, которая была им весьма удачно переосмыслена и ловко переработана на свой собственный, «ситниковский» лад, отчего живопись казалась исключительно индивидуальной, узнаваемой. Техника исполнения подобного рода картин, включавшая в себя такие операции, как «растуманивание и растяжка», была его собственным суперавангардным изобретением, коим он очень гордился. На практике заключалась она в том, что использовал Вася в работе вместо банальной широкой кисти обыкновенную сапожную щетку.

«Я остановился на щетке с волосами гривы лошади. Мыть ее каждый раз тут же после работы. Если пользуешься стиральным порошком, то долго надо ополаскивать ее, ибо мы не знаем, как ничтожнейшие застрявшие химические молекулы действуют на цвета.

Выдавливаешь на палитру самую дешевую черную масляную краску, эдак с чайную ложечку, не кучкой, а полоской, и долго по чуть-чуть пачкаешь ею сапожную щетку, чтобы краска разровнялась равномерно по всем волоскам щетки. После этого смело замазываешь бумагу, превращая ее в средне-серую, т. е. не белую или черную, а вполовину. Откладываешь щетку и обыкновенным ластиком приступаешь к изображению очень туманно освещенных мест.

Краски на щетке должно быть как можно меньше! Тогда получается, что затирать бумагу резинкой физически трудно и долго, но так как краски на бумаге ничтожно мало, то при вытирании ее резинка не сразу запачкается.

Если из-за лени или нетерпения на щетку краски хватануть побольше, резинка от одного прикосновения будет брать на себя так много краски, что тут же, вместо того чтобы принимать, или вернее сказать, снимать краску с бумаги, уже во втором прикосновении к бумаге будет наоборот – накладывать краску, взятую при первом прикосновении.

Можно на большую палитру выдавливать две краски сразу в противоположных сторонах. И щетку мазать по одному концу черной краской, а по другому ее концу ультрамарином. И мазать щеткой по бумаге по капризу души, по прихоти данного момента, как Бог на душу положит».

(Из письма В.Я. Ситникова)

В целом, несмотря на пародийную сниженность «инструментальной части», техника «сапожной щетки» была во всех своих элементах достаточно изощренной.

Закрашивая черной и синей краской поверхность холста, Ситников, меняя нажим щетки, запачканной по обоим концам разными красками, придавал поверхности пятнистомуаровую структуру. Причем общий тон холста, становившегося заготовкой для любой его картины, должен был быть не темнее и не светлее, чем у обыкновенного голубя «сизаря». Начинать писание картины на таком вот холсте-заготовке следовало с неуловимо легчайшей протирки обыкновенной резинкой освещенных мест задуманных предметов. Из такого начала потом выходили и «пашни», и «монастыри», и особого рода «духовные» картины.

Эти последние являли собой обычно лики Христа и писаны были с сильным уклоном в стиль «модерн». Уклона, точнее сказать, прямолинейной «идейности» в них было явно чересчур, что резало глаз понимающему человеку, да и сама живопись в сравнении с другими его работами казалась скучноватой. По-видимому, и сам Ситников как бы стеснялся своего «любопытства» к отвлеченно символическому, ибо показывал «духовные» картины редко, неохотно и всегда с извиняющими прибауточками:

– Прислали мне, знаете ли, открыточку из ГБ, приглашают зайти, побеседовать. Почему, думаю, такие безалаберные люди там сидят, совсем государственную копейку не жалеют. Ну для чего, скажите на милость, они на почту-то тратились, могли бы из окошечка кликнуть, я бы и подбежал. Босичком по снегу – одно удовольствие. Однако иду. И вот они меня спрашивают: «Вы что это все богов рисуете? Религиозный, значит, будете человек?» А я им на это отвечаю: «Рисую я, что Бог на душу положит. Про себя же могу сказать: человек я не религиозный, но верующий».

Умел Ситников блеснуть и особыми названиями своих картин – «Вася-туча не закроет Васю-солнце», «Я лезу на небо», «Десяток тысяч грачей и сотни гнезд их», «Отравой полны мои жены», но притом всегда внимательно прислушивался, в каких выражениях сами зрители на эти картины реагируют. Я бывало для смеху предлагал:

– Давайте, Василий Яковлевич, и я к вашим картинам названия буду сочинять, а то у вас не все названо. Народ по дурости еще чего подумает.

Он соглашался:

– Это вы верно подметили, без названий – никуда. Вот сейчас на Кузнецком мосту осенняя выставка проходит этих самых, прости Господи, «членов» МОСХ’а. Так там все картины обязательно названия имеют. Смотришь: человек лежал загубленный, улыбался и думаешь себе: «Алкаш Иванов», но прочтешь табличку и понимаешь, что ошибся. И никакой это тебе не алкаш, а заслуженный учитель Коми АССР, ветеран войны и труда тов. Баранов. Ведь если за этим не проследить, чтобы таблички с подписью были, они, мазилы эти убогие, своими портретами кого хочешь, опорочить могут, и не только членов Политбюро.

Искусство конкретности требует. Отчего у нас начальство, как вы думаете, с абстракционизмом не на жизнь, а на смерть борется? Все потому, что конкретности недостает. Однако и тут возможности просматриваются. Возьмут, например, побольше красной краски, наворотят, как следует и еще табличку с названием покрупнее нарисуют, скажем: «Всполохи будущего». Вот тебе и «социалистический абстракционизм»! Ну, а к моей картине, что вы предложите? Только без озорства.

– Причем тут озорство, я на полном серьезе. Пожалуйста: «Не догоню, то хоть согреюсь». Ну как, подойдет?

– Хм, отчего же не согреться… Подойдет.

«Ситниковский пуантилизм» оказался весьма прилипчивым, и в работах почти всех его учеников, так или иначе, чувствовалось его неотразимое влияние. Я и сам им переболел. В конце девяностых годов попал я случайно в мастерскую одного художника. То был Владимир Петров-Гладкий, причем вторая часть фамилии являлась у него как бы художественным «знаком», указующим на отличительную особенность творчества. Я сразу заприметил, что под этой его самой гладкостью, в глубоких недрах ее, кроется нечто давно знакомое и безошибочно узнаваемое.

– Скажите, а с Василием Яковлевичем Ситниковым вам не доводилось сталкиваться?

– Отчего же не доводилось, я ведь один из последних, здесь в России, учеников его. Пришли мы к нему с моей женой покойной, когда в Суриковский институт хотели поступать. Надо было с учителями заниматься много, а мы оба из бедных семей происходили, денег неоткуда взять. Вот нам и присоветовали умные люди к нему обратиться. Он по-божески брал, а занимался помногу и учил хорошо. У него своя система была, не хуже, чем у знаменитого Чистякова. Так мы у него потом и остались. И было у нас с ним всегда полное единодушие, потому что у всех нас было одно стремление, одни помыслы, одна цель. Вот, как видите, выучились, не хуже других будем, а то и лучше. Писать так, как пишут формалисты, может всякий. Писать же, как Тициан или рисовать, как Александр Иванов могут только единицы.

Я спорить не стал, и он замолк, задумчиво уставившись на одну из своих картин, словно оценивая степень ее гладкости. Казалось, что только теперь перед ним во всей своей полноте и неизмеримой глубине открылись те грани характера собственного творчества, о которых он раньше только догадывался. Что, наконец, собственное прошлое стало глубоко не нужно ему, уже не прикрепляет его к себе; постыло, даже противно; все обращается в «nature morte», «вещи» без значения и души. Он одинок и свободен, страшно свободен и страшно одинок. И было ясно, что творчество свое он еще больше взлелеет в себе самом, и ни с кем не будет делиться, чтобы ненароком не оскудеть, не растратить даже малости самого себя.

Улитка, улитка,

ховай свою душу,

не высовывай рожки,

держи язык за зубами.[84]

У Ситникова же все было совсем наоборот – он всегда рад был поделиться – и «страшной своей свободой», и безысходностью одиночества. На этой основе и собственную школу создал – что-то вроде свободной художественной мастерской Эля Белютина. Они и начинали в одно время.

Однако Белютин, как человек респектабельный, расчетливый и уникально предприимчивый сумел себя должным образом поставить. Нашел он себе замечательную «нишу», где-то на полпути между официозом и андеграундом, и там развернул свою преподавательскую деятельность с большим размахом. У него и всякий народ учился, в том числе и те, кто официальные художественные заведения заканчивал, но в силу непреодолимой тяги к новизне, стремился стряхнуть с себя въедливую пыль советского академизма.

Ситников же респектабельности ни на грош не имел – эдакая живая пародия на «Всеобуч»: нигде путем не учился, какой-то дурацкий морской техникум и то не закончил; во ВХУТЕМАС его не приняли, так он по мастерским у «корифеев» на побегушках подвизался. Никто из уважаемых «товарищей художников» Ситникова за серьезного человека не принимал. Наверное, потому и прощалось ему многое.

Например, когда работал он «фонарщиком» в Суриковском институте, т. е. диапозитивы студентам показывал, то всегда их комментировал, да так ярко, необычно, что его специально приходили слушать. Народу в аудитории набивалось куда больше, чем на лекциях, однако профессура подобного рода безобразия почему-то терпела. Может тут сказывалось исконное русское уважение к «юродивому» или чувствовалось в нем нечто «такое», что вызывает уважение, ибо внутренний свет за пределами всех похвал и упреков? – трудно сказать, но только «Ваську-фонарщика» начальство институтское не обижало, а профессора Алпатов и Лазарев, те так даже его опекали.

Когда же Ситников школу собственную открыл, то в глазах «высшего» – обо всем и обо всех пекущегося начальства – это выглядело вполне параноидально. Мало того, что, нигде толком не учась, сам себя в художники записал, так еще и других учит! Всё это не вписывалось ни в какую логически выстраиваемую бытовую схему, а потому раздражало. Оттого начальство периодически грозило: «Если ты не разгонишь свою школу и будет к тебе по-прежнему народ толпами ходить, мы тебя так законопатим, что никогда не вылезешь из психушки».

И это были не пустые угрозы, а вполне реальная возможность. Ибо и так по советским праздникам клали Васю в психбольницу, чтобы он в самые светлые для советского народа дни какой-нибудь подлый фортель не выкинул.

Что же касается учеников, то у Васи их было, хоть отбавляй – по данным из «независимых источников», вполне, впрочем, совпадающим с его собственными хвастливыми заявлениями – больше ста человек. Правда, народ это был всё больше подзаборный, несостоявшийся, за редким исключением никаких официальных художественных заведений до того не посещавший, да и навряд ли имевший шанс в них когда-нибудь поступить. «Школа Ситникова» была для них последней надежной, спасала от неистребимой депрессии, пробуждала интерес к жизни. Потому учились у него упорно, с остервенением, и из многих толк вышел.

Сейчас вот, думая о том, чему Вася учил, чему действительно мог научить, и чему я сам у него научился, понимаю я, что имелась-таки у него своя продуманная теория, где во главу угла ставился не цвет, а форма в пространстве, а также особый метод обучения, – что-то типа шоковой терапии. Но главное все же заключалось не в методе, хотя именно его он и заявлял, как своего рода ноу-хау, а в его личности, в том, что он был истинным «апологетом четвертого измерения», всегда и всюду проповедовавшим иное видение мира.

К ученикам своим относился Ситников обычно сурово, в «черном теле держал», орал на них жутким криком, ибо именно так надо для одоления робости, но когда хвалил, то восхищался новым «гением» взахлеб, аж подпрыгивал от восторга: «Ну вы посмотрите внимательней. Это же сила, мастерство природное, дар Божий! Мазок-то какой! А напор, экспрессия? Сам Фальк, и тот позавидовал бы!»

Упоенный своим стремлением «учить ремеслу» Ситников записывал к себе в ученики всех мало-мальски известных художников от андеграунда, что многих сильно раздражало.

Немухин, тот всегда ворчал:

– Да какой из Ситникова учитель! Чему он научить-то может – мышлению, анализу, технике? Только бестолковости одной. Штучки-дрючки типа «сапожной щетки» да «корыта с краской» – вот и весь его метод. Как он себя в «Чистяковы от авангарда» не ряди, абсолютно не авангардного плана художник будет. Да можно ли его вообще художником-то называть? – увлекаясь по своему обыкновению, возмущался Немухин. – Он артист жизнеустроения – это верно, подпольный Карандаш. И учит, в сущности, тому же – бытовой клоунаде!

Лев Кропивницкий относился к Ситникову более спокойно:

– Чудачит человек, и ладно. Если удачно, то – молодец, а нет – меня это не касается.

Рассказывал Лев, как пришли они с Оскаром Рабиным впервые к Ситникову в мастерскую, знакомиться:

– Он нам сразу так и предложил: «А вы говорите всем, что, мол, мои, Ситникова, то бишь, ученики». Мы тогда чуть не рассмеялись ему в лицо, однако неловко как-то было человека обижать, пожали себе плечами и говорим: «Зачем нам это надо? Мы – сами по себе, вы тоже». Он ничего себе, не обиделся: «Ну что ж, не хотите, значит, и не надо. Будем сами по себе, однако, и как бы вместе».

Вот и получалось, что у Ситникова все «по закону» выходило: и мое бытие оказывается в единстве с другими.

«Я преподаю оттого, что меня буквально распирают знания и опыт. Я преподаю с 1940 года (перерыв с 1941 по 1951 гг.) и с 1951 г. по сей день. Я отдаю свои знания, добыл я их тяжким 25-летним трудом, методом бесчисленных проб и переделок и закрепительных упражнений, без руководителей, на ощупь.

Сейчас мне смешно, как это людей учат в вузе, т. е. в академиях 5 лет рисованию и живописи. Алчущих, талантливых, способных… Тогда как я могу за полгода их выучить тому же. В мои теперешние семьдесят лет и на примере преподавания «живописи-рисования» я убедился, что для обучения этому ремеслу за шесть месяцев вместо пяти лет, надо две трети времени посвятить максимально скоростному обучению азов. Так замешивают гипс – если не поторопишься, то он «схватится» и ты не успеешь его использовать».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Глава 9. Мир искусства

По естественной для моих лет юношеской горячности решил было я, что надо себя медицине посвятить, и поступил в медучилище. Учеба давалась легко, но не захватывала, а главное – не отвлекала от мучительных раздумий о самом себе. Они жгли душу, затягивая в мутные волны тоски и одиночества. Юношеская тоска – вещь опасная, можно сгоряча и руки на себя наложить.

Испугавшись, стал искать я твердую тропку, ход или лаз, чтобы не увязнуть в дьявольской трясине мирского уюта. Поначалу меня особенно религия прельщала – иконы, свечи, ладан, чистый радостный свет, изливающийся из алтаря, когда священник открывал Царские Врата, таинственная атмосфера ожидания…

Родители, особенно отец, этого не поощряли. Отец считал, что религия – это способ отвлечения от реальной жизни, попытка свалить свои проблемы на чужие, в данном случае мифические плечи, т. е. всегда обман самого себя. Мать на тему религии особенно не высказывалась, но явно разделяла мнение отца. Оба они полагали, что «надо быть как все».

– Ты мало работаешь общественно, – говорил отец. – Не отдаляйся от коллектива, не замыкайся в себе. Коллектив – это сила масс и, одновременно, твоя опора в жизни. Держись за коллектив, это куда надежней, чем поповские штучки-дрючки. В коллективе ты не пропадешь.

Но когда отец скоропостижно умер, и мать, чтобы забыться, с головой ушла в работу, я оказался без родительской опеки, предоставленный самому себе. Вот тут и появилась в нашем доме тетушка – двоюродная сестра отца. Была она дочерью священника, человеком верующим, потому мою тягу к религии стала всячески поощрять.

Как-то раз, на праздник Пятидесятницы, пошли мы с тетушкой в Третьяковскую галерею. В зале иконописи подвела меня тетушка к «Троице» Андрея Рублева и мне на ухо шепчет:

– Эта икона праздничная. Она рождение святой нашей Церкви славит. Бог Отец положил основание Церкви в Ветхом Завете, Сын-Логос создал ее, воплотившись на земле, Дух действует в ней. Оттого-то праздник ее рождения и именуется днем Святой Троицы.

Вокруг да около шмыгают хмурые старушки с постными лицами, украдкой крестятся на икону и сразу же в сторону – покружат, покружат по залу с задумчивым видом, потом опять подойдут, перекрестятся. И все на смотрительницу, что в дверях стоит, косятся, а она на них. Смотрительница, тоже старушка, лицо имеет тетушкино, важное и суровое, и очки на ней, как у тетушки, круглые, с черными дужками, и взгляд настороженный…

– Ты, милый мой дружок, в икону всматривайся, – шепчет тетушка, – а не по сторонам глазей.

Откуда ни возьмись, возник рядом невысокий, чернявый, довольно пожилой уже гражданин, весьма смахивающий на грача. Он смотрит на нас с доброжелательным любопытством, снимает зачем-то очки, протирает их мохнатой тряпочкой, затем снова сажает их на свой большой нос, украшенный бородавкой, крупными порами и кусочками черной щетины, выбивающейся из ноздрей.

– Это вы очень верно заметили, – говорит он, – икону, ее читать надо. Это же умозрение в красках. Смотрите-ка, вот правый ангел, очень нежный, женственный даже. Он как бы сам в себе, весь погружен в созерцание, словно хочет вобрать в себя что-то огромное. Глаза его полузакрыты, и мне даже кажется, что запечатлено на лице его страдание. Но это страдание особого рода, страдание от радости. Ибо ангел этот глядит в Царствие Божие, которое раскрывается в Духе. Это и женственность и жертвенность.

Левый ангел более мужественного вида. Он – вестник, пришедший Оттуда и уже взглянул на наш мир, взглянул и ужаснулся. Посмотри на его глаза. В них тихая грусть, но и непреклонная решимость. Кажется, что он вот-вот заговорит, и тогда каждое слово его зазвучит Божьим Глаголом.

Итак, правый ангел будет воплощение женственности Духа, левый – его мужской, творческой силы. Отымем у первого ангела крылья, оденем в мафорий, покроем платком голову – и перед нами Богоматерь, принимающая «страстную весть». А левый – вестник Творца – Гавриил.

Теперь про среднего ангела. Присмотритесь к нему. Чего в нем больше – женственности или мужества, святого погружения или святого порыва? Трудно сказать, ни то, ни другое в нем не перевешивает. Это покой, глубину которого ничем не возмутить. Он как бы парит в пространстве над радостью и над страданием, над прорывом в мир и уходом из него, над всем, что может быть названо.

В окне трепещет ослепительно голубое небо, подернутое легкой дымкой перистых облаков, мелькают быстрые птичьи тени, комочки тополиного пуха…

– А кто из них Христос? Ну, вот из этих ангелов, который из них кто будет? – спросил я вдруг, с удивлением вслушиваясь в звучание собственного голоса.

Пожилой гражданин аж подпрыгнул от радости.

– Именно этот вопрос был задан Стоглавому Собору[85] от имени царя Ивана IV, – заговорил он возбужденно, – который из ангелов Христос? Кого подобает писать в нимбе с перекрестьем?

Вопрос содержал в себе нелепость, ибо неслиянность и нераздельность ипостасей ангелов – самая суть догмата о Троице. Ведь у самого Авраама, когда он увидел трех путников, сомнений не возникло – он сразу понял «кто это».

А вот среди верующих – детей лона Авраамова до сих пор различные мнения сосуществуют. Одни полагают, что общался он с обычными ангелами. Один ангел принес ему благую весть – предрек рождение Исаака, другой шел разрушать Содом, третий должен был спасти Лота. Ангелы никогда не получают больше одного поручения, такая уж у них работа. Однако православное сознание иначе это видит. Собор, например, ответил царю, что Христос – средний ангел, сидящий выше двух других, писать с перекрестьем надо его.

– Верно, – сказала тетушка. Я когда девушкой была, часто в монастырь, что неподалеку от нашей деревни стоял, ходила, одного монаха юродивого послушать. Семеном его звали. Он так про это рассказывал: «Пришел, значит, Господь Бог Саваоф к Авраму-еврею вместе со Святым Духом и Сыном своим единородным, что во Христа-Мессию для спасения всех языцех потом воплотился. И было то великое чудо, ибо воплощенная Троица явлена была одному человеку для просвещения многих, как нераздельный образ Веры, Надежды и Любви. И понял это Авраам, и принял как Откровение, и был за то вознагражден Господом и восславлен в сердцах человеческих».

– Да, – сказал пожилой гражданин и ласково улыбнулся тетушке, – это чудесный рассказ. А знаете, в народных поверьях Троица очень часто выступает как женское божество из свиты Богородицы. Вот тут и вспоминаются слова «Евангелия Фомы»: «Если не позабудете разницу между мужским и женским, не войдете в Царство».

– Что это за «Евангелие от Фомы», не слышала я никогда о таком? – спросила тетушка и строго нахмурилась.

– Есть такое Евангелие, оно найдено не так давно, и не относится к каноническим книгам. Но вы не думайте, это не еретическая книга, а апокриф, и читать ее весьма полезно и познавательно. Вы можете с батюшкой посоветоваться, не сомневаюсь, что он одобрит. Отец Александр, кстати, большой знаток апокрифов, и часто цитирует из них.

Я слушал их беседу и думал: и где это они такого оригинала батюшку выискали? Священники тогда казались мне, лично, людьми скучными, ограниченными. Симпатичные: ласковые, добродушные – попадались, да и то больше из пожилых, а вот оригинально мыслящие – никогда. Потому, несмотря на тетушкины старания, интерес мой к живому «миру религии» довольно быстро остыл.

Но вот в «мире искусства», куда попал я случайно, благодаря неистощимому юношескому любопытству, углядел я тот самый источник, из которого, как мне тогда казалось, выплеснулась вся мировая культура – не зря же она так сосредоточена на неведомом, непонятном и абсолютно чужом – «ничто», «вещи-в-себе» – и не случайно же в этой сосредоточенности присутствует такая страсть – идет ли речь об отрешенности мудрых или отчаянии ищущих истины.

Я увидел, а затем на личном опыте, обстоятельствах уже собственной судьбы осознал – какая именно побудительная причина заставляет «нормальных» людей творить чудеса творческой предприимчивости, забывать обо всем повседневном ради, казалось бы, простой игры, и кто тот вполне реальный и смертельный враг, с которым им приходится сражаться, – защищая во имя самой этой игры свою жизнь и достоинство.

Как часто бывает в игре, здесь все переплеталось, накладывалось друг на друга, образуя особую область бытия, где уживались истовая вера и неприятие догм, едкий скепсис и мистические бдения, купеческая расчетливость и романтическое простодушие, любовь и колючая, разъедающая душу, зависть… Как-то раз, в разговоре, сказал я Ситникову:

– Был я на днях, Василий Яковлевич, в доме у художника Чернышева, и он, милый человек, беседовал со мной долго и задушевно. Кстати, показал он мне две старинные иконки – одну резную по дереву, а другую обычную, темперой писанную. И при этом со слезами в голосе говорит: мол, хочу с иконками этими картину написать, а не могу, должен портрет Ленина делать, заказали к сроку.

– Это какой же Чернышев будет, который около Малевича отирался?

– Нет, это Николай Михайлович, что из «Маковца»[86], мозаичных дел знаток, первый человек по смальте. А учился он у Коровина, и еще потом в Париже.

– Знаю, знаю. Кто только у Коровина не учился! Хороший он художник, первоклассный, можно даже сказать, и смылся вовремя – значит, понимал, что к чему. А как приглядишься к его ученичкам повнимательней, так дрожь берет: ведь это он всю стальную гвардию соцреализма выковал! Один Кацман, прости Господи, чего стоит. А Чернышев ваш, он все больше целомудренных девочек-комсомолочек портретирует, чистейшей воды романтик наших будней трудовых. Посмотришь ну, прям монашки будущие, а на деле что? – одно блядье.

Вы вот говорите: из «Маковца», а что это за товарищество такое было, толком не знаете. Я же со многими, кто в него входил, знаком лично, и вот что вам могу сообщить. После революции на наших художников озарение снизошло – поняли они вдруг, что пришла пора храм «истинного» искусства возводить. И чтобы непременно из нашей, сугубо национальной почвы храм этот возрос. Даром что во Франции и Германии они всему уже обучились, можно на всю Европу положить с пробором.

И вот Фонвизин, Шехтель-младший, он же Жегин, Синезубов, Зефиров, Пестель, Чекрыгин, Рындин да ваш Чернышев – до чего фамилии заскорузлые, аж язык дерет! – образовали товарищество и название ему придумали со значением – «Маковец». А слово это означает, к вашему сведению – головка Божьего храма. Они и журнальчик под таким названием стали издавать, в котором тиснули свой манифест. «Наш пролог» он у них гордо назывался. У меня журнальчик этот имеется, могу вам сейчас из него кое-что интересное зачитать.

Ситников нырнул в свою спальню-ухоронку, и через несколько минут вышел оттуда с каким-то старым журналом в руках.

– Вот, например, послушайте:

«Мы видим конец искусства аналитического, и нашей задачей является собрать его разрозненные элементы в могучем синтезе. Мы полагаем, что возрождение искусства возможно лишь при строгой преемственности с великими мастерами прошлого и при безусловном воскрешении в нем начала живого и вечного. Наступает время светлого творчества, когда нужны незыблемые ценности, когда искусство возрождается в своем бесконечном движении и требует лишь простой мудрости вдохновенных».

Ну, чем тебе не воскресная проповедь по случаю «годовщины Великого Октября»? Тьфу! Недаром, говорят, что «идеологом» при них отец Павел Флоренский состоял. Это такой знаменитый поп-философ, которого большевики на Соловках до смерти уходили. Впрочем, его церковники тоже не любят. Наши попы никаких философов не жалуют, а из своего сословия – в особенности.

Флоренский, кстати говоря, в искусстве разбирался хорошо, главным образом, конечно, в иконописи, и много по этой части толковых работ написал. Рекомендую вам прочесть. У Гукова они точно есть, попросите. Он еще вам будет «Столп и утверждение истины» совать – эдакий огромный талмудище, но эта книга для меня лично чересчур сложноумственной показалась, не осилил.

Был Флоренский единственным из всех старых философов, кого большевики не выслали на Запад, как непримиримого врага. Всех его приятелей – Сергия Булгакова, Бердяева да Шестова в одночасье выперли, а он остался. Кстати Шестова звали на самом деле Лев Исаакович Шварцман, но и это ему не помогло, выперли за милую душу.[87] Большевики тогда еще добренькими казаться хотели: не душили, а изгоняли.

Флоренскому же потому так «повезло», что был у него в приятелях «железный» Феликс. Да-да, тот самый Феликс Эдмундович Дзержинский, козлобородый убийца. Тот самый, с кого поэт Маяковский рекомендует всем умственно одаренным юношам, не примите в данном случае – упаси Боже! – на свой счет, жизнь делать. Дзержинский-то, говорят, за него и поручился.

В те годы московский обыватель, казалось бы, уж ко всему привык, но тут балдеж был полный. Судите сами. Из Кремля открытый правительственный автомобиль выкатывает. В нем карающий меч революции возлежит – сам председатель ВЧК, тов. Дзержинский, а рядом с ним – мать честная! – поп в рясе пристроился и «совесть партии» беседой ублажает.

Но тут стал крепчать советский ветерок, а сметливые «маковчане», и в первую очередь, Чернышев ваш, именно по этому ветру нос держали. Потому, смекнув, что такое «незыблемые ценности», и как они с началами «живого и вечного» сопрягаются, запели они во весь голос в нужной тональности.

Рындин, тот к театру примазался, «народным художником» стал, Сергей Герасимов – отцом советского пейзажа, а вот Чернышев, человек от природы робкий, пошел профессорствовать да смальтовые фрески изобретать, чтобы на них божественные лики новых вождей воссиять смогли.

Оттого я и не пойму, что это ему на старости лет утомительно портретик Ленина-то сварганить. Ведь поднаторел уже. Чик-чак левой ногой: эйн, цвей, дрей – лысина, усы, борода… И готово – полный комплект. Кто там особо вглядывается! А иконки живописать – труд большой, небось, черти не подпущают.

– И чего это вы, Василий Яковлевич, на человека окрысились так. Он очень милый старичок. Маленький, беленький такой и весь светится, и говорит ласковым голосочком – ну, вылитый тебе святой старец. И жена у него женщина милая, ко мне очень приветливо относится, что, не скрою, тоже приятно. Чернышев художник сильный. В раннем периоде – настоящий авангард. К тому же признанный знаток мозаики, иконописи и вообще русских древностей. Этим, собственно говоря, и кормился. В комиссиях по реставрации памятников культуры консультировал. Увещевал товарищей, сдерживал, чтобы они особо не буйствовали. Жил скромно, делал, что мог. Выше головы ведь не прыгнешь. Это вы у нас один и есть герой.

– Ну, чего ехидничаете-то? Ничего я не окрысился! Так, к слову, по ситуации, сказал кое-чего, а вы уже сразу – заступаться. За батьку своего заступайтесь, тоже мне Павлик Морозов!

– Ладно, ладно, Василий Яковлевич. Вы мне лучше скажите, что это за Чернышев у Малевича подвизался?

– Чернышев? Какой еще Чернышев? – это я оговорился. Вам бы только зацепить, образованность свою показать… Кудряшов это, Иван Алексеевич, и живет он неподалеку от Арбата. У него и жена художница. У нее другая фамилия – Тимофеева. Она с Александрой Экстер дружна была, работали вместе. Могу вам телефончик дать, позвоните. Он человек ласковый, доступный и художник интересный… был. Был да и сплыл, впрочем, сами все углядите.

Человек-стервец обожает счастье.

Он тянется к нему, как резиновая нить,

Пока не порвется. Но каждой частью

Снова станет тянуться и ныть.[88]

Звонить я Кудряшову не стал, и попал к нему, что называется по случаю, вместе с одним коллекционером, который водил дружбу с моей тетушкой.

Это был разговорчивый, немолодой уже человек с простыми манерами и чуть плутоватым, «оценочным» взглядом. Ездил он на «Волге», но собирал не антиквариат, как положено человеку с достатком, а художественный авангард – искусство не официальное, а потому и не коммерческое.

Впоследствии, когда мы с ним поближе сошлись, и стал он и мои работы приобретать, узнал я, что он по профессии адвокат, причем в Москве известный. Как коллекционер был он человеком хватким и с хорошим вкусом, посему при случае мог быстро ухватить кое-чего, ловко обойдя конкурентов, вроде академика Мясникова и даже самого Костаки.

Соперничество их разворачивалось на «вырубках» русского авангарда. Здесь они обхаживали последних из могикан или же «опекали» семьи давно почивших в бозе мастеров, стремясь при случае оказать дружескую помощь нуждающимся, т. е. урвать что-нибудь эдакое и, естественно, за бесценок. Самымые известые имена, что в всегда были на слуху у посетителей салонов мадам Фриде, Горчилиной или Ники Щербаковой, это Костаки, Санович, Мороз, Рубинштейн и Шустер. Они, как положено истинным коллекционерам, собирали раритеты – Первый русский авангард, но и андеграундом не брезговали. Однако выборочно – Вейсберг, Плавинский, Шварцман, Краснопевцев и еще пару-тройку новых «гениев». При этом подчеркнуто не систематически, а как бы «по-дружбе».

Серьезными собирателям нового поколения, специализирующимися на андеграунде, поначалу были только иностранцы – Нортон Додж и Нина Стивенс.

Нортон Додж приехал в советскую Россию в самый разгар «оттепели». Как социолога его интересовала роль женщины в советском социуме, – точнее какими средствами большевики заставили это красивое, но привязанное к повседневным бытовым мелочам млекопитающее, тупо вкалывать на советскую власть во имя Светлого Будущего. По мере сбора материалов для своей книги, ставшей впоследствии научным бестселлером, Додж столкнулся с андеграундом и стал горячим поклонником искусства «нонконформистов» (Этим званием он одним из первых на Западе удостоил новых авангардистов.) Додж посещал СССР в течении 20 лет, вплоть до конца 1970-х годов, и за это время оброс огромным числом друзей и помощников из среды андеграунда, которые тащили ему все, что не попадя. Из художников он близко сошелся с одним из приятелей Немухина – Евгением Рухиным.

По рассказам Немухина, когда Додж приезжал в Ленинград, то останавливался не гостинице для иностранцев, а у Рухина на квартире, где хозяин – хлебосольный весельчак и гуляка – закатывал стилизованные в духе «а-ля рюс» обеды, с запеченой стерлядью, икоркой, малосольными огурчиками и другими изысканными яствами, подаваемыми исключительно на старинном фарфоре. По тем временам подобные выходки, да еще в самой что ни наесть «колыбели Октября» было немыслимой дерзостью, но начальство, скрепя сердце, терпело. Впрочем, до поры до времени. В 1977 году Рухин, будучи пьяным, сгорел во время пожара, случившегося ночью в его мастерской. Ходили упорные слухи, что здесь, мол-де, имел место злой умысел: был совершен поджог, якобы из ревности, – Рухин, большой охотник до женских прелестей, развлекался в ту ночь с чьей-то законной женой, – но по прямой наводке КГБ.

Доказательств, естественно, никаких не было, но как впоследствии писал Нортон Додж, в этом же году на устроенной им в США выставке искусства нонконформистов демонстративно крутилось так много «искусствоведов в штатском» из советского дипкорпуса, что он посчитал для себя за благо, больше в СССР не ездить.

огромный волосатый

сюда сюда Рухин —

всегда в любви несытый

и пламенем объятый

борода твоя как дым

завивается колечками

вот и умер

молодым

…и гласили скрижали:

УГОРЕТЬ НА ПОЖАРЕ

…или

так решили

в «Большом Доме»

…и сотрудники рядами

уходили на заданье

…два холста

сбиты в виде креста[89]

Если добродушный, похожий из-за своих огромных пушистых усов на моржа Додж был в андеграунде типичный «заморский гость», то Нина Стивенс – русская красавица, вышедшая еще во время войны замуж за американского корреспондента, жила в Москве, в роскошном особняке, где держала салон для интеллектуалов и богемы.

Не без влияния Костаки она подхватила вирус собирательства и стала коллекционировать картины художников андеграунда. Немухин, который был с ней на короткой ноге, рассказывал, что в узком кругу друзей и знакомых, осерчав на кого-то из опекаемых ею «гениев», она бывало в беседе досадливо сетовала: «Могла же собирать Первый авангард, как дядя Гоша (Костаки). Да вот черт попутал, с вами, непутевыми, связалась!»

Комментируя эти высказывания, Немухин не видел в них ничего, кроме мимолетного раздражения. Он считал, что Стивенс искренне любит «гениев андеграунда», болеет за них душой, что новый авангард для нее – часть жизни, а не только бизнес или праздная забава. К тому же, Стивенс не только развлекала художников сценками на тему «Прелести заморской жизни», но и платила за их картины приличные деньги. Последнее было воистину чуду подобно.

С иностранцами соперничали свои «почвенные» собиратели. Несмотря на «совковую» нищету, они выросли в самом андеграунде и составляли в нем небольшую, но колоритную группу хорошо знакомых друг с другом личностей.

Наиболее мифологизированным из них оказался в конце-концов «московский сторож» Леня Талочкин. Человек пьющий, в меру «шизанутый», умеющий слушать собеседника, Талочкин знал все и обо всех, сплетничал, интриговал, и вскоре заявил себя в качестве архивариуса «андеграунда». Он был ревнив к конкурентам, особенно к «варягам» и постоянно обвинял их за глаза во всех смертных грехах. Естественно, все иностранцы ни черта не понимали в искусстве, а потому, по его утверждению, скупали всякую дрянь. Додж, тот просто собирал, мол, одни фальшаки, которые ему услужливо подсовывали нечистые на руку доброхоты. Нина Стивенс состояла на службе в КГБ, расплачивалась деньгами из партийной кассы и т. п.

В силу своей бедности сам Талочкин не столько собирал, сколько подбирал все и вся и за всеми, а потому коллекционером поначалу как бы не считался, а был «своим среди своих «, «душой катакомбного общества». Про собирательство Талочкин говорил как о деле будничном, не приплетая к этой своей страсти метафизическую подоплеку.

«Дают, я беру. У меня уж точно висеть будет, а не в пыльном углу валяться. А вот эту скульптуру Эрнста Неизвестного я купил за рубль пятьдесят у старьевщика, торговавшего всякой всячиной. Смотрю: среди хлама лежит бронзовая вещица. Я взял сломанный кран от самовара, старую дверную ручку, а заодно и эту как будто не нужную штуку. – Сколько? – спрашиваю. Старьевщик посмотрел на меня и говорит: – Рубль пятьдесят. Во дворе я выкинул в помойку ручку и кран, а бронзу положил дома на полку. Так она и пролежала полгода. Как-то зашел Эрнст, и я ему ее показал.

– Откуда она у тебя? У меня ее семь лет назад пионеры украли. Они собирали металлолом, а мастерская была открыта, они вошли и унесли целую груду скульптур.

А уж как эта вещь попала со Сретенки, где была мастерская Неизвестного, на Балчуг к старьевщику, непонятно».

Обсуждая личность Лени Талочкина, сошлись мы с Немухиным во мнении, что он, как собиратель, при всем своем практицизме, фигура вполне мистическая.

Ибо как объяснишь, почему в своих дерзаниях он исхитрялся-таки достигать невозможного? В 1976 году Талочкин сумел получить от властей для своей коллекции искусства андеграунда – читай бездарной мазни носителей буржуазной идеологии – почетный титул: «Памятник культуры всесоюзного значения»!

Со слов Талочкина это произошло таким образом:

«Наш дом пустили на снос. Нам с мамой предложили две крохотные комнатенки в коммуналке, в безотрадном районе Отрадное.

Когда я их посмотрел, то понял: если я туда втащу все собранное у меня, нам с мамой для жизни места не останется. И что делать? Я – дворник, блата у меня никакого. Димка Плавинский посоветовал: “Иди к Халтурину”.

Я прикинул, Халтурин – все-таки начальник управления ИЗО Минкульта, и решил, что терять мне нечего, пойду. Отец одной моей приятельницы, профессором-правовед, составил мне прошение и объяснил, что и как говорить.

Я отправился в Министерство культуры, куда пускали без пропусков. Брожу по коридорам, не знаю, куда сунуться. Спрашиваю какую-то случайную тетку:

– Как можно встретиться с товарищем Халтуриным? – А вы кто такой? – Коллекционер. – Вас как зовут? – Талочкин. – Он вас что, вызывал? – Нет. – А вы записывались на прием? – Нет. – Тогда я должна его спросить, можно ли будет вам записаться.

Уходит и через пару минут возвращается с изумленным лицом: «Он вас просит войти».

Я вхожу. Огроменный кабинет, стол буквой “т”. Халтурин встает из кресла и говорит:

– Леонид Прохорович, если не ошибаюсь?

Я так изумился, что язык к горлу прилип.

– Так, что у вас там?

А у меня была с собой папка с прошением и фотографиями работ. Не говоря ни слова, я ему ее протягиваю. Он смотрит фотографии, приговаривает:

– Так-так, Василий Ситников, Рабин, Плавинский, Вейсберг…

Подписей к фотографиям не было, значит он знал художников, причем не только по именам.

– А вы знаете, у нас к вам предложение есть.

У меня при этих словах аж глаза на лоб вылезли.

– Давайте, мы вашу коллекцию на учет поставим, как памятник культуры. Мы сейчас как раз закон готовим об охране памятников культуры. Было бы в духе времени, вашу коллекцию таким образом зарегистрировать. А то вот нас болтуны всякие обвиняют, что мы, мол-де, преследуем художников. Мы можем вам и с помещением помочь. Он-то имел в виду мастерскую, но я не растерялся. И рассказываю свою историю про квартиру.

– Ну, это, конечно, труднее, однако попробуем. Давайте быстрее ставить коллекцию на учет и тогда, я думаю, все получится. У вас опись-то собрания есть? Нет! Вам сколько времени надо, чтобы ее составить? Я через три дня в Японию уезжаю. Если быстро сделаете, я бы смог ее своим сотрудникам оставить, для проработки.

Я принес ему опись через два дня. Через две недели коллекцию поставили на учет, а мне предложили двухкомнатную квартиру».

Что ни говори, а на Талочкина какое-то время в андеграунде стали смотреть косо. Ясно было и младенцу, что без поддержки «свыше» такое «чудо» не сотворится. Однако никакого вреда от новоиспеченного «коллекционера всесоюзного значения» не исходило, и история с «чудом» вскоре забылась.

На базовом принципе: «Дают, я беру» основывалась и собирательская деятельность приятеля Немухина и моего хорошего знакомого Алика Русанова. Молодой, энергичный человек он даже у меня, тогда еще совсем неопределившегося художника, охотно брал работы, естественно, задаром, по дружбе. Жил Русанов в коммунальной квартире, где вместе с женой и общим с ней младенцем владел одной комнатой, сплошь – от пола и до потолка – завешенной картинами «нового авангарда». Кого там только не было: вся фамилия Кропивницких и Рабин в придачу, Зверев, Яковлев, Тяпушкин, Гробман, Харитонов… и, конечно же, Вася Ситников.

Еще были в этой комнате скульптурные объекты, а также отдельные предметы явно не антикварной мебели, как то: кровать-диван, столик и платяной шкаф, заваленный сверху какими-то рулонами бумаги художественного происхождения и папками с графикой. Вот, кажется, и все.

У посетителя, желающего ознакомиться со знаменитой коллекцией «нового» авангарда, от просмотра картин в столь уплотненном живописью пространстве довольно скоро появлялась рябь в глазах.

Затем коллекция в интерьере начинала казаться одним огромным пятнистым полотном.

Когда чувство одурения становилось невыносимым, и посетитель испытывал такое страдание, что и смотреть на это было жестокостью, от хозяина поступало предложение выйти в коридор, где напротив двери тоже висели картины, но не столь густо, вперемежку с оцинкованными тазами и другой домашней утварью.

Здесь гость несколько «отходил» и начинал поспешно прощаться, одновременно выражая свои восторги любезному хозяину. Русанов принимал их как должное, всем своим видом давая понять, что хотя цену собранию своему он знает, однако мнение столь сведущего в искусстве человека, как данный посетитель, ему особенно лестно.

Пусть придет возлюбленный мой в сад свой

и вкушает сладкие плоды его[90].

Чем зарабатывал себе Русанов на хлеб насущный? Не знаю, говорят, служил в какой-то конторе на должности инженера. Впрочем, кого это интересовало тогда? Живет себе человек искусством или в искусстве – значит, имеются у него и жизненные силы, и питающие их соки.

Женя Нутович, один из самых известных «сугубо своих» собирателей «нового авангарда», был фотографом, работавшим в Третьяковке. Казалось, на водку должно не хватать, и не хватало ведь, а на тебе – знаменитая личность, уважаемый всеми коллекционер!

Немухин рассказывал:

– Вот Нутович приходит ко мне в мастерскую. Вид у него вдохновенный, можно даже сказать, что профетический. В руках – большой кожаный портфель, который он со значением ставит на пол. Он осматривается по сторонам, восторженно и благоговейно, как в храме, потом с жаром произносит, указывая на одну из картин:

– Старик, это замечательно! Скажу больше, это гениально!

Затем осторожно берет портфель, кладет его на колени, и раскрывает…

В моей расслабленной от счастья душе возникает чувство, которое в одной из искусствоведческих работ было определено как изоморфизм пространственно-гравитационных отношений и эмоциональных состояний.

Сейчас, мнится мне, достанет он оттуда нечто необыкновенное, возможно даже «Остромирово Евангелие», и зачтет из него последнее откровение.

Однако в портфеле оказываются всего лишь две бутылки «Московской», одну из которых Нутович с неторопливым изяществом умело вскрывает и разливает по стаканам. Мы чокаемся и выпиваем – за меня, за святое искусство, опять за меня…

Начинается беседа.

Женя говорит, что образ, который может быть придуман только одним человеком, никого не трогает. На земле бесконечное множество всяких вещей, каждую можно сравнить с любой другой. Сравнение звезд с листьями не менее произвольно, чем сравнения их с рыбами или птицами. – Глядя на твои «карты», старик, понимаешь, что судьба могуча и тупа, что она безвинна и в то же время беспощадна. Кроме того – и это, согласись, главное – то, что время, распыляя богатства человеческих жизней, обогащает искусство.

Вторая бутылка водки пошла в расход.

– Старик, я знаю, ты любишь Пастернака. Это твой тип личности: в нем есть и глубина, и сила, и страсть. А страсть, это и есть талант, старик! Вот послушай.

Он начинает читать стихи Пастернака. Читает хорошо – с небольшим распевом, строго выделяя ритмические структуры. Голова вдохновенно откинута назад, очки блестят…

И сады, и пруды, и ограды,

И кипящее белыми воплями Мирозданье —

лишь страсти разряды,

Человеческим сердцем накопленной.

В стеклах его очков дрожит мутным желтым пятном отражение электрической лампочки. Я куда-то лезу и под оптимистическую декламацию Нутовича:

О, верь игре моей, и верь

Гремящей вслед тебе мигрени!

– обретаю бутылку портвейна…

Под утро Нутович, с отвращением всматриваясь в белесый предрассветный туман за окном, говорит:

– Старик, действительность омерзительна, а мне сегодня, увы, предстоит в нее окунуться. – Он работает фотографом в Третьяковке. – Какое было бы счастье, старик, если бы я имел вот эту твою картину, чтобы хоть изредка, но очищать душу. Ведь даже зяблик не спешит, Стряхнуть алмазный хмель с души. Вот так-то.

И он уходит – с пустым портфелем в руке и подаренной мною картиной под мышкой.

Мы сидели в угрюмой каморке

За бутылкой плохого вина

И глядел, неподкупный и зоркий,

Чей-то глаз из ночного окна.

Всё призывней неслось из-за двери

Грустно-сладкое пенье сирен,

И зеленые, юркие звери

Пробегали по сырости стен.

Завывала и пенилась вьюга,

Рос на улице снега настил,

И в глазницах печального друга

Было видно мерцанье светил.[91]

Помню, как Оскар Рабин сказал мне в своей спокойной манере:

– Все собиратели – явление дикой природы и все они от одного корня идут. И Костаки, и Нутович, и Русанов и Талочкин, и ваш приятель – адвокат, все они одинаковым образом и непоправимо сдвинуты «по фазе». Одним словом – московские хроники.

Вот и в тот день, когда, прихватив меня с собой, отправился мой адвокат к Ивану Алексеевичу Кудряшову[92], имел он намерения куда более серьезные, чем просто своим визитом уважение старику выказать. Ибо давно уже вожделел он заполучить одну его замечательную авангардную картинку. Дело, между тем, никак не клеилось и по многим причинам.

Конкуренты, учуяв, что и он зарится на «Кудряшевское» добро, заняли плотную оборону и, по-видимому, сговорившись меж собой, буквально не вылезали из квартиры художника[93].

Особым авторитетом пользовался академик медицины Мясников, который подвизался как бы в роли домашнего врача. Однако и Костаки большой вес имел, и другие коллекционеры – Рубинштейн, Мороз… и даже Немухин. Немухин себя к собирателям не причислял и даже порицал однодельцев, которые были подвержены этой вредной, с его точки зрения, для художника страсти. Однако все знали, что он до антиквариата жаден и старую вещицу, особенно фарфор, если уж она к нему попадет, из своих рук не выпустит. Что же касается Кудряшова, то тут Владимир по всюду объявлял: это он, мол де, первым отыскал всеми забытого мастера и сделал ему имя среди московских коллекционеров.

Однако отношения Кудряшова с коллекционерами складывались не просто. Старик находился, «к несчастью», в здравом рассудке и, исполненный творческих планов, цеплялся за свои ранние работы, не желая их продавать. Немногочисленные работы эти служили ему своеобразным допингом, он как бы отталкивался от них, чтобы лучше разбежаться, не понимая по старческой наивности, что бежать-то уже не может. Блестящие, но бесполезные порывы.

Другим отягчающим обстоятельством была бытовая нетребовательность Кудряшова: жил он вдвоем с женой, маленькой нервной старушкой, тоже в прошлом художницей, ученицей Александры Экстер, и хоть и нуждался, но за долгие годы с этим состояние свыкся.

Так что вожделел мой адвокат пока о несбыточном, но отступать не хотел. Он ходил к Кудряшову регулярно, принося с собой свежий кефир, булочки с изюмом, хитровато прищурившись, шутил при встрече с конкурентами, и охотно выслушивал туманные разглагольствования старика об искусстве.

На дворе была весна. День выдался на редкость погожим: солнечный, яркий. Казалось, что весь люд московский, а вместе с ним и приезжий народец на улицу высыпал, такая толкотня стояла. Все куда-то спешили, но без остервенения, и вели себя на редкость беззаботно, дружелюбно, весело. От «Охотного ряда» шли мы с адвокатом пешком, любуясь свежим обликом города, вчера еще казавшимся таким безнадежно состарившимся и усталым, динамикой его резких линий, контрастами светотени, умиляясь густоте изумрудных оттенков молодой зелени на газонах, по которым ходили, степенно переваливаясь с боку на бок, черно-сизые, блестящие грачи.

От вида весенних картинок адвоката развезло, и начал он мне про свою молодость рассказывать. О том, как мучился он в колхозе, и как бежали они из него всей семьей, и как тетушка моя помогла его старшему брату, и как трудно было ему вначале, из-за необразованности своей, собирательством заниматься.

– Я ведь коллекционером по необходимости стал. Да и откуда этому было взяться, с мужицким умом на собирательство не потянет. А вот заставила жизнь! Мне, как адвокату, при разделах и имущественных спорах часто картины перепадали – иногда в виде подарка, в другой раз вместо гонорара. Набралось прилично, и стал я думать, что мне с добром этим делать.

Сразу после окончания института, назначили меня защитником в одном процессе, который в показательное дело по части религии должен был перерасти. На суде, как общественный обвинитель, выступал один врач, и очень он горячо на моего подзащитного, бывшего монаха, человека порядочного, но своеобразного, нападал. Однако тут вдруг новый ветер из Москвы подул, и дело это так обернулось, что оправдали моего монаха. Прошло много лет, и вот опять встречаюсь я с этим врачом в суде, только теперь я уже его защищать должен. А обвиняли его в том, что он перед операцией больных своих крестит да вдобавок как бы через молитву диагнозы свои ставит. Дело было весьма щепетильного свойства еще и потому, что врач этот, по происхождению еврей, не только крестился, но еще заочно учился в духовной академии и хотел в православные священники рукоположиться. Я взялся ему помочь и дело выиграл, а он мне в благодарность, помимо гонорара, картину небольшую презентовал – «Чудо святого Симеона» она называлась.

Тут я ему и говорю в сердцах: у меня, мол, картин уже с десяток накопилось, что с ними делать, не знаю. Он сразу же вызвался прийти ко мне домой и картины эти посмотреть. Пришел, рассмотрел все, объяснил, что к чему относится, какие вещи стоящие, а от каких лучше избавиться. Да так увлеченно, с огоньком, про все рассказывал, что я и сам загорелся. Стал литературу всяческую по искусству читать, с коллекционерами сдружился, вот и натаскался помаленьку.

Один раз купил за бесценок на толкучке картину, показываю знакомому знатоку, а он и говорит: «Да это же Сверчков! Тот самый, что придворным «лошадником» был и всю царскую конюшню живописал. Он и в Третьяковке есть, и в Русском музее. А как ты его высмотрел?»

Ну, я ему и объясняю: «Очень просто. На картине этой лошади с большим знанием их природы изображены, а я, как урожденный крестьянин, в лошадях разбираюсь».

Теперь, знаете ли, я авангардным искусством интересуюсь, тем, что до 30-х годов делали. Ощущаю я в нем особый задор и некий тип мечты, которую я для себя лично определил, как великая утопия. Но и теперешнее «независимое искусство» мне интересно, поскольку в нем совсем все наоборот – не утопия, а издевка над утопией. И выглядит это очень убедительно, прямо по Шестову: верую, ибо абсурдно.

У Александра Герасимова есть картина «И.В. Сталин и К.Е. Ворошилов в Кремле».[94] На ней товарищи Сталин и Ворошилов идут себе вместе по асфальтовому тротуару в Кремле, и мило беседуют. Перед ними открывается панорама новой Москвы: огромное здание Дома Правительства, возвышающееся над старыми домами Замоскворечья, фабрики и заводы, гранитные набережные Москвы-реки и недавно построенный широкий Каменный мост. Взор вождей устремлен в направлении будущего Дворца Советов, строящегося на месте взорванного храма Христа Спасителя. Дождик моросит, асфальт, булыжники мостовой и сапоги сверкают, усы вождей топорщатся, средь набухших туч пробивается небесная лазурь… Вожди молоды, красивы, полны энергии, целеустремленности, величественной собранности и решительности.

Сам Герасимов утверждал, что задумал эту картину как «олицетворение мощи, единства, величия, непоколебимости и уверенности всех народов нашего великого Союза, с одной стороны, и мощи и героизма Красной Армии, с другой, в их сплоченности и монолитности». Первоначально картина имела сугубо символическое название – «На страже мира». Затем, вполне разумно посчитали, что символизма в ней итак через край, потому название надо очеловечить, придать ему «интимность личной встречи». В народе же картину снова перекрестили, назвали «Два вождя во время дождя».

В моем понимании это очень впечатляющая вещь, а главное исключительно важная для понимания того, что собственно представляет из себя «социалистический реализм». В ней есть все – и плакатная монументальность, и возможность прочтения нужных идей, и живописность, и при всем при том, что очень важно для простого человека – доступная «красота» конфетной коробки.

Хрущев велел это полотно из Третьяковки в запасник убрать, а жаль. Это же шедевр социалистического реализма!

Вы, понятное дело, социалистический реализм не любите, но он-то и есть логическое завершение русского авангарда. В нем налицо все та же утопия, только не метафизическая, а «архетипичная», т. е. на уровне низового сознания – там, где важнее, и честнее пахать, слесарить, изобретать авиационные моторы, и уж на крайний случай оформлять красные уголки или рисовать портреты героев труда. Ну, и безопасней тоже. ГУЛАГ, знаете ли, искусству не способствует. Одно дело метафорическая башня из слоновой кости, в которой ведутся поиски «доброго», «вечного», а другое – реальный концлагерь на золотых приисках.

Увлекшись разговором, мы чуть было не проскочили то место, в самом «устье» Калининского проспекта, где в большом доме, увенчанном симпатичной стеклянной башенкой, жил Кудряшов. Ему с женой – Надежда Тимофеева, тоже художник, из плеяды «амазонок русского авангарда» – принадлежали две небольшие комнаты в «коммуналке. Расположены они были «на отшибе» – в самой этой башенке-светелке, а вела туда особая лесенка ступенек в десять. За лесенкой был небольшой коридор, весь завешанный и заставленный картинами – в основном простенькими пейзажами, отображавшими родную природу во всей ее унылой красе, среди которых выделялся портрет молодого человека в огромной «пролетарской» кепке. Портрет этот с его лаконичной, мастерски отточенной манерой письма запомнился мне на долгие годы.

После того как стали выходить книги по русскому авангарду, репродукция этой картины под названием «Автопортрет художника» не раз попадалась мне на глаза. Но тогда знающий народ поговаривал, что это была последняя картина Кудряшова, которую он сделал перед тем, как попасть в мастерскую Иогансона, куда направили его на «перековку», – овладевать навыками социалистического реализма.

Перековал его Иогансон со своими молодцами основательно: за всю оставшуюся жизнь ничего больше путного написать Кудряшов уже не смог. По натуре своей был он человек мягкий, не борец, и когда попал в жернова советской молотилки, его и смяли напрочь. Тот же Немухин рассказывал, что сам видел будто бы официальную бумагу, в которой было написано, «что Ивану Кудряшову запрещается заниматься живописью».

А ведь как он начинал – бойко, напористо, талантливо, с огоньком! Сначала, как положено, был кубистом, затем учился у Малевича супрематизму. Сойдясь с Габо, Певзнером и Клюном, увлекся конструктивизмом и в начале 1920-х разработал собственный беспредметный стиль.

На всех выставках «нового революционного искусства» абстрактные картины Ивана Кудряшова выделялись своей новаторской задиристостью. В них русское космическое сознание, взлелеянное трудами Федорова и Циолковского, самоутверждалось в созидании новой Вселенной. Динамические кривые, закручивающиеся в напряженные спирали, прорезали многомерное цветовое пространство, создавая иллюзию космического «Большого Взрыва» – первотолчка, в недрах которого нарождается мир светлого будущего – Вселенский Интернационал. Со взглядами Циолковского Кудряшов, который родом был из Калуги, по-видимому, познакомился, что называется из первых рук, т. к. его отец изготавливал для этого «калужского мечтателя» модели ракет.

Незадолго до революции Казимир Малевич написал, что в человеке, в его сознании лежит устремление к пространству, тяготение «отрыва от шара земли».

В начале 1920-х годов эта идея покорила всех. Я помню, как почти девяностолетний Сергей Лучишкин объяснял на своей последней выставке, что абстрактное искусство было для его поколения формой отстранения от ограниченности национального идеализма XIX столетия, того, что проповедовали Владимир Стасов и Николай Данилевский, а так же от «расовых» теорий «серебряного века». Они верили в единую всечеловеческую идею, которая должна была перевернуть заплесневелый мир, в грядущее торжество Интернационала, а потому искали универсальный художественный язык. «Мы предлагаем освободить живопись от рабства перед готовыми формами действительности и сделать ее, прежде всего, искусством творческим, а не репродуктивным. Эстетическая ценность беспредметной картины в полноте ее живописного содержания. Навязчивость реальности стесняла творчество художника и в результате здравый смысл торжествовал над свободной мечтой, а слабая мечта создавала беспринципные произведения искусства – ублюдки противоречивых миросозерцаний».

После «перековки» Кудряшов с женой, униженные и насмерть перепуганные, забились в свою светелку на Арбате и никуда носу не казали. Жили убого, по сути своей – нищенствовали.

Когда Георгий Костаки первый раз купил у Кудряшова несколько его картин, старик был безмерно счастлив. Жена его, по свидетельству Немухина, плакала и все повторяла: «Господи, Ваня, мы тебе теперь зимнее пальто ведь сможем купить. А я себе ботики теплые справлю». Она бувально целовала Костаки руку – дарующую! – а он, смущенный и растроганный, отдергивал ее, бормоча: «Ну что же Вы, голубушка, делаете такое! Не надо этого, не надо…».

Выглядел Иван Кудряшов весьма затрапезно: маленький, с пузцом, в круглых очечках на простовато-добродушном чуть подергивающемся от тика лице. Говорил односложно, шепелявя и непременно прибавляя чудную приговорку «маяте-помаяте».

Конструктивистские геометрические композиции, которые в 1920-х писал Кудряшов в своем «собственном стиле», по его глубокому убеждению, легли в основу творчества Мондриана.

– Пит Мондриан от меня пошел! Я раньше, значительно раньше его начал. И когда он увидел мои работы на «Первой русской художественной выставке» в Берлине, то сразу смекнул, что к чему. Обмозговал все, свое кое-что привнес, и развернулся. А меня в это время как раз на перековку поставили. Вот так она, жизнь, маяте-помаяте, и провернулась!

Я живу по бесконечной инерции

как каждый в рассеяности свалившийся с носа луны[95]

В комнате, похожей на стеклянную беседку, служившей хозяину одновременно гостиной и мастерской, висело много картин. В том числе несколько старых – мощных по выразительной силе «космических» абстракций. Остальные были совсем свежими работами, написанными в космическом ключе, и даже с пафосом: «Глядите, что я предугадал!» – тогда только-только начали в космос летать. Сам хозяин, показывая их, многозначительно говорил: «Вот Малевич все мечтал о Космосе. А теперь смотрите, маяте-помаяте, да сбылось: полетели!»

Жена Кудряшова – Надежда Тимофеева, маленькая, сухонькая, нервная старушка, зазвала меня в другую комнатку и стала показывать свои работы. Все это, как мне запомнилось, были эскизы театральных костюмов. «Я работала с Александрой Александровной Экстер, – важно сказала Тимофеева, и, увидев, что фамилия сия мне знакома и произвела должное впечатление, добавила. – Она так уговаривала меня поехать с ней в Париж! Ну а что я сделала? – я, как видите, осталась».

Костаки всячески подталкивал Кудряшова писать картины по сохранившимся эскизам. К сожалению, из этого ничего путного не получалось. На фоне гениального «старья» новые работы смотрелись очень невыигрышно: скучная, явно подражательная живопись. Дерзнувший в молодости воспарить и создавший по тем временам нечто необыкновенное, Иван Кудряшов, «чтоб возможно было жить», принужден был отсиживаться в своем медвежьем углу. О нем позабыли, но и он все позабыл да растерял. А то, что сохранилось в его памяти, то, из чего пытался он слепить нечто цельное, оказалось не более чем «смутные тени»: образы, отзвуки чувств, обрывки несбывшихся планов…

Чудак-художник

в разговор входил

внезапно

нехотя

словно спросонья

как лягушонок надувая щеки

он поправлял очки-кругляшки

вздыхал и мямлил дерзко улыбаясь

что надобно держаться дружно нам

искусство мол есть Прометеев дар

«и лишь любовью – с мировым началом

роднится дух бессильный твой»

под свитером животик колыхался

жена от недовольства сатанела:

«опять Иван беду к себе привадишь»

по комнате бродили моль и страхи

в спираль пространство завивало плоскость

холст осыпался

трескалась бумага —

эскизы декораций и костюмов в стиле Экстер

о звонкий плес усохший вместе с кущей!

«она звала меня с собой – в Париж – я дура

не поехала…»

пылился на подоконнике пожухлый каталог времен

конструктивизма

вот пот пчелиный что ничем не стал.[96]

«…Вместо художественного института, учиться на художника, угодил <я> в «фонарщики» показывать диапозитивы на лекциях в том же институте… А в ранней юности я жаждал махнуть в самые дальние страны и после семилетней школы пытался учиться в морском техникуме именно для-ради дальних стран.

Сложилось иначе, и я вместо морского техникума угодил в ФЗУ, Большая Ордынка, 19, учился на моториста и работал три месяца на Москве-реке… Оба эти раза я много лет в одиночку тяжко переживал, расценивая это как тягчайшие пытки позором, и мое честолюбие невыразимо страдало, ибо я жаждал с детства достигнуть возможных чемпионских вершин в тех делах, за которые страстно брался».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Глава 10. Возвращенцы

Кудряшов был в молодости человек инициативный: активист, организатор, теоретик нового искусства, потому-то его так резко и долбанули. Другие, по натуре своей люди тихие, самоуглубленные, как только услышали: «Художники революции, разворачивайте соцсоревнование между собой в высших его формах и фазах (сквозные бригады, общественный буксир и т. д.), объявите себя ударниками, вливайтесь в бригады, организуемые профорганизациями, ликвидируйте отставание всего изофронта от общего фронта борьбы за социализм», – сразу же растеклись по своим норам-мастерским и затаились там до лучших времен. И времена эти наконец-таки наступили.

Как только «новый» авангард стал зарождаться, то и к старому авангарду интерес появился. Энтузиасты начали перетряхивать все амбары. Московский грек Георгий Дионисович Костаки, официально числившийся иностранцем и работавший чем-то вроде завхоза в канадском посольстве, первым почувствовал, куда ветер дует. Перестав заниматься антиквариатом и «малыми голландцами», он с удивительной энергией и находчивостью стал вылавливать отовсюду казавшиеся тогда еще «опасным хламом» работы художников русского авангарда.

По советским меркам финансовые возможности его были огромными. Действовал он умно и нахраписто. В результате сумел, например, прибрать к рукам практически все оставшиеся на воле, вне музейных запасников, работы Любови Поповой, Ивана Клюна, Ларионова, Александры Экстер и других гениев «великого русского эксперимента».

Вскоре и другие смекнули, что к чему. В среде московских да питерских коллекционеров начался авангардный бум, и старые авангардисты, доживавшие свой век в полном забвении, в одночасье оказались в центре их жадного на добычу внимания.

Костаки – первый в «совке» коллекционер русского авангарда на единоличие не претендовал. Напротив, он всячески пропагандировал авангард в своем кругу, состоявшем, в частности, из весьма уважаемых и состоятельных особ, таких например, как знаменитый кардиолог академик Александр Мясников.

В числе не почивших в Бозе знаменитостей был и Иван Кудряшов. В конце 1960-х его как бы заново открыли. Большинство работ, как меня уверял Немухин, купил Костаки, остатки – по его совету академик Мясников.

Тогда же среди интеллектуалов появился кое-какой интерес к «Маковцу». Когда мне удалось увидеть его неприменных членов: Зефирова, Синезубова, Фонвизина, Шевченко, Чернышева, – я понял, почему о них так горячо витийствовал Вася Ситников. Это все были художники его стиля! Ибо именно они в эпоху торжества Итернационала пытались, в пику своим друзьям-конструктивистам, отстоять мистическую индивидуальность в искусстве, и хоть какое-то да «национальное лицо» – как глубинное проявление этой индивидуальности.

Ведь и в «новой» московской школе – для Немухина, Рабина, Ситникова, Харитонова и даже для Льва Кропивницкго проблема эта была важной, болезненной. Всяк ее по своему решал. Помню как Лев упрямо доказывал мне в каком-то «забутылочном» споре:

– Из этого самого «национального» никогда и нигде в искусстве ничего путного не выходило – одна развлекательность, орнаментализм. Национальное, оно по сути своей всегда то же самое, что и «партийное». Оно всегда к разделению приводит, к размежеванию, а в результате – дрязги да вражда. В искусстве смысл имеет про искусство именно говорить, а «национальное» – оно само по себе налипнет. Ясное дело, если ты не турок и водку пьешь, пусть даже умеренно, то и в глазах у тебя соответственно не «турецкая идея» плещется, а скажем так – «Московская». Значит и живопись твоя того же духа будет.

У конструктивистов же русских амбиции были иного рода, чем у бедолаг из «Маковца». Оттого идеи их художественные на мировой уровень вышли и застолбили там свое, особое место. Хотя я их, по совести сказать, не люблю, особенно нынешних – все эти картинки по линеечке.

Конечно, между французским, немецким и русским конструктивизмом имеются-таки различия, эдакие черточки характерные. При желании можно из этих черточек пресловутый «круг» очертить. Другое дело – пойди разбери: кто есть кто? Певзнер, Габо, Архипенко или же Цадкин, они к русской школе относятся или же к французской? А Эль Лисицкий, он кто больше – ганноверец, голландец или витебчанин? Или вот еще Марк Шагал, он тоже из моих любимцев будет. С национальностью у него все известно, а вот какой он школы: русской, французской или американской? Это нынче повод для грызни – «casus belli», все на себя одеяло тянут: наш, мол, да и только. Белорусы одни по юдофобству своему «партейному» исключение составляют.

Знаешь, в «Белорусской Советской Энциклопедии» Шагал не фигурирует. Ну ничего, время придет и они, козлы безрогие, возопят: «Это наш национальный гений», других-то, кстати говоря, нету.[97]

И Кандинский Василий Васильевич, тоже ему подстать: он тебе и в Мюнхене, и в Москве, и в Берлине, и в Париже… Немцы его сегодня своим «народным художником» готовы признать, да как-то неудобно, все-таки русский, и французы тоже. Такое про весь наш авангард невозвращенческий сказать можно.

– Ну, а те, что вернулись, возвращенцы, про них ты что скажешь?

– Ну, возвращенцы, они, естественно, другое дело, другая судьба, иная форма сознания. Но и тут различать надо: по какой причине назад воротились. Одни со страху – война надвигалась, другие по наивности – наслушались соловьиных побасенок «товарищей» из посольства, третьим внутренний голос посоветовал, да ошибся… Все это довольно хитро заверчено, и давно…

«А посему я и пишу с религиозной верой по совести, что я полезен обществу любому, хотя и в ничтожной степени, аки муравей. И хлеб ел не даром. Не признаю себя ни дармоедом, ни лентяем! Может, я и захочу вернуться, но сейчас не ощущаю желания».

(Из письма В.Я. Ситникова)

– Уж больно любишь ты в зеркало смотреть. А что видишь-то там, кроме себя? – прорезался вдруг из неоткуда ворчливый голос Немухина. – Тебе бы маленько объевреиться не мешало. Ну, чего ты надуваешься, как кот Пуся! У еврея, не в пример тебе, взгляд внимательный, цепкий. Не только на свою особу, а, главным образом, на все чужеродное. Это факт!

А знаешь, существует мнение, будто в моей живописи еврейский дух чувствуется? Мне это никак не обидно, скорее интересно – что бы это могло означать? Да вот поговорить серьезно на эту тему не с кем, а жаль! Тема-то непростая, в основе ее лежат те или иные душевные стихии. Мне лично всегда важно знать, какого он рода-племени тот или иной, откуда его корни тянутся. Корневая система еврейского сознания, например, не в глубь идет, а вширь. Еврей за «почву» не держится, но внутри самого себя, как конкретная личность, организован очень цепко. Потому-то он так легко перемещается в различных духовных стихиях. Они его не могут крепко зацепить. Все эти еврейские «крайности видения», в том числе и пресловутое деструктивное фантазирование, что так раздражало Геббельса, из этого источника свое начало берут.

Бывает, что еврейские «крайности видения» совпадают «по фазе» с глубинными порывами русской ментальности, но чаще всего они им прямо противоположены. Потому и возникают на этой почве взаимная ревность, притяжение и отталкивание. Ведь не с армянами, не с татарами и не с украинцами, а именно с евреями у русских всегда спор идет. Об этом еще Розанов писал: «Вообще “спор” евреев и русских или “дружба” евреев и русских вещь неоконченная и, я думаю, бесконечная».

И с возвращенцами так же получается, каждого в отдельности надо брать, смотреть, что за человек. До корней трясти, тогда душевные мотивы и обнаружишь. А обстоятельства, они у всех почти что одинаковыми были. Покупали русских художников плохо: культура чужая, необычная, да и к тому же войной крепко пахло…

Я хотел было полюбопытствовать: «И какие же все-таки глубинные еврейские мотивы ревнители русского духа в твоих картинах находят?» – но тут Немухин исчез, а вместо него появился мой хороши приятель из эпохи «поздней оттепели» – Леонид Люцианович Смолинский, «Люцианыч» был из числа людей хронически и беззаветно преданных искусству, точнее – повсеместной пропаганде «нового» искусства. С этим явлением, предавшим новый смысл его застылой жизни, он впервые столкнулся в 1963 г. на Американской национальной выставке в Сокольниках.

Как некогда фарисей Савл, он вначале примкнул к стану гонителей «чуждой прелести», участвуя в акциях негодования «простых советских трудящихся», оказавшихся впервые лицом к лицу с буржуазным художественным формализмом. То есть, попросту говоря, периодически ржал, визжал и рычал перед картинами Пикассо или же Поллока, стоя в небольшой группке подобных ему идиотов обоего пола, при ненавязчивом руководстве невзрачного грибовидного гражданина в золотых очках и шляпе.

Там же он участвовал и в другой «полуофициальной» акции – выказывал категорическое «советское» неодобрение американскому напитку «Пепси-кола», который красивые девушки бесплатно предлагали на выставке всем желающим, разливая его из обычных наших цистерн «Хлебный квас». В задачу Смолинского входило пробовать напиток, корчить гримасу отвращения и тут же демонстративно выливать его на землю. И, упаси Боже, ничего более! – только лишь цивилизованный «квасной» протест.

По мысли «гэбэшного» начальства при виде страданий Смолинского посетители выставки должны были реагировать аналогичным образом, то есть испытывать «единодушное отвращение».

Однако падкий на дармовщинку народец московский вел себя явно неподобающим образом. Стоя в очереди за халявным напитком, взирали посетители на кривляние Смолинского с дружелюбным интересом, как на дополнительное развлечение, и не только не расходились, а наоборот норовили налить себе брюхо по максимуму. Облившись, бежали в туалет, а оттуда – опять в очередь.

Не меньший энтузиазм вызывали чернокожие американцы. Какого-нибудь несчастного негра, зашедшего в общественный туалет по малой нужде, мгновенно окружали взволнованные мужики, с жадным вниманием ожидавшие момента, когда он расстегнет ширинку. И все это проистекало лишь от извечной московской любознательности. Ибо воспитанные на «Хижине дяди Тома» простые советские люди испытывали в те годы дружелюбный интерес к «черножопым» американцам, как к представителям угнетенных масс трудящихся всего мира. Но еще больше этот их интерес подогревал неразрешимый вне практического опыта вопрос чисто «генитального характера», по жгучести своей приобретавший в отдельных случаях прямо-таки форму политического скандала: «Какого цвета у негра хуй?»

Обычно в такой ситуации американец, не понимая причин столь бурного интереса к своей особе, и будучи хорошо «осведомленным» и осторожным человеком, спешил, не облегчившись, поскорее унести из сортира ноги – во избежание какой-либо провокации вездесущего КГБ.

Но вот к искусству американскому да к массовкам антибуржуазным никакого интересу простой советский народ не проявлял. От этого печального факта, или потому что «Пепси-кола» сделала таки свое черное дело, но стал Смолинский задумываться. Внимательно изучая картины, висевшие на выставке, познакомился он случайно с одним бывшим эмигрантом, а теперь «возвращенцем». Этот исключительно умный и непривычно культурный человек вмиг перековал его большевистскую меченосность на орала: из борца с «дегенеративным» искусством превратился «Люцианыч» в его горячего поклонника. К моменту нашего знакомства Смолинский уже «пахал» на почве авангардного искусства, с пеной у рта отстаивая святые принципы новаторства.

Смолинский пришел с войны с покалеченной рукой, а еще больше – душой, и пристроиться к путёвому делу так и не смог. Окончил вроде бы какой-то институт, но профессией своей тяготился, работать не любил, все перелетал с места на место, зарабатывая какие-то крохи, чтобы как-то кормиться. Натурой он был эстетически одаренной, а потому тянулся к искусству, надеясь, что оно сможет придать некий позитивный импульс его жизни. Уверовав раз и навсегда в то, что эстетическое воспитание и есть формула счастья, Смолинский «пошел в народ».

С наступлением хрущевской «оттепели» начали потихоньку оттаивать и запасники художественных музеев. В экспозиции ГМИИ им. Пушкина появились картины импрессионистов, постимрессионистов, а затем и художников европейского авангарда: Брака, Дерена, Леже, Пикассо… Непривычная живопись этих мастеров нервировала посетителей, у картин то и дело вспыхивали жаркие споры.

Смолинский оказался на деле исключительно талантливым провокатором: он легко мог подначить собеседника, указав ему на несуразно противоречивые стороны какого-нибудь художественного произведения, а затем затеять с ним длительное обсуждение глобальных вопросов творчества, одновременно исподволь затягивая в общую беседу оказавшихся поблизости людей.

Среднего роста, высоколобый, подтянутый, всегда хорошо ухоженный, с благородными усиками на интеллигентном лице и искалеченной рукой он вызывал к себе доверие, как культурный фронтовик, способный прийти на помощь и оказать действенную поддержку в затруднительных ситуациях интеллектуального характера.

Одевался «Люцианыч» всегда в один и тот же зеленый мешковатый свитер с приколотым к нему орденом «Отечественной войны» второй степени. При себе носил какой-нибудь толщенный альбом, приобретенный в магазине «Дружба», а значит на непонятном для широких слоев общественности басурманском наречии. Но репродукции в альбоме были суперавангардные. Их-то Смолинский обычно демонстрировал по ходу затеваемой им дискуссии о современном искусстве, как-бы закрепляя книжным авторитетом тот или иной спорный тезис. При этом чувствование его было так безбрежно, так широко и глубоко, что проникало в душу любого, самого скептически настроенного зрителя.

Очень часто, однако, дружелюбный по началу обмен мнениями переходил затем в злобную перепалку, весьма смахивающую на грызню собачей своры. Сам Смолинскому при этом обычно оставался как бы в стороне, соблюдая видимость «вооруженного нейтралитета».

Он выступал в роли вдумчивого арбитра, внимательно выслушивающего аргументы противоположных сторон, и только напоровшись на особо оголтелых «бойцов», втягивался в самую гущу словесной драки.. Тут уже бой закипал не на шутку жаркий. Смолинский буквально срывался с цепи, с маниакальной оголтелостью пытаясь растоптать твердолобых оппонентов. Те, естественно, в долгу не оставались. Суровая школа открытых партсобраний, комсомольских диспутов и чисток подготовила достойные кадры «советских софистов», способных по любому поводу спорить до последнего, в надежде если не переубедить инакомыслящего, то хотя бы, взяв на глотку, морально задавить его, как мерзейшего врага.

До рукоприкладства дело не доходило, поскольку на шум сбегались дежурные. Наиболее разъяренных спорщиков разводили по сторонам и выдворяли из зала. Смолинский, которого в таких ситуациях за глаза называли «Люцифер Люцианович», и в этом случае норовил поскандалить. Он кричал, что это безобразие, ущемление прав посетителей, потрясал в воздухе удостоверением участника Отечественной войны, но все-таки уходил, впрочем, ненадолго. Побродив по каким-нибудь «нейтральным» залам, возвращался Смолинский назад, высматривал подходящего «любителя искусства», в чьей душе не угасли еще жгучие искры полемического задора, и дискуссия закипала с новой силой.

Если бы кто спросил тогда этих спорщиков: о чем они с таким ожесточением битый час драли глотки, то никто, наверное, ничего вразумительного ответить бы не смог. Ибо важна для них была не сама суть спора, а возможность вот так запросто выговориться. Они вопияли о чем-то жизненно важном, давно наболевшем, но осознаваемом ими пока еще очень смутно, да и то через «кубическую» призму авангардного искусства.

Со временем у многих из этих спорщиков выработалась стойкая привычка: регулярно по субботам или воскресеньям приходили они в музей якобы картины смотреть, и спорили, спорили, спорили…

Смолинский со временем придумал для этих летучих диспутов отличное название «Дискуссионный клуб». Он так и говорил важно: «Вот у нас в музее действует дискуссионный клуб. Это, знаете ли, такое неформальное объединение любителей искусства. Люди имеют различные взгляды, но все хотят уяснить для себя нечто «главное». И вы приходите, мы там все вопросы вместе и обсудим».

Довольно часто, уже ближе к закрытию музея, сколачивал Смолинский небольшую группу отчаянных энтузиастов, и шли они к кому-нибудь в мастерскую, знакомиться с «новым» искусством. Иногда заранее договаривался он с кем-то из знакомых художников: мол, приведу завтра к вам группу любителей, уж, пожалуйста, ознакомьте их со своим творчеством необыкновенным. И никто обычно не отказывал, ознакамливали.

«Дискуссионный клуб» Смолинского просуществовал довольно долго, но по мере возрастания градуса «идеологической борьбы» компетентные товарищи смотрели на него все более и более косо.

И вот как-то в одну, очередную, «дискуссионную» субботу Смолинский в музее не появился – все подумали, что заболел. Но не появился он и на следующую неделю, и через неделю тоже… А служители стали свирепствовать, кучкование в залах пресекалось на корню. Гоняли отовсюду, а примелькавшимся спорщикам не продавали входные билеты.

И почуял народ, чем дело пахнет, да сбиться в бойцовую стаю для борьбы с заклятым врагом, не смог – не нашлось больше такого вожака, как Смолинский. Вот и спорь тут о роли личности в истории!

Так – потихоньку, без шума или же мирового скандала, окончил свои дни «Дискуссионный клуб» Смолинского.

Сам Леонид Люцианович впоследствии вынырнул из небытия, но уже без должного гонора, с прижатыми ушами, испуганным взглядом. Он нашел, конечно, себе новое занятие по душе, уже вполне «добропорядочное» – кружок эстетического воспитания детей. Но в споры больше не ввязывался, да и по мастерским ходить как-то перестал.

Однако в Москве повсюду – и на кухнях, и в салонах, и в мастерских, уже кипели дискуссии. Велись они не только об искусстве, но, как правило, всегда на почве искусства.

Нигде уже не чувствовалась боязнь сказать лишнее слово. Дел особо никаких не делали, а только лишь говорили да спорили, повсюду говорили и спорили… И пили, впрочем, так же, но не у всех, и не всегда. И, конечно же, «отчеты» писали: кто для удовлетворения собственной застарелой потребности, а кто по заказу «компетентных органов». Однако дело это настолько считалось «нормальным», что Венечка Ерофеев аж новый жанр предложил – «самодонос». Вот, к примеру: Венедикт Ерофеев собирает вокруг себя людей и говорит-говорит, говорит он все по-русски, а смысл-то все иностранный.

Тут понял я, что в дремоте сам с собой говорю, и проснулся.

Светало. Плотные клубы тумана ползли по саду, оседая на кустах и деревьях, отчего они становились похожими на скульптуры. «Как рано, надо бы еще поспать», – подумал я. Но стоило мне опять немного забыться, уйти в легкое марево сна, как из калейдоскопа быстро сменяющих друг друга лиц, имен, обрывков фраз вынырнул образ Дмитрия Цаплина – скульптора-возвращенца, с которым когда-то свела меня судьба.

Цаплин имел мастерскую неподалеку от здания ГУМА, в глубине большого двора, огороженного со всех сторон «доходными» домами, построенными в самом начале буйного XX века. Мастерская эта представляла собой здоровенный сарай с постоянно протекавшей железной кровлей, по всему периметру которого был сделан крытый навес. Под ним, обложенные драной рогожей, хранились заготовки ценной древесины, глыбы мрамора, гранита и другие поделочные материалы. Все это имущество периодически заливалось дождем или же засыпалось грязным московским снегом, и оттого выглядело вопиюще убого.[98]

Впервые пришли мы к нему со Смолинским как-то раз весной 1967 г., прямиком из Манежа, где проходила тогда II Всесоюзная художественная выставка «Физкультура и спорт в изобразительном искусстве». На выставке Смолинский затеял отчаянную дискуссию о «новом» искусстве. Скандала не случилось, но за разговорами познакомились мы с маленьким пожилым человечком, который сочувственно кивал головой, слушая едкие высказывания Люциановича по поводу выставленных работ.

Когда мы остались с ним наедине, старичок этот высказал несколько очень авангардных соображений, как, по его мнению, на картине, изображавшей хоккеистов, надо было бы расположить фигуры, чтобы получилась «динамическая конструкция». Затем он представился, сообщив нам, что является младшим братом знаменитых конструктивистов Антона Певзнера и Наума Габо, и был несказанно удивлен тем, что фамилии эти нам знакомы. Признав в нас таким образом «своих», старичок рассказал об их парижском друге и своем приятеле – «замечательном скульпторе», который тут неподалеку мастерскую имеет.

– Зовут его Дмитрий Цаплин. Вы зайдите к нему обязательно. Он пустит.

Под конец «младший брат»[99] дал нам телефон и адрес Цаплина и объяснил, как быстрее его мастерскую найти. Но мы сразу туда пошли, без всякого телефонного уговора, просто так. Авось не прогонит!

Хозяин мастерской – крупный, широкий в кости человек в темном жестком фартуке и сером свитере, встретил нас холодно, но не прогнал. С угрюмым выражением лица он выслушал нашу сбивчивую просьбу посмотреть его работы, раздумчиво помолчал, внимательно изучая нас пронзительно синими глазами, и наконец произнес: «Ну, входите, коли пришли».

В свои семьдесят с гаком лет Цаплин выглядел хорошо: молодцеватого вида высокий седовласый старик с интеллигентным лицом и большими тяжелыми руками. Он был не говорлив. Словно со временем замкнулся, ушел глубоко в себя – на дно души и затаился. Впоследствии, бывало, придешь, к нему в гости, он расспросит тебя коротко о чем-нибудь для него лично интересном, а кроме искусства и музыки его ничего, казалось, не волновало – и все тут. Лишь скажет равнодушно: «Ладно, смотрите, коль вам хочется так», – а сам себе сядет в уголке и наблюдает, молча, без любопытства.

Дмитрий Филиппович Цаплин осознал себя как скульптор в годы Первой мировой войны, на Туркестанском фронте. Однажды на горном кладбище он увидел древний памятник – огромного барана, вырезанного из камня. Это изваяние произвело на двадцатипятилетнего солдата шоковое впечатление. «С этого момента, – рассказывал он, – у меня как-бы духовные очи открылись, я осознал свое предназначение и стал жить». С 1917 г. Цаплин учился в Саратове в высших художественных мастерских, а в 1925 г. переехал в Москву. Поскольку советскую власть он принял безоговорочно, то был у нового начальства в чести как исконно «пролетарский» скульптор. В 1927 г. Цаплин выхлопотал себе у Луначарского служебную командировку и поехал в Париж – повышать свое художественное. Там, на Западе, он был замечен и оценен. Европейские критики писали о нем: «Грандиозен и динамичен!». И это соответствовало действительности. Русский космист, отобразитель возвышенного телесного образа, Цаплин искренне верил в провиденциальную роль искусства, полагая, что оно «должно поднимать человека до Богоравных высот».

В Париже он сдружился со своими земляками, тоже как и он «командировочными» скульпторами Эрзя, Цадкиным, Певзнером и Габо. Другое дело, что ни Цадкин, ни Антон Певзнер, ни Наум Габо, как, впрочем, и Степан Эрзя, осевший затем в южной Америке, на призывы из Москвы не клюнули, остались на Западе. А вот Цаплин проявил несгибаемый патриотизм – вернулся в свое светлое будущее. Как показала дальнейшая жизнь, сделал он это и зря, и не вовремя.

Итак, заявились мы со Смолинским к Дмитрию Цаплину, чтобы, как водится, посмотреть и поговорить.

– Не понимаю, – хмуро промычал Цаплин, когда мы спустились по ступенькам в его мастерскую, – зачем вы именно ко мне пришли. Вам бы следовало в Манеж пойти…

– Да были мы уже в Манеже, – застонали мы с Люциановичем в один голос, – там смотреть нечего, занудство одно.

– Вот как, хм, странно, – несколько смягчив голос, произнес Цаплин. – Ну что ж, смотрите, раз уж у вас такое желание имеется.

Мастерская Цаплина, располагавшаяся в огромном полуподвале с низким потолком, зрительно казалась лишенной пространства, как остов огромной океанической ракушки, поросший изнутри каменистыми шершавыми переборками. Она вся была заставлена или, что вернее, буквально «захламлена» скульптурами, которые, собственно, и поглощали весь свободный объем, вплоть до потолка.

Рассматривать работы было физически трудно. Они стояли плотными рядами, словно намертво сцепленные друг с другом, образуя некое пространственно временное единство, как элементы готического собора, строившегося на протяжении многих веков. И цвет у этого скульптурного образования был соответствующий: серо-буро-коричневый.

И так же как в готическом соборе, если внимательно вглядеться, то и здесь можно было обнаружить значительные стилевые различия между отдельными группками скульптур. Пообвыкнув, глаз проводил линию от экспрессионизма до монументального классицизма, очень даже напоминающего «шедевры», выставленные в Манеже. Материал тоже был разный: дерево, гранит, мрамор, непонятного происхождения камень…[100] Бросалась в глаза большая фигура Маяковского, выполненная в необычной экспрессивно-символической манере из какого-то черного, до блеска отполированного дерева – образ человека, согнувшегося под непосильным бременем бытия. Внушительных размеров гранитная глыба, похожая на обгрызенный морскими волнами валун, при внимательном рассмотрении оказывалась затаившимся спрутом, и тут же рядом из пыльных теней выступала напружинившаяся для внезапного броска фигура тигра, поражающая своей законченной пластической выразительностью. Во всех скульптурах образы зверей были антигуманны, устрашающи и одновременно прекрасны. Но в их безжалостной «звериности» явственно ощущалось и нечто человеческое. Эта вот человечность и пугала, по-видимому, советских начальников, чуявших в ней натуральное выражение собственного естества. Наверное поэтому, когда началась компания борьбы с «безродными космополитами», и скульптор Цаплин, несмотря на свое исконно русское происхождение, был определен в качестве объекта для идеологической проработки.

Взялись за него круто. В одном из провинциальных музеев даже выбросили на улицу скульптурный портрет Максима Горького его работы и с присущим всем истовым патриотам маниакальным садизмом надругались над ним: откололи нос и уши!

Но Цаплин, как человек крепкой породы, выдюжил, отмолчался и затаился: до конца своей жизни так и просидел без единой выставки наедине со своими звериными скульптурами и самим собой.

И в тот первый наш приход воспринимал Цаплин наши восторженные замечания благодушно, но не более того. Чувствовалось, что ему, в общем-то, на все наплевать. Несколько оживился он, когда услышал имена Цадкина и Эрьзи, сотоварищей своих былых. «Хм, вот вы кого знаете даже! Интересно, очень интересно… Это обнадеживает». Впоследствии Смолинский к нему частенько захаживал, но о чем толковали ничего конкретного как-то рассказать не мог.

– Я ему Платона читал, он с удовольствием слушал, но не долго, потом засыпал.

Я сам – дверь,

за которой сам и сижу.

Не глух, но замкнут.

Жду, чтобы отворили.

Напрасно. Ключ потерян.[101]

Соратник Цаплина в деле реализации ленинского плана монументальной пропаганды, скульптор Степан Эрьзя, он же Степан Дмитриевич Нефедов, всю свою жизнь мучился неистребимой тоской по «своему» материалу. От Бога дана была ему волшебная сила – шестое чувство что ли? – ощущать нутряную сущность нетварного мира. Он работал с гранитом, мрамором, известняком, бетоном, бронзой, металлом… – ив каждом материале безошибочно находил его «душу»: неповторимую, «личностную» пластическую выразительность.

Казалось бы, Степка Нефедов, босоногий мордовский мальчишка из поволжского племени «эрьзя», в перспективе своей судьбу имел незавидную. Но Саранские купцы-толстосумы углядели таки в нищем пацане талант – уж больно ловко он трости резные мастерил, как живые выходили! – и поддержали, помогли на ноги встать.

Сначала на денежки купеческие отправился Эрьзя в Москву, к тогдашней скульптурной знаменитости академику Волнухину, а затем, когда выучился он у него, то в Париж и Италию. За рубежом он прожил восемь лет, участвовал во многих международных выставках, в том числе и в парижском «Осеннем салоне» 1912 г.

Когда началась война, он вернулся в Россию, где вполне процветал. Затем грянула Революция. Эрзя рассказывал, что только чудом уцелел в годы Гражданской войны, переезжая из одного конца страны в другой и попадая под перестрелки. Ему удавалось сохранять нейтралитет. И «белые», и «красные» относились к нему с уважением. Поучаствовал он и в реализации «ленинского плана монументальной пропаганды». Но поскольку все надо было делать быстро, в сжатые сроки, а качественных материалов не хватало, Эрзя выполнял свои вещи в цементе и со временем они были утрачены. Впоследствии он вспоминал: Меня подавила революция. Я согнулся под её тяжестью… Наконец я закончил борьбу.

Исхлопотав себе командировку у Луначарского, он осенью 1926 г. уезжает в Париж в командировку для устройства своей персональной выставки. Там он участвует еще в IV выставке «Художественный мир» в «Салоне Независимых». Обе выставки прошли успешно и принесли ему значительные средства. Получив приглашение устроить выставку в Монтевидео, он уезжает в Южную Америку.

В конце концов, Эрзя поселяется в Аргентине, где прожил, весьма и весьма преуспевая, почти четверть века. Здесь-то и сбылась его мечта. Нашел он-таки свой «заветный» материал – необыкновенной твердости древесину «квебрахо» и «гваякум». Как материал для изготовления скульптуры древесина эта ни местными, ни европейскими мастерами обычно не использовалась, а вот для него, сына бедного марийского крестьянина, оказалась то что надо.

В Россию вернулся Эрьзя после войны, уже глубоким стариком – откликнулся на зов Родины. Что толкнуло его на это, один Бог знает. Там, на своей второй родине, был он человеком и обеспеченным, и уважаемым, и известным. В «совке» ждала его изоляция от общества и глухое забвение.

Бытует мнение, что по разнарядке «компетентных органов» заманил его «домой» один близкий родственник. Но весьма популярна была и другая версия. Люди вполне сведущие, знававшие Эрьзю лично в различные периоды его жизни, рассказывали, что была у него еще одна, но пламенная страсть, вернее, моральный долг – отплатить соплеменникам своим добром за добро.

За оказанную ему в молодости неоценимую поддержку – по романтической наивности или душевной чистоте своей, но мечтал Эрьзя с народом мордовским да купцами Саранскими, этим самым народом из зависти убиенными, расплатиться. На свои кровные денежки собирался он в Саранске музей построить, где бы его работы хранились. Чтобы свидетельствовали они людям о его духовном опыте, радовали и просвещали.

Привез он на родину все свои скульптуры и заготовки, для чего аж целый пароход зафрахтовал. Привезти-то привез, да попал с ними, как говорится, впросак: шел приснопамятный пятидесятый год, «низкопоклонствующих перед Западом» отлавливали по всем щелям и беспощадно давили. Его, правда, начальство не мордовало, но пыл охладили.

Известная балерина ГОСЕТа и дягилевских антреприз тридцатых годов Ирина Петровна Дега, знавшая Эрзя по его недолгой парижской жизни, утверждала, якобы со слов очевидцев, что почти всю драгоценную древесину, которую он для своих будущих работ отобрал, в Одессе, в портовом складе, кто-то из академиков от скульптуры на свой личный счет приватизировал. Может, что и врут люди, не большую, а меньшую, «некую» часть древесины, или только половину – по христиански, так сказать, поделили – сейчас не разберешь, однако кое-что осталось, это точно, сам видел.

Ну а то, что и прикарманил «академик», впрок ему не пошло. Эрьзя свою собственную технологию обработки твердокаменной древесины разработал, а вникать в такие тонкости академикам от соцреализма было недосуг.

Жил Эрьзя в Москве, в районе Сокола, где ему выдали подвальную мастерскую, один одинешенек среди своих скульптур. Работал не покладая рук, трубку курил, да несметное количество кошек обихаживал. Дали мастерскую в подвале на Соколе: сиди, мол, работай, но не высовывайся! Там он и просидел до смерти. В начале оттепели о нем было вспомнили и наградили орденом Трудового Красного Знамени. В конце 1950-х годов он умер и о нем тут же позабыли на долгие 20 лет.

«В той или иной области можно быть чемпионом мира в определенные годы. Позднее заряженный твоим примером какой-нибудь мальчишка все равно твой рекорд переплюнет. Но разве это умалит твою честь? Просто вы оба станете в одном ряду с русскими достойными памяти в музеях и энциклопедиях».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Но что за чудо! В семидесятых, кажется, годах произошло в этой самой лагерной Мордовской АССР какое-то умственное брожение – с подачи из Москвы, конечно. И в результате стольный град Саранск, в котором и приличной-то бани не сыскать, обзавелся первоклассным музеем имени С.Д. Эрьзя, где работы покойного мастера представлены были во всем их великолепии.

Помню, что музей этот меня буквально ошеломил. Захлебываясь от телячьего восторга, рассказывал я о нем Ирине Дега:

– Вы сами-то подумайте, ведь колено «эрьзя» исчезло навеки с лица земли русской. Из всей мордвы одна только «мокша» и осталась, да и та едва дышит, обрусели совсем. Но имя этого народа живет и будет жить вечно, потому что великий мастер вдохнул его, как душу, в свои творения! И еще что-то патетическое в том же духе, мол, сила искусства все перетрет.

На что Дега сказала, как сплюнула:

– Ну что ж, сбылась мечта идиота.

Сама же Ирина Петровна, хоть и зело умна была, умудрилась вернуться на любимую родину прямо-таки в 1937 году. Прибыла она из Парижа на собственном автомобиле с кучей всяческого тряпья, но без копейки денег и со «станцованными» ногами. Первый муж ее – знаменитый художник русского авангарда Натан Альтман, который Ленина и Луначарского ваял, как и все возвращенцы,[102] был явно не в чести у нового начальства. Вернувшись из парижской командировки чуть раньше ее, он окопался в Ленинграде и, притаившись за забором театральной жизни, сидел себе и никуда не высовывался. Совместная жизнь их не клеилась, и надо было ей начинать все сначала.

Проблема, однако, состояла в том, что ее, хорошо известную на Западе русскую танцовщицу, на родине воспринимали как враждебный продукт «западной» школы, а посему к большому балету и на пушечный выстрел не подпускали. Пришлось пойти в школу, детишек-малолеток классическим танцам обучать, с того и жила: тихо, экономно, не высовываясь.

А ведь любила покрасоваться, да еще как! Ибо была она женщина «огненной» красоты и характер имела что надо: импульсивный, завлекающий, властный – «львиный». В тридцатые годы многие рисовали и писали ее взахлеб, и влюблены в нее, видно, были многие до беспамятства.

Есть в Третьяковке знаменитая картина кисти Натана Альтмана – «Портрет артистки И. Дега», его еще часто называют «Женщина с обнаженной грудью». Портрет этот, словно иллюстрация к «Песни Песней», переложенной на новый лад, где в строгой живописной гармонии сведены и чернь и золото, и слоновая кость и кармин, и изумруд и охра, и тончайшие лессировки…

«Кто эта блистающая, как заря,

прекрасная, как луна светлая,

как солнце, грозная,

как полки со знаменами?

Оглянись, оглянись, Суламита».

И вот она уже смотрит в полуанфас изумительными своими дымчатыми глазами с поволокой – глаза твои – озерки Есевонские, что у ворот Батрабима; — и если вглядеться, то становится заметен едва уловимый, но очень характерный, близорукий прищур, что свойственен ей был и в старости, по которому я сразу же догадался «кто это» при нашей первой случайной встрече, и загадочная, «зовущая» улыбка на карминных губах. – Как лента алая губы твои — и точеная шея, – Шея твоя, как столп из слоновой кости; — и львиная посадка головы, – Голова твоя на тебе, как Кармил, и волосы на голове твоей, как пурпур; — и тонкий стан, что похож на пальму, и грудь, конечно, что надо!

«Как ты прекрасна, как привлекательна,

возлюбленная,

твоею миловидностью!»

Или то же, но в пульсирующем ритме Маяковского:

Тебя пою, накрашенную,

рыжую.

И вот такая-то женщина должна была сидеть тихо, не высовываться!

Однако же, снявши голову, по волосам не плачут. К тому же имела она одно ценное качество, что любую жизнь позволяет сносно прожить – эдакую легкость душевную. Пустяшные огорчения к сердцу старалась не принимать, а то, чем владела, умела вполне толково к своему личному интересу приспособить.

В свои семьдесят пять лет не боялась она машину водить, хотя зрение было прямо-таки ни к черту. И когда останавливал ее ОРУД: мол, куда вы едете и почему эдаким странным манером, то она в ответ им про Маяковского начинала истории рассказывать.

– Вы с Владимир Владимировичем знакомы были? Нет, хм, странно. Он очень тонкой души был человек, несмотря на грубоватую внешность, как у вас, например. Но это все наружное, наигранное, а в душе – добряк большой. И меня очень любил, «козликом» называл. Бывало скажет что-нибудь грубоватое, резкое, ну, а я ему строго: «Маяковский! Вы что себе позволяете». Он всегда очень смеялся.

Обалдевшая милиция отпускала ее обычно на все четыре стороны: черт ее знает, что это за старуха, еще на неприятности нарвешься. Так и прозвали «Бабушка Маяковского».

Ну, а то, что вернулась, это она явно своим легкомыслием объясняла. Мол, помчалась, дура, за Альтманом, думала, выправится любовная лодка, но нет – разбилась о быт. Да еще друзья сердечные уговаривали – все эти Катаевы, Кирсановы, Кольцовы и иже с ними. Когда они в Париже появлялись в ранге советских командировочных, то пели соловьями: «Все даже распрекрасно, свобода творчества полнейшая, что хошь с ней, то и делай – хоть с капустой ешь, а при этом еще и заработки стабильно гарантированные…»

Типовые ее истории из серии «Жизнь замечательных людей», которыми потчевала она собеседников как пикантным гарниром к обычной болтовне, носили как правило «птичий» характер, то есть представляли из себя смешные житейские сюжеты или же реплики на бытовые темы: «Ах, не говорите мне об Утрилло! Он был “шоке”»[103].

Или:

– Когда я лежала в больнице после операции аппендицита, – Альтман поместил меня в отдельную палату, что было так дорого – Юрий Анненков и Иван Пуни – они были без ума от меня, хотя, знаете, Пуни ведь был «голубой» – навещали меня по два раза на дню. И они всегда съедали мой завтрак, а затем и обед – мне самой-то есть совсем не хотелось. А когда аппетит у меня появился, ходить ко мне перестали – якобы Альтман ревнует. Очень уж его это волновало!

Или:

– Вот приехал Андре Жид к нам, чтобы у советского счастья погреться. Хотя его, знаете ли, больше вопросы пола интересовали, одного только пола – мужского, и полнота счастья тоже в этом свете понималась, а никак не в социальном. Однако встречали его очень ответственно, и меня «попросили» всячески всю его команду развлекать. В Париже мы с ним часто общались и, оказавшись в СССР, он обо мне вспомнил. А один из их делегации, молоденький такой поэт, немного на Макса Эрнста похожий, так прямо в меня влюбился, чудак. Умолял с ними в Узбекистан поехать, они там с орошением пустынных земель должны были ознакомиться. Но я, не будь дура, отвертелась, и правильно сделала. Ведь он там умер, бедный мальчик. Нет, нет, не от любви, а просто так: заболел холерой и умер.

Или:

– Однажды поехала я с Пуни и Анненковым в Прованс, отдохнуть на несколько дней. Мы остановились по дороге в маленькой гостинице, переночевать. Хозяин гостиницы был очень галантный француз с огромными усами и мне, конечно же, лучшую комнату предоставил. Спала я плохо: всю ночь какие-то мухи кусались, и на утро, когда хозяин из любезности спросил меня: «Ну как вам спалось у нас, мадам?» Я ему прямо так и сказала: «Неважно, мне мешали ваши мухи». И тут смотрю, а у него лицо прямо вытянулось от удивления, и усы дыбом встали. А Пуни с Анненковым на лестнице от хохота буквально катаются. Оказалось, что я перепутала слова «муш» – мухи с «мусташ» – усы.

Или:

– У нас, в России, среди художников другой тон в отношениях, чем, например, в Париже. Там все больше работают и каждый сам по себе, общаются довольно редко: ни сил, ни времени нет. А у нас все больше пьют, спорят, ссорятся из-за ничего.

Помню, как ни зайдешь к Саше Древину, там все застолье да дебаты. Вот так его и забрали. Мне жена его, Надежда Удальцова, рассказывала: сидели они компанией своей обычной за столом, выпивали, беседовали… Звонок в дверь. Древин пошел открывать и не вернулся. Так больше они его никогда и не увидели.

Вот это и есть настоящий сюрреализм, а не то, что Элюар с Арагоном придумывали. Древин, впрочем, другой школы держался: он уже к соцреализму примеривался, только никак не мог на эти самые «новые рельсы» перейти.

Я лично думаю, что пострадал он как раз из-за вот этих самых споров. Задиристый больно был, а при наличии таланта это дело опасное. Надо уметь чувствовать в человеке эту постоянную готовность к свинству. А он кусанул, видать, «кого-то» в полемическом задоре своем, его вмиг и слопали.

Знаете, еще Чаадаев советовал: «Первое наше право должно быть не избегать беды, а не заслуживать ее». Иначе лет через двадцать ваша жена будет милостиво извещена: «Скончался при невыясненных обстоятельствах». Сам-то Чаадаев «заслужил» всего лишь титул «официального сумасшедшего», что по тем временам было совсем не мало…

И тут я ей, поскольку разговор о Древине зашел в тупик отечественного мракопочитания, пересказал тоже историйку в «сюрреалистическом» ключе, но гораздо веселее, которую слышал от Древина-сына – Андрея.

«Подрабатывал я тогда по молодости лет помощником скульптора при одном художественном комбинате, то есть, попросту говоря, на побегушках был. Делали мы патриотический памятник: не то с буденовцами, не то с комсомольцами – сейчас точно не помню. Возни много было, подустали. И послали меня мужики за водкой, чтобы освежиться. Водки-то я купил, да как ее пронести не знаю – на проходной бдительная проверка, всех шмонают…

Думал, думал и додумался – что значит молодая голова была! Купил я здоровенных соленых огурцов – бочковых, которые всегда внутри пустые, дуплистые что ли. Верхушечки у них отрезал, пообжал их немного и всю водочку родную туда аккуратненько так и влил. Разместил я огурчики стоймя в корзинке, для порядку еще колбаски и хлеба подкупил и прошел себе через эту сверхбдительную проходную за милую душу».

Дега очень порадовалась древинскому «сюрреализму» и сразу же начала перемывать косточки соседям своим по даче – тоже в плане присущих им всякого рода художеств.

– А знаете, как один тут пенсионер, летчик-испытатель бывший, Герой Советского Союза, схудожничал? Казалось бы «супернормальный» человек, из таких гвозди бы делать, а нате вам, до чего додумался!

Заказал он у вашего же Древина-младшего мраморный памятник со своим собственным бюстом, звездой Героя и надписью – словом, все как положено, и у себя в саду установил. Говорит: дети, мол, после моей смерти все денежки мои на ветер пустят – они и сейчас не просыхают – и останется могилка моя без памятника. А я ведь его заслужил честным трудом, да еще каким! Ну, а теперь куда денешься: продать, не продашь, выбросить, не выбросишь – придется поставить, уж коль есть.

Что же нынешнего дня касается, то кому он на даче мешает? Пускай себе в саду на клумбе стоит. Я за ним ухаживаю, цветочки, как у людей положено, вокруг посадил, лавочку поставил. Вечерком люблю, знаете ли, посидеть около него: думается хорошо. Иногда и коньячку выпить не грех – под думы-то эти.

Граждане, располагайтесь:

Умершему нужен гроб:

Жил, да был —

а смерть вдруг – хлоп!

Эй! Гробами запасайтесь.

Может быть и вправду тут

Обретете вы уют?[104]

Как-то раз, в Ленинский юбилей, рассказал я Ирине Петровне анекдот, который можно назвать классическим, ибо нечто похожее рассказывали и к двухсотлетию династии Романовых, только, естественно, с иными атрибутами:

– Выступает перед пионерами старый ветеран и повествует о самом ярком событии в его бурной жизни.

«Вот, значит, друзья мои, пошел я как-то в баню. Прихожу, покупаю билет и получаю номерок для ящичка, куда вещички складывают. В раздевалке же подходит ко мне маленький такой, лысенький гражданин и, картавя, культурненько так спрашивает: «А не позволите ли вы, гражданин хороший, в вашем ящичке и мне раздеться? Вам ведь последний номерок выдали, нет больше ящиков-то свободных». – «А не пойти ли вам, гражданин любезный, куда-нибудь еще и там поспрашивать?» – вполне вежливо отвечаю ему я. Он ничего себе, не обиделся, отошел.

Потом в мыльном отделении опять он же походит и спрашивает: «Извините, уважаемый, но нельзя ли у вас будет мыльце попросить, я свое дома забыл?» – «А не пойти ли вам, уважаемый, куда подальше, и там мыльце искать?» – осаживаю его я. Он ничего себе, опять отошел.

Но вскоре подходит – надо же было такому случиться! – и говорит, сердечный: «Не могли бы вы мне спинку потереть, а потом и я вам?» Тут я не выдержал политес и послал его, да так круто, что больше уж он ко мне не приставал.

Вот так, пионеры мои дорогие, три раза в своей многотрудной жизни встречался и беседовал я лично с товарищем Владимиром Ильичем Лениным».

Дега анекдот этот понравился, но для порядку она меня слегка пожурила:

– Ну, что вы все на Владимира Ильича так ополчились. Он вполне симпатичный человек был. Альтман его много раз рисовал и лепил даже. Он мне о нем всегда только хорошее говорил, и Анненков тоже. А уж Анненков по портретам вождей большой дока был, и всех ведь с натуры писал, а значит, и общался. Я лично про нашего Ильича ничего дурного ни от кого и никогда не слышала, он всем нравился.

– И Максим Горький такого же мнения держался. Мы это все еще в средней школе изучали, да вдобавок с удручающими подробностями.

– Я понимаю, что обычные-то вещи про людей неинтересно слушать, это утомляет. Всегда какие-нибудь гадости или страсти обязательно подавай. А мне про эти страсти и вспоминать противно, даже если и было чего. Но по большей части ничего и не было. Ленин, он человек был вполне обыкновенный, радушный, трудоспособный и занятой очень, а потому и необщительный. Художеств за ним никаких не водилось, одни банальности. И за то, слава Богу! Художества, они для артистичной личности хороши, а для обычного человека от них в жизни одни неприятности и только.

– Вы сами-то, например, встречали когда-нибудь артистичную личность из начальства? И что из этого путного получалось? Одни, наверное, безобразия?

– Отчего же безобразия? Я вот один раз лично встречался и беседовал с товарищем Фиделем Кастро Рус. Он мне весьма артистичным человеком показался.

– Это что, как в анекдоте вашем? Только в нем артистичностью и не пахнет, одно хамство.

– Нет, нет, на этот раз без мифотворчества. Это все действительно было, году, кажется, в шестидесятом – когда Кастро к нам на майские праздники приезжал. Помните? – это идут барбудос: Кастро в ушанке, Хрущев в «пирожке» и бороды, бороды, бороды – как символ молодости и боевого задора. Не мавзолей, а «остров Свободы».

В тот год по Москве особенно бурливо народные гуляния происходили, веселился народ от души – уж больно много славных событий объявилось: и вынос мумии Вождя Народов из мавзолея, и очередное разоблачение «культа личности», и Гагарин в космосе, и Бога точно нет, и Фидель с сотоварищами на трибуне… Но народная молва и вкупе с ней народная мудрость, поскольку ни та ни другая не способны различать – уже туманно пророчили: «Погодите, то ли еще будет»!

А пока суть да дело, катилась по столице праздничная кутерьма, в которой я тоже участвовал и с превеликим для себя удовольствием. Однако метаться одному в этой буче, боевой и кипучей, было мне не с руки: все девицы парочками обычно ходят, без второго нету клева. Посему решил я приобщить к общему делу кого-нибудь из приятелей своих, но обязательно человека понимающего, имеющего вкус к развлечениям подобного рода.

Наиболее подходящей кандидатурой казался мне Саша Лейбман, коренастый крепыш с крупными чертами лица и большими коричневыми глазами, от влажноватого блеска которых особи женского пола вмиг теряли душевное равновесие.

Саша Лейбман считался на Покровке своим и пользовался всеобщим уважением, как непререкаемый авторитет в области потребления нетрадиционных спиртных изделий. Был он обыкновенным пьющим человеком, но как еврей выделялся степенностью, рассудительностью, начитанностью и любознательностью.

Склад ума имел Лейбман скептический, а взгляды его носили ярко выраженный натурфилософский характер с сильным уклоном в эмпириокритицизм.

Познания свои об окружающем нас мире Лейбман, имевший незаконченное среднее образование, приобретал путем личного опыта, а о мирах иных — из научно-фантастической литературы. Благодаря этому, а также врожденной способности к афористическим обобщениям, он при личном общении без труда поражал воображение и овладевал умами вступавших с ним в беседу индивидов. Представители широких масс трудящихся, обитавшие на Покровке, с благоговением выслушивали информацию о том, что:

– Алкоголь является пищевым средством в том отношении, что один грамм его при полном сгорании дает 7,18 калорий.

Или:

– Путем многократных экспериментов установлено, что одноразовое потребление во внутрь целого флакончика жидкости для укрепления волос марки «Кармазин» на основе 96 % спирта эквивалентно распитию одной бутылки портвейна объемом 0,5 литра, и к тому же действительно способствует исчезновению перхоти.

Не без интереса воспринимались и сведения, так сказать, «аггадического» характера:

– Левиафан произошел от человека из колена Леви, который не послушался Моисея и остался в Египте, за что Бог превратил его в бегемота.

Выпить мог Лейбман очень много, но пьяным себя на людях не представлял, а, наоборот, держался всегда с добродушным достоинством. Вот и в этот незабываемый вечер, когда, согласившись на мое предложение – подышать свежим воздухом, он, благоухая ароматами цветочной парфюмерии и перегара, покинул отчий кров и отправился на поиски приключений, его настроение было целеустремленно-возвышенным. Мое же настроение можно было бы охарактеризовать как целеустремленно-возбужденное, ибо на дому у Лейбмана принужден был я выпить с полбутылки достаточно мерзкого на вкус алкогольного напитка, который из соображений престижа носил скромное имя «Солнцедар».

Распитие сего напитка состоялось в компании с Сашиным папаней – почтенного вида пожилым евреем с фиолетово-пузырчатым носом, двумя его великовозрастными сыновьями от первого брака и толстомордым бугаем по кличке «Фадей» – личностью, хорошо известной в нашей округе всем без исключения участковым.

Разговор за столом шел о перипетиях армейской службы, и каждый, включая папашу-ветерана, силился вспомнить нечто особенное. Однако Саша как всегда затмил всех, рассказав с элегантной непринужденностью, весело и добродушно, историю, как он выразился, своего спортивного подвига.

Ух ты, ах ты, все мы космонавты![105]

– Службу свою проходил я в отряде морской пехоты на одном из Курильских островов. Дело было как раз под майские праздники. Начальство приказ из штаба флота получило: «Активизировать усилия по укреплению смычки между доблестной советской армией и народом». Для выполнения приказа командования решено было устроить показательный товарищеский футбольный матч нашего батальона с соседним рыболовецким совхозом-миллионером. Установка была бескомпромиссная – выиграть и тем самым продемонстрировать нашу отличную физическую и моральную подготовку.

С моральной подготовкой у нас все было отлично: мы перед матчем спиртяшки вмазали. С физической после этого, сами понимаете, – несколько хуже. Но совсем плохо дело обстояло с экипировкой, поскольку спортивную форму «сундук»[106] наш в этом же совхозе давно запродал, а деньги пропил.

Потому мы вышли на поле по-армейски – в семейных трусах, тельняшках да флотских ботинках вместо бутс, чему зрители несказанно обрадовались. А команда у совхоза, надо сказать, была солидная, они на балансе у себя всяких там профессионалов спившихся держали. Ну те, понятное дело, как нас увидели, то расслабились и порешили, что такую шантрапу задавят как котят.

Но ошиблись, козлы, жестоко. Нас от унижения да шуточек хамских ихних болельщиков такая злоба взяла, что разнесли мы их в пух и прах, как дворовую команду пацанов-малолеток.

За этот подвиг спортивный получили мы от командования наградные, а так же увольнительную с правом поездки на материк, в город.

Как и с кем мы в городе этом развлекались – не помню, ибо осознал я себя как мыслящую личность только рано утром, часов эдак в шесть, когда уже светло было. И вижу я себя, но как бы со стороны, откуда-то сверху, и понимаю, что лежу по горло в воде, на каких-то ступеньках, а вокруг косматые клубы пара теснятся. И в этом переходе от незаметного к заметанному слышу я внутри себя некий голос, рассуждающий о жизни и смерти. И разъясняет этот умный голос мне, что причин смерти бесконечно много, а средств, поддерживающих жизнь, очень мало. Потому даже сама возможность проснуться утром должна рассматриваться как чудо.

– Понятно тебе? – спрашивает голос меня.

– Так точно, – отвечаю я ему, – все мне понятно, я, как-никак, гвардии сержант, должен соображать быстро.

– Ну, тогда просыпайся, просыпайся скорей, – говорит мне тот же голос, – чего валяться-то зря.

И тут я окончательно проснулся. И вижу, что лежу я действительно в воде, а рядом со мной сидит мужская фигура и внимательно на меня смотрит.

– Где это я? – спрашиваю я фигуру, которая вмиг оживилась, и взаправду оказалась мужиком. И мужик этот, обрадовавшись, что я жив и даже по-русски говорить могу, разъяснил мне, что находимся мы в открытом плавательном бассейне им. Лизы Чайкиной, куда я пришел вчера, уже под закрытие, со своими боевыми товарищами и какими-то «мартышками». Но когда военный патруль, вызванный доведенной до отчаяния администрацией, их всех замел, я почему-то остался, видать, по недосмотру.

– Вон и форма твоя на лавочке лежит, это я ее подобрал. Там у тебя папиросы есть, хочешь, сплаваю, принесу?

Он уплыл и вскоре вновь материализовался из тумана, держа в зубах пачку «Беломора» и зажигалку. Мы закурили.

– Ну, а ты-то что здесь делаешь?

– А ничего. К жене хахаль нагрянул, куда деваться? Вот и плаваю здесь всю ночь да тебя сторожу, чтобы дуриком не утоп – тоже дело. Сейчас бы принять в самый раз, согреться, да у меня денег ни копейки нет. А то бы я мигом принес. Тут аккурат при самом бассейне бабка одна живет, так она первачом день и ночь торгует. Классная вещь!

Нашел я в потаенке бушлата заначенные на черный день деньги и дал ему. Он взял их в зубы и скрылся в тумане – уплыл и больше уже не вернулся. Вот я и думаю теперь:

КТО ЭТО?

КТО ЭТО БЫЛ ТАКОЙ?!

Херувим, гуманоид, змей.

ЧЕГО ЕМУ НАДО?[107]

Ну, а что, если гуманоид? – то есть обычный мужик, и действительно козел такой, то, может, и потонул он на радостях, кто ж его знает?

Я, помнится, подождал его с полчаса, да и в город пошел. Смотрю, а навстречу капитан наш бежит, и морда его аж позеленела от страха, так, видно, перетрухнул, бедняга. Как завидел меня – плюнул в сердцах и пошел назад.

дом он тоже

знаешь как

чувствует он

всем фундаментом

так же

как и мы

то что и мы

думаем

а знать знает

может быть и побольше нашего

очень может быть

и очень даже побольше

чем те же мы[108]

И вот, когда наконец очутились мы с Сашей на улице, в жизнерадостной толпе москвичей и гостей столицы, всосавшийся в кровь алкоголь оказал таки свое порочное действие на наше подсознание. И, повинуясь исключительно зову плоти, целеустремленно направили мы стопы свои на стезю греха, чтобы там, говоря словами Фрейда, удовлетворять свои сексуальные импульсы гетеросексуальным путем.

Сначала двинулись мы прямиком в сторону Красной площади, где можно было играть в «ручейки» и танцевать под «гитару и баян», но, в конце концов, оказались около Троицких ворот Кремля, рядом с Манежем, в компании двух миловидных тетенек средней упитанности, которые «клюнули» на Сашу, наш бодрый возраст и связанные с ним возможности.

И уже в игривой беседе начали мы прощупывать различные варианты совместного времяпровождения, как вдруг неподалеку от нас появилась из вечернего мрака, насыщенного волшебными тенями и мутными отсветами московских фонарей, небольшая группа, человек восемьдесят. В них сразу же опознали мы кубинцев, поскольку одеты были они в знаменитую униформу, и во главе этой группы размашисто шагал бородатый гигант с сигарой во рту – сам товарищ Фидель Кастро Рус.

Кубинцы, по-видимому, вышли из Троицких ворот и теперь неторопливо шествовали прямо в нашу сторону, всем своим видом являя революционную бодрость, молодцеватость и товарищеское дружелюбие.

Товарищ Кастро подошел прямо к одной из наших новых знакомых и попросил юркого переводчика передать ей свои горячие поздравления по случаю международного праздника солидарности трудящихся. Женщина оказалась не из робкого десятка: она не ахнула и не завизжала для приличия, а протянув товарищу Кастро руку, поблагодарив его за теплые слова. Затем она попросила переводчика непременно передать вождю кубинской революции поздравления от себя лично и в своем лице от имени всего советского народа, что и было незамедлительно выполнено.

Физиономии кубинцев засветились радостью пролетарского интернационализма, и пока переводчик говорил, они одобрительно в такт ему, кивали головами, как китайские болванчики. Затем товарищ Кастро задал вопрос, на который в буржуазном мире гражданин отвечает обычно только в присутствии своего адвоката:

– Скажите, пожалуйста, где вы были, откуда сейчас идете и куда?

Однако женщина не смутилась – по всему чувствовалось, что ей не в первой: и не на такие вопросики отвечала!

– Я была в кино, товарищ Кастро, смотрела фильм о замечательной кубинской революции, где вы лично играли заглавную роль. Ну, а теперь вот радуюсь празднику и связанными с ним возможностями.

Товарищ Кастро очень обрадовался, столкнувшись с такой искренностью в лице обыкновенного советского человека. Он еще раз пожал женщине руку и пожелал ей большого счастья в труде и личной жизни.

Затем, видимо, он решил, что настал черед мужчин, и хотел было осчастливить своей беседой Сашу Лейбмана. Но тертый профессионал переводчик, учуяв особенности исходившего от Саши амбре, закрыл его своим телом, одновременно подставив пред светлые очи меня, как наиболее подходящего из возможных собеседников мужского пола.

К этому времени вокруг нас образовалась уже небольшая толпа человек эдак в сорок, состоящая по преимуществу из мужеподобных особей в сильно нетрезвом состоянии.

Товарищ Кастро явно чувствовал обстановку, отчего любезно согласился на предложенную ему замену и с протянутой рукой обратился ко мне.

– Ну как вы поживаете? – спросил он меня с добродушной улыбкой уже утолившего свой первый голод великана-людоведа…

– Спасибо, очень хорошо, разрешите поздравить вас с праздником Великого Октября, – выпалил я без запинки, ощущая потной ладонью своей упругие волны энергии сакральных откровений, генерируемые уверенной рукой великого человека.

– Первого мая, козел, – поправил меня чей-то суровый голос из толпы.

– Ну да, то есть Первого мая… – в некотором смятении поправился и я, вслушиваясь в певучее лопотание переводчика и начиная ощущать уже неведомое мне доселе чувство духовного смятения.

На меня смотрели проницательные, но добрые глаза Вождя, и глаза соратников его, немного строгие, однако тоже добрые, почти ласковые. Один из кубинцев мне особенно приглянулся. Он имел огромную русую бороду «лопатой», чистые, как детство, голубые глаза и ласково добродушную улыбку сенбернара. По всему чувствовалось, что это и есть настоящий революционный романтик, хотя впоследствии Лейбман убеждал меня на примере своих многочисленных знакомых, что такой облик обыкновенно присущ инфантильным идиотам.

– Ну, а вы? Где вы были сегодня вечером? – спросил меня товарищ Кастро.

И в эту минуту, в это незабываемо-прекрасное, воистину упоительное мгновение, стоя рядом с замечательными людьми, целиком посвятившими свои жизни делу борьбы за освобождение своего народа от ненавистного ига американского империализма и местной коррумпированной олигархии, всеми фибрами молодой души ощутил я вдруг всю бездонность моего собственного прозябания в этом прекрасном и яростном мире, всю уничижительную постыдность помыслов моих и омерзительность тайных грез…

Почему-то вспомнилось мне опухшее свинообразное лицо Фадея и нос Лейбмана-папаши, с вопиющей очевидностью свидетельствующий о порочных наклонностях его владельца. И мне стало так горько и обидно, что только ценой нечеловеческих усилий воли заставил я себя, как некогда славный Маресьев, проглотить всю эту дрянь, а не броситься на широкую грудь вождя, чтобы извергнуть ее там вместе с потоком всеочищающих слез чистосердечного раскаяния.

«Какая же все-таки отрава этот «Солнцедар», – испуганной кошкой метнулась в моем воспаленном мозгу банальная до очевидности мысль, – или подмешали они в него чего?» И, сделав судорожный глоток живительного весеннего воздуха, я ответил уверенно и гордо:

– В кино я был, фильм смотрел о кубинской революции. Спасибо вам, товарищ Фидель Кастро.

Кубинцы еще радостнее закивали головами, Кастро еще раз дружески стиснул мою руку, переводчик сказал: «До свидания» и еще что-то обнадеживающее, и я ответил в том же духе… И вот уже они тронулись дальше и идут: уверенно, бодро, раскованно, улыбаясь и переговариваясь о чем-то на своем певучем языке.

– «Уходят!» – как молния сверкнула в моей голове шальная мысль. И было похоже, что не только у меня одного, но и у Лейбмана, и у остальных присутствующих. Потому что, не сговариваясь, интуитивно, как стая, повинуясь одному лишь звериному зову сердца – «Догнать!», бросились мы вслед за ними.

Уже на середине затемненной Манежной площади вокруг Кастро и его группы образовалась толпа человек в двести-триста, которая, сбившись в плотное полукольцо, молча, но непреклонно двигалась вместе с ними в направлении расцвеченной огнями иллюминации гостиницы «Москва». Шедшие навстречу многочисленные праздношатающиеся, сначала с удивлением приглядывались к нашему шествию, а затем меняли свое направление и вливались в толпу.

Иду.

А навстречу идут идиоты

идиот бородатый

идиот безбородый

идиот ноздреватый

идиот большеротый

идиот угловатый…[109]

Ритм и темп этому молчаливому шествию задавали кубинцы. Сам же Кастро, оказавшись вдруг по воле провидения вожаком чужеродного племени, сразу же вошел в свою новую роль и играл ее с упоением. Как истинный профессионал-революционер он вел нас из мрака бытия к светящимся вдали огням неведомого мира, не обращая ни малейшего внимания на то, что творится за его спиной – в самой толще народных масс. А там-то дела обстояли куда как непросто.

В первых рядах толпы, на почтительном, но достаточном для оперативного маневра расстоянии, шли коренастые «дяди» с суровыми сосредоточенными лицами, одетые в темные добротные плащи, и до неприличия трезвые. Другие, подобного им вида личности, диффузно распределялись в отдельных «стратегических» точках – для непосредственной работы в массах. По-видимому, ими получено было оперативное задание: поубавить боевой задор и разжижить и ослабить напор толпы – «чтобы не ломились, как бараны, стеной», а, по-возможности, и рассеять ее.

Если с первой оперативно-тактической задачей справляться «дядям» кое-как удавалось – за счет постоянного притока новых подельников, то вторая оказалась им явно не по плечу. Сработал механизм «снежного кома»: прибытие энергичных личностей в штатском возбуждало любопытство гуляющих по всему периметру огромной площади людей. Стекаясь со всех сторон, они тут же вливались в толпу, от чего она с устрашающей быстротой разбухала и перла в разные стороны, как тесто на дрожжах.

На лицо был конфликт стихии народной вольницы с всеорганизующим началом государственного охранительства. Никакие увещевания, призывы «знать совесть», напоминания о гражданском долге, сознательности и советском патриотизме не действовали. Своей импульсивно-мальчишеской выходкой Кастро, желая того или нет, стимулировал то, что Юнг определял как коллективное бессознательное, в данном случае – привычную тягу русских людей к кучкованию по любому поводу.

– Ну что вы все претесь-то, пихаетесь! Человеку отдохнуть надо, оглядеться. Мало он вам каждый день речи говорит! Вышел себе воздухом подышать, прогуляться с товарищами немного, иллюминацию посмотреть, празднику порадоваться… А вы тут под ногами путаетесь, как остолопы несознательные, мешаете. Расходились бы лучше по домам. Скоро уж ночь на дворе будет. Посидели бы за столом, покушали бы чего… – все время уныло бубнил бодро семенящий рядом со мной в каких-то чудной формы огромных ботинках немолодой сутуловатый «дядя» в шляпе. Непрерывный скулеж его сбивал с ритма и действовал на нервы, даже благодушный Лейбман начинал закипать.

Наконец-таки наше шествие достигло какой-то смутной цели. Впереди засветилось тысячами ярких огней здание гостиницы «Москва», а вокруг – человеческое море из движущихся со всех сторон и во всех направлениях бурливых людских потоков. Радостная картина народного праздника оживила загрустившие было сердца, отчего возникла небольшая давка. «Дядю»-брюзгу как бы невзначай резко толкнули, и когда он упал, с треском ударившись головой о металлическую стойку ограждения, прошлись по нему легонько ногами. Минутой позже, каким-то боковым зрением увидел я, что ему все-таки удалось подняться и он, сильно шатаясь, влился в кипящее месиво толпы.

На углу гостиницы и метро, работающего только на вход, Кастро и его группа оказались плотно зажатыми внутри кольцевидного вихря, образовавшегося путем столкновения пестрых потоков людских масс, движущихся в разные стороны.

Весть о том, что «Кастро среди нас» распространялась со скоростью звука, вызывая бурю восторгов. Народ вопил и стенал: «Речь! Речь!»

Рядом со мной неожиданно вынырнул Саша Лейбман в компании с субъектом в разодранной до пупа рубахе, с бутылкой в руке и двумя сильно помятыми размалеванными «кисками» в придачу.

«Знакомься, старик, это Жорик с Ильинки», – порадовал он меня. Жорик, однако, о новых знакомствах не помышлял. Почувствовав внезапно необычайную слабость в ногах, он потерял устойчивость и повис на своих «кисках», отчаянно мотая кудлатой башкой и вопия осипшим воющим голосом: «Фе-е-е-дя, ре-е-е-чь!»

В сторону посланцев острова Свободы летели цветы, красные банты и еще какие-то безобидные мелкие предметы. Швыряние пустыми бутылками пресекалось оперативниками на корню, быстро и решительно.

Группа кубинцев уже не излучала бодрость и революционный оптимизм, а выглядела довольно-таки помятой и явно испуганной.

Идиоты – честные как лопаты

Идиоты – ясные как плакаты

Идиоты хорошие в общем ребята

Да только идти среди них жутковато.

И только один Фидель оставался царственно невозмутим. С высоты своего богатырского роста он величественно озирал бушующее людское море. Периодически, в ответ на вой толпы, с грациозным величием взмахивал он руками, приветствуя ликующие массы, но при этом с неукротимой настойчивостью, как ледокол среди торосов, продвигался вперед – к главному входу гостиницы, таща за собой, как на буксире, ополоумевших боевых соратников.

И вот уже цель достигнута: огромные двери гостиницы на секунду приоткрылись, пропуская дорогих гостей, и сразу же сурово сомкнулись за их взмокшими спинами. Героический проход «от ворот и до ворот» завершился очередным триумфом Фиделя.

Но один несчастный кубинец оказался вне пределов «тихой гавани». Он случайно отстал от своих на несколько шагов и неумолимые двери захлопнулись буквально перед его носом. В эту минуту ревущая толпа сомкнулась, и он забился в ней, как рыба в садке, задыхаясь в тисках дружественных объятий. И тогда, потеряв последнюю надежду, покинутый на произвол судьбы любимым вождем и товарищами по классовой борьбе, начал он отчаянно драться, отстаивая свою молодую жизнь. Он лупил кулаками по воспаленным восторгом мордам, плевал в налитые кровью глаза, дробил стальные яйца и каменные груди советских братьев и сестер коваными подошвами своих армейских ботинок.

На какую-то долю секунды народ оцепенел, скорее от изумления, – экая прыть! – чем от боли. И в этот момент двери вновь приоткрылись и кубинец, издав торжествующий рык, нырнул в образовавшуюся щель головой вперед в затяжном смертельном прыжке избавления.

Сквозь стеклянные двери было видно, как Кастро важно расхаживает по холлу гостиницы с протянутой рукой и отвечает на приветствия местных постояльцев. Затем всю группу «бравых» кубинцев повели куда-то в глубь и представление, казалось бы, на этом закончилось. Однако всезнайка Лейбман с многозначительным видом дернул меня за рукав и просипел:

– Тут, за углом, напротив музея Ленина, другой вход есть, «Гранд Отель» называется. Я тебе точно говорю, они из этого места выпадать будут, больше неоткуда. Давай, рванем туда скорей.

И мы рванули туда – к дверям «Гранд отеля», где уже торчало с полсотни человек – таких же смышленых, любознательных, жаждущих приобщиться к «чуду явления», как и мы. И оно, это чудо, не заставило себя долго ждать.

Фидель Кастро явился народу, как величественный, но при этом в доску свой, родной, человеколюбивый вождь. В петлице его военного френча уже красовался цветок, лицо светилось лучезарной улыбкой, гордо посаженная голова непрестанно дергалась в разные стороны, выражая тем самым крайнюю степень одобрения и одновременно признательность за теплую встречу. Постояв таким образом немного на лестнице, он, как дирижер большого симфонического оркестра, приветствовал собравшихся широким поощрительным взмахом руки. Мы тут же начали дружно орать на разные голоса, что есть мочи: «Ура! Речь! Речь!»

Но к тротуару уже катили черные «Чайки». Кастро быстро, однако, не роняя ни улыбки, ни достоинства, спустился по лестнице и запрыгнул в первую машину. За ним бегом устремились боевые соратники, которые, потеряв, по-видимому, последнюю способность соображать, спотыкаясь и отталкивая друг друга, полезли все в одну и туже машину – поближе к своему вождю – и набились в нее, как сельди в бочке.

Так пусть же умру за мечту идиота

с блаженной улыбкою идиота

Машина медленно тронулась, за ней поспешили пустые «Чайки», и только в последней машине, словно копируя кубинских товарищей, сидели друг у друга на головах славные «дядьки» из КГБ.

Моя история особого впечатления на Ирину Петровну Дега не произвела.

– Это не артистизм, точнее артистизм особого рода, «вождизм», если хотите, – почему-то раздражаясь, выговаривала она мне. – Молодой он был тогда, должен был себя показать. К тому же они, «латины», особенно любят покрасоваться, свое мужское «эго» таким вот образом утвердить.

Вася Ситников, наоборот, с большим энтузиазмом мой рассказ воспринял:

– Вот, сукин кот! Жаль, что меня там не было, я бы уж ему сказал!

– Ну, а что бы вы такое сказали, Василий Яковлевич?

– Это как понимать? Что в голове бы вскипело, то и сказал.

«Распояшься хоть к концу-то жизни! Не ставь себе воробушки-цели… Позволь себе сумасшедшую выходку – изруби топором всю мебель и опустоши комнату для своих картин».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Глава 11. Застолье

Мы прилично сидим, вечеряем за круглым столом под разлапистой елью. Закуска выставлена обильная, обязывающая к вниманию, а под нее и разговор идет соответствующий – добрый, умиротворенный, все больше о чудесах. Тут я вновь поведал свою историю «про Кастро».

Немухину, который принес себе бидон кваса и пил его с важным видом человека, осознавшего порочную пагубность своих низменных страстей, но, тем не менее, не осуждающего их проявление в других, история эта показалась банальной.

– Подумаешь, – сказал он строго, – экая невидаль – вышел на улицу и на Кастро напоролся. Такое в нашей действительности все время происходит. Удивительное рядом. Я, например, когда злоупотреблял, как ни выскочу за бутылкой, то обязательно или кого-нибудь встречу, или в какую историю вляпаюсь. Один раз чуть под слона не попал.

Откуда, по-твоему, в Москве да еще в конце ноября слон мог появиться? Ответ прост: в этот день цирк «Шапито» на другое место переезжал. Вот что значит судьбоносная частность! Из них вся наша жизнь и лепится.

И товарищ Фидель в этом смысле ничем от слона не отличается. Другое дело, что ты лично насосался такой гадости, как «Солнцедар». Вот он тебе и привиделся, а могло и чего похуже случиться, организм-то у тебя тогда был молодой, неокрепший. Кстати, оркестровка события этого у тебя очень уж старомодно звучит, как в «Борисе Годунове»: народ толпою и царь посереди. Только вот сигару он при народе зря курил, царю такое не к лицу. А тебе надо было «по сценарию» спросить: почему до сих пор на коробках с гаванскими сигарами портрет дорогого товарища Кастро не увековечен? У тебя, мол, уже и макет готов.

За такую «наводку» могла бы вся твоя жизнь воссиять, как когда-то у Иосифа Флавия. Действительность надо в сюрреалистическом ключе строить, а у тебя все в лучах «Солнцедара» преломилось. Это для русского человека не только не оригинально, а, напротив, до тошноты обыденно. Потому шанс ты свой упустил, а мог бы и в «народные художники Кубинской ССР» выбиться.

Я несколько обиделся. Почему Немухину сразу же захотелось перелопатить да видоизменить мою историю. Ведь она – факт, а факты искажать грешно. Потомки не простят. Впрочем, я давно подметил, что Немухину интересны бывают лишь истории в его собственном изложении. Он собирал их отовсюду, тщательно обрабатывал и в форме коротких рассказов весьма артистично представлял на людях.

А вот художник Алексей Тяпушкин к моему рассказу о встрече с Фиделем отнесся уважительно и с большим пониманием сложившуюся в нем диспозицию и характеры для себя представил.

– Чувствуется по всему, что Кастро этот – мужик не из робкого десятка. Наш народец-то, когда в толпе ломятся да все нажратые сильно, очень даже серьезно смотрится, вполне струхнуть можно. Особенно чужому человеку, с непривычки. Это, брат, дело нешуточное – вот так, запросто, на толпу переть.

Мнение Тяпушкина звучало авторитетно. Сам он был мужик крупный, жилистый и чувствовалось, что физически сильный и в таких делах понимающий. Вдобавок ко всему – настоящий Герой Советского Союза. Это выглядело вызывающе и забавно: художник-абстракционист, Герой Советского Союза, член правления МОСХ, непременный участник выставок неофициального искусства. Впрочем, Тяпушкин геройством щеголять не любил, звезду никогда зря не нацеплял и вообще на эту тему старался не говорить.

Работал он в каком-то художественном комбинате, «мазал» там для колхозов и совхозов пестренькую предметную живопись, а вот дома, в мастерской своей, делал крутые абстракции, со всякими фактурными ухищрениями – мог гайку или же болт здоровый в картину заделать. И удавалось это ему очень ловко.

Родился Тяпушкин где-то на Севере, в бедной деревушке. Про детство свое ничего интересного не вспоминал, кроме голодухи. До того он от нее мучился, что если помирал очередной его братишка или сестренка, то он не плакал, а радовался – ему тогда хлеба больше перепадало. Жизнь Тяпушкина потрепала круто, но на характере его это внешне мало сказалось. Мужик он был веселый и остроумный. Злоупотреблял спиртным, конечно, но не до безобразия. В мастерской у него висел большой плакат «Здесь не пьют», а под ним задорный стих: «Раз, два, три, четыре, пять, кто не пил здесь – значит блядь!» И подписи: человек тридцать насчитать было можно.

И вот, когда мы с ним эту историю про Кастро обмусоливали, да еще выпили водочки, он вдруг разгорячился.

– Понимаешь, я вот сам, лично, за что Героя получил? – не помню. То есть, конечно, знаю «за что» и помню многое, но не в деталях, и как дело обстояло в мельчайших подробностях его, сказать не могу. И когда меня командование спрашивало: «Как это вы сумели один столько танков подбить?» – я им честно отвечал, что не знаю, потому что не помню ничего. С фактической стороны было так: наша батарея в резерве числилась, когда немцы на прорыв пошли. Смотрим мы, мать честная, а на нас танков пятнадцать или двадцать, сейчас уж не скажу точно сколько, идет.

Потом в штабе для красоты, может, чего и приписали, но что перли они круто – этот факт я запомнил на всю жизнь. Деваться нам было некуда: ни убежать, ни спрятаться. В общем, конец пришел. Как-то раз тут Веня Ерофеев съехидничал: Худшая, мол, из дурных привычек – решаться на подвиг, в котором больше вежливости, чем сострадания.

Так вот: ни на какой подвиг мы не решались, даже в те — суперкритические! – мгновения, когда гражданские обстоятельства побуждали нас действовать очертя голову. Просто начали мы их лупить почем зря – от безнадеги и отчаяния. Когда же я соображать стал маленько, то вижу такую картину: товарищи мои все сплошь убитые лежат, из трех орудий два покалечено. И нету ни немцев, ни птичек, ни солнышка, ни кустиков, ни травки, ни тишины, а только пыль, дым, вихри огненные да черная копоть… И еще рев стоит жуткий – это так в танках бензин горит. Словом, ощущаю я себя в каком-то ином мире – не то в аду, не то на другой планете.

Ну, а тут вскорости и наши подошли: и с танками, и с пехотой. Они, муды грешные, проворонили фрицев, и если бы не батарея наша, то те им такого бы задали пфеферу! Вот уж воистину: Имейте мужество быть ротозеями!

Позже мне объяснили, что, похоже, я чуть ли не один на батарее кувыркался: и заряжал, и наводил, и стрелял. Может, это они для пущей важности, чтобы отчетность мраморней выглядела, все геройство на меня одного повесили, остальных-то поубивало? Бог его знает!

Я сейчас о другом толкую. Куда ни кинь, а выходит, что в этот самый, безвыходный «час Х», сумел я каким-то образом все рассчитать, и действовал без осечки. То же и Кастро твой. Он, думаю я, по наитию действовал. Обстановочка была крутая. Ну, не вызывать же пожарников, толпу брандспойтами разгонять! Потом на весь мир ославят. Надо было как-то выкручиваться… Вот он и пошарил у себя в подсознании, оттуда и вся его художественная самодеятельность. А барбудос его, это явно шваль одна, ничего не стоящие в деле люди.

От крутого наката фронтовых воспоминаний и теплой водочки Тяпушкина, как говорится, увело и он, вдруг отключившись, казалось, забыл про меня и стал смолить одну папиросу за другой. Затем, так же внезапно «включившись», выпалил, скороговоркой и немного нараспев, отирая слезящиеся из-под туго набрякших мешков глаза:

– Герменевтические усилия занимают чрезвычайно важное место в том, что составляет путь гносиса.

– Ого! Ты прямо как Игнатьев изъясняться стал – в витиеватых муках тернистого слова.

– Ну и что? По мне так звучит вполне благозвучно и совсем не исключено, что отражает существо дела, хотя, согласен, и замысловато. Не помню, кто тут у меня третьего дня витийствовал, может, даже и Игнатьев – тогда вот эти слова мне замечательные в душу и запали. И чего только в эту душу не лезет! Совсем дурной стал. Если надо путное что запомнить – не могу, а вот всякая звездная гниль оседает.

Тогда у нас еще разговор об «Исаиче» шел – какой он герой. И рассказывали историйку поучительную про некую дамочку, назовем ее Марья Петровна для простоты – его знакомую хорошую, восторженную почитательницу таланта и тому подобное. Работала она в их писательской организации и была чем-то вроде администратора. В тот день, когда там крупная разборка возмутительного по всем статьям поведения тов. Солженицына шла, приставлена она была к вахтерам – за дверьми следить. Не дай Бог он сам заявится и скандал, как по его характеру склочному водится, затеет.

«Исаич», конечно же, про заседание это пронюхал и туда рванул – пенделей им всем навешать. А в дверях Марья Петровна на страже стоит, не пущает. «Александр Исаевич, – говорит, – простите великодушно, не могу вас впустить – уволят меня. И куда я тогда с двумя-то детьми денусь?» И все в таком духе: плачет, но не впускает.

А он ей говорит, ласково так, увещевательно: «Дорогая Марья Петровна, я вполне понимаю ваше положение и, поверьте, не хочу ничем вам навредить. Но пустите меня под честное слово. Я только одним глазком взгляну, в щелочку, выясню для себя, кто там кашу всю варит, и назад. Они не заметят ничего. Мне же понятней будет, как и с кем конкретно из этой банды бороться дальше за наше святое дело».

Поддалась Марья Петровна, впустила его, а он прямиком да в зал, и там такого шороху навел, что потом все «голоса» неделю стонали от радости. А Марью Петровну от должности отстранили, а затем и вовсе выперли как определенно неблагонадежную особу. Теперь она без работы мается.

Народец, что у меня тогда был, на эту историю реагировал радостно. Вот, мол, какой «Исаий» борец крутой, прорвался все-таки, несмотря ни на что. Ну и, конечно, тут дискуссия развернулась: кто есть наибольший гад? Горячились все очень… Только у меня, в голове моей непутевой, вопросик один засел, и скребет все, скребет…

Скажи мне на милость, он этот прорыв героический свой по наитию совершал, в художественном, так сказать, упоении? Действительно хотел только сквозь щелочку поглядеть, да не удержался. Увидел их свиные рыла и попер? Или же это такое ницшеанство неосознанное? Ну что ему эта тетка, когда сам он – гениальный страдатель за весь народ русский. Вот он про нее и забыл в тот же момент, как прорвался. Ведь там, на горизонте, для него – Александра Солженицына! – солнце великой битвы воссияло! Ну а ты-то, как думаешь?

– В такой постановке однозначно ответить не берусь: может, и то и другое вместе, одновременно реализовалось. Черт его знает! Мне порой кажется, что все это капризы подсознания. Игнатьев, например, утверждает, что мифоритуалъный сценарий жизни человека оказывается отраженным в его космическом коде.

– Да-а, брат, круто сказано, надо запомнить. Ты мне, кстати, билетиков трамвайных обещал насобирать. Чего не несешь? Я одну картинку сейчас обмозговываю, если пойдет, то их обязательно в нее вклею.

– Сейчас время плохое, сыро очень, потому и билетики в трамваях некачественные пошли. Ты уж потерпи немного, как морозец приударит, я и насобираю.

– Что правда, то правда, а ноябрь в Москве – неуютный месяц, мерзопакостный, можно даже сказать. Ни дождь, ни снег, а все какое-то маслянисто-серое месиво вокруг – и в воздухе, и под ногами. Для человека с холерическим темпераментом жизнь кажется совсем пропащей. Я вот, наверное, так в ноябре и помру – от сырости да тоски этой сосущей.

Куда не зайдешь, всюду одна и та же картина под названием «Тошно мне, братцы! Ох, как тошно!» Даже «Русский чай» выглядит как приемная в морге. Один дядя Сережа чего стоит: угрюмый, как сыч, смотрит злобно и весь синюшной белизной отливает. Ну вылитый тебе вампир-неудачник! И официантки ему подстать, всю обходительность свою да ласку женскую растеряли. Одна у них только злоба и подозрительность в ходу: «В кредит не наливаем». «И вообще: шли бы вы все…»

Все листья больше, все они хуже

Более черны более желты

Действуют сильнее на мое самочувствие

И пустые ветки и пустынные поля

Кто может знать – никто не знает

Может я последнее донашиваю пальто

И вчера в парикмахерской остались

Волосы которые не оценил никто[110]

Я Тяпушкину на все это выразил полную свою полную и безоговорочную солидарность. Меня самого в компании с Севой Лессигом не так давно из «Русского чая» хамским образом выставили – по причине нашего хронического безденежья и всеобщей осенней хандры. Сева тогда очень расстроился, поскольку написал новое гениальное стихотворение и им весьма гордился. При всяком удобном случае, т. е. застолье, он норовил его прочесть в компании понимающих людей и даже обсудить детали. А тут, надо же такому случиться, буквально в душу плюют.

Как холод на реке,

Как лунная дорога,

Я припаду к руке —

Вот даль моя, вот близь…[111]

Сева Лессиг был неопределенного возраста, но вполне молодой еще поэт. Худой, даже костлявый, с угловато-колючей внешностью средневекового тевтонца-аскета. По исконно русским архетипическим представлениям, бытующим в низовом народном сознании как отголоски кровавой славяно-германской тяжбы аж с эпохи Ливонских войн, лицом своим смахивал он на Кощея бессмертного. Порой, завидя его в темном коридоре, пожилые уборщицы в различных редакциях пугались и норовили тайком перекреститься.

Однако сам Лессиг нисколько не стеснялся своей неказистости, а, казалось, гордился ею, как явлением феноменального порядка. Он умело использовал ее, как подходящий фон, на котором можно было художественно представить свои многочисленные достоинства. К числу таковых относилась, в первую очередь, сама его прибалтийская субстанциональность, выражавшаяся в осторожной немногословности, холодном скепсисе, корректности, сдержанности в проявлениях душевных порывов, а также в умении пить культурно, хотя по временам и беспробудно.

В столицу прибыл он из Риги, что вызывало уважение, ибо по умолчанию Прибалтика воспринималась почти заграницей, а прибалты – загадочными иностранцами. И в Севе была некая загадочность, но отнюдь не заманчиво-притягательного рода. Тянулся за ним слушок, что, подвизаясь на поприще журналистики, он взял за обыкновение приходить в гости к своим рижским друзьям-товарищам не только с бутылкой, что было правильно, но и с магнитофоном, вызывавшем у хозяев законное подозрение. Поговаривали: мол, все, что по пьяни болтали его друзья, в том числе и «лишнее», – а лишним было все, что болтали! – внимательно изучалось затем товарищами из известного надзорного учреждения. Так оно было на самом деле, или являлось злостной сплетней коллег, завидовавших Севиной изобретательности на стезе «актуального репортажа», сказать трудно. К тому же в этой среде стучали многие, а уж обвиняли в сотрудничестве с «Гэбэ» буквально всех.

Особей женского пола нордическое безобразие внешности Севы возбуждало, а изысканность манер его и тактичность очаровывали и умиляли.

Стихи писал Сева романтические, добротно-изысканные и вполне тактичные, без «подробностей». Собратья по горлу полагали даже, что в лице Лессига мы имеем дело с поэтом философского склада ума, для которого подробность – это как бы трамплин для прыжка в поэтический космос.

– Склад ума – это хранилище или формообразование? – раздраженно вопрошал меня Игнатьев, который к философской поэзии относился несколько настороженно, а к самому Лессигу с явной неприязнью. – Что же касается его философии, то определить ее можно не более как «утробный пантеизм», да и то с большой натяжкой.

– Это почему же ты его так круто уничижаешь?

– Что значит уничижаешь? Я просто пытаюсь логически осмыслить творчество одного гения в контексте рецензии, написанной другим гением или собутыльником, что, впрочем, является понятием дополняющим, а не исключающим.

Над чистой землею, умытой дождем,

Надейся и верь!

Взлетаем с зарею и песню поем,

Надейся и верь!

Это никакая не философия, а чистой воды послепохмельный синдром. Тут тебе не до поэтизации подробностей жизни: когда поутру, после того как примешь маленько, колотун отпустил, весь мир сразу, словно огромная хрустальная рюмка, начинает многоцветьем переливаться, сверкать гранями, одним словом, радует глаз. И содержимое соответственно обнадеживает, ты уж мне поверь.

А на «складе» у него, видать, совсем даже не густо. Ни Бога, ни царя, одна только целокупная свежесть мировосприятия. Тьфу!

– Ты это, старик, зря. Он, Сева, уже во втором институте учится.

– Хочешь сказать, из второго выгоняют. Это вернее будет! И не по причине, заметь, философской неординарности, а как раз по самой что ни на есть ординарной причине – хронической лени. Ты вот лично как думаешь, он к какому направлению поэтическому больше тяготеет?

– Полагаю, что к акмеизму, продолжатель дела Гумилева и его товарищей по литературной борьбе. Свежесть мировосприятия, как ты сам признал, интерес к «натуре», ну и тому подобное… Это тебе не Холин или же Сапгир с их бытовухой да зубоскальством. Тут человек высоко парит, ему чего-то большого и светлого хочется.

И с нарожденьем новых лун,

Возникнет новая листва.

И снова все – канун, канун

И ожиданье торжества.

– Во-во, точно, слона мытого мечтает обрести. Он ведь из Питера, «дитя блокады», обожрался, бедняга, «поздним Пастернаком», вот его и развезло.

– Причем тут Пастернак, когда он у нас официальный протеже Арсения Тарковского, который и есть настоящий акмеист, затаившийся, прибитый, но все же – из той когорты мастер.

– Ага, еще один «крупный» философ от поэзии. Недаром ему было высочайшим повелением предложено стихи самого Вождя Народов в русском наречии воплотить. Да вот беда, тов. Сталин великим поэтом быть не хотел, он в Отцы Науки метил. И спецзадание отменили. Видишь, как бывает в жизни: тактическая скромность тов. Сталина помешала раскрыться скромному таланту поэта Тарковского. Не обломились ему вожделенные лавры с черной икрой в придачу. Так и зачах, бедняга, в «классической» безвестности.

И тут припомнился мне один литературный вечер в Московском Университете, на котором оказался я случайно вместе с Севой Лессигом. Объявлено было, что в Большой Коммунистической аудитории с чтением своих стихов выступят Арсений Тарковский, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский и еще кто-то из подобных им знаменитостей. Народу набежало чертова прорва, не продохнуть, буквально друг у друга на головах стояли.

Первым на сцену вышел Тарковский. Выглядел он для поэта совсем даже не импозантно, но приятно и благородно. Пожилой, изысканного вида седовласый джентльмен – эдакий реликт прошлого, причем настолько далекого и давно забытого, что уже и неинтересного. Читал свои стихи Тарковский нараспев, слова произносил отчетливо, строго, негромким, хорошо поставленным голосом. Дышать в аудитории было трудно, все обливались потом, и немного рокочущий старческий баритон Тарковского казался невыносимым занудством.

Если правду сказать, я по крови – домашний сверчок,

Заповедную песню пою над печною золой.

Аудитория медленно закипала, было ясно и ежу, что Тарковский всем смертельно надоел, и пора бы ему уже валить со сцены. Он и сам это вроде бы ощутил и начал вдруг церемонно благодарить и раскланиваться. Аудитория явно обрадовалась, но, подавив в себе жизнерадостный импульс молодеческого хамства, утешила его дружными аплодисментами.

Затем объявили, что Вознесенский не придет, и настала очередь Ахмадулиной, которая сидела тут же на сцене и, казалось, переживала за Тарковского.

Встряхнув красивой своей головой, она подошла к самому краю рампы и сразу «взяла» зал, обрушив на него горячие волны необузданной женской страстности. Голос ее, звенящий и переливающийся тягучими нежными полутонами, завораживал, а высокая грудь неудержимо рвалась наружу в порыве тантрического восторга и, когда она всплескивала руками, то казались они крыльями дивной сказочной птицы…

«Поэма экстаза!» – услышал я натуженный чей-то шепот.

Мы стояли с Лессигом на галерке, намертво сращенные друг с другом, как сиамские близнецы, и Сева при этом тихонечко стонал, причмокивал и, как придушенный, всхлипывал: «Какая женщина! Ты посмотри, какая женщина!» Она, играет, чарует, танцует и поет!

Зал, задыхаясь, млел в потогонной атмосфере поэтического оргазма. Казалось, что и Сева вот-вот кончит, и не исключено, что на меня. И верно, когда мы уже вышли на улицу, почувствовал я на плече у себя неуютную сырость – это он в упоении обслюнявил-таки мне пиджак.

Время было совсем еще не позднее, и мы пешком направились в сторону Кировской, чтобы размяться да поостыть. По дороге Сева окончательно пришел в себя и, спустившись с небес на землю, вступил на стезю житейского прагматизма. Посредством нехитрых вычислений он сумел установить, что наша наличность не может по нынешним подлым временам служить основой для долговременного пребывания в «Русском чае», а потому предложил зайти к Ситникову, чтобы хоть как-то время убить.

Рыбий темперамент его, разбуженный всплеском поэтических страстей, теперь давал о себе знать приливами желчи. Раздосадованный своей финансовой несостоятельностью, Сева впал в обличительство, объектом для которого служила моя собственная персона. И соль, видите ли, я на него третьего дня просыпал. И по неуклюжести моей врожденной его девицу вином облил. И говорю, мол, я слишком громко и чересчур много. И информации от меня нуль с палочкой! И чего тогда, спрашивается, выступать, другие ведь тоже не говном единым питаются, есть что сказать… И еще что-то в том же духе.

Все грехи мои злобно-скрипучим голосом отсчитал. И по всему чувствовалось: не приемлет его душа моей особы, ну никак не приемлет.

А когда терпение мое истощилось, решил я было послать его на х…, то тут уже подошли мы к Васиному дому. У самого парадного Сева как-то попритих, точно выдохся, а придя в мастерскую, и вовсе стушевался. Обретя обычную для него молчаливую корректность, забился он в угол и присох там как богомол. Всем своим видом демонстрировал он присутствующим, что, мол, является человеком достойным, а посему требует к себе соответствующего обращения.

В мастерской у Ситникова уже были гости. За столом сидели двое мужчин. Один из них, незнакомый мне человек средних лет в очках с толстыми стеклами, имел несколько странноватый вид, поскольку был облачен в добротный костюм и при галстуке. Его визави – молодой белобрысый человек с опухшим лицом, сильно смахивающим на фотографическое изображение больного Велимира Хлебникова, словно для контраста щеголял грязно-серым свитером грубой вязки.

Молодой человек был мне известен по «Русскому чаю» как Алеша Казаков. В интеллектуальных беседах он всегда подчеркивал, что очень гордится своей «чисто арийской» внешностью, в особенности черепом. Якобы эта часть его тщедушного тела по своим краниометрическим характеристикам соответствовала лучшим стандартам, предложенным в известное время для выделения особей сей мифической, но замечательной во всех отношениях расы. Особенного внимания удостаивалась шишка, растущая у Казакова на затылочной стороне черепа. Она-то и была «sancta sanctorum» его арийства. Он охотно, и не только в состоянии подпития, давал возможность всем желающим ощупать свою голову на предмет оценки степени ее бугристости, а также для ознакомления со «святая святых» – своей чудесной шишкой.

Гуков за глаза обзывал Казакова «шизофреником», объясняя при этом, что необычайная шишковатость его черепа как раз и свидетельствует об остроте заболевания. Причина неприязни крылась в прижимистости Казакова, который, нигде не работая, жил впроголодь, пил только «на халяву», долги не возвращал, а когда разживался деньжатами, то не спешил угостить товарищей.

Не из «страха ради иудейска» – в прямом смысле, а по причинам расовой гордости и величия арийской души вел Казаков свои доверительные френологические беседы лишь с лицами выраженно славянского происхождения, разумно избегая привлекать к разговору инородцев. Но в один несчастный день дал таки промашку.

Подначил его все тот же Гуков. Пригласил как-бы невзначай подсесть к нему за столик, где обхаживал он случайных собутыльников армян. Желая отплатить за угощение интеллектуальной беседой, рассказал Гуков собутыльникам про Валерия Брюсова – знаменитейшего символиста, поэта мрамора и бронзы, эстета и мистика, ставшего впоследствии родоначальником «русской литературной Ленинианы» и даже членом РКП(б).

– Валерий Яковлевич Брюсов был человек высочайшей культуры. И что интересно – жидов на дух не переносил, а армян очень уважал, и даже выпустил в свет антологию армянской поэзии на русском языке. С тех пор воссияла звезда армянской культуры на русском небосклоне, а сам Брюсов был удостоен звания «народного поэта Армении». Во как!

При этом, естественно, о своем собственном твердом убеждении, что армяне по степени вредности для русских второй после евреев народ будут, Гуков скромно умалчивал.

Выпивка была в изобилии, польщенные неожиданным признанием их национального гения слушатели восторженно млели, и Алеша Казаков, утеряв свою обычную бдительность, встрял в разговор. С первых же слов он, что называется, взял быка за рога:

– Господу было угодно сделать Православие, главным приверженцем которого является русский народ, оплотом духовной борьбы с антихристианской религией «тайны беззакония». Это для нас огромная честь и милость Божия! Главным инструментом «тайны беззакония» на земле после Богоубийства стал еврейский народ, избравший себе новым «отцом» сатану и повязавший себя клятвой «Кровь его на нас и детях наших».

Вот почему любое еврейство, даже не придерживающееся иудаизма, но не отрекшееся от сатаны и не спасшееся от него в Православие, остается разрушительным инструментом в самых разных областях жизни. Об этом говорил еще св. Кирилл Александрийский: «Жиды – суть видимые бесы». В XX веке это в разной форме признавали такие мыслители, как о. Павел Флоренский – он, кстати, армянских кровей был человек. Или же вот Александр Федорович Лосев – наш великий современник…

Затем Казаков перешел к френологии и стал разглагольствовать о различиях в конституции черепов.

Пока Казаков поносил еврейскую бесовщину, армяне выглядели вполне довольными, но вот планетарные идеи Казакова пришлись им не по душе. Из-за явной неполноты арийства и по свойственной их натуре коварству затеяли они на эту тему спор и ловко втянули в него сидящую за соседним столиком компанию, в которой верховодил известный своей импозантностью завсегдатай «Русского чая» по имени Яша Мондшайн.

Мондшайн был человек неинтеллектуальный, темперамент имел буйный, а характер драчливый. Периодически затевал он в «Русском чае» шумные разборки, главным образом из-за девиц, коих имел обыкновенно в количествах, превышающих пределы разумного. Однако бесед на отвлеченные темы он избегал и к искусству был равнодушен.

Про него рассказывали множество чудных историй, которыми сам он явно гордился, как венценосным обрамлением похотливой своей незаурядности.

Так, например, завел он себе собачку, ирландского сеттера – существо изысканной красоты, но добрейшее до неприличия. И когда выгуливал он своего пса, то на него набрасывался какой-то злющий дог и пару раз даже здорово покусал ни за что ни про что.

Мондшайн обратился к хозяину этого дога: мол, если собака у тебя такая свирепая, то ее в наморднике надо выводить или же где-нибудь в другом месте одну выгуливать. Хозяин дога на это порекомендовал ему упрятать в намордник свою собственную рожу, а еще лучше, отправить ее в Израиль – для увеселения коренного арабского населения.

Учитывая наличие у данного гражданина столь милой собачки, напрямую выяснять с ним отношения Мондшайн не стал. Но, завидя как-то, что подлый обидчик специально прохаживается с собакой поблизости от его подъезда, вышел он на балкон и, недолго думая, стрельнул в дога из охотничьего ружья. Собака не пострадала, но выгуливать ее стали в другом месте.

И вот дернул же черт Алешу Казакова, чтобы именно с ним связаться!

– Давай, – предложил он, – поспорим на бутылку, что моя голова по-арийски бугриста, а твоя, как семита, напротив, до омерзения гладкая.

Мондшайн, конечно, закипел, но драться не полез. Алеша был человек тихий и говорил всегда достаточно отвлеченно, как и подобает интеллектуалу, а бить хилого человека только за идеи, пускай в основе своей и подлые, казалось Яше неудобным. И еще: сама идея показалась ему занимательной! Потому, поартачившись немного, согласился Мондшайн на сравнительное ощупывание своей непутевой башки.

Френологический эксперимент этот очень взволновал всех присутствующих. Срочно составили комиссию из людей на вид солидных и почти трезвых, и начали щупать. В результате оказалось, что несмотря на постоянные драки и падения с мотоцикла, бугров на голове у Мондшайна явно меньше, чем у Алеши, а вот «замечательная» шишка есть, почти на том же месте, и заметно крупнее.

Против выводов науки невозможно устоять. Похоже было, что Казакова вот-вот кондрашка хватит. Он побледнел, скукожился и застыл с перекошенным лицом.

Тут начались жаркие споры – ставить Алеше бутылку или нет? Особенно усердствовал Гуков, предложивший в подтверждение данного требования оригинальный доказательный тезис – «у всех придурков одинаковые черепа». Этим он как бы отмежевывался от поддержки Мондшайна, но, одновременно, не боясь схлопотать по морде, получал реальную возможность участвовать в распитии выигранной тем бутылки.

В пылу охватившей все кафе дискуссии народ стал друг у друга по головам шарить, открывая по ходу дела все новые и новые, захватывающие в познавательном отношении краниометрические подробности. Шум стоял невообразимый, как в обезьяннике, и про несчастного Казакова напрочь забыли. А он, оклемавшись, не захотел больше участвовать в подобном «антинаучном» безобразии и, брезгливо понаблюдав немного за происходящим, потихонечку смылся.

Сейчас, сидя в мастерской у Ситникова, имел Алеша вид сосредоточенный, но благодушный и даже довольный. Он весь превратился в слух, внимая тому, что вещает незнакомец в очках, словно надеясь из речений этих выудить для себя нечто исключительно ценное. И улыбка познанья светилась на его бледном, с легким синюшным отливом челе.

По всему чувствовалось, что представление картин закончилось и идет обычная в таких случаях беседа, причем основным собеседником является незнакомец, которого мы своим появлением оборвали на полуслове.

Сам Ситников казался рассеянным. Видно было, что он не только по обыкновению своему возбужден, но даже и озлоблен. Не то сбежала сожительница его – молодая пронырливая стервоза и по совместительству, в «традициях Фалька», ученица, прихватив с собой работы мэтра, и кое-что из антиквариата, не то живот болел или же ноябрь замучил, не то все разом навалилось – Бог его разберет, а только метался он по мастерской, как блудный сын в отчем доме, словно все места себе не мог сыскать.

Однако ж разговор Ситников поддерживал, причем в непривычном для него «окультуренном» стиле. Видно было, что из одного только уважения к очкастому собеседнику старается он себя держать в рамках солидной любезности. Но тут, как на грех, мы заявились и он сорвался.

– Ну, с чем пожаловали, гости дорогие? Вы, Сева, что-то нынче хмурый будете, никак из института выперли? Давно пора! Государство вас за бесплатно, из сострадания одного, потому что чухна детдомовская, учит. А вы? Благодарности-то никакой, последнюю копейку народную и ту норовите пропить. И чему учить-то вас? Вы, известное дело, с младенчества уже ученый, от непомерного ума аж всего перекосило! Нучего, скажите на милость, пришли вы ко мне?

– Позвольте, Василий Яковлевич, – сказал Сева с достоинством, хотя и несколько обиженным тоном, – вы всегда сами любезно так приглашали: заходите запросто, когда время будет, картины новые смотреть. Вот мы и пришли. Прослышали, что вы работаете, не покладая рук, как Господь Адаму вменил, и пришли. Хотелось бы на картины ваши новые взглянуть, с вашего позволения, конечно.

– Ах, вот оно что! Творчество мое горемычное вас интересует. Это хорошо, да вот только показать мне вам особо нечего. Которую неделю с портретом Волоха мудохаюсь. Знаете ведь личность эту популярную, небось, в приятелях его и состоите? Меня уже от его жидовской морды прыщавой тошнит, по ночам блевать в сортир бегаю, а делать нечего – взялся за гуж, надо осилить. Да ведь их гадов разве осилишь!

И тут Ситникова словно прорвало: и хитрожопость еврейская его непомерно угнетает, и расчетливость их змеиная, и вездесущесть, и все, все, все… нету мочи больше!

– Все искусствоведы, равно как и врачи, – непременно из евреев будут; и царя-батюшку с царицею – это они уделали; и Царя Небесного с Царицею они не чтут; и как пиявы они на чистом теле искусства русского – никаким говном их теперь оттуда не выведешь; и как надуть кого – они первые, а как за картину платить – копейки лишней не выдоишь; и как только их земля-матушка носит; и прочее, прочее… в том же духе.

Накипело, видать, на душе у него, и все претензии свои к народу Божьему поспешил он, как библейский Иов, в одночасье выплакать: авось полегчает.

По мере сгущения напряженности речевого потока в Васином монологе Алеша Казаков со всепонимающей улыбочкой одобрительно кивал головой, пытаясь одновременно взглядом не только уловить выражение лица гражданина в очках, но и как бы призывая его самому вступить в дискуссию, сказать свое веское слово по сему животрепещущему вопросу. Однако незнакомец молчал.

Сева же Лессиг, как человек осторожный и зависимый, такого рода крайностей не любил, а посему решил было, на всякий случай, за евреев вступиться. К тому же его раздражали гримасы Казакова и то, что тот непрестанно елозя задницей по лавке, толкался, нарушая тем самым чеканную статичность его, Севы, немногословия.

– И чего это вас, Василий Яковлевич, сегодня так на евреях развезло? Мы из деликатности о присутствующих говорить не будем, – тут он злобно взглянул на Казакова и отодвинулся от него подальше, на самый край стола, – так уж, к несчастью, воспитаны, однако, – и Сева, тяжело вздохнув, поскреб себе щеку, – если вы на русских-то удосужитесь посмотреть с вниманием, так просто остекленеете! Чего далеко ходить, возьмем, к примеру, соседа вашего, которого вы за глаза «Ваня-гэбист» зовете. Этот уж точно любым трем евреям сто очков даст! Рожа поперек спины, глазки хитренькие, слоновьи, так и зыркают. Он ведь за вами по долгу службы приглядывает – кто ходит, чего говорят, но одновременно для себя лично заметки делает: где, что плохо лежит. Из одной любви только к искусству старается, чтобы, когда случай подвернется, стянуть все, что получше будет. До «случая», небось, тоже шустрит. Рекомендую поглядывать.

Здесь словно по Маяковскому:

Христофора злят,

пристают к Христофору:

«Что вы за нация?

Один Сион!

Любой португалишка

даст тебе фору!»

Вконец извели Христофора —

и он

покрыл

дисканточком

щелканье пробок

(задели

в еврее

больную струну):

«Что вы лезете:

Европа да Европа!

Возьму

и открою другую

страну».

«Ваня-гэбист» он именного этого случая ждет, когда вы, образно выражаясь, «другую страну откроете», или, на худой конец, с кем-нибудь из иностранцев встретитесь.

Что касается Владимир Владимировича, то он Христофора Колумба с легкой руки своей к евреям с особым смыслом приписал – уж больно тот великим энтузиастом ему казался. На вас чем-то похож, в своей области, конечно. Ну, и еще предприимчивости да верткости ему было не занимать.

А «Ваня-гэбист» – этот типичный португалишка будет. У него и хитромудрие, и расчетливость, и пронырливость, и вездесущесть – все вместе замешаны. А ведь чистейших славянских кровей пролетарий, проверен по всем генетическим линиям, племенной мудак.

Под воздействием холодного скрипучего голоса Севы с его едва заметной иронической интонацией Ситников, казалось, несколько поостыл, успокоился и даже остепенился.

– Согласен с частностями. Однако и вам, Сева, как чухонцу, следует принять во внимание исконные подробности характера русского: игривость его кощунственную и склонность к парадоксальному, вплоть до изуверства. Вы разницу между кощунством и изуверством вполне себе представляете?

– Думаю, что представляю. На днях, кстати, дискуссия была на эту тему. Знакомый наш общий, гений от «стаканной философии», Андрей Игнатьев, разъяснял, что кощунство, как форма самовыражения личности, есть отличительная черта этого самого русского характера, который вас так умиляет. Но у него это несколько иначе звучало: «Склонность к парадоксальному до кощунства».

Все очень заинтересовались, особенно, почему-то, девицы. Одна даже собственный пример парадоксального кощунства привела: «Не боюсь ни пап, ни мам, я тебе в парадном дам?»

И тут Игнатьев, хотя намек и понял, стал занудно какую-то чушь нести. Вроде того, что мысль, представлявшаяся сначала как странность, как парадокс, даже как шутка, все чаще и чаще находя себе подтверждение в жизни, вдруг предстает как самая простая, несомненная истина.

Но девица оказалась вполне в философском деле подкованная, мигом смекнула, что к чему. И смотрю я, а они уже в ноябрьском тумане под ручку себе плывут и очень даже целеустремленно. И вовсе было непохоже, чтобы прямиком да в первое же попавшееся парадное, как изуверы какие-нибудь…

– Вы, Сева, сначала задеть норовите, а потом ехидничаете свысока. Что значит – ума палата! А я ведь, грешным делом, наболтал тут чего сгоряча, хотя и не по злобе. Вы, если бы к еврейскому племени относились, сразу бы это учуяли. Евреи, они народ серьезный и на слова очень обидчивый, хотя и с юмором. А вот игривости лихой в их характере не наблюдается. Оттого русского человека они и любят, любуются им что ли – даже когда ободрать норовят. Но и русский при еврее меру чувствует – порой, хм, чересчур! – неудобно ему как бы совсем уж разойтись.

Ну, а вы какого мнения на сей счет будете, гражданин хороший, Стопоров, кажется, фамилия ваша звучит? – обратился, опять вдруг раздражаясь, Вася к молчаливому незнакомцу.

– Вы, по-видимому, оговорились, фамилия моя звучит несколько иначе, но не в этом суть. Простите, Василий Яковлевич, за некоторую дидактичность, однако, раз уж вы меня спросили, то я, полагаясь на взаимное уважение, должен отвечать по существу. Особенно в таком деликатном вопросе, который, несомненно, является и болезненным и запутанным до крайности.

Тут слишком уж много наложилось разнородных и противоречивых по своей направленности допущений и качеств: и положительно-сближающих, и отрицательно-отталкивающих. Все переплелось – так кровно и так кроваво – в единый тугой узел. И его не разрубить одним махом и не развязать, дернув за одну лишь ниточку, и тем более сгоряча. Это проблема экзистенциальная! И сложность ее, может быть, вовсе и не в наличии этих различий и даже полярных противоположностей, а в том, что за всем этим угадывается некий общий единый корень. Оттого-то тяга и отталкивание, любовь и ненависть, восхищение и зависть, радость и помрачение духа. Все эти и другие такого же рода душевные порывы, отягчающие наше совместное бытие, разными языками и с разных позиций, но по существу одинаково верно могут свидетельствовать об одном и том же. Здесь налицо являет себя не вполне осознаваемая большинством духовная тенденция. Думается мне, что она оформилась еще во времена Хазарского каганата[112], и в экзистенциальном плане основана на том, что оба народа есть народы «конца» и сознание их эсхатологично и апокалиптично. С другой стороны – со стороны христианства, – а мне представляется, что для вас, как и для меня, эта сторона есть всеопределяющая — едва ли имеются серьезные основания считать существующие расхождения поводом для противостояния или же для возвеличивания отчуждения. Хотя горечь разрыва, в известном отношении одностороннего, присутствует как данность, и от этого никуда не уйти.

Там, у вас за спиной, Василий Яковлевич, икона висит – апостолов Петра и Павла. Так вот апостолом Павлом и был дан ответ на этот самый больной вопрос. И ответ этот свидетельствует об ограниченном характере расхождения и о возможности его преодоления. «Ожесточение пришло в Израиль отчасти», и наступит время, когда «весь Израиль спасется». Обетования Бога, данные его народу в лице Авраама, сохраняются, «ибо дары и призвание Божие непреложны».

«Израиль и в отпадении своем, – писал отец Сергий Булгаков, – не перестает быть народом избранным, сродником Христа и Пречистой Матери Его, и это кровное родство не прерывается и не прекращается и после Рождества Христова, как оно имело силу и до него, – вот факт, который надо продумать и постигнуть во всей силе его».

Это мнение отца Сергия я полностью разделяю, да и вас призываю продумать вопрос именно с этих позиций.

Затем очкастый гражданин начал обряд прощания: доброжелательно, хотя и жестко глядя каждому в глаза, он крепко жал руку, одновременно присовокупляя к этому акту несколько незначащих любезных слов, из которых, однако, всем становилось ясно, что о времени, потерянном в нашей компании, он нисколько не жалеет, и даже совсем наоборот.

Алеша Казаков выглядел усталым и растерянным. Руку свою протянул он для прощального пожатия как-то нехотя и глаза отвел. По всему чувствовалось, что разговор, представлявшийся ему вначале столь интересным и нужным, развернулся по воле случая в какой-то иной, совсем для него неважной и, возможно, что даже опасной плоскости. Былой кумир его потускнел и смотрелся уже как вполне заурядная персона.

По-видимому, и «Стопоров» почувствовал эту перемену в Алешином к нему отношении, отчего отеческим успокаивающим тоном, как психиатр больному ребенку, сказал на прощание:

– Да не замыкайтесь вы так в себе на одной идее, Алеша. Попытайтесь несколько шире, с разных сторон на это посмотреть, и результат, уверяю вас, будет совсем иной. Интерес ваш к проблемам славянства и моему скромному творчеству, в частности, я очень ценю. А потому заходите ко мне, нам есть о чем поговорить и что обсудить. Буду рад.

Ситников засуетился и пошел провожать гостя. Слышно было как в прихожей пытается он нацепить на него пальто, обращаясь к нему со словами «Благодетель вы мой», а тот твердо отказывается, причем тоже в ироническом тоне:

– Спасибо, Василий Яковлевич, я сам. Слава Богу, способен еще свою особу обслужить, и не без удовольствия это делаю.

Вернувшись, Ситников впал в рассеянную задумчивость. Притащил пару картинок своих с «ликами», установил и промямлил как-то вяло:

– Ну, вот смотрите себе, коли так хотели, – и сам же на них и уставился.

Оттого возобновившийся разговор шел как-то вяло: ни темы интересной, ни должного тона не находилось.

Чувствовалось по всему, что и нам пора удочки сматывать. Однако уходить не хотелось, присиделись уже.

Тут Алеша Казаков подсобил маленько товарищам и вывел Ситникова из оцепенения. Он начал издалека, со свойственной ему осторожной неопределенностью, и явно с намерением воротиться назад – к прежней жгучей теме.

Поднять бы огромный весь сброд.

На Европу повесть, и тихие мысли питая

с верблюда следя продвиженье без пушек,

без армий а силами мирных кочевий,

прекрасных французов достичь, и окончить

их сонную жизнь.[113]

– Конечно, ученые наши сделали из науки какую-то принадлежность касты и не иначе открывают ее таинства, как только посвященным. Оттого к чему не подступись, сплошные умалчивание да недоговорки. Сразу и не разберешь, где собака зарыта.

Однако попробуем все-таки разобраться. Для начала можно согласиться с допущением, пусть и не очень естественным, что существовали «живые» контакты с иудейством в Киевской Руси XI века. Те, кто ловчит и фактами играет в своекорыстных целях, это как абсолютную истину преподносят. Но тогда сразу же встает вопрос: что это за источник иудейского элемента в таком далеком от путей мировой экспансии иудаизма месте? И еще: почему именно возник он в такое, судьбоносное для славян время? Ведь тогда шло становление нашего государства. А это, по существу, было актом Боговоплощения славянской идеи, которая впоследствии по праву стала звучать как идея русская!

Сейчас большой прогресс наметился в изучении хазар и их юдаистического государства, что сумели таки уничтожить доблестные князья наши. Потому тема хазаро-русских отношений позволяет пролить свет и на проблему куда более серьезную. Ее, из уважения к покинувшему нас собеседнику, обозначу я как «деликатный узел».

Начну с азов. Следует помнить, что вначале имело Слово застарелый, насквозь прогнивший семитский корень. Христианство же, как воплощенное Слово, стало таковым в результате тысячелетней бескомпромиссной жестокой борьбы арийцев-эллинов с семитами-иудеями. В результате ее просветленный эллинизм вышел в Силе и Славе победоносного Логоса.

Итак, христианство знаменует собой победу эллинизма, то есть арийской расы, над иудаизмом, а тем самым и над расой семитической. «Несть ни эллина, ни иудея», – скажете вы. Верно, ибо в борьбе этой эллинизм сам себя изжил, растворился в христианстве. И воздвигнут был им над всем кровавым, темным, ветхозаветно-утробным опытом Богопознания светлый, теплый, радостный храм Церкви Христовой, непреходящее Царство арийского Духа.

Но иудеи-то раствориться не захотели и оплели корневищами своими тело Божьего Храма, и душат его, душат его, душат… Ведь там, под спудом, запечатленное семитское это болото не только не потеряло своей чужеродной прелести, но напротив, еще больше накопило ее, и непрестанно стремится осилить, затянуть, поглотить, засосать…

Потому-то при всей национальной и религиозной терпимости нашей и Церковь Православная, и великие князья, и цари, и лучшие умы государства Российского всегда – со времен поганого Хазарского каганата! – понимали, а инстинктивно чувствовали эту эсхатологическую опасность. Потому и ставили они всякого рода заставы да барьеры, дабы оградить и защитить народ русский от беспощадного врага.

Теперь, если с этой, единственно верной – потому что кровной! – стороны на проблему нашу взглянуть, то совершенно очевидным станет следующий факт. Здесь ни о каких-то там исторических расхождениях или же временном досадном отчуждении идет речь, а о куда более существенном – о глобальном, непримиримом, апокалиптическом в своем завершении конфликте двух рас.

Все лучшие русские умы это понимали – и Достоевский, и Розанов, и Андрей Белый, и Александр Блок. Но особенно ясно, в православном ключе, «русский Леонардо» – о. Павел Флоренский. Он прямо говорил, что христианину дозволено – и даже приказано Богом – «колотить Израиля»: «От нас Бог хочет, чтобы выколачивали жидовство из Израиля, а от Израиля – чтобы он, своим черным жидовством, оттенял в нашем сознании – непорочную белизну Церкви Христовой. Своею гнусностью Израиль спасает нас, научая нас ценить благо, нам дарованное. А мы за это должны колотить Израиля, чтобы он опомнился и отстал от пошлости».

Отец Павел – «самый светоносный представитель русской духовной жизни», был всегда по жизни «горд православием». Он и Розанова наставлял: «Будьте же и Вы горды – Православием, Россией, Богом и не вмешивайтесь в гевальт «-зонов».

А вот еще пример – Александр Блок. Казалось бы – поэт туманностей, Прекрасной Дамы, но нет, был прозорлив как немногие из его современников! Блок часто, с необыкновенной, присущей только ему провидческой точностью говорил о евреях, о неразрешимости русско-еврейского вопроса. Ибо он видел, что даже самый душевноцельный еврей, если его понять, прочувствовать – вскрывает в глубинах психики, быть может, даже психофизики своей – некоторую основу, перед которой сжимается в содрогании чувство арийца.

Говорил о могучей силе «отравы», которую несут евреи в арийскую среду.

«Мощь семитизма, – писал Блок, – в соблазнах посюстороннего рая, вполне достижимого, притупляющего упоением мнимой свободы, принижающей благостью бытового благополучия».

Рай этот рисовался Блоку в колористическом образе – как ощущение желтого, терпкого, что, насыщая всю бытовую и душевную атмосферу, грозит растворить всякую духовную глубину, убить всякий порыв – в «желтом» благополучии, где все пошло, все конечно.

Вы скажите, что это все, мол, символизм, преувеличения. Но на этой символистической предупреждающей ноте и бьется пульс всей русской философской мысли «серебряного века»!

Именно тогда с полной ясностью было осознано лучшими русскими людьми, почему такой «тугой и болезненный этот узел», и так кровоточит он. И что мы – русские, как славяне, есть солнценосная и наибольшая ветвь могучего арийского древа. Конечно, для наведения порядка в Евразии желателен был бы союз лучших немцев с лучшими славянами. Зигфрид и Илья Муромец, Парсифаль и Пересвет могли бы соединиться для совместной борьбы. Но, увы, германцы, ослепленные славянофобией, предали универсальную арийскую идею. Потому должны мы сами, исполнившись гордости и отваги, начать борьбу за весь арийский мир, и вести ее с несгибаемым мужеством до победного конца.

В этой борьбе, говоря образно, в фольклорных традициях, Израиль – невидимый, мстительный, коварный Бог жаждущего мирового господства семитского племени противостоит Христу Спасителю и его юному меченосцу – светозарному Анике-воину. Для того отведено уже и поле боя – необозримое пространство Отечества нашего, и даны Дары Свидетельства – невиданные ни у какого другого народа терпение и отвага, и упорство, и стойкость, и широта души, и страсть…

Мы взяв Византию, сквозь Грецию

скорым пробегом, в пути обрастая, и шлюпки

беря, корабли, в Италию двинем,

чумой заразим Апеннины.

все реки достав, и выпив до дна

до безумных нагих пескарей…

Вперед мои чада! Верблюда менял на

машину – которая где-то в лесах поломалась

везут нас в Америку злые на нас пароходы

и первые гости робки… но украдкой. Все

больше нас здесь прибывает. Уже наши злобно

дерутся, без денег берут, и без девок не хочут

идти. Уже наши люди, набив наплевав, обнаружив,

густые тропинки в полях. Прокатились

по этой земле, и толпою вновь влились

в родные места, не узнав их. где даже трава

появилась, и стали, и спят.

Обошел их вокруг

и померял, и очи я вытер сухою бандитскою

тряпкой, и я им сказал – хорошо![114]

Тут Ситникова, который, отвлекшись от лицезрения собственных картин, казалось, слушал Алешин монолог с большим интересом, прорвало. Он весь изогнулся, превратившись в огромный вопросительный знак, до невозможности вытянул шею, сморщился, скривил лицо и, прижав к груди руки с растопыренными пальцами, запричитал надрывно-визгливо-плачущим голосом:

– И за что же, Господи, на меня кара такая? За какие такие грехи-то уж особые? Не курю, пью самую малость, богоугодным делом по призванию своему занимаюсь… И что же? – одни муды вокруг грешные! И всех ведь слушать надо! А они такое несут, что с души всякий раз воротит. Ну, где тут сил взять, Господи!

Ну скажите вы мне, Алеша, на милость – и какого дьявола вы ко мне пришли, и сидите здесь уже битых три часа? Небось, обкурились дури какой-нибудь, вот на вас стих и напал. Со здоровой головы разве такое удумаешь! И почему это должен я ваш бред слушать? Вы бы в дурдом устроились и вещали там на здоровье, а медперсонал умилялся бы, но за денежки, за твердую свою зарплату.

А я что? – бедный человек, мне работать надо, а тут такие потрясения. Идите вы лучше, Алеша, проспитесь – да хоть и в парадном. Только не в моем, тут арийцы ваши и так уже все зассали. И напротив не суйтесь, там охрана стоит, Аники-воины. Со скуки могут вам и бока обломать.

Так и вытолкал вконец обалдевшего Казакова, можно сказать, что в шею. А потом и за нас принялся.

– Вот вы мне, Сева, лично расскажите и чего это вы вдруг таким молчуном представились. Как меня, старика грешного, зацепить, так пожалуйста. А когда этот обдолбанный битый час всякую ахинею нес, вы ничего – молчите себе, умиляетесь. Может, это в вас тевтонская кровь взыграла? Или же склочность характера врожденная: не арийство, так арианство?

– Ну зачем вы так Василий Яковлевич, право. Я же не у себя дома, а у вас в мастерской. Почем я знаю. Вы слушаете внимательно, вид у вас довольный – значит для вас все эти завывания интересны. А я подобной муры каждый день выслушиваю по пуду. Знаете, сколько таких гениев развелось?

– Ну, а вы чего? – набросился тут Вася на меня. – Тоже все сидите с умным видом да слушаете, слушаете… А толку ведь никакого. У кого только не отираетесь: и у Рабина, и у Кропивницкого, и у Немухина… И что? Вам бы по молодости лет ме-му-а-ары писать надо! А вы? Только штаны просиживаете и внешность свою для форсу видоизменяете.

Тут, явно что-то вспомнив, Ситников «сменил пластинку».

Вот, например, дружок ваш, а мой ученик гениальный Андрей Лозин как крупно масть прикупил. Заимел бороду лопатой, очечки черные, фуражку диковинного фасона. И нате вам, пожалуйста, в одночасье заметным человеком в Москве стал. Все его теперь знают, привечают. Меня завтра к Шварцману повезет, чтобы познакомить. Мне это и не надо вовсе, а он: «Ну что вы, Василий Яковлевич, вам очень даже занимательно будет. Шварцман – он в вашем стиле человек: тонкий и с пониманием, иерат».

Я его спрашиваю, что, мол, это значит «иерат»? Он мне разъяснил: иерат – тот, через кого идет вселенский знакопоток. Мол, Шварцману это слово явилось как зов, через Святого Духа, в видении. Потому картинки свои он именует иературы и при том убежден, что язык третьего тысячелетия сформирован и увенчан актами иератур.

Я ему говорю, осторожно, конечно, чтобы не обидеть: «Он что полный псих? Может, ко мне в ученики пойдет?»

Но Лозин тут эдакую мину скорчил важную и заявляет: «Он, Василий Яковлевич, человек совершенно серьезный и экстатически созидает новый невербальный язык». Я дальше тему эту развивать не стал, придется ехать, а там посмотрим, всякое в наше время случается, может, и не врет Лозин-то наш.

«Кое-что о цвете. Дело это настолько хитро-возвышенное, что я задыхаюсь от восторга. Обучиться ему не мог никак. Видел его на картинах умерших и живых художников, а повторить никак не выходило. И стал я суживать задачу до предела. И дошел до мысли, что надо, к примеру, попытаться на нейтральном фоне (сером холсте или газетной бумаге с длинным текстом, т. е. чтобы не было заголовков «жирным» шрифтом или фотографий, а один лишь ровный и мелкий текст). Очень подходяще темно-серая мешковина. Надо прикреплять ее ровно, без складок на картонный лист и поставить этот лист на дневной свет из окна так, чтобы когда ты встал перед холстом, на котором ты должен делать упражнения, то чтобы свет падал через твое левое плечо, т. е. прямо освещающий фон темно-серого холста. На этот фон, отстоящий от твоего глаза на 2 метра, надо подвесить на черной нитке или неблестящей проволоке очень старую консервную банку в два кулака размером. Старую потому, что она цвета, близкого к серебру. Цвет старого запущенного серебра… На первое время на этом можно остановиться. И этого хватит до одури».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Глава 12. Московский иерат

Имя Михаила Шварцмана произносилось в среде поклонников «нового искусства» с трепетной харизмой обожания. Попасть к нему домой было трудно. Считалось, что он анохорет, живущий в полном уединении, посвятивший себя живописи, богомыслию, и аскезе.

Купить его работы представлялось делом почти невозможным, ибо, как творения Святого Духа, они не продавались. Якобы даже на просьбу самого Костаки продать ему картину Шварцман запросил с него миллион долларов. Когда изумленный Георгий Дионисьевич вскричал: «Помилуйте, голубчик, да откуда же у меня такие деньги!» Последовал оригинальный совет: «А вы продайте пару своих Кандинских. Это же полное говно!»

Интересно, что Немухин рассказывал мне этот анекдот без обычного своего сарказма. Он был удивлен, но одновременно испытывал невольное восхищение.

– Знаешь, мне порой кажется, что он и не художник вовсе. Скорее глашатай какого-то православного сектантства «шварцмановского толка». Как-то раз встретились мы с ним на улице. Он меня спрашивает:

– Ну, что, господин Немухин, все «мажете»? – Да нет, – отвечаю, – Михаил Матвеевич, я все больше живописую. – А вы-то сами чем заняты? – А я пророчествую!

– И ведь это было сказано совершенно серьезно!

И действительно, немало сумняшись, Шварцман объявлял себя носителем откровения, коему якобы:

«был дан свыше новый зов, <что он> – иерат[115] – тот, через кого идет вселенский знакопоток. Моя концепция – миф и противоконцепт. Миф же – иррацио. Движение сквозь культуры. Взрывая «лабиринты» их, давясь, втягивая, всасывая «ариадину нить» памяти, замурованную в плоти, следуя видениям тысячелетних зданий, себе оставляемых, прозревая знаки обетования, узнавая их в пересечении и гибели метаморфоз. Обретаю правду, единственную правду мифа. Знак Духа спрессовывает в себе мириады прилежных истин, одолевая их мифа ради – зрения Господня».[116]

Горячие поклонники Шварцмана, а ими поначалу становились почти все, кто бы с ним не сталкивался, утверждали, что его творчество есть опыт мистической медитации с помощью средств изобразительного искусства. Трудно сказать – в порыве прозелитической страсти или же «по пьяни», но чувашский гений от андеграунда Геннадий Айги сочинил даже своему кумиру хвалебное песнопение:

Выходящий из солнца:

в духах содержишься белый!

во времени не нашем

огни рассыпаны

и сердце в их числе

Многочисленные адепты Шварцмана были уверены, что в его духовном подвижничестве, «обремененом человечностью», отразилось специфически “серьезное” отношение к жизни, которое претендовало на спасение рода человеческого, никак не меньше!»[117] В его исканиях находили также ответ на важный для русского сознания вопрос, сформулированный в конце 1920-х годов Николаем Бердяевым:

«Может ли человек спасаться и в то же время творить, может ли творить и в то же время спасаться?»

Работы Шварцмана мне лично не нравились, казались слишком перегруженными и одновременно вычурными. Однако и с моей точки зрения в живописном отношении они выглядели нетрадиционно. Это были не просто станковые картины, а нечто среднее между резьбой по камее, ювелирной работой по камню, коже, металлу, шитьем по шелку и т. д. На них сливались, перетекали одно в другое некие лики, антропоморфные персонажи, по виду люди, но с большой примесью анимализма: полулюди, полуживотные, какие-то особые, еще «не рожденные» в человеческий мир существа. Преобладали, впрочем, пространственные композиции, слепленные из фантастических геометрических фигур – какие-то этажи, рамки, ворота, за которыми новые ворота, – взаимопроникающих плоскостей, цветовых пятен… Несмотря на отвлеченность и нефигуративность в почерке мастера чувствовалось благоговение перед сугубо буржуазным наследием прошлого – стилем «модерн».

Шварцман называл свои конструкции «иературами», утверждая, что в них демонические силы, бури и катаклизмы укрощаются солнцем – праздником света. Почитатели Шварцмана клялись, что его работы заряжены «живительной» энергией, что в них содержится невероятный синкретизм всех огромных культурных представлений и ассоциаций. Чтобы энергия живописи Шварцмана была лучше уловима, в выставочном помещении должен был царить полумрак и звучать величественная музыка. Немногочисленные скептики, и я в их числе, вспоминали при этом о мавзолее на Красной площади, а собиратель-мешочник Леня Талочкин, коллекцию которого прижимистый Шварцман не удостаивал своей бескорыстной поддержкой, так даже во всеуслышание заявлял:

«Шварцман, на мой взгляд, средний художник-абстракционист. Но из него создали мистическую фигуру».

Миша Гробман, когда-то входивший в ближайшее окружение восторженных почитателей, оказавшись на Святой Земле к метафизической составляющей творчества маэстро остыл. Стал называть Шварцмана типично местечковым «аидышке-мудрецом», возомнившим себя Пророком. Но, тем не менее, пиетет к его художественному гению не утратил.

«Главный идеолог» андеграунда, художник Илья Кабаков, долгое время считавшийся близким другом и почитателем маэстро, впоследствии стал вполне обосновано говорить, что, мол, творчество Шварцмана имеет мало общего с декларируемым им даром неземного откровения. По его мнению в своем <…> желании быть и пророком и художником, т. е. «своим человеком» и в культе и в культуре, маэстро явно запутался. Его искусство с самого начала, с момента и в процессе изготовления ориентировалось и включало в себя пресловутую «музейную культуру», каким бы «внутренним секретным» способом оно не создавалось. Его иературы, состоящие из культурно опробированных элементов, «обломков культуры», могли оставаться «священными» только в пределах своего собственного «квартирного» храма, а за его пределами они становились высокохудожественными «квалитетными» картинами[118], т. е. шли на продажу.

Поостыл со временем и Геннадий Айги. Теперь, будучи во хмелю, он превозносил до небес слепого интуитивиста Володю Яковлева, а Шварцману отводил всего лишь третье место. Более того, посвятил Шварцману новое стихотворение, в котором прозрачно намекал на «смену Богов».

Шварцман критику своей харизмы воспринимал очень болезненно.

«Ну что ж, Ильюшенька, хотел обидеть и обидел-таки. Больно мне очень, – пенял он дерзкому Кабакову. – Спешу обрадовать тебя: отравлен я изрядно. Не тем, что пишешь ты <про меня>, как пишешь (и то и другое из рук вон плохо). Отравляет подлость, вероломство. То, что можно было бы отнести к смыслу в твоем писании, просто саморазоблачительное невежество, зависть, непосвященность. Это как в детской дразнилке: зло берет, кишки дерет. <…> Но все благо. Зато и видим мы искренность твою – взамен всегдашнего сюсюкающего апротворства – личина твоя в Москве – притча во языцах.

И то сказать уж лет двадцать Шварцман – бельмо на глазу твоем. Ты ведь сейчас у нас принарядился, приукрасился этакой видимостью интеллекта, кое-чего подначитался, кой о кого потерся, вернее, подтирал собою лиц небезызвестных. <…> А я-то, грешный, думал – ты умен. Вот ты, словец поднабравшись, да перечислив себе и всем, с кем ты-де знаком и дружишь, что нашел, наконец, момент “подходящий” и покатился с толчка в мочу, как в воду, не зная броду. <…> Благо есть шушера полуинтеллигентная – в рот глядит, слова ждет. И тварь “пишущая” рада до смерти, что искусство понятно стало, легок вход, того и надо, без посвящения. Вот вы и теоретизируете вкупе. Тут ты и осмелел (семеро одного не боятся), авангард вишь! Все нигилируешь, ничего не умея, кроме анекдота: все-де помойка, мусор. <…> в МОСХ пролез, по издательствам дележу, мастерская с верхним светом, машина, домик у моря в деревне <…>. Это можно прикрыть лживой застенчивостью, головка на бочек, улыбочка смущенная, петелькой рваной. Утлослов Кабак».

Айги так же сурово порицался, главным образом – за «недостатокличной веры».

Упоенно созидая «невербальный язык третьего тысячелетия», Шварцман составил целый корпус определений, проливающих свет на происхождение своих знаков-символов – «Тайный Смысл», «Вестник с черными волосами», «Невидимая защита», «Галочий крик на рассвете»…

«Схождение мириад знаков, – рассуждал он, – жертвенной сменой знакомых метаморфоз формирует иературу. В иературе архитектонично спрессован мистический опыт человека. Иература рождается экстатически. Знамения мистического опыта явлены народным сознанием, прапамятью, прасознанием. При этом иератика – предельная ясность, все иррациональное насыщает внешне рациональную форму, а истинно верное мышление – истина мифа».

Из отдельных знаков своих иератур Шварцман конструировал живописные объекты, внешне напоминающие иконы. «Иконы будущего», говорили многие, имея в виду высказывание художника, что якобы в его работах «речь идет об отношении к опыту человека в жизни и его опыту в смерти, перед лицом которой он оставляет иконный след себя во гробе».

«Работа – это молитва делом!» – вот любимое выражение Шварцмана, которое он твердил своим ученикам: «В нас заложена огромная возможность восхищения. Значит, Бог имеет в виду необходимость ответа, равного этой возможности. Так возникает критерий высокого строя формы, так возникает надежда возродить иерархию ценностей – естественное состояние актов культуры».

Истинное содержание шварцмановских иератур всегда оставалось вопросом, причем, скорее, интуиции, нежели разума. Когда рассказывали, что в момент созидания картин Шварцман де находится в каких-то энергетических полях и что «кто-то» или «что-то» водит его рукой, мне казалось, что здесь попахивает бесовщиной. Впрочем, не только мне. На сугубо идеологической почве, – не сойдясь во мнениях об атрибутации иератического образа, – разругался Шварцман и со своим давним приятелем Евгением Шифферсом – андеграундным мистиком и метафизиком, авторитетным толкователем духовной проблематики искусства. Шварцман с пеной у рта отстаивал тезис, что, мол, «всякое <вербальное> именование иературы, только дань привычному «эмоциональному» упорядочению, так сказать <…> увенчание «биркой» – «ярлыком». Подлинной, т. е. мистериальной потребности в этом нет».

Илья Кабаков, долгое время ходивший «под Шифферсом», но впоследствии порвавший с его «духовкой» во имя рационального концептиуализма, утверждал, что Шиффере, как и другие экзегеты, «которые знали существующую до сих пор практику религиозного рисования <…>, были достаточным образом скандализированы <безликостью шварцмановских иератур>, т. к. для иконописца должно быть точно известно, кого он изображает, т. е. изображения, фигуры, лики должны быть поименованы. <…> Шиффере спрашивал, кто эти существа, которые он изображает, на что Шварцман ответить не мог, считая, что они сами появились и сами имеют право быть. Шиффере считал, что раз у них нет имени, то это некое кощунство».

Итак, в энергетическом поле «московского иерата» и православного гимнософиста, как и повсюду в «катакомбах» андеграунда, кипели грубые человеческие страсти.

В одном из своих писем Шварцман представлял свою биографию как типично «совковую»:

«…Мысли и воспоминания, как проплывающие облака, не укладываются в словесную форму. Вообще-то я не охотник до биографических воспоминаний – слишком тяжко складывалась жизнь – интернат, колония, армия. Отец сгинул в лагере. Рассказывается иногда… в беседе… стихийно. Вопросы меня приводят в смятение. Когда говоришь – все вроде так, а может и не так, все смещается, иногда все кажется сном, кроме того, что делаю. Вот и живешь в уголках снов».

Однако, живя «в уголках снов», Шварцман тем не менее прочно укоренился в совковой реальности. Он не вступил в МОСХ якобы из принципиальных соображений, но на самом деле просто потому, что никоим образом не нуждался в поддержке этой организации, а зависеть от ее надзирающего ока не хотел. Он начальствовал в КБ художественного комбината, где со своими подручными делал плакаты экстра класса, не раз отмечавшиеся международными премиями. Имея отношение к заказам, помогал с работой друзьям-художникам, коих отнюдь не чурался. В целом он был человеком общительным и водил знакомство практически со всеми художниками андеграунда. Как ему удалось прослыть «анахоретом», для меня до сих пор остается сюжетом из сериала «Московские мифы».

В подпольной выставочной жизни Шварцман не участвовал, диссидентов безосновательно порицал с сугубо «почвенеческих» позиций: мол, они ничем не отличаются от большевиков, и если придут к власти – еще хуже будут, а иератизм, которому он предавался в свободное время в своей коммуналке на 3-й Кабельной улице, и сопутствующие ему дискурсы в кругу посвященных лиц надзирающее за интеллигенцией начальство не волновали.

В быту, по-рассказам очевидцев, Шварцман все и вся норовил делать сам: мебель строил, одежду шил. И вдобавок ко всему – слыл гениальным экспертом: мгновенно определял художественную подделку. Если попросишь у него клей для грунтовки, обязательно уточнит: какой именно нужен. У него, мол, дома целая библиотека была собрана о клеях и красках.

Жилище Шварцмана поражало посетителя обстановкой предельного уплотнения жизни. На фоне домашней утвари бросались в глаза составленные в штабеля полотна картин, бесчисленные папки с рисунками, книжные полки, на которых особо выделялись черные переплеты фолиантов – первопечатных богословских книг. Это приданое жены Шварцмана, Ирины, предками которой по слухам были во время оно московские бояре. Очень трогательная пара… Ирина, одновременно царственно-величественная и очень домашняя, беспредельно преданная мужу и его делу. И Михаил Матвеевич, похожий на благостного пророка, в грудь которого ангел водвинул пылающий угль, и одновременно на доброго дедушку Карла Маркса. Но в прямом родстве, опять-таки по слухам, Шварцман находился с мыслителем иного рода. Он якобы был внучатый племянник философа Льва Шестова. За это родство его папу в тридцатых годах укатали в ГУЛАГ.

Посетителей супруги принимают как правило вечером. Усаживают на стул, занимают умной беседой. Под восторженные излияния хозяина дома и мелодичное журчание голоса хозяйки расставляются картины. Они составляются одна с другой, выстраиваясь в узкие стрельчатые стены, мерцающие бликами мистического света в провалах тусклых теней, бегущих от жестких лучей электрических ламп. Кабаков точно отметил, что:

«Все было зыбко, менялось местами, притворившись одним, в ту же секунду оборачивалось противоположным. Цвет не лежал на поверхности, а выказывался как бы из глубины, скрывая себя как бы в глубине картины, под ее поверхностью, как под толщей пыли драгоценный камень».

Так, картина с картиной, возникает «Собор» Шварцмана – составная конструкция, напоминающая очертаниями своих структур готический храм, в котором, правда, отсутствует вязь уступов, удерживающих на лету каменные кружева. В его недрах трепещут фрагменты фресок, отблески живописи прошлых эпох. В этом всеобщем мерцании единичное не исчезает, ибо каждый фрагмент отражается в другом, просвечивает сквозь другое.

Впоследствии Илья Кабаков, вспоминал:

«Атмосфера, в которой рассматривались картины, сила, которая от них исходила, говорили о каких-то нездешних, неземных, абсолютных, потусторонних реалиях, которые как бы явились, ожили, проникли в наш, посюсторонний, мир. Картины дышали, говорили о чем-то с невероятной, нездешней силой».

По мере возведения Собора сам художник постепенно замолкает, погружается в свои мысли, как бы включая себя в тело собственного творения. На вопрос отстранившегося от реальности посетителя: «Михаил Матвеевич, где мы?» – он отвечает: «Похоже – я у себя». Мистицизм Шварцмана импонировал пылким умам, но людей трезвомыслящих, не склонных к эзотерическим забавам, явно коробил. «Конкретный реалист» Сева Некрасов язвил на сей счет:

на что

душа похожа*

...................

...................

...................

___________

* а это

и вообще

вышел

и нам сказал

нам доказал

показал

сам

миша шварцман

к нашему сведению

михал матвеич

даже можно сказать

и даже уже нужно сказать

михаил матвеевич

Когда я попросил Лозина рассказать мне о его поездке с Васей к Шварцману, он несколько удивился.

– Ну чего тут рассказывать? Один артист, «всезаслуженный», посетил другого – «всенародного». Атмосфера самая доброжелательная: почтительное восхищение и вопросики на засыпку. Все больше про чеканный левкас да голубец[119].

Как в еврейском анекдоте, где один знаменитый хасидский цадик[120] пришел в гости к другому цадику, тоже знаменитости. Тот начинает было о Законе толковать, а гость ему говорит: «Да брось ты эту ерунду. Лучше покажи, как ты шнурки на ботинках завязываешь».

увидишь

выйдешь ты

видишь тут небо

увидишь всё тут и

ты

убедишься

«В промежутках между писанием картин я фантазирую в уме – точь-в-точь, как в таганской тюрьме на нарах, накрывшись одеялом с головой – много часов, недель и месяцев в уме воображая свои модели. В Китцбюле[121] я забил до отказа мастерскую необходимыми материалами для постройки вечного двигателя… Меня также зажигает идея ветродвигателей и использования морских волн прибоя, т. е. изобретение новых принципов действия… Стоит ли трудиться над попытками? А как же? Конечно, стоит! Но кто же согласится такого «изобретателя» кормить и предоставлять ему мастерскую на всю жизнь?»

(Из письма В.Я. Ситникова)

Глава 13. Андрей Лозин и его товарищи

Андрей Лозин был моим другом. Мы с ним вместе учились в Медицинском училище. Из массы студенческого молодняка выделялся он своей эрудицией, циничным образом мыслей и эксцентричной манерой подавать их на людях – эдакий Федор Павлович Карамазов, только что с молодой еще кожей. Читал он много, взахлеб, стихи писал, и еще вдобавок, как и я, детскую художественную школу умудрился окончить. Вот мы и подружились.

Остальных соучеников наших искусство не волновало. Одни, меньшая часть, во врачебном деле мечтали себя проявить, другие же просто так в училище сидели, чтобы на улице не болтаться. Однако и тех и других проблемы духовного порядка не интересовали, они обычными юношескими радостями вполне довольствовались.

Лозин, при всем его желчном цинизме, был личностью ищущей. Все нащупывал, пробовал: куда бы это ему так пристроиться, чтобы вольготней было жить. Ибо он уже тогда смекнул: обыкновенная жизнь скучна, будничные радости приедаются быстро, потому надо нечто «эдакое», долгоиграющее для себя сыскать. Вот только где? А тут так вышло, что я его к Ситникову в гости привел. С этого все и пошло.

Поступив к нему в ученики, Лозин, приглядевшись внимательно к феномену «Васьки», решил, что он сам тоже не лыком шит и может собственной персоной «заметную фигуру» обществу являть. Почти в одночасье он весь преобразился: и внешне, и в манере выражаться. Отрастил здоровенную рыжую бороду и буйно-курчавые волосы до плеч, наел себе небольшое брюшко, высказываться стал в обтекаемо-образной форме, жизнерадостностью пропитался и готово: очаровательный, вальяжный, импозантный, всеми любимый, загадочный «человек искусства».

Вот приходит как-то раз ко мне домой и рассказывает:

– Знаешь, сон я интересный видел. Будто летит перед солнцем птица и образ у нее львиный, а ноги, хвост и голова крокодила. Откуда-то со стороны нисходит на меня озарение, и я точно понимаю, что это Феникс – хранитель мира сего. Своими исполинскими крылами защищает он мир от палящих солнечных лучей, иначе никакая тварь не смогла бы существовать на грешной земле нашей. А питается он манною небесною и росою, и пение его пробуждает все живые существа. Заслышав пение Феникса, петухи поют, возвещая восход солнца, и вся тварь славит Творца. Происхождение Феникса написано на его правом крыле: «ни земля мне роди, ни небо, ни роди мне престол отчь». Ну что – правда, здорово?

Это он тренировался, стиль оттачивал.

Потом истории его стали не столь символичные, но зато более смешные – в духе «конкретного реализма». Тетушке моей, как бы в благодарность за пирог с чаем, он обычно рассказывал что-нибудь сугубо личное.

– Я, Елизавета Федоровна, круглый сирота с самого младенчества. Ни мамы у меня, ни папы не было. Меня, знаете ли, коза выкормила.

Все врал, конечно, но старушка очень умилялась.

Со временем Лозин и компанией обзавелся что надо – Сапгир, Стесин, Холин, Брусиловский, Лимонов… – в общем, весь творческий «неофициал».

Однако с собственным живописным творчеством у него ничего путного не выходило, хоть убей. Видать, все силы духовные расходовались на нерукотворные образы.

Я и сам тогда все никак не мог как художник определиться:

чем ты будешь? чьей-то выдумкой —

чернилами на бумаге или звездным часом?

чайкой или частным случаем?[122]

Однако одно понял для себя твердо: что касается живописи, то здесь одного таланта мало.

Еще Василий Кандинский писал, что живопись как искусство не есть бессмысленное созидание произведений, расплывающихся в пустоте, а целеустремленная сила. Тот же самый Вася Ситников, уж он-то работал, как запойный – мучительно, напряженно… Другое дело, что от природы был он всесторонне артистичен – «шоумен» по международной классификации. Оттого сумел жизнь свою наподобие театральной сцены организовать. Это ведь только на сцене артист живет пусть подлинным чувством, но аффективного происхождения, то есть подсказанным аффективной памятью, а в живописи все как раз наоборот.

Лучшие камни из глубины вод! – это точно. Только вся проблема в том и состоит – как поднять?

По-видимому, и Лозин это со временем уразумел. Приглядевшись внимательно к московскому житью-бытью, нашел он себе занятие по плечу – стал «душою общества» – того самого, что впоследствии умные люди назвали словом «андеграунд», понимая под этим нечто среднее между интеллектуальной оппозицией, художественной богемой и «дном». В этом чудесном мире, который «скульптор-формалист» Эрнст Неизвестный именовал не иначе как «катакомбами» – по-видимому из-за формального сходства между экстатическими состояниями первых христиан и делириевыми переживаниями молодых «гениев» – Лозин всех знал, и его там все знали и привечали.

По вечерам ходил и я к нему по тому табунному чувству, по которому люди безо всякого желания делают то же, что другие. Как ни придешь, обязательно какой-нибудь оригинальный народ застанешь за беседой и, понятное дело, в подпитии. К примеру: сильно пьяный Сапгир, нетрезвый Стесин, смурной Гробман, малохольный Лимонов, постоянно курящая упитанная девица и еще какая-то голубоглазо-бородато-угрюмая личность, шутливо называемая хозяином дома «наша первая группа».[123]

Лозин – само радушие и хлебосольство, эдакое воплощение божества домашнего очага в художнической шкуре.

И все вместе они – совсем не «мы», т. е. никакого цельного сборища собой не являют, каждый сам по себе значительная персона и только тем в компании занимается, что себя самого представляет.

Разговор об отъезде идет – туда, на Запад. Сапгир – против, и категорически против! Он разбушевался. Стучит кулаком по столу, возмущается, рычит: «Нечего там, на Западе, русскому поэту делать! Никому он там на хуй не нужен, даже себе!»

Стесин одной рукой гладит по толстой заднице лежащую на диване девицу, которая всем своим сладостным Мурочкиным видом молчаливо изображает уютную апатию, другой – ритмично машет перед носом «нашей первой группы», словно отгоняя от него, бедолаги по жизни, ядовитые вопли обезумевшего Сапгира.

Гробман злобно щурится и что-то вскрикивает невпопад про сионизм, выражая тем самым свое неодобрение и крайнюю степень неприязни к Сапгиру.

Лимонов, напротив, блаженно улыбается, будто пребывает в легком трансе. И кажется, что удивленно-вопросительное выражение, всегда присутствующее на его лице, как несмываемая клоунская маска, сейчас именно должно воплотиться во что-то конкретное, осмысленное и очень существенное – вот бы только с силами собраться.

«Наша первая группа», затаившись, ждет своего часа.

Лозин видно, что блаженствует, упиваясь ароматами этой замечательной застольной беседы гениев и, вставляя реплики, умело регулирует степень накала страстей, понимая, что всякий спор – начало драки, а в зрелом возрасте, согласно совету покойного Конфуция, совершенномудрый должен воздерживаться от драк.

И тут вот Стесин, который тоже драк не любил, ибо в любой потасовке его именно всегда и норовили прибить, начал курить фимиам Лимонову, да и себя заодно нахваливать:

– Хороший человек Лимонов, но жить ему трудно, ох, как трудно! Мыкается по друзьям в надежде рубль другой перехватить, чтобы скрасить, только скрасить! – бытие свое насущное. А что имеет? – ничего, нуль обглоданный. Ибо так записано ему свыше верховными советскими властями. И только у Стесина, у одного только замечательного русского художника Виталика Стесина, – заметьте! – может Лимонов свой кровный рубль всегда получить.

Лимонов никак не реагировал на стесинскую эскападу и только лишь с определенной периодичностью, как жаба на охоте, выжидательно сжимал и разжимал веки из-под своих очков-кругляшек. Сапгир явно Стесина не слушал, а Гробман напряженно слушал Сапгира.

И тут вдруг все перемешалось в гостеприимной квартире Лозина.

«Наша первая группа», не выдержав, видимо, накала страстей, с боевым кличем «Эх, еть-переметь!» пустился плясать вприсядку, демонстрируя при этом, что Стесина он не только за русского художника, но даже и за говно не считает, и еще – свои чудовищного размера валенки без галош.

Стесин взвизгнул – это девица, которой он, изловчившись, залез под трусы, ловко двинула его ногой.

Гробман плюнул в Сапгира.

Талантливый Сапгир, исчерпав свой словарный запас, ухватился за стул с намерением использовать его как увесистый аргумент в дружеском споре.

Лозин реагировал быстро, твердо, без суеты, однако по-хозяйски – обходительно и обстоятельно. Он повис на руке у запальчивого Сапгира, успокаивая его, как расшалившееся дитя, рассуждением отвлеченно-метафизического характера. Одновременно ему удалось перевести мысли прагматичного Гробмана на обдумывание различных вариантов обмена иконами, а «первую группу» отвлечь шизоидной идеей: сию же минуту ехать на Север, чтобы спасать деревянные церквушки, которые там безбожно горят. Стесину напомнил он, что в него какая-то американка влюблена по уши, а Лимонову подбросил идею – в художественной прозе недюжинные силы свои приложить…

И все улеглось само собой.

Мои знакомые самых различных времен сидели за столами

Они спутались и смешались как волосы влюбленных

или как песок или как что-то

Нравились друг другу удивительно разные люди

Подпрядов беседовал с Сапгиром рассказывал ему

как он вытаскивает утопленников

Сапгир слушал его и с восхищением бил себя руками по

животу.

К их беседе прислушивался Брусиловский

рядом с которым сидела Вика Кулигина

и умильно смотрела на него

льстивым преклонным взором, круглыми коленками

<…>

Вдруг воздух огласился ругательствами

и вообще произошло замешательство.

В лисьей шапке с волчьим взором

взбудораженный и тоже нетрезвый

появился поэт Леонид Губанов.

За ним шел поэт Владислав Лен

и пытался осторожно урезонить его. Ничуть не удавалось

<…>

Освещаются окна. В одном из них виден художник

Андрей Лозин

который играет на скрипке стоя перед мольбертом.

Его жена Маша склонилась над швейной машинкой.

Возникает рубашка для Сапгира.

Лимонов в «Книге мертвых» пишет, что:

«В стихотворение помещён ландшафт между квартирой Алейникова на улице Бориса Галушкина и квартирой Андрюхи Лозина на Малахитовой улице. У Андрюхи я жил до его свадьбы с Машей, девочкой из Подольска. Я был свидетелем у них на свадьбе. Маша шила на заказ рубашки в стиле “баттон-даун”, как я шил брюки. Ландшафт – Яуза, акведук, холмы. Действительно, однажды в жуткий мороз мы шли от Лозина к Алейникову втроём, накрывшись одеялом от холода»[124].

О, как прав был тогда буйный Сапгир! И как жаль, что никто не прислушался к запальчивым пророчествам сего прозорливого поэтического гения!

Впрочем, кто вообще тогда кого-либо слушал, кроме себя самого, кто прислушивался к чему-либо, кроме голоса своей собственной гордыни?!

До сих пор у меня в ушах этот крик стоит: я, мол, поэт или же художник андеграунда, или то и другое одновременно. Это же новый русский авангард, который покруче старого будет!

Значит, нам туда дорога — где молочные реки да кисельные берега, да шведские столы, да халявные банкеты, да свобода без конца и края. А мудак Сапгир пускай себе остается в этом говне, детишек своей «лирой» увеселять.

Вот она – мнимая прелесть ложного очарования. Впрочем, тут же подвизались и тотальные очернители. Например, «Бах», – всеобщий любимец, записной острослов-сюрреалист, выгнанный за неудачные шуточки из «Литературки», не только утверждал: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью», что в корне противоречило мнению начальства, но норовил и собственных друзей, «гениев» от андеграунда, как можно больнее зацепить.

«Кто это накакал?»

Стесин: Я очень люблю Гробмана и считаю его очень умным человеком, а Таня Колодзей – стукачка.

Холин: Виталий, мне кажется, что ты – говно.

Стесни: Холин, ты ни хуя не знаешь, поэтому заткни свое ебало и молчи.

Кабаков (Показывая на огромную кучу говна на клавесине): Кто это накакал?

Бахчанян: Это накакал Брусиловский.

Холин (Очень громко): Клевета! Толя не мог это сделать, он угощал меня индейкой, купленной Сапгиром.

Стесни (Писая на спящего Лозина): Вставай, Андрюха, еб твою мать!

Лозин (Вытираясь грязным китайским полотенцем): Ситникова не видели?

Кабаков: Я еще раз спрашиваю, кто это накакал?

Бахчанян: Это накакал Брусиловский.

Холин: Толя не мог это сделать, потому что он – племянник Кирсанова.

Брусиловский (Тихо пукает): Пу-у-к.

Все присутствующие, кроме Стесина, закрывают носы двумя пальцами.

Стесни: Слушайте, что я вам говорю. Есть на свете только четыре художника: Гробман, Шагал, я и Кандинский.

Холин: Виталий, вы забыли включить в этот список Толю Брусиловского и Льва Нусберга.

Стесни: Игорь, пшел на хуй!

Брусиловский (Чешется спиной об угол асамбляжа Ламма): Чух-чух-чух…

Кабаков: Я последний раз спрашиваю, кто это накакал?

Бахчанян: Это накакал Брусиловский.

Холин: Толя не мог это сделать, потому что он служил в рядах Советской Армии в звании младшего сержанта, я даже видел фотографию, на которой запечатлен Толя в чужой капитанской шинели, под сосной в городе Чугуеве, на родине Репина.

Брусиловский: Игорь, ты еще забыл сказать, что у меня папа был писатель.

Холин: Ничего я не забыл, я все помню, у меня даже в записной книжке это записано (Лезет в боковой карман и вынимает красную книжку с тремя буквами КГБ).

Стесин, Лимонов, Сундуков, Бахчанян, Лозин, Туревич, Кабаков теряют сознание.

Холин (растерянно): Не ту книжку достал.

Брусиловский гладит Холина по голове. Холин обнимает Брусиловского. Брусиловский целует Холина взасос. Холин снимает брюки. Брусиловский гасит свет.

(Занавес)[125]

Помню, как спросил я Эдика Лимонова:

– Ну на кой черт ты на Запад уезжать собрался? Что ты, русский поэт, там делать будешь? Они своих-то поэтов всех напрочь извели, а тут ты еще припрешься.

А он посмотрел на меня, по-детски серьезно и вместе с тем беззаботно, своими синими брызгами и не задумываясь ответил (что значит гений!):

– А я там шить буду – рубашки, брюки. Я портной хоть куда!

И Лена его, «Козлик», тоже при сем присутствуя и красотой упоительной чаруя, промурлыкала:

– Ах, пристроимся как-нибудь, не всю же жизнь торчать в этом клоповнике.

И она-то пристроилась.

Теперь, задним умом уже, понимаю я, что хитро лукавили знакомцы мои тогда, ибо точно знали, на что целились. В большинстве своем были они и прозорливы, и предприимчивы. Вот только пороху, таланту да ума многим не хватило, оттого и промахнулись.

Конечно, жизнь художника всюду не сахар. Если на любимой родине высунуться не давали да с отечественным покупателем из-за всеобщей уравниловки туго было, то на Западе иные стандарты оказались, иное бытийное пространство – без тусовок, посиделок и завистливо-восхищенно-одобрительной поддержки трудящихся масс. Вдобавок еще и конкуренция волчья – не продохнешь. А покупатель богатый, он хоть в потенции и существовал, но вот приобретать «новый» русский авангард как-то не слишком торопился.

Тут кое-кто и понял, что такое «тоска по родине», отчего это Фалька, Альтмана, Цаплина и иже с ними столь неудержимо домой потянуло – жрать было нечего, а на родине твердую зарплату обещали, как-никак профессора, всем художественным наукам обученные.

Впрочем, и другое понятно было – им-то самим никакой зарплаты не светит. Никому они на любимой родине не нужны. Потому, хошь ни хошь, а надо на новом месте прикипать. И прикипели.

Что касается Лимонова, то он совсем даже не кривлялся, когда себя как портной заявлял. В Москве среди гениев и тусующегося с ними народа Эдик снискал себе популярность отнюдь ни на литературной стезе, а вот именно – как портной-брючник. К нему сотнями в очередь записывались и за счастье почитали у «самого Лимонова» брюки пошить.

Жена Лозина Маша работала в паре с Лимоновым по верхней одежде – наимоднейшего фасона рубашки да блузоны шила.

Именно как с модными портными я с ними и познакомился. Маша была небольшого росточка прелестной девушкой с точеными формами. В облике же Лимонова ничего особо примечательного я не заметил: щупленький, малохольный, с выпендрежем, но как-то и без юмора вовсе. Однако и ничего поганого в нем не ощущалось, скорее обаяние от него шло – от его простоты, не лишенной при том некоторой позы, от непоколебимой уверенности в своей гениальности, в правоте своего дела — симпатичный, в общем, малый. Однако в чем собственно эта гениальность проявляется, понять было непросто. Но и тут Лозин посодействовал, открыл-таки мне глаза:

– Да ты что, старик! Лимонов, вот он-то уж точно гений будет. Он как Максим Горький – первооткрыватель!

– Ты чего это, Андрей, выдумал. Максим Горький! – тоже мне поэта нашел. Гордый сокол соцреализма.

– Хм, это отчасти верно. Горький, он сначала большевиков критиковал, т. к. думал, что они несут гибель русской культуре. Но потом пригляделся и понял: большевики не анархические стихии развязывают, а с босяками борются, потому что заняты жесткой организацией бытия. Сам он понимал культуру как насилие. Оттого и стал самым представительным выразителем коммунизма, причем в его глубинно-психологическом смысле, куда более представительным, чем его приятель, Володя Ленин.

Он, Горький, первым новую тему в русской литературе открыл – воспел и прославил рабский труд. А его публицистика чего стоит! Это же настоящие ужасы, не в обиду Мамлееву с его компанией будет сказано. За этот подвиг литературный большевики ему памятник соорудили на месте монумента в честь победы над Наполеоном. А Наполеон, как тебе известно, всю Европу как раз от рабства и освободил, кроме нас грешных. Не поддались злодею.

Что же до Лимонова, то он в литературном плане ничуть не менее уникален. Первым из соплеменничков своих воспел и прославил групповое изнасилование! Ты возьми вот у меня книжечки, почитай. Здорово сделано! Сила! Мальчики, как ознакомятся, сразу в сортир бегом бегут – спускать. Такая у него образность: сочная, впечатляющая. И в познавательном плане, хм, увлекает. Он тонко чувствует, за какую струночку подцепить надо, да так, чтобы селезенка заекала холодком. Вот это, старик, и есть мощь печатного слова. Впрочем, он и непечатным не брезгует. Настоящий авангард!

Я ознакомился. И правда, здорово сделано, с пониманием. Подробности все да детали очень впечатляют, жестко так вылеплены, фактурно – сразу видно – Евгения Кропивницкого школа. Однако и личное своеобразие присутствует. Чувствуется, что мастер. А если кой-чего у кого-то и позаимствовал, то и разработать сумел, развить в своем собственном стиле: по-хулигански дерзко, задорно и натурально, даже слишком: порой и правда, хоть в сортир беги – блевать охота.

Лозин был у Лимонова явно в авторитете: и по части рассуждений об искусстве и как медработник. Став писателем, Лимонов превратил «Андрюху Лозина» в колоритный персонаж своей мемуарной беллетристики.

«Мы все почему-то скопились на северо-востоке Москвы. Алейниковы в улице против мухинской скульптуры, Андрюшка на Малахитовой – то есть всего лишь через несколько трамвайных остановок к северу, а еще быстрее – пешком, впрямую по верху екатерининских времен прямо-таки римского акведука, над превратившейся в грязный ручей речушкой Яузой. Художник Стесин – тот жил чуть в стороне. Именно Стесин познакомил меня с Андрюшкой и полупосоветовал, полуприказал Андрюшке взять Лимонова к себе жить. «Возьми поэта, рванина, история тебя не забудет. Послужи искусству. Лимонов – гений, для тебя полезно будет пообщаться с гением». Я предполагаю, что именно так сказал Стесин, стоя перед мольбертом в своем полосатом костюме гангстера и артиста филармонии. (Стесин работал помощником известного фокусника, народного артиста СССР.) Темные очки на лбу, Стесин насмешливо поглядел на сидящего в углу Андрюшку и потрогал приклеенное ухо. Считая свои уши слишком далеко отстоящими от черепа, Стесин приклеивал их. В солдатских сапогах (сапоги Андрюшка носил, подражая своему старому учителю живописи Василию Ситникову), в клетчатом синтетическом пальто (влияние нового учителя – Стесина), Андрюшка разрывался между старым и новым. Словечко же «гений», следует сказать, употреблялось Стесиным чаще и легче, чем некоторые употребляют «еб твою мать», но абстрактный живописец и возрастом (ему было двадцать восемь!), и наглостью, и самой принадлежностью к абстракционизму умело давил на Андрюшку. Шантажировал его. «Бери поэта, какашка!» – заключил Стесин, и мы ушли с пытающимся держаться солидно Андрюшкой к нему домой. Длинная, если не ошибаюсь, называвшаяся Сельскохозяйственной, улица привела нас к проспекту Мира, и оттуда, где две артерии сливались, мы могли видеть высохшее русло Яузы и этот самый единственный в своем роде акведук.

<…> В квартире Андрюшки хорошо пахло скипидаром и масляными красками и жилого места для человеков было мало. Стояли у стен загрунтованные холсты, и на стенах висели работы Андрюшки: портреты одиноких шаров и целые семейства шаров в разнообразном освещении. Шары были исполнены маслом на тщательно загрунтованных самим Андрюшкой холстах. Андрюшка учился живописи солидно, начиная с азов. Загрунтовывал сам, «как старые мастера грунтовали», и писал маслом простейшие формы, потому как это и есть самое трудное, утверждал Ситников. Авангардный Стесин тогда еще волновал его воображение чисто эстетически, на практике же он предпочитал еще следовать Васькиному методу. Он даже как-то в моем присутствии позволил себе покритиковать стесинский холст, сказав, что тот, купленный в художественном магазине, не будет держать живопись, очень скоро осыплется. «Что ты понимаешь, какашка, сопля!» – кричал и буйствовал Стесин, но через неделю попросил Андрюшку загрунтовать ему холст и после этого предпочитал пользоваться холстами, загрунтованными Андрюшкой. Андрюшка еще не женился на Маше (я и Стесин были свидетелями; помню, что меня извлекли из пивной, почистили и привезли в ЗАГС), время от времени он приводил в дом «натурщиц», но долго «натурщицы» не удерживались. Была у нас с ним жизнь в искусстве, и только. Настоящая, неподдельная бедная богемность. Так бы нам жить и жить.

<…> Они все считали, мои друзья, что у меня луженый желудок, после того, как я съел завалявшийся у Стесина в холодильнике совершенно позеленевший кусок колбасы. И со мной ничего не случилось. Они качали головами и удивлялись. Стесин, гогоча, закричал, что он лично тотчас бы уже отправился на кладбище после подобного завтрака. Мы все (за исключением Стесина; в ту эпоху у него была семья: жена и теща, и он питался нормально) были постоянно голодными. Андрюшкина мать, не из жадности, но из принципа, не высылала ему никаких денег, и жили мы на бог знает какие скудные деньги. Иногда я шил брюки. Я шил их, впрочем, в ту эпоху ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Всякий достаток казался мне оскорбительным. «Человек искусства не должен…» По нашим понятиям, согласно нашей эстетике, человек искусства не должен был иметь денег, не должен был… иметь имущества… должен был жить (согласно теоретику бедной жизни Мишке Гробману) на рубль в день. Жить больше, чем на рубль в день, мы считали, – преступление! Презренные окружающие простые люди: инженеры, техники, не гении, но потребители искусства, производимого гениями, должны были кормить гениев или поить их (в крайнем случае)…»[126]

В другой книге Лимонов красочно, в духе «физиологических» очерков, живописал историю, как якобы из-за некачественного питания у него начиналась цинга и что именно фельдшер Андрюха вылечил его марганцовкой.

«Фельдшер Лозин подтвердил, что Ворошилов прав, у поэта во рту цинга. И что сегодня уже поздно, но завтра он поведет поэта к знакомому доктору. У фельдшера Андрюхи было множество знакомых докторов, потому что мама фельдшера была доктор и в настоящее время находилась в Бухаресте, на должности доктора советского посольства. До этого мама работала доктором в советском посольстве в Пекине. Андрюха, которого мама еще в нежном возрасте запихала в фельдшерскую школу, медицину не любил, он хотел быть художником. В описываемое время он несколько ночей в неделю ходил на малолюдный заводик недалеко от дома и спал там, безуспешно ожидая что кого-нибудь из рабочих окатит горячим маслом или раздробит палец машиной. Увечья случались редко и сэкономленный от увечий спирт Андрюха приносил домой. Его с удовольствием поглощал сам Андрюха и его друзья и квартиранты.

«Нужно очень стараться, чтобы заболеть цингой в Москве, да еще летом, констатировал Андрюха совсем невеселым тоном. – Боюсь что придется тебя госпитализировать. Слишком далеко зашла болезнь. Почему ты не позвонил мне, Эд?» повернулся ко мне. «Я очень рад тебя видеть опять, Эдуард. Ты единственный живой человек среди моих знакомых. Остальные – ходячие мертвецы»[127].

Сам же Лозин рассказывал, что Лимонов, поскольку имеет привычку всякую дрянь сосать, заработал себе банальный стоматит, то бишь – воспаление десен. Лозин порекомендовал ему полоскать род слабым раствором марганцовки. Лимонов, – то ли не понял, а, скорее, спьяну – натер маргацовым порошком десны, отчего у него весь рот и разнесло. Говорить он не мог, жрать то же. Лозин лечил его манной кашей со сливочным маслом. Помогло. Насчет спирта Лимонов тоже напутал: Лозин приносил его не с заводского медпункта, а из больницы № 20, где подрабатывал санитаром-труповозом. За доставку одного покойника из отделения в морг полагалось 100 граммов спирта – для дезинфекции рук. Понятное дело, что спиртом дезинфецировали пищеварительный тракт, а руки – обыкновенным мылом с водой.

И еще – утверждал Лозин – никогда, мол, он не испытывал на себе вляния Стесина-художника. Напротив, стесинские абстрации ему, как ученику сугубого фигуративиста Васи Ситникова, не нравились, да и делал он их по большей части на бумаге. Масляную живопись освоил Стесин уже ближе к отъезду в Израиль, в то время, действительно, Андрей ему по-товарищески натягивал и грунтовал холсты.

По словам Лозина обретался Лимонов в его однокомнатной клетушке не один, а со своей сожительницей тех лет Анной Рубинштейн. Лимонов позднее писал, делая как всегда особый упор на свое ЭГО: «Хотя Анна была старше меня на семь лет, главным в семье был именно я. Такой тощий молодой человек, только что вышедший из литейного цеха завода “Серп и молот”. До меня у нее были, конечно, всякие кобели. Я их всех разогнал! Упрямством. Пьянством. Бил ее. Дрался. И установил порядок. Я об этом говорю сейчас смеясь, потому что говорить обо всем этом серьезно было бы как-то глуповато».

Лозин, однако, утверждает, что именно Анна, чудом выжившая со своей матерью в Харькове, когда он был под немцами, как опытная, прошедшая огонь и медные трубы еврейская женщина, управляла нехитрым бытом их компании.

– Она о нас, балбесах, заботилась: следила, чтобы хоть да как-то питались и не напивались до беспамятства. И еще в ГУМе приторговывала джинсовыми сумочками, которые Лимонов классно шил из обрезков брючной ткани. Славная, одним словом, была баба. К тому же очень начитанная. Лимонова особо образованным назвать было нельзя: читал он много, но урывками, когда не строчил на машинке свои вирши и не пьянствовал.

Хорошо знал Лимонов лишь поэзию футуристов, особенно Хлебникова. Все его единственное собрание сочинений переписал своим бисерным почерком в мелкие тетрадочки и повсюду их с собой возил.

У меня имелось собрание сочинений Достоевского. Так вот он все десять томов прочел. Но в поклонники его не записался: христианское нытье Достоевского ему претило. По той же причине и Розанова он не любил.

Анна, напротив, часто цитировала Розанова. А его в то время мало кто знал. Она в своих вкусах больше к символистам тяготела, Блока особенно любила. Да и сама она была, так сказать, родом из «Серебряного века» – приходилась внучатой племянницей знаменитой танцовщицы Иды Рубинштейн.

«Осенью 1970-го – пишет Лимонов, – она заболела. Ни с того ни с сего, на ровном месте.

…у нее душевного здоровья было немного. Хватило на шесть лет жизни со мной».

Анна Моисеевна Рубинштейн, страдавшая маниакально-депрессивным расстройством, покончила с собой в Харькове в 1992 году: повесилась на ремешке дамской сумочки.

«“Радость-страданье, – одно” было лейтмотивом Анны, блудной дочери еврейского народа», – подытоживает рассказ о подруге своей молодости Лимонов.[128]

К друзьям Лимонова Андрей причислял поэта-«смогиста» Володю Алейникова. По его словам, Алейников организовал первую публикацию Лимоновских виршей под видом «стихотворений для детей» в многотиражке Главмосавтотранса «За доблестный труд». Это был успех. Таким путем Лимонов не только получил публичный «статус», но и в кругу «лианозовцев» стал как бы ровней Сапгиру, Холину, Севе Некрасову, которые печатались исключительно как «детские поэты». Стихи Алейникова, что мне давал читать Лозин, мне нравились, а поскольку Андрей характеризовал его как «славный малый» – редкое в его устах определение гениев андеграунда, то я охотно принял предложение пойти к нему домой, где якобы засел Лимонов.

Алейникова мы застали в состоянии тяжелого похмелья. Плотного сложения светловолосый лохматый молодой парень с приятным, но опухшим лицом, сидел на кровати, силясь, по всей видимости, понять, кто мы такие и где он сам собственно находится. Молодая красивая женщина по имени Таня, являя собой пример образцовой выдержки и полнейшей невозмутимости, совала ему в руку стакан с пивом.

– Не обращайте внимания! – спокойно сказала она нам. – Пьют, не просыхая. Слово за словом, выяснилось, что Лимонов, с которым Володя обмывал его творческие успехи, придя в себя, смылся, а вот куда – неизвестно. Войдя в положение хозяина дома, и мы тоже решили поскорее уйти.

От этой встречи запомнилась мне еще одна деталь – по комнате Аленикова носился, играя, прелестный котенок: белый, с темно-коричневыми ушками и хвостиком и яркими сапфирового цвета глазами. Таких кошек я до этого никогда не видел. Таня с гордостью сказала, что это – «сиамка».

Впоследствии Алейников весьма неприязненно и, по-моему, утрируя, отзывался о Лимонове 70-х годов:

«В понедельник в редакцию пришёл радостный Лимонов. Мы вручили ему столько газет, сколько унесёт, – груду. Эдик прикинул, сколько дотащит, – и потребовал ещё – на подарки знакомым.

Дали ему штук сто газет и на подарки.

Обременённый тюком с газетами, Эдик Лимонов, отныне автор самой крупной в Москве многотиражки, издаваемой большим тиражом и даже продающейся в газетных киосках, вышел из редакции на Бутырский вал.

Это была первая его публикация.

Самая первая. И самая неожиданная.

И, конечно, было ему всё это очень приятно.

Перво-наперво он незамедлительно отправил номер газеты со своими стихами родителям, в Харьков. Пусть старики знают, что непутёвый сын их уже печатается!

Потом ходил по Москве с заполненной газетами сумкой – и как бы между прочим дарил, экземпляр за экземпляром, украшенную его стихами газету многочисленным своим знакомым.

И, кто его знает, – может быть, именно тогда зародилась в его изобретательном, с сумасшедшинкой, с любовью к риску, творческом мозгу идея когда-нибудь издавать собственную газету?[129]

Что и воплотилось нынче – в «Лимонку».

Национальный герой был в ту пору на гребне своей популярности.

Его везде привечали.

Всем, никому не отказывая, шил он отличные брюки – и все ему охотно за них платили, поскольку шил он брюки со вкусом.

Всем, куда только его ни звали, читал он свои стихи. Его акции поднялись: человек издаётся!..

Художник Миша Гробман, считавший почему-то, что это именно он открыл Лимонова, ходил по гостям, держа всегда наготове газету с лимоновской публикацией, – и прямо с порога начинал читать оторопевшим людям задорные, чёрным по белому напечатанные, занимающие целую полосу, Эдиковы тексты, заводные, с явным, хоть и несколько харьковского, провинциального толка, но всё же французистым, авангардным, очевидным дадаизмом.

Жена Лимонова, Аня Рубинштейн, очень полная, с невероятно красивой головкой, приходя куда-нибудь и попивая кофеёк, а заодно жуя предложенный хозяевами бутерброд, а потом, незаметно как-то, и ещё один, и ещё, поскольку поесть она любила, скромно поднимала на присутствующих сияющие глаза и с гордостью говорила:

– Эд уже печатается!..

В общем, поспособствовал я укреплению лимоновской известности в белокаменной и за её пределами.

<…> Вспоминаю, как навестили меня в одном доме, в том же семьдесят первом, сразу трое моих друзей-приятелей – Игорь Холин, Генрих Сапгир и Эдик Лимонов.

Они прикатили ко мне с целым мешком симпатичных, маленьких бутылок пива – «Рижского» <…> загрузили бутылками ванну, заполненную холодной водой, сразу ставшую похожей на склад стеклотары. Они доставали оттуда бутылки – непрерывно, одну за дугой, открывали их, пиво пенилось, они наливали его в стаканы – и пили, пили, пили.

Это называлось – проведать друга.

Или даже – поддержать друга.

Во всяком случае, Холин с Сапгиром приехали, чтобы именно поддержать меня – морально поддержать, уж так, как умеют, как принято, с некоторым количеством питья, в данном случае – совсем лёгкого, почти символического, но зато уж имевшегося в изобилии, пей – не хочу.

Лимонов же – приехал ко мне, как вскоре я понял, за компанию с Холиным и Сапгиром, вроде бы – тоже навестить друга, в предыдущие годы сделавшего для него немало добра, но на самом-то деле – с иной целью.

Лимонов был прекрасно одет.

Шикарный светлый костюм великолепно сидел на нём. Под горлом, выделяясь на ослепительно белой рубашке, трепыхался пышненький, пёстренький галстук-бабочка. Пышными, будто бы взбитыми, были и длинные, ухоженные кудреватые волосы Эдиковы.

На ногах у него сияли новые, дорогие, старательно начищенные туфли.

Эдик лихо открывал блещущие тёмным стеклом, вытянутыми конусами сужающиеся кверху бутылки с пивом, сдувал пену, попивал янтарного цвета напиток – и всем своим видом, всем поведением своим словно говорил мне, одному мне, специально, нарочно, показывал, демонстрировал, – вот, мол, какой он нынче, смотри, Володя, какой он ухоженный, благополучный, довольный жизнью, судьбой, сделавшей новый виток и придавшей всему его существованию новый, только ещё начинающий раскрываться, но, несомненно, прекрасный смысл.

Эдик не забыл подчеркнуть, что теперь он всегда при деньгах, с нескрываемой радостью поведал мне, что он везде нарасхват, всё в гостях, у иностранцев, в посольствах, и везде его на ура принимают, и всем он читает стихи, по его словам, всех поголовно восхищающие и приводящие в трепет, – вон даже Костаки, послушав его, воскликнул: «Наконец-то я слышу настоящие стихи!» – так что игра его стоит свеч, он на коне, популярность его всё растёт, перспективы впереди – самые радужные, и жизнь вообще хорошая штука, если подходить к ней не абы как, а с должной практичностью, дабы выжать из неё всё возможное.

Примерно к этому сводились его речи.

Всем своим поведением показывал он мне, что, вот, мол, смотри, да все смотрите, он – удачник, он в выигрыше, он начинает урывать своё, а ему много надо всего, много, и это ещё только начало, он ещё разгуляется, войдёт во вкус, он ещё покажет себя, станет национальным героем, – а я – ну что я? – что я – для него, Эдика, – я-то, со своими сложностями в жизни, с абсолютно другой судьбой, уже полубездомничающий, мающийся, часто – смятенный? – каждому своё, видать, каждому своё, – и главным, наиважнейшим во всём этом было: вот, видишь, – это он теперь вырвался вперёд, это он обходит соперников, это он, Эдик, благополучен и популярен в народе.

– Бог с тобой, Эдик! – спокойно сказал я ему. – Действительно, каждому своё. Живи, как знаешь, как умеешь, как уж она, эта твоя, новая, светская, широкая, праздничная жизнь у тебя складывается. На свою жизнь мне нечего жаловаться. Она сложится так, как суждено. Я – в своём движении к свету нахожусь. Только и всего. Понимай, как хочешь. Для меня сейчас важно – именно это движение. Остальное – потом.

Но Лимонову хотелось выговориться.

Вначале он с таинственным видом, отозвав меня в сторонку, понизив голос и поглядывая по сторонам, чтобы не услышали другие, рассказал мне, что недавно его вызывали в органы. На Лубянку, понятное дело. На беседу. И так уж приняли, так уж душевно беседовали, что дальше некуда. Вежливые люди. Воспитанные. Внимательные. Образованные. Совершенно всё обо всех они знают. Ну и что с того, что они – кагебешники? Говорить-то с ними приятно. Интересно даже. Полезно. Встретили они Эдика ну прямо как старого знакомого. С уважением относились. С симпатией. Предлагали сотрудничать с ними. Говорили, что вот, мол, ваш, Эдуард Вениаминович, земляк, харьковчанин, Брусиловский, художник известный, давно уж, старательно, столько уж лет, в охотку, можно сказать, сотрудничает с ними, с органами, и с несомненной пользой для себя, заметьте, поскольку, имея от него регулярную информацию о том, что происходит в интересующих чекистов кругах, благодарный комитет госбезопасности преспокойно закрывает глаза на его деятельность иного рода, мало общего имеющую с рисованием, антиквариат ли это, или ещё что, и даёт человеку жить, так, как ему хочется. Так почему же и вам, имея перед глазами пример вашего земляка, не сотрудничать с органами? – как-то слишком уж бойко и весело рассказывал мне Лимонов, – ну почему не сотрудничать, если это сулит немалые выгоды, упрощает жизнь, даёт вам некоторые преимущества перед вашими знакомыми, да и вообще, как вы понимаете, всё ведь это не просто так, всё это – для блага родины, для защиты её интересов, и всегда чекисты – на страже, и вам, Эдуард Вениаминович, такому известному нынче поэту, но человеку, с положением, прямо скажем, не очень-то устойчивым, даже шатким, которое нам никакого труда не составит вдруг усложнить, не пойти на сотрудничество с нами, для вашего же спокойствия житейского, но и во имя интересов родины, разумеется, и это прежде всего, но и собственная ваша жизнь как угодно сложиться может, и вы это понимаете, а мы многое можем, многое, и помочь вам сумеем, и направить на верный путь, и – поддержать всегда, если понадобится, – так что вы уж подумайте, хорошенько подумайте о нашем предложении, не случайно мы вызвали вас, именно вас, и не просто так именно с вами об этом сейчас говорим, всё это очень серьёзно, а вы уж решайте.

Вот что, уже не тараща, а щуря глаза из-под стёкол очков, рассказывал мне полушёпотом Эдик Лимонов.

Зачем? Думаю, так было надо.

Кому? Известно, кому.

Не случайно ведь он сказал, что сотрудничать, ему лично, с органами безопасности, всё-таки интересно.

Но ему хотелось выговориться. Он, будто его прорвало, говорил и говорил.

И мне приходилось его слушать. Приходилось.

Может, душу он надумал облегчить, всё сказав, как древние считали?

Он расстался со своей недавней харьковской женой, Аней Рубинштейн. Это был для него – пройденный этап.

Он завёл себе новую жену – Елену. Манекенщицу, писавшую стихи. Бывшую супругу художника Щапова. Светскую даму, считавшуюся почему-то красавицей. Даму с большим самомнением, с ворохом разных претензий и требований, и замашек. Прямо из сладкой жизни, той самой, московской, о которой, с участием Брусиловского и Щапова, был залихватский с фотографиями репортаж в заграничном журнале. Прямо из роскоши. Прямо из сказки. Он – упивался этой своей победой.

Он поведал мне, как происходило завоевание Елены.

Лимонов, заранее договорившись о задуманной им акции с приятелем-врачом из больницы Склифосовского, долго ждал Елену у двери её квартиры.

<…>

Она появилась – и прежде всего удивилась: присутствию Эдика на лестничной клетке.

Пожав плечами, она открыла дверь. Пригласила провожатого своего, а с ним и Эдика, в квартиру.

Там Лимонов сразу же объяснился с ней.

Он потребовал взаимности – и сейчас же, вот здесь, да, прямо сейчас, не откладывая дела в долгий ящик.

Он желал незамедлительно жениться на Елене.

Он видел её и только её в роли своей супруги. Подумать только, сума сойти, какая пара! Да вместе, вдвоём, они горы свернут! Жениться! Быть вместе! Рядом! Сочетаться браком! Венчаться! Он так решил. Так и будет.

<…>

Ничего на Елену не действовало. Как стояла себе, вся разряженная, выкатив круглые птичьи глазки, так и стояла. Слушала – но не внимала призывам. Заклинания все лимоновские – как об стенку горохом. Непробиваемая мадам. А может быть, просто неживая? Кукла просто? Манекен? Почему она равнодушна к объяснению пылкому в беспредельной любви?

Тогда Лимонов эффектно выхватил из кармана припасённый нож – возможно, согласно детской присказке «вышел ёжик из тумана, вынул ножик из кармана: буду резать, буду бить – с кем ты хочешь подружить?» – прицелился, размахнулся, по-разбойничьи, лихо, – и смаху всадил одним ударом всё сразу разрешающее острое лезвие прямо в живот Елениной кошке.

Брызнула кровь. Натуральная. Красная.

Кошка завертелась юлой, заорала, сникла, рухнула на пол.

Раскрашенная Елена всплеснула худыми руками, завизжала, заголосила.

Актёр-ухажёр не знал, что и делать. На всякий случай, бочком, тишком, стал он помаленьку подбираться к входной двери.

И тут Лимонов с размаху полоснул себя ножом по руке, по венам.

Кровища хлынула таким обильным ручьём, что это могло впечатлить даже каменное изваяние.

Бедный актёр в ужасе бежал – и отныне навсегда скрылся из Эдикова поля зрения.

Крови становилось всё больше. Было её почему-то так много, что, казалось, вскоре, уже совсем скоро, зальёт она всю квартиру, а потом просочится вниз, к соседям, а потом и сквозь этажи, и вырвется, плещась и рокоча, из подъезда, на улицу, и хлынет изо всех окон и дверей дома, и расплеснётся по асфальту, по тротуарам, потечёт по проезжей части улицы, и мчащиеся машины примутся месить её своими колёсами, и завязнут в ней, и начнут из неё выбираться, и бешено вращающиеся, окровавленные их колёса раскатятся по всей Москве.

Так могло померещиться бедной Елене.

Кровь лимоновская и не думала убывать.

Елена металась по квартире, бросалась то к двери, то к окнам, вопила, заламывала руки.

Любящий, бледный, истекающий кровью Лимонов стоял, глядя Елене прямо в глаза.

Наконец она догадалась вызвать скорую помощь. Мгновенно приехала машина, в которой находился бывший в сговоре с Эдиком приятель-врач. Помню, что была у него грузинская фамилия, да забыл, какая.

Лимонова увезли в больницу Склифосовского – и там быстро спасли.

Потрясение всем увиденным и пережитым было у Елены настолько велико, что она, буквально на следующий день, согласилась стать женой Лимонова.

Только этого он и ждал. Он своего – добился.

Выслушал я этот рассказ без особого восторга.

– Зачем же ты кошку зарезал? – спросил я Эдика.

– Для дела, – спокойно ответил он. – Так всё получилось намного эффектнее!..

И я понял: он уже ни перед чем не остановится.

Когда-то он хотел стать вторым батькой Махно.

Потом – национальным героем.

Теперь – наверняка – он захочет покорить весь мир.

И ещё, чего доброго, – а скорее всего, так оно и будет, – возьмёт да и уедет на Запад, любым способом, – покорять мир.

Время вскоре показало, что так всё и случилось.

Но кошку – даже для дела, даже для достижения пущего эффекта, даже для того, чтобы покорить сердце Елены, мнящейся ему, человеку с воображением, с фантазией, может быть, и прекрасной, и даже распрекрасной, – зарезал он зря.

– У кошки четыре ноги и один длинный хвост. Ты трогать её не моги за её малый рост! – не напрасно ведь пела когда-то в ресторане советским киношникам, выпив изрядно и преисполнившись любви к братьям нашим меньшим, особенно к кошке, олицетворявшей, наверное, саму нежность, доверчивость, кротость, а может, и душу ранимую, – подруга моя боевая, актриса Таня Гаврилова.

Пела Таня – взывая к людям. Пела – к совести их взывая.

Но её не услышали люди в ресторане. Что им до кошки!

Пела Таня – куда-то в пространство. Пела Таня – сквозь время. Пела, защищая душу живую.

Но её не слышал Лимонов.

Никого – никогда – нигде – он не слышал. Вовсе не слушал. Пропускал призывы и плачи, как привык он, – мимо ушей.

Не трожь душу живую!

Не моги трогать кошку, Лимонов!

Но именно с этой зарезанной кошки вся грядущая лимоновская одиссея и началась.

Каждому – своё.

– Всякому городу нрав и права; всяка имеет свой ум голова; всякому сердцу своя есть любовь, всякому горлу свой есть вкус каков, а мне одна только в свете дума, а мне одно только не йдет с ума, – так сказал когда-то Григорий Сковорода».[130]

В Лимонове увидел я одно уникальное качество, которому любой гений может позавидовать – от природы обладал он сильным нюхом на литературные ожидания. При том он вовсе и не старался вкусам толпы потрафить, но как прирожденный хулиган и нонконформист, сумел зацепить именно те подсознательные инстинкты в одинокой читательской душе, что от «страха улицы» идут. Из безликой массы читающей публики выделил Эдичка свою кодлу – некий раскол «лимоновского толка», где и стал, как «совершенный человек», красоваться.

Это, кстати, и Веня Ерофеев заметил и, конечно же, не упустил случая, съехидничал:

«Провинциальная, французско-днепропетровская версия мифа о сверхчеловеке, где бесстыдство героя возрастает с пропорцией его жалости к себе и восхищения собой, единственным».

Но Эдичка класть на него хотел с пробором. В отличие от Ерофеева он человек не деликатный, а экономия умственных сил есть не что иное, как строгий и последовательный реализм. Когда он еще только в Москву прикатил, огляделся, глотнул столичной жизни, тогда уже понял: все эти самые авангардисты, и Ерофеев в их числе, – доходяги. Они по сладкой жизни только и тоскуют, в хорошее общество втереться норовят, о бутербродах с черной икрой грезят. Все «Александры Герцовичи» поделили давно, бунтарем-одиночкой не проживешь, надо к кому-то пристать.

В 1967 г. он стал посещать поэтический семинар Арсения Тарковского. Был мэтром замечен и зачислен в группу «подающих надежды». Затем сумел вычислить «кто есть кто», и что ему лично, собственно говоря, нужно, выпрыгнул из академического «совкового» болота в андеграунд, причем в самую его сердцевину – «Лианозовскую группу», где первым среди равных воссиял подле Евгения Леонидовича Кропивницкого.

Вокруг да около старика Кропивницкого всегда много всяческого молодого народа крутилось. «Смоги», например, что с легкой руки Сапгира себя самым молодым обществом гениев провозгласили. По его же придумке взяли они себе «апофатический девиз»: «Вперед – к Рублеву». По тем временам это звучало круто и авангардно.

Эдика же от подобных исторических аллюзий тошнило. Он как никто другой понимал, что на Сапгировых подсказках не проживешь. Гений должен свое собственное нутро показать. А у «смогов» нутра не наблюдалось, один перегар. Лишь только поэт Леня Губанов среди них выделялся как «нечто» особенное. Пожалуй, он даже и на гения тянул, ибо был обаятелен, импульсивен, самобытен и малообразован. И возревновал к нему Эдик, исполненный безжалостной рассудочной зависти.

Всезнайка Зигмунд Фрейд полагал, что чувства, которые не могут найти освобождения в практической жизни, сублимируются через поэзию. Частным случаем подобной ситуации является литературная борьба, в которой авангард всегда особенно преуспевал. Однако Лимонов и здесь проявил себя не типично, можно сказать, что самому Фрейду нос утер. Почуяв в Губанове конкурента, он не стал вести «литературную борьбу», а освобождался от своих чувств старым, но весьма действенным способом: при всяком удобном случае затевал с ним драку, а поскольку был всегда трезвее, лупил бугая Губанова нещадно.

Не то от лимоновских побоев, не то от «наркоты», но впал Губанов по застарелой российской привычке в глухую тоску и руки на себя наложил.

И все провинциальные поэты

Уходят в годы бреды Леты

Стоят во вдохновенных позах

Едва не в лаврах милые и в розах

Расстегнуты легко их пиджаки

Завернуты глаза за край рассудка

Когда-то так загадочно и жутко

Стоят на фоне леса иль реки

Где вы, ребята? Кто вас победил?

Жена, страна, безумие иль водка?

Один веревкой жизнь остановил

Другой разрезал вены и уплыл

Аркадий… Ленька… Вовка…[131]

С тех самых пор хроническое упадничество вышло из моды, и воссияла на небесах московского авангарда яркая звезда бодрого Эдичкиного таланта.

Сам Лимонов дело знал туго и повсюду объявлял громогласно:

– Кропивницкий мне – отец родной и даже больше, а Сапгир и Холин – братья по крови и Духу.

И только уже в эмиграции, учуяв некую тенденцию, на Западе с давних времен незримо витавшую, оглядевшись и навострившись, стал представляться несколько иначе – что-то вроде:

– Пусть только у меня и есть «чисто русское» лицо и выражает оно суть истинно русского характера и иже с ним Духа, но все вместе мы – одна группа, которая свой могучий метод заявляет, «конкретный реализм».

А затем и вовсе предстал пред миром в новом обличье: исконно русский, с нордическим отливом, бунтарь-одиночка.

Но на деле, если внимательно вглядеться, то получается, что Лимонов в «Лианозовской группе» – ни пришей ни пристегни. Он, конечно, вписался быстро и должного стиля оказался человек, и ценим был многими и весьма, да вот беда, стихия его ощущалась с самого начала как чужеродная, глубоко враждебная «лианозовскому» духу. И Евгений Леонидович первый это учуял.

Лимонов-то вокруг него, что называется, землю носом рыл: дифирамбы воскурял, фотографии групповые организовывал, сердечную голубизну талантливого ученичества и прочие банальные изъявления восторженного признания повсеместно демонстрировал… Ну как тут не расчувствоваться?! К тому же старик на лесть падок был весьма и если к бытовым радостям внешне оставался равнодушен, то восхищение особой своей очень даже ценил.

Однажды Немухин по врожденной запальчивости своей возьми да и брякни:

– Ну какой «дед» авангардист будет, тоже мне «мэтр» русского авангарда нашелся, он же весь по уши в «Мире Искусств» сидит. Как влюбился в стиль «модерн», так до сих пор и не отошел. Ни на грамм конструктивно мыслить не обучился.

Здесь, естественно, спор развернулся: как же так, всем известно, что он и с Лентуловым дружил, и с Машковым, и с Фальком… Да еще Лев рассказывает – как видел он в раннем детстве на стенах картины кубистические, что папаня писал. Ну, а Немухин знай свое гнет:

– А где эти картины, куда это они все подевались, кто их, скажите пожалуйста, наяву-то видел?

– Пропали, – ему говорят, – мотался Евгений Леонидович по стране, жилья постоянного толком не имел, а мастерской и подавно, в бараках ютиться приходилось, вот и порастерял ранние картины свои.

– Это каким же образом порастерял? – вопиет Немухин. – Все сумели сохранить, пусть часть какую-то, да в говенном состоянии – на чердаке или же под кроватью, но сохранили. А он, видите ли, нет!

Ему опять втолковывают, что «дед» пьет всю жизнь по-черному, оттого у него ничего дома не задерживается. Но Немухин знай свое:

– Мой учитель, Петр Соколов, который уж точно с Малевичем работал, он свои ранние картины, эскизы да рисунки почти все уничтожил. Сам могу засвидетельствовать, как в 1949 году он меня просил: «Отнеси, Владимир, мои старые рисунки в котельню да пожги их там. Нечего, мол, хлам в доме держать». Я отказался, так он сам снес и все сжег. Сжег-то он сжег, но если чего было, да не случайно, тяп-ляп, а серьезно, целенаправленно наработано, уничтожить это полностью нельзя. В этом фокус искусства и состоит: что-нибудь, где-нибудь да останется. Вот и я недавно у одного коллекционера конструктивистские работы Соколова вдруг обнаружил, и довольно много. Что же до «деда» касается, то он стихов целый мешок накопил, аж с девятисотого года, а авангардной картинки ни одной не сберег. Значит, ничего и не было, это все сказочки, миф один!

«Дед» прослышал каким-то образом, что Немухин непочтителен, дерзости себе позволяет, до смерти обиделся и общаться с ним перестал. Вот тебе и «товарищество в Духе»!

Со стороны же Лимонова подлостей такого рода не наблюдалось, наоборот – всегда вам пожалуйста и традиционное уважение, и классическое восхваление. Посторонний человек мог даже и перепутать: никакой это ни Лимонов, а обыкновенный Сева Некрасов. И тем не менее сторонился «дед» Лимонова – не то брезговал им, не то осторожничал, побаивался его, но чувствовалось по всему, что в глубине души неприятен ему ученик.

Другие тоже: Лев Кропивницкий, Холин, Сева Некрасов, Веня Ерофеев, Сапгир, – все они поначалу с Лимоновым да с творчеством его гениальным как с манной небесной носились, а потом вдруг остыли.

Ерофеев, тот как приболел, особенно стал раздражаться: «Это читать нельзя: мне блевать нельзя».

Лев Кропивницкий, который к Лимонову относился с симпатией и даже дружил, прозаический шедевр его «Это я Эдичка» первое время нахваливал. Затем – вчитавшись что ли? – начал привередничать да морщиться брезгливо, если речь об Эдичке шла. Был Лев большой знаток и ценитель эротического жанра. И на тебе, не принял, отказался понимать, брезговал даже Эдичкиными фантазиями.

В этом виделась мне некая алогичность. Ибо с эротикой у Лимонова все в большом порядке было, похлеще, чем у самого «деда» Кропивницкого, Мамлеева, Холина и Сапгира вместе взятых – настоящий паноптикум смердящей похоти И сколочено лихо, с истинно русской щедростью души. Такого у нас еще не встречалось, и, казалось, должны соратнички по литературной борьбе, пусть скрепя сердце, но признать: Эдуард Лимонов – есть гений всех времен и народов!

Но не вышло, точнее все со знаком наоборот получилось. Запад на ура признал, оценил и восславил, а свои собственные товарищи, авангардисты «совковые», застеснялись вдруг, отшатнулись. Поначалу никак я этого понять не мог. Завидуют они все ему что ли? Не исключено, особенно, когда Лимонов – не им, сопливым хлюпикам, чета – мировую славу так ловко отвоевал, отскандалил. Зубами буквально выдрал у западных-то скопидомов, и себя, и женщину любимую свою на века прославил.

Но позже, поразмыслив, понял я, что заковырка возникла не столько из-за зависти, и не по причине излишней натурности деталей, или одиозности их подачи на публику, то есть не в «методе» коренилась отчужденность, а в «мировоззрении». Что Кропивницкий, что Холин, что Сапгир, что Сева Некрасов или же Венедикт Ерофеев, все они во всем совершенном и стремящимся к совершенству подозревали, и не без основания, бесчеловечность. Человеческое значит для них несовершенное. Отсюда все у них и идет – и печаль по себе грешным, и тоска, и издевка…

О чем печалится, скажем, Веня? Он знает, что каждая тварь после соития бывает печальной, этот естественный закон наблюдался еще Аристотелем, а вот Веня, вопреки Аристотелю, постоянно печален, и до соития, и после, – вот о чем печалится Ерофеев.

А что вопиет Сапгир в минуту пьяной задушевности? Естественно, что о себе самом: «Я никого не люблю: ни детей своих, ни жён-сучек, ни отца, сапожника-придурка, что меня за восторги моей поэтической души колошматил почем зря. Я сам себе только и интересен, какой ни есть, сам себе миленький да хорошенький!»

Когда поэт Холин, вглядываясь в реалии бытия, заявляет: «У меня возникло подозрение, Что это – обман зрения», т. е. дает понять, что во всем этом говне он только и есть личность, то явно лукавит или же врет – себе же самому врет. Ибо он, Холин, никого ничуть не лучше и не хуже – такое же несовершенное советское «эго в квадрате». От беспутства и порочных страстей аж иссох весь, потому способен лишь лаять зло да скрипеть зубами.

Сева Некрасов, тот еще хуже. Только и может ехидничать, злобиться да очернительством лихим душу свою тешить. Нет живого человека, которому он бы ласковое слово сказал. Ни Родину не любит, ни родичей, ни себя самого.

Да и сам Евгений Леонидович, старичок Божий, не больно-то пример нравственной жизни собой являл. Всю жизнь пил, развратничал да жмурился на «клубничку». И друзья у него были ему же подстать – никакой там ни Фальк или Лентулов, а, например, Филарет Чернов, которого он в своей малой прозе воспел.

Филарет Чернов – поэт «тютчевской мощи и размаха», автор слов душещипательного романса «Замело тебя снегом, Россия», над которым рыдали русские эмигранты двух поколений, из монастыря выгнан был за то, что по пьяни человека топором чуть до смерти не зарубил, и по его же собственным излияниям не раз насиловал женщин. Кончил он вполне в «лианозовском» духе – перед самой войной в психушке помер от белой горячки. Впрочем, всегда ему мерещилось черт знает что.

– Бездна, – сказал Филарет Чернов, – поглядев с балкона в овраг.

Ну, а тишайший Венечка Ерофеев? – и он, Господи, того же поля ягода: конфузливый ёбарь и алкаш-зубоскал. Все зудит себе с похмелья, зудит: «Каждая минута моя отравлена неизвестно чем, каждый час мой горек».

Эдакая типичная достоевско-розановская мелодрама, но на «совковый» лад. Никто не мыслит позитивно, логически, а всегда и только физиологически, и всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет. Над всеми грешными, падшими и заблудшими властвует один беспощадный Эрос, хотя предполагается, что есть еще и Вера, и Любовь, и, особенно, Надежда. Но надежда эта, она не в чувстве локтя, не в горячем дыхании сплоченной единоплеменной стаи, а в себе самом – в неполноценном падшем человеке, просветленном Логосом.

Оттого, когда уже настрадались досыта, со всеми рассорились, всего насмотрелись, да и напроказничали всласть, то становились стыдливы, застенчивы и задумчивы. И осознавали вдруг с беспощадной отчетливостью: в минуту черной опустошенности, а ее не миновать, зацепиться грешному человеку не за что, кроме как за высшее проявление этой самой человечности.

Вот и получается, что как веревочка не вейся, в каком дерьме не тони, но тянется «лианозовский» Дух к давно уж мухами засиженному, прогнившему насквозь христианскому персонализму. Всем нутром прет на него – в слепой, последней своей надежде, как заблудившийся трамвай.

…И когда подойдет мой срок,

как любимой не всякий любовник,

замечательный красный шиповник

приколю я себе на висок…[132]

По этой, или какой еще иной причине, но каждый из литераторов, кто к «Лианозовской группе» примыкал, и сам Евгений Леонидович Кропивницкий, в первую очередь, все они на поверку выходят миряне, т. е. банальны, христианского сознания люди, и эту самую изначальную человечность, как экзистенциальную идею, через собственное помрачение, мерзости коллективного бытия и похотливые страсти земного уюта упорно протаскивают и лелеют:

Есть свет внутри человека, и он освещает весь мир.

Если он не освещает – то тьма.

Не авангардизм, а «хвой один», натугой засранные всхлипы.

С Лимоновым же дело по иному обстоит. На своей нежной шкуре прочувствовал он заграницей одну старую истину: что для русского писателя тут, пожалуй, еще тяжче, чем в «совке», и писать почти что невозможно, но поучиться следует, и есть чему.

И подучился, и с мыслями собрался, и обмозговал тщательно – что к чему, почем и почему. Ну, а затем – выдал.

Эй, вы!

Небо!

Снимите шляпу,

Я иду![133]

Что должно означать: он, Эдичка, всенародно, без дрожи в голосе, торжественно объявляет: вековечную христианскую блевотину жевать больше не желаю!

Я ходил от Бога к Богу, а они кричали мне: «О, ты – это Я!»[134]

Но теперь я – это Я! А то, что в прошлом было, – старое болото, которое всегда вонять будет, как Талмуд, и если резко не выпрыгнуть из него, то напрочь засосет. И ничего путного не сотворишь, а будешь только, как Кропивницкий-дед, всю оставшуюся жизнь стенать, сюсюкать о бренности бытия, жрать ханку да кукситься на всех и вся.

Настала пора крепкую волю да сильную душу явить, и притом самой, что ни на есть нашей, оптимистической закалки.

Сегодня

надо

кастетом

кроиться миру в черепе![135]

И обрубил Эдичка разом концы, порвал напрочь со своим «лианозовским» прошлым, стряхнул с себя «русскую гниль» и почувствовал здоровую эротичность тугих мускулов «Мифа XX века». Из былых товарищей теперь говорил о нем только Анатоль Брусиловский, да и то упирая главным образом на себя, – мол, это он нашел Эдичку в провинциальном харьковском дерьме, направил на путь истинный и обработал до московского лоска. Потому какие бы рожи Эдичка не корчил, все они – большое искусство, а сам Лимонов – истинный гений.

Грамотный русский читатель быстро сообразил, что Лимонов ничего, собственно говоря, нового не придумал, а попросту реконструировал в своей прозе лирический образ Богоборца из 1 тома «Собрания сочинений В. Маяковского» – Стихи (1912–1917).

На Западе поначалу лимоновскую «пощечину общественному вкусу» никак не ощутили. У них опыт авангардизма куда круче будет, они ко всему приучены, так просто не прошибешь. По западническим меркам все эти эскапады в духе Селина, Эзры Паунда, Маринетти или Эрнста Юнгера, а так же богоборческий уклон Маяковского – старая рухлядь, которой грош цена.

Со временем, однако, узрели они в Лимонове русскую самобытность, причем явленную в ее самой пикантной, неведомой никому доселе ипостаси. Выкладывается, мол, загадочная русская душа на полную катушку. Молодец Лимонов!

Было раньше тоже здорово: Достоевский, Толстой или, если из нынешних, просветитель прогрессивного человечества Солженицын. Но все это, согласитесь, нудновато, а у Лимонова – забористо и очень даже смешно. Русский миф, он не чета немецкому, прямо за гениталии норовит ухватить!

Особенно запал многим в душу эпизод, как Эдичка у негра член сосал. И вовсе не с точки зрения глубокой оригинальности сюжета. А поняли они из этого вдруг для себя, что и русский, оказывается, есть обыкновенный человек, т. е. существо равноценное свинье, а не нечто особенное – то, что «звучит гордо».

Русый ветер, какой ты счастливый![136]

Как-то раз пошел я в гости и Лимонова с собой прихватил. Пускай, думаю, поест на халяву, да еще на людях себя покажет, он же любит душою общества быть – поэт как-никак.

Приходим: дом богатый, армянский, коньяком двадцатилетней выдержки потчуют, закусочка замечательная и горячее что надо. Все люди солидные, едят чинно, с удовольствием и беседуют со вкусом, без надрыва – ни о чем. Лимоновым интересуются:

– Поэт, говорите? В каком же роде пишите, про любовь или?

…в тебе

на кресте из смеха

распят

замученный крик[137].

А он, бедняга, совсем протух, невмоготу ему среди буржуев обретаться. Сидит сиднем, жрет себе все подряд да мычит что-то неопределенное. Ну, от него и отвязались – скукота одна.

Вы прибоя смеха

мглистый вал заметили

за тоски хоботом?

Лимонов и сам чувствует, что надо бы себя заявить в каком-то оригинальном жанре, но никак не может с мыслями собраться, придумать что-нибудь эдакое, подходящее к обстановке. Уж больно угнетала она его своей чинностью. С понтом не выпендришься: не перднешь, не завизжишь, ни в чью рожу просто так не плюнешь – не поймут-с.

Тут на десерт торт подали здоровенный. Все себе по куску взяли, едят, чайком запивают и об отвлеченных материях неторопливый разговор ведут… И остался на блюде один кусок: одинокий и неотразимо притягательный в своей сиюминутной невостребованности. По неписанным правилам гостеприимства предназначалось оставаться куску этому девственно нетронутым, символизируя тем самым предельную степень насыщения гостей и щедрость хозяйского угощения.

Лимонова кусок этот словно приворожил. Сидит себе ни жив ни мертв, уши прижал, неотрывно на него смотрит, а на лице своем страх и вожделение изображает. Гости тоже несколько попритихли и за Лимоновым с большим интересом, однако, вполне тактично, исподтишка, наблюдают.

Выдержал Лимонов паузу, а потом вдруг цап и с присказочкой громогласной «А съем я его таки что ль!» схватил прямо рукой сей символ гостеприимства и тут же начал остервенело заглатывать его, словно век не ел. И картинно так: вздыхает, причмокивает, крошки отфыркивает, а другой рукой намахивает, точно рубит.

Вот видите!

Вещи надо рубить!

Недаром в их ласках провидел врага я!

Слопал Лимонов торт и видит, что зря старался, акции его концептуальной никто как бы не заметил. Точнее, в замшелых традициях интеллигентского хамства все сделали вид, что ничего и не произошло из ряда вон выходящего: ну сидит тут с нами некто Лимонов и, от собственной задвинутости, объедается, как скот. Однако он такой же гость, как и все остальные, и пока хозяин терпит, то нам и подавно наплевать, поэт все-таки… И смотрят на него не то чтобы нелюбезно, а равнодушно, без интереса, как на буфет.

…Так встречайте каждого поэта глумлением!

Ударьте его бичем!

Чтобы он принял песнь свою,

как жертвоприношение,

В царстве нашей власти шел с

окровавленным лицом![138]

И поспешил Лимонов смыться из гостей, и меня с собой уволок.

Оттого, что обожрался, чувствовал Эдик себя премерзко и вдобавок злился на весь свет за явный свой конфуз. По всему было видно: хочется ему выговориться, блеснуть, но чтобы обстановочка была родная, с пониманием. И поскольку были мы неподалеку от Кировской, то предложил он к Ситникову зайти.

Вася явно обрадовался Лимонову. Притащил «Книгу отзывов», показывать начал: мол, вот какие чудаки есть, пишут-то как ловко и еще норовят рисуночек какой-нибудь сотворить! И Лимонову ее подпихивает, чтобы тот тоже гениальностью своей блеснул, порадовал хозяина.

Лимонов, чувствовалось по всему, вышел уже вполне из состояния морально-пищевого шока и, нежась в атмосфере Васиного балагурства, обдумывал, чего бы такого эдакого ему в книгу эту написать. Вспомнили в разговоре про Крученыха: вот уж кто мастер экспромты крутые сочинять! Он из них даже целую книжечку состряпал, «Литературные шушуки» называется.

Ситников тут же рассказал, как он вместе с Крученыхом соревновался: кто из них быстрее, в один сеанс, женский портрет с натуры сделает.

– Посадили заместо натурщицы поэтессу одну молоденькую, что подле него вечно ошивалась, и давай писать! Предельный срок был четыре часа. И знаете, ведь он быстрее написал и, пожалуй, что лучше.

«Очень рекомендую почаще отбегать по-кошачьи, не отрывая глаз от картины во время работы. Это даст возможность ясно видеть, как буквально на глазах из мглистой темноты рождается четкая, воздухом окруженная мягкая статуэтка… А в начале надо просто опасаться того, как бы горизонт не стал получаться преждевременно против воли художника! Так изготавливается небо вместе с холмом, постепенно в глубину, к туманному горизонту, все должно быть расплывчато, неопределенно! А горизонт выявляется под самый конец! Никогда не надо делать горизонт отчетливо. Даже плохие живописцы всегда делали горизонт туманно».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Крученых жил на Кировской в знаменитом доме ВХУТЕМАСА. Его часто можно было встретить в расположенном по соседству букинистическом магазине, или же прогуливающимся то по Сретенскому бульвару, а то по Чистым прудам.

Квартира его представляла собой сложную конструкцию, в которой сам он смотрелся как некий кинетический элемент, перемещающийся относительно вертикальных и горизонтальных плоскостей, составленных из необозримого множества книжных полок, стеллажей и различного рода художественных объектов.

Выглядел Крученых как старый воробей: маленький, серьезный, щуплый, седой, с острым птичьим носиком, но при этом чувствовалось, что он еще вполне бодр и колпак варит.

Меня зажало в люк.

Я кувыркаюсь без памяти,

Стучу о камень,

Знаю – не вынырну!

На мокрые доски

молчалкою —

плюх!..[139]

Как-то раз позвал меня Сева Лессиг в «Дом Литераторов». При этом обстоятельно объяснил:

– Там торжество большое литературное начальство готовит, отмечают юбилей Крученыха, ему аж восемьдесят лет недавно стукнуло. Мне Тарковский свой пригласительный билет отдал, мы по нему оба пройдем. Глядишь, банкет будет, так и мы пролезем, а ресторан там первый класс.

И мы пошли, ведомые скорее надеждой, чем любопытством.

В небольшом зале «Дома Литераторов» собралось человек около ста всяческого народу, но ни солидного начальства, ни литературных знаменитостей не было. Оценив обстановку, мудрый Сева быстро смекнул, что никаким банкетом тут не пахнет и вообще никакого угощения не предполагается, кроме, конечно, пищи духовной, т. е. унылости и занудства. Однако же мы остались.

Ведущий, симпатичного вида бородатый дядечка, кажется, какой-то поэт, бодреньким голосом сообщил, что отмечаем мы нынче славный юбилей: Алексей Елисеевич Крученых сподобился до восьмидесяти лет дожить, что – тут была многозначительная пауза выдержана – свидетельствует о его необычайном даровании. Далее шла обычная дребедень, которую всегда произносят в таких случаях, вперемешку с такого же сорта текстами поздравлений. Запомнилась мне только телеграмма Андрея Вознесенского, что была с пафосом зачитана ведущим, как некий символ преемственности: «Крученых – это зем-ле-тря-се-ние».

Потом и самого дорогого юбиляра попросили выступить: сказать чего-нибудь, а то и почитать. И к удивлению присутствующих оказалось, что Крученых может и то, и это. Он смотрелся бодрым, но вследствие маленького роста, худобы и наличия на черепе волос с серебряным отливом, даже и не очень старым. Эдаким благородным реликтом от авангарда.

Негромким, хорошо натренированным голосом, четко и эмоционально читал он свои стихи, главным образом «классику» двадцатых годов. Зал казался взволнованным, но в меру.

Впечатлило умение поэта в речевой, декламационной форме представлять свои заумные тексты, особенно ряды шипящих звуков. Так, читая стихотворение «А злюстра упала на голову графа», Крученых необыкновенно долго и сильно для своих преклонных лет шипел на выдохе, словно проткнутая автомобильная шина. Этим символическим шипом и закончил свое чтение последний русский авангардист «серебряного века».

Всем понравилось. И нам тоже. Сева для разнообразия тонким голосом крикнул: «Браво». Крученых внимательно посмотрел на нас и чуть заметно дернул головой: одобрил что ли? – не поймешь.

– Старик Крученых нас заметил и, кажется, благословил. – Заскрипел мне на ухо Сева. – А что головой дергает, так это у него старческий тик. Асеев тоже головой дергает. И Шкловский, особенно, когда про Льва Толстого разговор идет и не он высказывается.

Вот они – сухие старики сидят и лежат на белом песке

Девочка подбежала – бросила песком в Льва Толстого

песок —

сквозь тело упал на песок

Кто-то прошел сквозь раввина и сел – видна половина

прозрачная – раввина и стена —

чужая темная спина

Что есть истина? – спросила половина раввина

И пустой Лев Толстой сказал: «Истина внутри нас»[140]

– Это мне Сапгир написал, – сказал Ситников, тыча заскорузлым длинным пальцем в свою «Книгу отзывов», – был, конечно, хм, разгорячен, ну и маханул во всю ширь души.

И тут же начал вновь на Лимонова напирать.

– И вы вот запишите в книжечку мою что-нибудь, непременно запишите. Тогда не забудется ваш образ, не пропадет, не исчезнет на веки вечные в реке времен. Обратите внимание, здесь, в самом низу страницы, не по-русски написано. Это один литовец сочинил. Его Гуков привел. Очень симпатичный господин. Однако же вышла у нас с ним свара. Разговор зашел об искусстве: чем, мол, русская школа от европейских традиций отличается. Слово за слово, да взял я и брякнул сгоряча: у вас де живописи путевой нет и не было, один только Чюрленис припадочный. Он, конечно, обиделся, но виду не подал. У нас, говорит, хорошей живописи вполне достаточно. И если бы вы очки свои сменили, то тоже смогли бы кое-чего углядеть. Я ему, конечно, вопросик вставляю: «Про какие это такие очки вы тут толкуете?» А он мне в ответ: «Про имперские, с вашего позволения».

Здесь уж Гуков не удержался, влез и начал по своему обыкновению всякую дребедень разводить: «Мы вас спасали, защищали, помогали, а вы всем недовольны, ничего не цените, только и норовите русским в морду плюнуть».

В общем, обиженного стал из себя представлять. А тот ему и говорит с улыбочкой по-литовски: «Веритас одиум парит».

Я это так понял, что он поговорку ихнюю сказал. Вроде того, что они с Гуковым спорят, словно как в бане парятся, где изрядно друг друга вениками хлещут. И, чтобы атмосферу охладить, сразу же и предложил ему: «Вот вам моя книжка и вы там свое изречение, пожалуйста, зафиксируйте. У меня народу много бывает, всем будет любопытно прочитать. Глядишь, так и прославитесь». Ну, он и записал.

А тут намедни приходит ко мне профессор Стопоров с каким-то американцем очкастым. Я начал им книжку эту показывать и говорю: «Здесь по-литовски написано, поговорка их народная про баню».

Тогда Стопоров мне глаза и открыл.

«Что поговорка, – говорит, – это верно, только не литовская, а латинская. И к бане не имеет она никакого отношения. Переводится дословно она как «истина порождает злобу». По-русски эта мысль также выражается тремя словами «правда глаза колет».

Выходит, что уел нас с Гуковым литовец. Молодец, ничего не скажешь.

Сейчас народ обидчивый пошел, надо ухо востро держать, не то влипнешь. Все так и норовят себя в творчестве заявить.

И тут Ситников ни с того ни с сего на меня переключился.

– Ну, а вы-то, что? Все болтаетесь без толку, все себя ищете. И не надейтесь, не найдете. Таким макаром можно только забулдыгой стать. Надо себя через дело выражать. Вот взяли бы, к примеру, да выставку б какую-никакую авангардного искусства и организовали. У Олега Целкова уже вторая выставка в Курчатовском институте! А вы чем хуже? – энергии у вас хоть отбавляй, вкус есть, всех знаете, все смотрите. Вам и карты в руки. Эх, если бы я…

«Мы живем в век, когда каждая отрасль культуры усложнилась очень-преочень, и если хочешь постигнуть все тонкости и насладиться этими тонкостями, то надо приложить сперва много усердного сосредоточения, будь то футбол и модная одежда, или стихи, или серьезная музыка, или токарное дело, или живопись – все равно. Всюду есть лучшие из лучших специалисты, перед которыми преклоняются обыкновенные специалисты. Они-то их хорошо понимают. А Вы хотите тоже их понимать? Тогда извольте потратить много сосредоточенного внимания, дабы дойти до уровня понимания среднего специалиста. Ах, у Вас нет для этого времени! Ну, тогда и довольствуйтесь ширпотребом, и нечего Вам сетовать на то, что Вы не можете понять (абстрактное искусство, допустим). Тем более, просто глупо ругать то, чего не можете понять из-за неподготовленности.

(Из письма В.Я. Ситникова)

Тут я оторвался от своих мыслей, поскольку услышал голос Ивана Федоровича, а затем и увидел его самого, ковыляющего по направлению к нашему столу.

– Здравия желаю всей честной компании, – сказал Иван Федорович и, скосив глаза, внимательно посмотрел на Пусю. Тот сидел на собственном стуле между Валерием Силаевичем и Немухиным и всем своим видом свидетельствовал, что Просветление не является достижением одних лишь святых, а процессом, протекающим среди представителей любого общества, процессом, в котором наше сознание становится полностью прозрачным, как, например, куриный бульон, – до самой своей сущностной природы. – Впрочем, я, кажется, помешал. Прошу в таком случае извинить, такая уж у меня работа. Труба зовет.

Иван Федорович криво улыбнулся, давая понять собравшимся, что пошутил, и вопросительно посмотрел на Валерия Силаевича.

– На сегодня трубы отменяются, – сказал уже прилично раскрасневшийся Валерий Силаевич, – надо иногда и о душе подумать, – и, налив себе в рюмку водки, протянул бутылку мне. Немухин согласно кивнул головой, пошевелил по своему обыкновению бровями и, вздохнув, подлил себе в стакан квасу.

– Уровень наших достижений и глубина их реализации зависят только от нас самих, – продолжал Валерий Силаевич. Мы живем, словно в сне неразгаданном, но в эпоху технологической революции. «Технология» эта, если присмотреться, фокусируется либо на чисто материальных ценностях, как то: комфорт, прогресс, либо на исключительно персональных заботах. Однако существуют еще и частные проблемы личности, которая выступает как совершенно изолированная, отделенная от коллектива психическая целостность.

Валерий Силаевич зацепил вилкой мясистый кусок селедки с толстым колечком лука, поднес его к себе и, внимательно осмотрев, сказал:

– Слишком мал я для всех благодеяний и всей правды, которые Ты сотворил рабу твоему. – Затем, оторвавшись от созерцания селедки, он внимательно оглядел всех нас и, оставшись, видимо, удовлетворенным результатами своих наблюдений, взял в другую руку рюмку с водкой и, полузакрыв глаза, произнес на одном дыхании, как молитву:

– Есть мнение, что здоровая личность, «ассимилировав» содержание коллективного бессознательного и глубинные значения величайших культурно-религиозных символов, должна быть одновременно и психологически укорененной, и социально-активной в своей культуре и в своей религии.

– Верно, – сказал Немухин, прослеживая взглядом за движением наших рюмок, – существует еще тип русского коренного человека, который и есть становой хребет российской истории! Но в голосе его, несмотря на бодрую интонацию безусловного одобрения, сквозила потаенная тоска по невозвратно ушедшему.

Я ничего не сказал, однако согласно кивнул головой, чтобы и другие поняли мое безусловное уважение к текущему моменту. Не сговариваясь и не чокаясь, как за помин души, мы выпили. Валерий Силаевич тут же захрустел луком, Немухин стал медленно, вчувствываясь во вкус, жевать кусок сала, я глотнул теплого куриного бульону, а все еще стоящий поодаль Иван Федорович с досадой крякнул.

Воспользовавшись паузой, он поправил кепку и начал говорить в своей обычной, поучающе-язвительной манере:

– Вот вы, как люди образованные, рассуждаете здесь обо всем на свете, и, хотя и заумным языком, высказываете мысли абсолютно верные, с которыми трудно не согласиться. Но при том, на деле, каждый из вас совсем другое собой представляете, что приводит к несоответствию и разрушению основ. Потому, и в первую очередь из-за злокозненности евреев, вокруг черт знает что творится. Тлетворная еврейская «прелесть» «внедряется все глубже и глубже в массу человечества и корнями своими прорастает всю человеческую толщу. Секрет иудейства – в том, что есть чисто иудейское, чистокровное, и около него – с неимоверной быстротой иудаизирующая «шелуха» прочих народов. Теперь в мире нет ни одного народа, совершенно свободного от еврейской крови, и есть еврейство с абсолютно несмешанною кровью. Итак, есть евреи, полуевреи, четверть-еврей, пятая-евреи, сотая-евреи и т. д. И вот, каждый народ с каждым годом увеличивает процент еврейской крови, т. е. разжижается в своей самобытности. <…> И, рано или поздно, процент еврейской крови у всех народов станет столь значительным, что эта кровь окончательно заглушит всякую иную кровь, съест ее, как кислота съедает краску».[141]

Например, тот самый врач-еврей, о котором я вам рассказывал, вторым священником назначен в Ратовскую церковь. Теперь, выходит, будет не только тело, но и души лечить, а правильней сказать – калечить. Спрашивается, почему его именно в «нашу» церковь понесло? Почему он в своей религии не захотел быть социально-активным? – там, где он от природы психологически укоренен, да еще как. Нет, неспроста все это, ох как неспроста!

Иван Федорович покрутил в воздухе пальцем и пристукнул своей культей.

– Да, это весьма и весьма интересно, – сказал Немухин и подлил себе в стакан квасу, – мне, лично, всегда любопытно было, что движет евреем, когда он в христианство вдруг переходит. Это ведь другой, особый тип духовности – православный еврей, от русского православного сознания отличный. Его вера куда более истовая, словно сознает он, что перед Христом виноват, сильно виноват. Потому согласен: неспроста это происходит, верно, только вот как?

– Что значит «как»? В «Деяниях Апостолов» подробно описано обращение Савла, который, основателем той Церкви считается, о коей ты так печешься. К тому же он еще зовется Апостолом язычников, а следовательно, всякое «истинное» обращение, истинно именно в его еврейском прообразе!

– Вот манера! – сказал Немухин недовольным тоном. – Я своими переживаниями делюсь, причем «не вообще», а по конкретному вопросу. Ты же все переиначить норовишь. Нет, чтобы вникнуть, попытаться понять, что другой человек выразить хочет.

Ведь если действительно быть «психологически укорененным в своей культуре и в своей религии», то будет понятно, почему меня, лично, эта разница так интересует. Мы, может быть, с этим врачом чем-то и похожи, а вот бабушки наши – совсем нет. И это важно! – от бабушек в нас все доброе и теплое проистекает. И это самое «четвертое измерение» тоже.

Почему тогда, спрашивается, надо уклоняться, а то и бежать от своего кровного, от природного начала? Для кого-то, согласен, оно есть «коллективное бессознательное», особенно в толпе, но если ты – личность, то именно природное начало, осознанное как «данность», и определяет выбор твоего Пути.

– Хорошо говорите, – одобрил Иван Федорович, – русское природное начало особое, не такое как у Савлов Моисеевичей, и пространство у нас другое – не чета ихнему Синаю. Я хоть и рабочий человек, а в музеях бываю. Стою как-то раз перед картиной Репина «Бурлаки» и чувствую: вот оно – наше пространство, бесконечное, соленое от кровавого пота, неодолимое. Точнее сказать, в одиночку неодолимое, а в артели, всем скопом, становится оно покорным коллективной русской воле. Потому и идеалы у нас должны быть своими, природными, а не взятыми напрокат у черт знает кого.

Он подошел ближе, полагая, видимо, что настал уже момент, когда, не умоляя своего достоинства, можно и к столу подсесть.

– А вы, Владимир, никогда не задумывались, что радикальный разрыв с корнями не только родной культуры, но и уровнем, на котором любая культура функционирует, – это и есть цель духовного развития? Иначе вашей личности – труба.

Произнеся это, Валерий Силаевич развернулся и, глядя в упор на Ивана Федоровича, с несвойственной ему жесткостью в голосе повторил:

– Ну, а на сегодня трубы отменяются.

Иван Федорович, который уже было разворачивал свою культю, намереваясь занять место за общим столом, на какое-то мгновение застыл в весьма сложной, с точки зрения начертательной геометрии, позиции. Потом, успев, по-видимому, в считанные секунды обдумать свое положение, он принял присущую ему позу «витии», поправил кепку и, рубя воздух крепким костлявым пальцем, стал излагать свою точку зрения по поводу сложившейся ситуации.

– Ну, ладно, раз уж вы такие занятые, что до рабочего человека снизойти не желаете, придется повременить. Развлекайтесь на здоровье, хотя какой прок в развлечениях-то ваших? Себе радости не приносите и людям дать ничего не можете. В этом вся ваша сущность, враждебная всему русскому, нормальному, общепринятому, и заключена. Вы хуже «тех». У них кровь чужая, а у вас – ум. Вы с чужого ума живете, оттого все родное вам и не мило…

– Ни плохое, ни хорошее не выходит из уст Всевышнего, – задумчиво произнес Валерий Силаевич, наливая водку себе и мне, – все определяется человеком, что, в сущности, и есть свобода выбора.

– Но я еще приду, – выкрикнул Иван Федорович, дернувшись всем телом, причем мне даже показалось, что он наподобие волчка обернулся два раза вокруг своей деревянной ноги, – ох, как я приду! Смачно сплюнув и выказывая всем своим видом крайнюю степень неприязни, обиженный Иван Федорович быстро заковылял в сторону калитки.

– М-да, нехорошо как-то получилось, – проворчал, глядя ему вслед, Немухин и, чтобы переменить тему разговора, тут же добавил. – Я вот слышал, что глаз в процессе эмбрионального развития образуется из зачатка покровной ткани. Значит не зря в народе говорят «шкурное зрение». А вы как думаете?

– Всякое слово, сказанное разумно, подобно золотым яблокам в серебряных облачениях, – уклончиво произнес Валерий Силаевич, явно не желая углубляться в теорию эпигенеза, и посмотрел на Пусю, который так энергично облизывался, что это наводило на мысль о плотском грехе. – Поскольку один грех порождает другой, – продолжал он, особенно доверяться «шкурным чувствованиям» не следует, так же, впрочем, как и другим аффектам грубой плоти.

Немухин согласно хмыкнул и отодвинул шпроты подальше от Пуси на середину стола.

Пуся перестал облизываться, сел, поджав лапы, и уставился на Немухина.

«Когда заключенное в тело живое существо управляет своей природой и на умственном уровне отказывается от всех действий, оно счастливо пребывает в материальном теле, не совершая никаких действий, а также не являясь причиной совершения каких-либо действий», – казалось, говорил он.

Словно желая предотвратить ссору, Валерий Силаевичи почесал Пусю за ушами и сказал:

– Грош цена добродетели, не прошедшей искушения пороком.

– Может оно и так, – согласился Немухин, – но особо подставляться тоже не следует, кто его знает, как оно обернется. Кстати, – тут он резко, будто вдруг вспомнил нечто очень важное, развернулся ко мне, – ты в молодости, как мне помнится, авангардную выставку организовал?

– Это верно, из-за нее, можно сказать, и сам художником стал, а то уже хотел во врачи податься.

– Вот и я к тому же, – сказал Немухин, явно довольный, что сумел перевести разговор в другое русло, – художником стал, чудак. А ведь мог быть героем сердечно-сосудистого труда. Кстати, я ведь помню, как приходишь ты ко мне и говоришь: «Владимир, я выставку делаю, не дашь ли ты мне пару картин?» – «Почему только пару?» – спрашиваю. – «Можно и больше, – заявляешь ты, – там места много. – «Ну, думаю, наберет он сейчас барахла всякого, лучше от этого дела в стороне быть». Вот и не дал я тебе картин. М-да, это факт, а сейчас вот жалею, что тогда в твоей выставке не участвовал.

«Сейчас я стремлюсь и работаю над собой в том смысле, что раньше я делал картину «Монастырь», как чертежник, и после раскрашивал ее, и вот, наконец, пришел к тому, что воображаю на темном холсте два аэростата, воздушные эдакие «сардельки»… Верхний баллон – это туча, нижний баллон – холм. Оба баллона сплюснуты и почти касаются друг друга, а свет исходит из них от тебя над головой метрах в 2–3-х. Это основная модель, которую я воображаю перед началом изображения подготовительных двух объемов с уходящим между ними в глубину дали пространством… Когда пишешь такой пейзаж, надо зубрить вслух или себе в уме: «Пространство, пространство», и «пузо, пузо, пузо». И оно точно по волшебству начнет получаться… «само собой».

(Из письма В.Я. Ситникова.)

Глава 14. «Моя» выставка (1)

Гениальная Васина идея насчет выставки, высказанная им вроде бы в шутку, для куражу, крепко запала мне в душу, однако обстоятельства разного рода – с точки зрения марксистско-ленинской философии объективные условия — должны были еще сложиться должным образом, чтобы идея эта смогла вызреть и реализоваться.

Я работал тогда лаборантом в Институте гигиены труда, и там вдруг избрали меня в комитет комсомола.

Дело было так: на очередном перевыборном собрании мы с ребятами затеяли в тычки играть. Я было потянулся рукой, чтобы впереди сидящую девицу пальцем легонько в спину ткнуть, как тут меня спрашивают: «У тебя предложение есть? Давай, выкладывай его комсомольскому собранию, раз руку поднял. Говори, как, по-твоему, нам надо действовать и что делать, чтобы подтянуть культурно-массовую работу?»

Тут я возьми, да и брякни от растерянности: «Предлагаю организовать в нашем институте выставку художников-новаторов».

В президиуме собрания все очень оживились. Предложение мое сразу понравилось. Все про какие-то выставки краем уха слышали, хотя искусством, естественно, и не интересовались. А на меня словно озарение снизошло – вызрела, значит, Васина идея, вынырнула из глубины души.

– Новое искусство? – говорю, – это необыкновенно прогрессивно и не менее интересно. Посмотрите, во всех институтах что-нибудь да устраивают. Народ валом валит. Получается очень даже идейно: искусство принадлежит народу, а мы, научная интеллигенция, его пропагандируем и доносим до широких масс.

Последнее еще больше комсомольскому активу понравилось, и поскольку других предложений не поступило, то меня, как человека инициативного и идеологически подкованного, единогласно избрали руководить культсектором.

После собрания с секретарем комитета комсомола Ниной Криворучко пошли мы в партком. Партком института возглавлял маститый ученый в области гигиены труда тов. Пушкин – мужчина громадного роста, в очках, вечно под хмельком, известный трудящимся женского пола на многочисленных заводах и комбинатах, находящихся под неусыпным медицинским контролем нашего института, как большой специалист в области контактных методов обследования.

Жена Пушкина, Наталия Николаевна, тоже работала в нашем институте крупным ученым и тоже была членом парткома. Как язвили злые языки в курилке, поставлена была она туда по велению райкома партии специально, чтобы беспорядочные исследования ее муженька не вылились в социально-гигиеническую проблему всесоюзного масштаба. По этой причине Пушкин стал меньше ездить в командировки и больше торчать в парткоме, отчего смертельно скучал и вечно выглядел утомленным партийной работой.

Нина Криворучко, обладавшая здоровенной задницей и весьма крутым бюстом, представила все эти свои достоинства тов. Пушкину вкупе с Васиной идеей и моей персоной, как «интересное предложение нашего нового руководителя культсектором».

Пушкину явно импонировали формы Криворучко, а также ее оригинальная манера как бы незаметно, но регулярно поправлять свои туго запечатанные груди. Он сразу же повеселел, заиграл широченной казацкой улыбкой, вспомнил, что у него с аспиранткой Криворучко намечена совместная поездка в город Березняки, и еще более повеселел, заметив, что тов. Криворучко при этом многообещающе покраснела и подкорректировала расположение своего бюста.

– Очень нужная и своевременная идея! Полностью вас поддерживаю. Выставку нужно расположить в нашем институтском музее. Там со светом все в порядке, а стены можно затянуть какой-нибудь плотной материей. Сейчас свяжемся с профкомом, попросим у них деньжат. Они не откажут.

Профком, конечно же, не отказал и я, купив ткань, обтянул ею стены музея, где были размещены плакаты и фотографии, иллюстрирующие успехи отечественной гигиенической науки.

Потом начался самый сложный этап – определение участников выставки, которая с самого начала понималась как ретроспективная.

Ситников выдвинул идею, тов. Пушкин наметил программу ее реализации, а Гуков предложил первого участника. И им оказался художник Козлов. Я был знаком с симпатичным художником Алексеем Козловым, который писал всякие там ложки да плошки в несколько наивном псевдорусском стиле, и потому охотно согласился. Договорились, что Гуков приведет его к нам в институт, чтобы он огляделся, уяснил для себя какие условия у нас имеются.

– Пусть лучше сначала сам придет, а то ведь он, черт, привередливый! – в сердцах добавил Гуков.

Художник Козлов оказался совершенно мне незнакомым низкорослым тщедушным человеком по имени Борис. Лохматые, как бы насупленные брови придавали его сухощавому лицу суровый вид. Прибыл он в институт с большим понтом, в сопровождении целой свиты, состоявшей из таких же, как и он сам, хмурых, озабоченного вида бородатых особей, притом еще до неприличия молчаливых. Гукова с ними почему-то не было, кажется, заболел.

Недоверчиво осмотрев помещение, Козлов вытащил из сумки картину и прикрепил ее к стене. На картине была изображена некая изможденная личность, пытливо всматривающаяся во что-то из окружающей ее мглы.

– Ну как мой Христос? – с вызовом спросил Козлов, обращаясь больше к своему мужественному окружению, чем к нашему комсомольскому активу, – пойдет на этом фоне или как?

Бороды зашевелились и замычали нечто неопределенное, но явно в позитивной тональности.

– Хорошо, – сказал Козлов, – попробуем. Надо, пора уже выставляться, да! Кстати, а кто еще будет участвовать-то?

Это спросил он, обращаясь уже непосредственно ко мне.

– Ну, я не знаю еще точно про всех, вы как бы первый определились, думаю, что Ситников Вася не откажется, с Тяпушкиным я хотел поговорить да с Немухиным… Оскар Рабин тоже обещал. Для разнообразия какого-нибудь «сюрреалиста» привлечь можно, Анатолия Брусиловского, например…

– Понятно, понятно, – прервал меня тут Козлов, – остальные, небось, все евреи будут. Без них ведь ничего не обходится. Всюду ужами вьются, куда не плюнь. В России ни одного непроплеванного места не найдешь, все евреи своим очернительством ядовитым загадили. Русскому художнику в родной-то, заметьте, стране места нет. Ну как тут свою самобытность, нравственный наш приоритет заявить? Все время на горле стоят, гады! Первая выставка, а они уже тут как тут!

Лицо его дергалось, пальцы судорожно сжимались в кулаки, и я даже испугался: не забьется ли он в падучей? Я посмотрел на бородачей из его свиты, но в выражении их лиц беспокойства не обнаружил. С задумчивым видом, не говоря ни слова, кивали они головами в такт подвываниям своего кумира. Даже угрюмый Иисус на картине, казалось, одобрительно подмаргивал из мрака небытия: мол, верно мыслит товарищ. Уж кто-кто, а я-то знаю, на своей шкуре испытал, что это за народец, соплеменнички-то мои милые. Наш комсомольский актив обомлело таращил глаза.

– Ну ладно, – остыл наконец Козлов, – я, пожалуй, пойду, а вы мне сообщите потом, что и как. До свидания.

И они ушли.

– Ты уж извини, но не понравился мне этот Козлов, – сказала вдруг Криворучко, – когда мы уже шли с ней в партком, чтобы доложить о результатах наших переговоров, – склочный он тип, хоть и художник. Лицо злющее, как у хорька, и никакой обходительности. Наверное, импотент. С ним обязательно в какую-нибудь дрянь влетишь.

И Бориса Козлова, художника, который по мнению его почитателей: выйдя из периферийного модуса сознания, сумел развить в себе центростремительные энергии и пробился к логике большого космоса, вопреки механическим шумам времени, – исключили из списка предполагаемых участников моей выставки.

По каким-то странным обстоятельствам тогдашнего бытия никто больше из художников не поинтересовался, в каком помещении и как будут развешены его картины, и желание посетить наш институт не выказал. Спрашивали обычно: «Сколько картин надо?» – затем, без лишних разговоров, столько и давали.

Один только Ситников начал вопиять, когда я к нему заявился, о выставке рассказал и попросил побольше картин дать.

– Матерь Божья, Царица Небесная! Да что же это за дела такие! Выставки, выставки всё! А мне давать-то нечего, честное слово, ну нет ничего. За болтовней сплошной совсем работать некогда, да и силы уже не те. Ну, как же я вам, скажите на милость, «Монастырь» отдам, когда он у меня, во-первых, не дописан, а, во-вторых, один только и остался? Что я людям-то показывать буду! Однако ж дело стоящее, надо что-то придумать. Возьмите вот эти два листа, что сапожной щеткой сделаны. И чтобы обязательно на табличке стояло «техника сапожной щетки»! Вдобавок еще масло одно. Смотрите-ка, тут бабенка голая изображена, так вы ее назовите «Нимфа». Я ведь знавал одну, действительно звали Нимфа Петровна. Очень даже «нимфа» была.

Что же еще-то дать? Ну, да ладно, черт с вами, берите «Монастырь», а я другой быстренько начну, благо, что стимул будет.

«Я из жадности к материалу исправлениями занимался всякий раз, удваивая внимание и усердие, или ложился и отдыхал, глядя на замученный рисунок. Поэтому и привык к переделкам. Так и стали у меня получаться и байдарки и картины, и забросы спиннингом. Методом переделок. Переделки привели меня к тому, что я их стал именовать методом. Но нельзя злиться. А то жизнь станет адом. Поэтому я боюсь контактов с людьми, не терпящими переделок, потому что по генам – я один из них. А на тех иных по генам я смотрел всегда как на Божьих избранников».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Да, кстати, у меня тут картины есть художника одного, Левошин его фамилия. Очень рекомендую. Смотрите, какой мазок, как закручивает! У самого Фалька такого поискать еще надо! Берите, берите. Вот этот пейзаж с крышами – сильная вещь! – и еще натюрморт с букетом, тоже крепко сделано.

– А где сам-то художник, Левошин этот? Вдруг он в моей выставке не захочет участвовать? Скажет: забрали картины, со мной не посоветовались и тому подобное. И будет прав, неловко как-то получается, Василий Яковлевич.

– Да не будет он вонять. Левошин малый смирный, углубленный. Это вам не Гробман какой-нибудь, у него совсем другой интерес. Ну, а если уж так вы переживаете, то могу и познакомить, не велик труд. Приходите в следующую пятницу вечером, часикам так к семи, он аккурат должен тут у меня появиться.

Я пришел. Левошин оказался маленьким, довольно молодым человеком, с лицом и так от природы невыразительным, а по складу души его, выражающим и того меньше, т. е. полнейшее безразличие. Он равнодушно выслушал мой восторженный рассказ о готовящейся выставке и спокойно сказал: «Да берите все, что вам надо, мне до этого дела нет». На том и расстались.

Получив у Ситникова «в нагрузку» работы Левошина, как нечто весьма «углубленное», я решил, что для контраста неплохо было бы выставить что-нибудь абстрактное, и пошел к Алексею Тяпушкину.

Тяпушкин находился в сильном подпитии, но известию о готовящейся выставке обрадовался и начал сразу же картины отбирать:

– Это здорово, старик! Давай я тебе с десяток абстракций дам, ну и фигуративных работ штук пять – для контраста. Возьми, если хочешь, вот эту картину, где я немецкую каску в виде котелка над костром представил. Она народу всегда очень нравится. Говорят даже, что это метафизический концептуализм. Не знаю точно, что сие обозначает, но звучит солидно. У меня, правда, на картине раньше гайка была вделана, да оторвалась. Ну, это ничего, я другую заделаю, еще круче будет.

Затем все тот же Ситников присоветовал мне посмотреть живопись художника Лозбекова.

– Очень, очень забавный он человек, вам понравится. Березки да осинки, совсем натурально, чистенько так пишет. Ну, прям как на базаре продают, не хуже. А может он их там и сплавляет, черт его разберет, не знаю. Но самое главное – он еще и абстракционист! И такой, знаете ли, забористый, экспрессивный, с космическим порывом. Страсти много, почище Немухина будет, но на того взглянешь, и сразу видно, что бешенный, а про Лозбекова такого ни в жизнь не подумаешь, очень смирного вида мужчина.

И я отправился на Арбат, где в бывшем «доходном» доме с гастрономом внизу проживал Георгий Сергеевич Лозбеков.

Лозбеков выглядел лет на пятьдесят. Росту он был невысокого, телосложения щуплого, а из-под толстых стекол очков смотрели на мир восторженные и по-детски наивные голубые глаза. Со своей женой, Юлией Ивановной, полной, улыбчивой и очень обходительной дамой, занимал он две большие комнаты в большой коммунальной квартире. Здесь царила чинная атмосфера буржуазного уюта: массивная старая мебель, на полу – ковры, на стенах – картины, большей частью пейзажи, в золотых тяжелых рамах. Но никаких абстрактных, да и вообще сколько-нибудь оригинальных живописных работу Лозбекова не висело.

Я чувствовал себя не совсем уютно – на лицо была явная ошибка. По-видимому, Вася что-то перепутал или решил подшутить, а я, попав по его милости в дурацкое положение, должен был теперь срочно придумывать, как мне ловчее из этой ситуации выкрутиться.

Словно угадав мое состояние, Юлия Ивановна пригласила меня к столу и стала угощать очень вкусным ароматным чаем с какой-то сдобной домашней выпечкой. По ходу дела расспросила о моем житье-бытье. Поведала мне о своем увлечении хиромантией. Затем, как бы невзначай, попросила разрешения посмотреть мою руку. Она ее рассматривала с мягким воркованием, вертя в разные стороны и разминая, но в конце концов сделала лишь несколько общих замечаний любезного характера.

Затем взялась она раскладывать карты. По картам выходил мне полный успех во всех начинаниях, что ее очень обрадовало.

– Георгий, – сказала она грудным голосом, – что же ты медлишь? Покажи молодому человеку, что ты можешь предложить для его выставки.

«Ну все, – подумал я, – началось!»

Взволнованный Лозбеков притащил из коридора здоровенную папку и начал вытаскивать из нее свои работы. Он расставлял их на стульях, прислонял к мебели, раскладывал на полу.

И, о чудо! – все это были абстракции, выполненные в свободной, экспрессивной манере, и действительно с явным уклоном в космизм.

Лазбеков, как воробей, суетливо прыгал между стульями, ежеминутно снимал очки, нервно тер их мягкой синей тряпочкой и все бормотал, чуть задыхаясь, какие-то отрывочные слова. Юлия Ивановна явно любовалась им, прищурив светлые глаза, и в них сверкала искорка вожделения.

От неожиданности впечатление было ошеломляющим, и я искренне восторгался, расточая цветистые комплименты, и под конец забрал у счастливого хозяина все, что он показал – работ, наверное, двадцать пять.

Впоследствии, пока была жива Юлия Ивановна, я часто и довольно запросто приходил к Лозбекову: чайку попить да поболтать. И при этом не раз заставал у него в гостях различных знаменитостей, которым он все тем же манером демонстрировал свои работы. Про одну из них – итальянского кинорежиссера Де Сантиса – слышал я много любопытных историй.

Де Сантис любил живопись и, находясь в Москве, где он, как правоверный итальянский коммунист, получал «спецпаек», ходил по мастерским «независимых» художников, покупая у них за бесценок кой-чего для своего собрания. Когда он еще только первый раз оказался в Москве, то сразу же вышел на «лианозовцев». Немухин рассказывал мне, что на одном из просмотров, в бараке у Рабина, жена Де Сантиса, Гордона, подарила им большой набор открыток с репродукциями картин современных западных художников. Подарок произвел ошеломляющее впечатление, открытки стали делить, разыгрывать по жребию, ну, а Гордоне каждый из художников преподнес в знак благодарности по нескольку своих рисунков.

Впоследствии Немухин очень расстраивался, вспоминая об этом «дружеском» обмене, он чувствовал себя униженным, да и за товарищей своих было обидно: уж больно круто их по молодости лет, нищете и наивности западные благодетели порой обирали.

И я один. Рука пуста, как солнце.

Что я сжимал – какой-то мандарин?

Простреленное девочкино сердце?

Что я сжимал? Какое-то ничто…[142]

Со смертью Юлии Ивановны Лозбеков сначала раскис, затем пожух, потом оправился – нашел себе какую-то довольно молодую бабенку и вдруг напрочь исчез. И никто о нем ничего больше не знал – ни Ситников, ни Костаки, ни хронист московского авангарда всеведущий Талочкин. Был художник и нет его больше, весь вышел, растворился в небытии. Но фамилия-то осталась и заполнила собой маленький клочок пестро-узорчатого пространства в новой мифологии, что зовется «сказанием об андеграунде».[143]

Не зря же Андрей Игнатьев в своих беседах-посиделках настоятельно советовал слушателям присмотреться к мифу, где обычные для самых разных субкультур негативные оценки – «нищета», «безродность» или «нагота» выступают в качестве знаков некоей виртуальной власти, а их носители – как представители элиты.

Вот, скажем, Анатолий Зверев. Он же работал исключительно по вдохновению, от случая к случаю, и как бы «левой ногой». Притом норовил не столько художником, сколько философом себя заявлять. Целую систему «противостояния безумствам жизни для индивидуума, обитающего в костном обществе», разработал. При этом, как положено истинному гению андеграунда, олицетворял он собой и «нищету», и «наготу», и «бесприютность». Благодаря наличию подобных знаков виртуальной власти превратился бродячий художник Зверев в московского Толю Блаженного – харизматическую личность, упорно мифологизируемую почитателями еще при жизни, а уж после кончины – и подавно.

Когда, покончив с абстракционистами, решил я заняться «фантастическим» искусством, то Ситников посоветовал мне непременно работы Зверева разыскать. Они, по его мнению, относились к разряду фантастического экспрессионизма.

Однако с добыванием картин Зверева по началу возникли затруднения. Дело в том, что Анатолий Зверев мастерской своей не имел, определенного местожительства тоже, и по большей части пребывал в состоянии возбужденного подпития. Лимонов Зверева не любил: «Анатолий Зверев мне не нравился. Опасный человек. Пьешь и не знаешь, не даст ли он тебе в следующую минуту камнем по голове. Все пили, чистеньким никто не был, но именно Зверев производил впечатление мрачного, неприятного человека, а я чувствую людей!»

Зверев тоже людей чувствовал и умел ими манипулировать, недаром был он всюду желанным гостем и всеми – от электриков-алкашей до академиков разных наук, привечаем. В московском андеграунде он был «Личность», тогда как Лимонов – скорее «казус». Лимонова Зверев явно чурался. При случайных встречах с ним выказывал себя мрачным угрюмцем. В разговорах имени Лимонова не произносил, а характеризовал его не иначе как «эта сука».

Про Зверева рассказывали всяческие легенды: будто работать он может только на бумаге и всегда без подготовки, спонтанно, из женщин любит только старух, всегда боится «заразы» и пьет все, что горит. Работы свои Зверев якобы не хранит, а разбрасывает где попало: дарит симпатичным людям, продает за бутылку или на курево меняет. К тому же он еще и замечательные стихи пишет. Истинно русский гений!

В саду, в тени, буквально в гуще самой,

Сидела в черном – черная краса.

Коса – упала.

У куста – уста

Чуть блеклых губ мечтательницы странной.

Дух чародеев, дух весны,

Дух грусти и любви-печали,

И небо – синее – в сиреневом цвету.

Открыты взоры на – ту-ту! —

Сирена дикая…

Душа – ушла.

Неизъяснимая щемила грусть-тоска.

И, закусив букет волос своих,

Она писала тихой живописью стих.

Вы – узнаете их?

В саду цвела сирень – у них.[144]

Считалось, что Немухин Звереву первый друг, потому я решил его в мастерской Немухина поискать. Немухин встретил меня хмуро. Он мучился с похмелья, но одному пить не хотелось. На мой вопрос: не обретается ли у него «Зверь»? – Немухин с досадой ответил:

– Нет его здесь. Был да весь вышел. Уже неделю как не заходит. А то ведь месяцами живет. Впрочем, не только у меня. У него по всей Москве лежбища имеются. И ведь какую моду взял: всегда заявляется как снег на голову! Да еще порой обделается весь по пьяной несдержанности. Придет и скулит в дверях: «Старик, что же это такое может быть? Как это получилось-то, а, старик?»

Я его на кухне в корыто с водой сажаю, чтобы отмок.

Он у меня, можно сказать, что и столуется. Если в трясучке, то сразу же просит, чтобы я ему щей налил. Это у него от крестьянства привычка такая – как что, так щи горячие хлебать. Он родом из Тамбовской губернии. Там, при усмирении какого-то крестьянского восстания, в дом к ним солдатики гранату бросили. Папашу насмерть прибило, а его, маленького пацана, контузило. Оттого он такой странный и есть. Впрочем, возможно, что ему от гранаты взрывчатая экспрессия передалась.

Ну что, давай маханем «по полоске», как Зверев говорит. У меня тут коньячный напиток имеется, ни разу не пробовал. Мы выпили и заели бодрящий сивушный привкус напитка краковской колбасой, которую Немухин аккуратно порезал толстенькими колечками. Затем выпили и по второй «полоске». Немухин оживился, закурил и, всматриваясь в свою недописанную картину, задумчиво сказал:

– Который месяц уже с ней вожусь, никак не идет, а у Зверева все на одном дыхании. Была бы только бумага. Одну за другой шпарит, и все без прокола. Тут вот, месяца три назад, написал он портрет одной итальянки. Знаешь, буквально минут за сорок, притом абсолютно точно.

История этого портрета по-своему очень интересна.

Немухин замолчал, бросил на меня пытливый взгляд, затем встал и вытащил из-под газовой плиты вторую бутылку коньячного напитка.

– У меня там ухоронка, а то всякий народ приходит. Некоторые от гениальности своей только и делают, что рыщут повсюду как бешенные. Толя-то как раз человек тактичный. Да у него всегда и есть на что купить. А нам с тобой не грех немного расслабиться, раз уж серьезный разговор зашел. Давай еще «по полоске».

Пить мне никак не хотелось, но разговор, и вправду, получался интересным и я, скрепя сердце, согласился.

– Зверев, – продолжал Немухин, – это гений интуиции. Не то что твой Ситников хваленый. Тот-то паясничает, а здесь воистину явление русской духовной мощи. И это, заметь, понимают даже падкие на всякую дрянь иностранцы.

Приходит тут ко мне один такой – итальянец, но по-русски говорит вполне прилично, – и спрашивает: «Не подскажите ли вы мне, кто бы из московских независимых художников мог женский портрет хорошо написать?»

Я, естественно, говорю ему, что тут и выбирать нечего, лучше Анатолия Зверева не найти. Он как бы сомневается: портрет, мол, одной знатной дамы. Она человек в Италии знаменитый, не знаю, право, как ваш Зверев, справится ли? Эта дама должна быть абсолютно довольна!

Судили-рядили, наконец сговорились. Сначала делает Зверев за триста рублей и три бутылки виски акварельный портрет с фотографии этой дамы, ну а там – видно будет.

Приходит Зверев. Я ему объясняю: так, мол, и так, вот тебе фотография, с нее нужно акварельный портрет сделать, а потом, если понравится, будет и «маслаченко»[145] – это он так масленую живопись называл.

– Ну, ладно, – бурчит он, – выпить-то чего есть?

Налил я ему виски, он стакан принял и тут же, на кухне, портрет и написал. Можно сказать, одним духом – так же, как выпил. Только взглянул на фотографию, причем вскользь, в полглаза, и сразу же портрет изобразил. Такое ощущение у меня было, что без отрыва кисти. Хотя, конечно, это мне показалось – просто он с такой скоростью работал, что все мелькания кисти в один жест слились.

Отдал я работу итальянцу. Он вздыхал, вертелся: «Ах, и не знаю, право, понравится ли «нашей даме», уж очень необычно».

Наконец забрал портрет, пообещав вскорости сообщить, что и как, но с тем и исчез, – ни слуху от него не духу.

Прошло где-то с полгода, вдруг заявляется он ко мне и говорит:

– Вы знаете, работа понравилась. И «наша дама», а вы мне поверьте – это очень известный человек в Италии, – решила заказать Звереву свой портрет маслом. Только она хочет, чтобы написал он ее за один сеанс, и у себя в мастерской. Она считает, что художник должен работать в органически присущей ему среде.

– У Зверева, – говорю я ему, – ни мастерской, ни даже квартиры собственной не имеется. Если хотите, он у меня может ее портрет писать. Однако вы мою обстановку видите. Кухня да комната – вот и все ателье.

– Хорошо, хорошо, – говорит итальянец, – это, в сущности, не важно. Лишь бы «наша дама» портретом осталась довольна!

И вот, в назначенный день, приходит ко мне в мастерскую «наша дама». Действительно, необыкновенно красивая женщина. С ней, помимо итальянца, вваливаются еще два каких-то лба, похоже, охранники.

Я в комнате все подготовил. Поставил холст на мольберт, на палитру красок надавил, рядом несколько кистей положил.

Звереву пить в этот день не дал. Настроение у него плохое, сидит злой, того и гляди, плюнет на все и уйдет.

Входит дама в мою комнату. На ней платье необыкновенной красоты: все в блестках и переливается. Здоровается, руку Звереву протягивает. Он в ответ чего-то бурчит невнятное, смотрит в пол, руки протянутой не замечает и сразу к мольберту идет.

Предлагаю я даме на стул сесть, охранников на кухню выталкиваю, – развернуться, мол, негде, ну а мы с итальянцем остаемся.

Зверев посмотрел на даму с минуту и, не говоря ни слова, пошел кистью махать. Потом еще раз взглянул, причем не прямо, а как-то сквозь веки, да еще одно веко аж пальцем оттянул, словно у него глаза слипаются. Затем, еще раз промахнув по холсту кистью, отбросил ее, загреб всей пятерней оставшуюся на палитре краску и на холст ее – хрясь!

– Все, – бурчит, – готово, можете идти, – а сам с брезгливой миной пальцы тряпкой оттирает.

Итальянец подбежал к даме и объясняет ей, что сеанс де, закончен. Она ему тоже что-то говорит – как я понял, удивляется, почему, мол, так быстро. Потом вспыхнула вся, вскочила и на кухню пошла. Там они ее все обступили, лопочут наперебой, шубу на нее надевают. Потом – «до свиданья, до свиданья» – и вылетели они от меня, как будто бы с пожара.

Через неделю приходит ко мне итальянец портрет забирать. Разглядывает его и так, и эдак, вздыхает с сомнением, потом спрашивает: «И сколько это, по-вашему, стоит?»

«Три тысячи рублей, – объявляю я, – и те же три бутылки виски в придачу».

Он аж подскочил. «Как же это так, – визжит, – почему же так дорого? Нет, это невозможно! Он же и часу не работал! Да и неясно еще, понравится ли это вот, хм, все…»

«Не желаете, – говорю, – дело ваше. Но дешевле не будет. Зверев весь поизносился, а тут еще, как на грех, упал где-то и всю одежду изгадил. Ему сейчас и костюм и пальто надо покупать. Ну, а если вашей даме портрет не понравится, то я вам деньги верну, а картину себе оставлю, уж больно женщина красивая».

В конце концов заплатил он мне требуемые деньги, забрал портрет и ушел.

Я деньги припрятал, думаю, может, еще назад отдавать придется, но тут буквально через три дня звонит мне мой итальянец и аж захлебывается от восторга. «Понравилось, – говорит, – «наша дама» абсолютно довольна. Она уже в Рим улетела, очень благодарит».

Вот так-то! А Зверев как деньги заполучил, так и сгинул невесть куда, уже скоро месяц как не приходит. Это не страшно, он на улице валяться не будет. Боится, что если в отрезвиловку попадет, оттуда могут его в психушку загрести. Потому, как только чувствует он, что совсем ослабел, берет такси и к кому-нибудь в гости, на переночевку заваливается. Весь вопрос только к кому именно?

Я ушел от Немухина, получив весьма неопределенные советы на тему, где может обретаться в данный момент Зверев и у кого, возможно, есть его работы. Однако вскоре, через Смолинского, узнал я, что у литературоведа Леонида Пинского хранятся, и в большом числе, работы Зверева. При этом Пинский показывает их всем желающим, и, по всей видимости, не откажется дать на выставку.

Пинский – известный в научных кругах знаток Данте и Шекспира, отсидевший за свое «западничество» при Сталине должный срок, – слыл за человека оригинального и свободомыслящего. И действительно, когда я, раздобыв номер его телефона, запросто, не ссылаясь ни на кого, ему позвонил, он, уяснив для себя, в чем суть дела, без излишних расспросов пригласил меня прийти к нему домой и отобрать для выставки все, что мне понравится.

Я пришел, как сейчас помню, к нему в одну из суббот, днем, теша себя надеждой познакомиться заодно и самим неуловимым Зверевым. Леонид Пинский оказался невысоким, серьезным, несколько даже суровым пожилым человеком с благородным лицом и изысканными манерами. Он был в квартире один и сразу же пригласил меня в свой рабочий кабинет, битком набитый книгами. На полу маленькими штабелями стояли работы Зверева, аккуратно оформленные в паспарту. Самого художника, которого, как я понял из разговора, Пинский о моем визите известил, не было.

– Смотрите сами и выбирайте, что вам надо, – сказал Пинский, и затем несколько извиняющимся тоном добавил: – Возможно, что Толя подойдет попозже, он, как и я, очень хотел с вами лично познакомиться.

Закурив трубку, он начал ходить по комнате. Чуть хрипловатым мелодичным голосом повествуя о том, какой это замечательный мастер, Анатолий Зверев. Какой он удивительный по своей чистоте и свежести мировосприятия человек. С каким огромным успехом прошли его выставки в Париже и Женеве. Французский дирижер Игорь Маркевич, что их организовал, буквально с первого взгляда влюбился в творчество Зверева, почуяв своим изысканным артистическим нюхом его гениальность. Сам Пикассо работам Толи радовался! И прочее… – в том же духе.

Зверев в тот день так и не появился. Я же покинул Пинского уже под вечер, прихватив с собой штук двадцать работ «гениального мастера живописи нашего времени», причем сам хозяин дома, выдавший их никому не известному человеку с улицы, не удосужился ни взять с меня расписку, ни даже поинтересоваться моим адресом или хотя бы телефоном.

– Сообщите мне, пожалуйста, заранее, когда будет вернисаж, – только и попросил меня Пинский, – ведь я должен еще и Толю предупредить.

На том и расстались.

одеты в раны есть: и цветниками – бога

где красные от ветра чумового

соединимые следы!

ах так кричать – похожим быть на пену

кровавую – то тут то там

(пуста Москва как поле декабря

и как обрывки свиста

гуашей – тонко – дрожь)[146]

После Зверева настал черед Миши Гробмана, который прославлен был в андеграунде как крутой эксцентрик. Знатоки московской «хроники текущих событий»[147] со вкусом рассказывали, например, как прыгал он по-обезьяньи в голом виде на крыше собственного дома и одежонкой над головой крутил. А все для того, чтобы власти эту акцию зафиксировали, как «нестандартную форму поведения в быту», и таким образом смог Гробман доказать призывной комиссии, что парень он с большим приветом, и требовать с него исполнения гражданского долга, а именно – службы в доблестной советской армии, не только неразумно, но и опасно. Быть может, в рассказе этом и добавляли кой-чего для колорита и полноты картины, но в целом выглядел он вполне достоверно и придавал щуплой фигуре Гробмана ореол авангардной лихости.

Я созвонился с Гробманом, и после занудного допроса на тему, кто я такой, кого знаю и кто дал мне его телефон, получил наконец дозволение, посетить его на дому.

Гробман жил в «Текстильщиках», в «хрущевской» пятиэтажке, где ему посчастливилось обладать небольшой квартиркой, которую он превратил в нечто среднее между музеем русского авангарда и антикварной лавкой. На стенах висели работы Малевича, Родченко, Розановой, Бурлюка, Степановой, Штеренберга… – главным образом мелкая графика – все, что впоследствии стало гордо именоваться как «Собрание М. Гробмана» и вдобавок, конечно же, шедевры самого хозяина дома. Была у него и настоящая фисгармония, которая шипела и рычала, когда он старался выдавить из нее стройные, гармоничные звуки.

Но особенно изумило меня, что все вокруг буквально ломилось от изобилия предметов русской старины, церковного искусства и утвари, подобранных с большим вкусом и пониманием. Дверные косяки между комнатами увешаны были крестами, фигурными складнями, эмалями, окладами. На фронтальной стене, прямо напротив входной двери, переливалось теплыми охряно-золотистыми тонами некое подобие храмового иконостаса, составленного, может быть, сумбурно, не канонически, но зато из большого числа икон хорошего письма.

Разделительные промежутки между предметами церковного и светского искусства занимали лубочные картинки, завлекательные и забавные.

Но никакого мусора, что оставляет на берегах жизни река времен в своем теченье, – как то: старой рухляди и всяческого занимательного хлама в замечательной квартире своей Гробман не держал. Во всех деталях интерьера здесь сразу же ощущались до мелочей продуманный музейный порядок, кропотливая непрестанная работа рационального ума и непременно «концептуальный» отбор. И сам хозяин, показывая картинку, рисунок, икону или какую-либо занимательную вещицу, непрестанно намекал на это: мол, всякий предмет здесь не просто так, а являет собой «вещь в себе» – в том смысле, что имеет цену, и притом немалую. Вот, например, лубочная икона, ею долгие годы пренебрегали, можно сказать, что брезговали, а он, Миша Гробман, распознал ее уникальную ценность и стал собирать никому ненужные доски, и потому имеет сейчас превосходную коллекцию.

Показывая мне свою коллекцию, Гробман словно декларировал, что мыслящая сила и творческая способность обе равно присущи и равно необходимы – и философу, и поэту, и художнику. При этом он постепенно входил в раж: гордо встряхивал головой, жестикулировал, теребил усы… Открытый ворот рубахи обнажал очень белую, мускулистую шею и полукружия ключиц, похожие на подковы.

Горячечный энтузиазм хозяина, мистическое очарование смотрящих со стены иконописных ликов, строгая символика крестов разнообразной формы да и сам воздух в квартире, казавшийся немного затхлым, келейным, насквозь пропитанным аскетическим религиозным миросозерцанием, все это настраивало на возвышенный лад и потихоньку угнетало. Казалось, что здесь на лицо явное недоразумение: и попал я случайно не в художественную мастерскую авангардиста, а к одному из знакомых моей тетушки, какому-нибудь «духовному чаду» отца Александра Меня, в некую обитель, где пестовало себя истовое православное сознание, и где оно в силу понятной отчужденности от внешнего мира обросло, как диковиный зверь, столпник или пустынник, коростой из собственных же сакральных ценностей.

Так вновь и вновь родные тени

Нас посещают и томят,

И превозмогши цепь забвений

О прошлом мире говорят.

И вдруг в угаре узнаванья,

В угаре боли и беды,

В своем замедленном сознаньи

Мы видим Божии следы.[148]

«Вот тебе, тетушка, и эксцентрик! И верь после этого людям», – подумал я с тоской и уже собирался было под благовидным предлогом откланяться, как тут Гробман, видимо, приглядевшись ко мне внимательней, почуял, что с религией несколько «пережал», и сменил пластинку.

В ход пошли пространные рассуждения о влиянии лубочной картины на художников русского авангарда. С такой же, как и раньше горячностью разглагольствовал он о Хлебникове, Крученыхе, Малевиче, Кандинском, братьях Бурлюках и экспериментальном искусстве, проявляя при этом завидную убежденность, эрудицию и знакомство с видными авторитетами в этой области. Лексический состав его речи, приправленный изысканным набором ненормативных словосочетаний, приобрел молодецкую пестроту, бойкость и лубочную выразительность. Особенно запомнился мне неологизм «ебальный станок», который он использовал для характеристики собственного творческого метода.

И атмосфера вокруг стала совсем иной, изменившись, словно по-волшебству или же в театре, когда декорации оставлены те же, но играется совсем иная мизансцена: в данном случае вместо «торжества Православия» давалась «история русского авангарда».

Одновременно просветил меня Гробман и на счет концептуальной идеи своей экспозиции, что один к одному, но, конечно же, на правах здоровой преемственности, оказалась позаимствованной у покойного Юрия Тынянова: «Архаисты – новаторы». Выяснялось при этом, что и сам Гробман вполне соответствует традициям авангарда: он и литератор замечательный и художник гениальный.

– Талантов вокруг хоть пруд пруди. Да все больше языками работают и грезят о чем-то. Помечтают, помечтают и успокоятся на этом. А я, чем больше мечтаю, тем сильнее хочу реализовать свои мечты. Сейчас свое новое направление разрабатываю. Не без влияния Родченко, но совсем в ином ключе, с большим упором на текстуальную часть. Вот взгляни-ка!

Для ознакомления представлялся коллаж под чудным названием «Герцогъ Лозенъ» и еще нечто подобное, кажется, «Плеханов» и «Генрих Ибсен». При этом никаким фантастическим искусством не пахло вовсе, отчего в душе опять начало закрадываться сомнение: «А туда ли я попал?»

Однако тут же выяснилось, что туда, ибо свою козырную карту, т. е. фантастическую живопись, Гробман приберегал как бы на десерт, чтобы уже наверняка ошарашить сомлевшего от избытка интеллектуальной пищи потребителя. И «десерт» этот оказался достаточно пикантным.

Фантастическая живопись Гробмана являла собой крутую мешанину из еврейской символики и техники русского лубка. При этом, демонстрируя свои работы, пускался Гробман в рассуждения о еврейском мистицизме, каббале, «магическом символизме» и тому подобных диковинных предметах, которые по тем «целомудренно-жидоморским» временам казались исключительно интересными, новаторскими и, конечно же, дьявольски опасными.

Православие и народность канули в небытие, русский авангард в его классической форме временно отошел на второй план и жаркий поток еврейской экзальтации, чаяний и обид оформился в серию картин и графических листов, на которых не то распластаны, не то распяты были достаточно мерзкого вида крылатые человекообразные чудовища с клювовидными носами и здоровенными титькам, а также носороговидные львы и малосимпатичные, похожие на океанических глубоководных хищников, зубастые рыбы.

При этом декларировалась достаточно «крутая», по тогдашним меркам, идея – некая иудео-христианская компиляция из Маймонида, Монтеня и Мориака.

«Магический реализм в искусстве – это метод, позволяющий приблизиться к непостижимому, частица которого дремлет в душе каждого человека. Функция этого метода – перевести человеческую душу через мост, отделяющий материальное от духовного, чтобы душа познала смысл своего земного существования».

Или же:

«Всякое произведение искусства, как и любое действие человека, надо судить перед лицом смерти. Большинство созданий искусства не выдерживают этого испытания, ибо они развлекательны по существу и страдающий человек стыдится или раздражается, глядя на них. Если человек в несчастии может глядеть на картину и психологически – безразлично концентрироваться на ней – это знак, что в картине заложено чистое и здоровое начало».

Бог миловал, до сих пор не знаю, как смотрятся работы Гробмана «перед лицом смерти», но что в тот день я вполне походил на «страдающего человека» – это факт. Уж больно круто насел на меня Миша со своими амбициями. Вот почему так запомнилась мне одна его картина, на которой, я тогда «безразлично» сконцентрировался, чтобы хоть немного расслабиться. Картина была выполнена в «наивной» манере, но с должными знаковыми элементами, свидетельствующими посвященным, что это не инфантильный примитив, а художественный изыск, диалог, интеллектуальная игра утонченного ума. Изображена была на картине распластанная пестрая бабочка, под которой извивалась надпись, сделанная аккуратным ученическим почерком: «Бабочку поймал Виталик Стесин».

Любопытно, что впоследствии Андрей Лозин тоже умилялся этой картиной, как сейчас помню его восторги:

– Ну надо же было такому случиться, чтобы Стесин да бабочку поймал! Он, конечно, запросто чего-нибудь «эдакое» поймать или подцепить может, но вот чтобы бабочку… Хм… И где только он ее нашел? Небось, последняя бабочка в округе была, какая-нибудь чахоточная, дустом потравленная. Или того проще: спер он эту бабочку из чьей-нибудь коллекции и Гробману преподнес. Мол, видишь теперь какой я удалец! А для тебя, брат, мне ничего не жалко – пользуйся на здоровье, твори! Гробман, ясное дело, хоть человек практичный, но сентиментальный. Расчувствовался и сразу – за дело, и в результате магический феномен крылышкует золотописьмом пейсатых жил.

Оставив в стороне тему искусства, приступил Гробман к обсуждению вопроса о своем участии в «моей» выставке, т. е. стал дотошно выспрашивать, кого я уже пригласил, да с кем еще собираюсь говорить? Тут же и комментарий язвительный шел по поводу каждого, кого бы я ни называл.

Сходу «оценил» сюрреализм Анатолия Брусиловского как «фантастическое занудство».

– Все фантазии его из задницы высосаны…

«Мне мой папа, Яков Данилович, вечная ему память, всегда говорил: “Вася, все что делаешь, ты должен делать хорошо”. И я всегда слушал его, помнил об этом, и это мне помогало в жизни».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Глава 15. «Брусиловский прорыв»[149]

Брусиловский был среди московской богемы личностью заметной. Мелькая везде и всюду, он заявлял себя и коллекционером, и поэтом, и сценаристом, и книжным иллюстратором, и фотографом, и графиком, и, конечно же, художником нового авангарда. Мало кто мог внятно объяснить, что же он из себя такое есть. Вася Ситников бывало скажет:

– Заходил я сегодня утром к Брусиловскому. Время, скажем прямо, не раннее, часов одиннадцать, однако ж «оне» почивать себе изволят. Ну, а мне-то что делать? Дожидаться некогда, я человек занятой. Иду прямиком в спальню, супружнице ручку лобызаю. «Благодетельница моя, извини», – говорю, а ему так прямо в лоб: «Выручай, Анатоль Рафаилыч, ни хлеба, ни чая – совсем приперло!» Он, понятно, спросонья совсем дурной: волосы всклокочены, усы дыбом, глаза таращит – вылитый тебе морж в кадке, однако не сердится, видно, что обхождением моим доволен. Тут и дело сделалось без излишней волокиты.

– А зачем вы к нему нагрянули-то утром, Василий Яковлевич? Он, небось, отсыпался. Вчера в «Доме кино» юбилейный просмотр был да с дармовым выпивоном, так он, наверное, всю ночь там крутился.

– Как зачем? Я тут на помойке стекла цветного насобирал, вот и решил человека порадовать. Не без корысти, конечно, однако и не токмо ее ради.

– Он что, стекло собирает?

– Почему только стекло? – он все берет: и серебро, и гравюру, и мебель, и ковры, и картины… Серьезный коллекционер, нахрапистый. Сейчас особенно французским многослойным цветным стеклом интересуется. Такого «Галле» собрал, что и на Западе не скоро сыщешь».

– Так значит он коллекционер, а я-то думал, что художник.

– Хм, и это при нем есть, почему бы и нет. Он разношерстного таланта человек будет.

Меня познакомили с Брусиловским в кафе «Артистическое», что напротив МХАТА. На людях представлялся он как Анатоль, местные же завсегдатаи звали его за глаза «Брусок», «Бруська» и, крайне редко, «Брусилов», однако общались с ним охотно и явно считали «своим». Вида был Анатоль бурлескного, манеры имел актерские, а по всем своим повадкам являл собой человека упорной жизненной силы: жадного, циничного, нахрапистого, брезгливо сторонящегося сантиментов рюмочной задушевности. Гуков, например, за глаза называл Брусиловского «типичный француз», давая тем самым понять, что он де принадлежит к известному племени, где эти качества, во всей их полноте, передаются якобы по наследству, чуть ли не с молоком матери. Однако в повадках «Бруска», в декларируемых им повсеместно взглядах и привязанностях, сквозило глубокое отвращение ко вкусу этого материнского молока. Он, пыжась, изо всех сил стремился переиначиться, заявить себя аристократом, на худой конец – аристократом Духа, и непременно с таким же, как и у самого Гукова, «русским душком».

Бытует мнение, что всякий, кто стремиться большим художником стать, должен помыкаться по белу свету, понатерпеться нужды и горя и понасмотреться добра и худа. Подобное мнение, конечно, любопытно само по себе и даже полезно – как «пыль житейской мудрости», однако, если приложить его к чьей-то личной судьбе, то станет она оттого сразу и банальной и скучной.

Так, по крайней мере, понял для себя перспективу «типичного» художнического бытия Анатоль Брусиловский, а потому твердо решил, делать свою жизнь не по «образу и подобию», а в духе собственных лирических ассоциаций. Как человек расчетливый сумел он обратить художническое подвижничество – ту самую внешнюю сторону бытия, где иным полагалось терпеть «нужду и горе» – в помпезный фейерверк с шумом, треском и пылеиспусканием. И сделал он это, надо сказать, с большим мастерством. Были у него на то и некие основания, из которых он состряпал особого рода «генеалогическую поэму».

– Возможно, одни считают меня человеком ярким и многогранным. Другие, напротив, циничным и мелким. В последнем случае это касается моих собратьев по кисти. Если их мнения всерьез принимать, с ума сойти можно.

Все они с помойными ведрами

подгоревшими котлетами

развешанными пеленками на кухне

очередью в ванную

велосипедами над головой

горами чемоданов в коридоре

ссорами и доносами

драками и примирениями

праздниками

алкоголиком-соседом спящим на лестнице

ввалились в его творчество

и стали требовать себе бессмертия!..[150]

Нет, дудки! Всю жизнь я выстраивал себя как художник, потому могу дать точное определение того, что называю своим стилем: это есть динамическая симметрия, в которой воплощены интеллектуальные ценности.

Я помню себя очень хорошо, причем с раннего возраста.

Семья моя проживала в огромной квартире, принадлежавшей до революции моему деду – образованному одесскому фабриканту. Несмотря на еврейское происхождение, а, может быть, и вопреки ему, дед считал себя русским и культивировал в семье типичный южнорусский стиль жизни с его жовиальностью, хлебосольством и терпимостью к инородному. Вокруг жили евреи, немцы, греки, татары, но это были такие же частицы многоликого российского сообщества, как блондины и брюнеты, толстые и тонкие, круглолицые или длинноголовые… Какая-либо национальная тематика, затрагивающая проблемы, не включенные в то, что касается собственно русского, никого в семье не интересовала, а скулеж на так называемую «еврейскую тему» вызывал прямо таки тошноту.

Мать моя училась на высших женских курсах. Она была членом партии эсеров. Ее пленял теоретический марксизм, который на русской почве нашел энергию, законченность и исключительность мировоззрения. Дед относился к интеллектуальным увлечениям дочери скептически. Он ощущал в них неосознанное стремление к разрушению своего собственного органического обиталища, опасную форму поэтизирования реального бытия, которая, возникнув из ничего, как бы в противовес его собственному добропорядочному меркантилизму, могла подорвать устои семьи. Дед сторонился поэтов, считал их безответственным народом, живущим за счет иллюзорных привилегий, и полагал, что реальный марксизм, безжалостно покончив со всеми идеалистическими системами и иллюзиями, сам развил иллюзии, которые не менее спорны и бездоказательны, чем прежние. Нелепо надеяться, говорил дед, на возможность изменить в течение одного или нескольких поколений человеческую природу так, что при новом общественном строе совместная жизнь людей почти не будет знать трений, и что они без принуждения примут для себя задачи труда.

Мать спорила с ним, утверждая, что пока люди по своей природе еще не изменились, необходимо использовать средства, которые действуют на них сегодня. Нельзя обойтись без принуждения, без применения насилия и т. п. Однако результаты, которые дадут о себе знать позже, будут уникальны по своей полноте и совершенству.

К тому времени дед уже был знаком с трудами Фрейда, которые читал по-немецки.

«Все ваши результаты, – убеждал он дочь, – будут тем же самым, что имеется и сегодня, копиями, только худшего качества. Человеку свойственно стремление к постоянству и, когда достигнутое однажды состояние нарушается, возникает стремление создать его снова, рождая феномены, которые можно назвать «навязчивыми повторениями».

Скептицизм деда, усиленный «Введением в психоанализ», в конце концов победил. Выйдя замуж, мать полностью посвятила себя семье: ее интерес к политической деятельности прошел, и в революции она никак не участвовала. По словам деда она поддалась инстинкту самолечения, в чем он видел нравственный подвиг: подвиг девушки, которая становится заглавием будущего, т. е. семьи, но, как личность, навсегда остается в стороне от большой политики.

После революции дед сумел сохранить свою фабрику, только из фабриканта он превратился в ее директора. Мать рассказывала, что рабочие, которые ценили деда за деловую расторопность и справедливость, сами избрали его на эту должность, чтобы не получить в начальники какого-нибудь идиота из выдвиженцев.

Как только большевики в городе утвердились, дед, быстро смекнув, куда ветер дует, выказал политическую прозорливость: объявил себя горячим приверженцем новой власти и передал ей все свое имущество. Это ему зачлось. До самой смерти дед оставался в должности директора и пользовался повсеместным уважением.

Обстановка нашей квартиры была типичной для стиля «модерн»: торшеры, бронзовые статуэтки, раковины, цветное стекло, пейзажи Крачковского, Клевера и Лагорио[151] в тяжелых позолоченных рамах – все это отложилось в моей памяти, стало архетипической основой миросозерцания, личностной доминантой.

Незадолго до своей кончины, мать призналась мне, что дед удачно словчил и кой-чего из собственного добра уберег: фамильные драгоценности и червонцы, были замурованы им в тайнике – под кариатидой, на фасаде дома. Я спросил ее: «Что же ты молчала столько лет?» – «Боялась», – ответила она мне. Больше мы не обменялись ни словом. Каждый думал о своем.

После смерти матери, я начал изыскивать способы, как фамильный клад из тайника изъять. Это история о поиске, о надежде на возвращение и неудаче. В прошлом любое начинание завершалось удачей. Один герой похищал золотые яблоки, другому в итоге удавалось захватить Грааль. В мое время подобные поиски были обречены на провал. Героев прозы жизни Вени Ерофеева, Юры Мамлеева или же Эдика Лимонова может ждать только поражение. Победа – это низменный атрибут пролетарского сознания, прерогатива социалистического реализма. Мы же так бедны отвагой и верой, что видим в счастливом конце лишь грубо сфабрикованное потворство массовым вкусам. С таким менталитетом надуть прозорливую советскую власть, как ты не крутись, конечно же, невозможно.

Тем не менее, мой острый на выдумки ум постоянно работал в этом направлении. Как художник я сотрудничал с киностудией документального фильма, и мне пришла в голову гениальная мысль: написать сценарий, в котором фигурировал бы наш одесский дом, организовать там по нему съемки фильма и, под шумок, вытащить клад. На студии сценарий прошел на ура. Ажиотаж был неописуемый. Дошло до того, что незнакомые люди звонили мне по телефону и просили включить их в число статистов. Но тут в Одессе началась эпидемия холеры, затем заскрипели колеса перестройки. Страна развалилась и вся затея лопнула.

Как последний дурак я обратился за помощью к новым украинским властям, надеясь получить хотя бы причитающуюся мне по закону долю. Меня принимали всюду по-деловому, очень любезно, даже ласково. Говоря райкомовским языком, они всемерно способствовали мне. Милиция ловко, без излишнего шума, изъяла из тайника клад, и специалисты приступили к оценке его стоимости. Результаты, по-видимому, были вполне впечатляющими, поскольку в итоге я оказался ни с чем: начальство решило, что чужое добро неделимо, и куда разумней будет, прикарманить все себе.

Отец мой был писатель, происходил из семьи евреев-кантонистов[152] и считал себя учеником Ивана Бунина, с которым познакомился, когда тот жил в Одессе. Однако по сути он сам себе был и учитель и любимый ученик, что вполне нормально для представителя искусств, основанных на интроспекции, на самопознании человека.

Другим профессиональным литератором в нашей семье стал, словно назло деду, его собственный сын, родной брат моей матери, впоследствии знаменитый поэт Семен Кирсанов. Когда Маяковский в начале 20-х годов приехал в Одессу, Кирсанов, тогда еще совсем юноша, проник в номер его гостиницы и предложил прочесть свои стихи. Маяковский, чтобы отвязаться от нахального подростка, милостиво согласился послушать. В результате, на последовавшем затем вечере поэзии, разыгрывая очередной трюк по дрессировке млеющей от восторга публики, Маяковский заявил: «У вас жара стоит, потому читать мне сегодня неохота. Но я представлю вам поэта, который не хуже меня стихи пишет».

Кирсанов, ничуть не робея, вышел на сцену и стал читать свои стихи. Успех его был ошеломляющим. Через несколько дней он уехал вместе с Маяковским в Москву, где и стал со временем «младофутуристом», «лефовцем», «конструктивистом».

После смерти Маяковского Кирсанов остался единственным официально признанным и разрешенным формалистом, важной фигурой на советском поэтическом Олимпе. Его порой «критиковали» за формотворчество, «выкрутасы», но даже в самые суровые годы не обижали. Думаю, что в немалой степени этому способствовала уникальная способность моего дядюшки находить для своего общественного реноме удобную нишу, которая, защищая от неблаговидных политических акций, позволяла ему жить в почете и при том оставаться самим собой. Ведь, даже желчная Надежда Мандельштам, охаявшая в своих мемуарах всех, кто мало-мальски сносно, со вкусом, существовал в те годы, ничего дурного не сказала о Семене Кирсанове. А ведь по ее же словам в день ареста Осипа Мандельштама за стеной, именно в комнате Кирсанова, ни о чем другом не желая знать, пела про любовь гавайская гитара.

В любой ипостаси Кирсанов выступал как «человек дела»: талантливый, не знающий сомнений и невосприимчивый к страданиям других, если те, другие, стояли на пути этого дела. Для масштабности ему не хватало должного стиля жизни. Попросту говоря, он был скучноват. За ним не водилось тех самых артистических страстей, грехов, и чудачеств, что придают пикантность любому творчеству, а тем более авангардному. Потому после смерти его постигло забвение.

Стоят кресты после сражения

Простыми знаками сложения[153].

Итак, надежды деда на преемственность духа фамильного практицизма не оправдались – в семье прочно утвердилась атмосфера художественности и поэтического свободолюбия. Нежелание тупо отбивать часы на какой-нибудь службе было чем-то самим собой разумеющимся, составной частью профессиональной деятельности. Литературная среда в предвоенной Одессе существовала легко и непринужденно. Потому время это сохранилось в моей памяти как радостное, безалаберное, насыщенное солнцем, соленым морским воздухом, ароматами вкусной еды, смешными анекдотами, играми и сплетнями.

Война застала нашу семью на даче, в писательском поселке, неподалеку от моря. Поначалу известию этому никто не придал особого значения: «Война, так война. Халхин-Гол[154] с ней! Мало ли их за последние годы было. Пойдемте-ка купаться да суп варить из мидий».

Но потом все завертелось в бешеном темпе, хотя без страха и паники. И вот уже приказ об эвакуации. Помню как мать, отдавая дворничихе ключи от квартиры, сказала: «Это все не надолго, Маруся. Ты пригляди, пожалуйста, за вещами да цветы поливай, когда мы вернемся, я тебя отблагодарю». Но в Одессу мы так и не вернулись.

История нашей эвакуации подробно описана в одном из рассказов отца. Уходили мы морем. Наш маленький корабль шел на буксире за красивым белым пароходом, где вполне комфортно расположились семьи партийно-советского руководства города. Вблизи Новороссийска пароход этот наскочил на заградительную мину и стал тонуть, увлекая за собой и наш корабль. Сам я до сих пор отчетливо вижу картину, как огромный, похожий на мифологическое чудовище боцман, отчаянно матерясь, выскакивает с топором на палубу и мощными ударами рубит буксирные канаты.

Мы благополучно отшвартовались от парохода, подобрали всех, кому посчастливилось не утонуть, и донельзя перегруженные, но гордые тем, что нам повезло, вползли в порт Новороссийска. Затем нас переправили в Сибирь, на родину отца, где мы и находились до окончания войны.

После войны, вернувшись из эвакуации, моя семья поселилась в только что освобожденном от немцев Харькове. Отец состоял в украинской писательской организации, считался там человеком уважаемым, несмотря на то, что, будучи «русским-советским писателем», от литературных «националов» всегда дистанцировался. Особенно не любил он «еврейских советских писателей» с их постоянным шушуканьем на тему «кто есть из наших».

Жили мы в особом писательском доме, который казался замкнутым сам на себя, т. е. имел большой внутренний двор с высоким решетчатым забором и одним арочным проходом.

Много лет я не уставал повторять, что вырос за железными копьями длинной решетки, в квартире, заставленной книгами моего отца и остатками былой роскоши – мелкими художественными поделками, наследием живших с большим вкусом предков. Вот почему развилась у меня страсть к коллекционированию. Она, как я сейчас понимаю, всегда являлась проекцией в детство, неосознанным стремлением воссоздать милый облик минувшего, замещенный во времени грубой пошлостью житейских обстоятельств.

Впрочем, существует и другое мнение, – будто собирательство, как правило, носит патологический характер. Ну и что ж! Ведь патология благодаря изоляции и преувеличению всегда оказывала нам услугу в познании отношений, которые в норме остаются скрытыми. Это наша палочка-выручалочка, универсальный избавитель от повседневного страха перед мирским злом.

Из окон нашего дома окружающая жизнь выглядела несколько декоративно, и потому казалась порой очень уж бурной. Когда сидишь в лодке и смотришь в беспокойную погоду на море, то кажется, что оно целиком качается, до самого горизонта, до берега. На самом же деле это качается лодка. Вот так и нашу «лодку» все время швыряло из стороны в сторону, ибо внутри ее била ключом энергия переосмысливания бытия, периодически вскипавшая искрометными страстями, – от «избытка истины».

Сейчас поражаешься, какие редкостные события из жизни сильных мира сего, тогда, в «глухую» сталинскую эпоху, занимали мое юношеское воображение. В нашем окружении все всё знали и подробно обсуждали: какие нынче отношения сложились у Сталина с маршалом Жуковым; что это за «чувства», из-за которых Светлана Сталина спуталась с Каплером; как ловко генерал Васька Сталин «очистил» личную конюшню маршала Буденного – всех лошадей в одночасье свел, а тот даже и не пикнул; с чего это стал заикаться Константин Симонов; куда вдруг подевался брат Кагановича…[155]

Если интересных новостей не было, то их выдумывали, причем с большим вкусом, пониманием ситуации и знанием мельчайших бытовых подробностей «высшего света». Остряки котировались особенно высоко. Вся атмосфера жизни дома пропитана была шуточками, намеками, пикантными проказами, нарочитыми условностями, еврейским занудством и инфантилизмом.

Сейчас многие любят лаять зло былого. Действительно, за подобные разговорчики да обсуждения, в которые я охотно встревал, при случае можно было и срок схлопотать, несмотря на юношеский возраст. Но можно было и просто красиво жить, безо всяких вредных последствий, что многим вполне удавалось.

Меня, лично, «волны страха» всегда стороной обходили. Правильней сказать, я их просто не замечал, и никакого гнета «чуждой власти», а тем более, панического ужаса перед ней, никогда в своей жизни не испытывал. Для постороннего глаза я изнутри всегда был закрыт, практичен и осторожен, но саму жизнь постоянно ощущал интересной, увлекательной и богатой неисчерпаемыми возможностями. Мне казалось, что и все остальные – те, что меня окружали, живут легко, со вкусом и достаточно беззаботно. И, если порой кое-кто из нашего дома исчезал, то это воспринималось, как нечто обыденное, некое приспособление к нормам. Ну, скажем, как чья-то ранняя кончина. Потом, глядишь, опять вдруг появился этот человек – несколько осунувшийся, помятый, однако по-прежнему милый и остроумный. Никто ему лишних вопросов не задавал, и так понятно – дело житейское: вначале казалось, что умер, но потом так вышло, что воскрес.

Я рисовал с детства, упоенно и целеустремленно, и ни о какой другой профессии, кроме как быть художником, не помышлял. Мать, любившая изобразительное искусство, в этом намерении меня всячески поддерживала. Как-то раз отец сказал при мне, что прошедшее время не делится на дни, как денежное состояние — на рубли, десятки или сотни: все купюры одинаковы, тогда как любой день, а то и любой нас иные. Тут я заявил ему: хочу, мол, стать художником, чтобы выделывать «любой день, а то и любой час» по собственному вкусу. Отец не удивился, а, вынув из бумажника десятирублевку, предложил мне ее нарисовать. Я справился с заданием вполне успешно, и он, с любопытством разглядывая мою работу, сказал: «Что ж, поступай, как тебе хочется, похоже, ты в изобразительном искусстве не пропадешь».

Другое мнение высказал мне наш сосед по лестничной клетке, известный в те годы украинский художник. Он внимательно просмотрел все мои юношеские работы – в основном свободные композиции, придумки, а затем начал угрюмо и занудливо рассказывать, какой тяжелый хлеб есть повседневный труд художника, сколько надо пота пролить, чтобы нечто серьезное в искусстве создать.

«Художнический труд наподобие шахтерского будет, а у тебя, хоть природное дарование и есть, силенок маловато. Характер у тебя легкий, игривый, к тяжелой работе ты непригоден, потому не советую тебе художником становиться, иди-ка ты, брат, лучше в адвокаты», – сказал он мне напоследок.

Я слушал его с должным смирением, с благоговейным восторгом разглядывал уныло-прилизанные картины, развешанные по стенам, и про себя думал: «Каков дурак! И где это он углядел сходство между трудягой и художником? Наверное, в своих же собственных картинах. Вот что значит слепое подражание натуре! Лучше бы протер глаза да огляделся. И кто это у нас в доме вкалывает как шахтер, до черного пота? Нет уж, я буду жить в свое удовольствие и делать то, что мне нравится».

И я без особых трудов поступил в Харьковское художественное училище. Учился я вполне сносно, блистательных успехов не выказывал, но и серьезных неприятностей не имел. Единственное, чему меня там научили, так это хорошо рисовать. Все остальное «нутряного» происхождения, этому нельзя научить, оно выросло из глубины моей личности, развилось вместе с ней. Ни один из «отличников» с моего курса никак себя в искусстве не проявил, все они сгинули где-то, работая в сельских школах учителями рисования.

Пока я учился, то частенько наведывался в Москву к дядюшке, с которым у меня сложились вполне теплые отношения. Кирсанов жил, как большой барин, часто ездил в загранкомандировки, принимал у себя сановитых гостей. Помню, как, приехав из голодного послевоенного Харькова, я попал на «бал мороженного», которым дядюшка отмечал свое очередное возвращение из Парижа. К столу было подано около тридцати видов мороженного, и довольный произведенным эффектом Кирсанов, бодро жестикулируя, со смехом демонстрировал ошеломленным гостям, как на международном конгрессе борцов за мир он зачитывал приветствие от деятелей советской культуры. Иностранными языками Кирсанов не владел, однако, обладая талантом имитатора, сумел прочитать доклад, написанный для него по-французски, но русскими буквами, предварительно прослушав пару раз, как он звучит на этом языке.

У Кирсанова порой можно было застать также и представителей «старой гвардии», мамонтов русского авангарда. Бывало сидишь с ним, обедаешь, а тут звонок в дверь. Прислуга идет открывать. Из коридора доносится звонкий фальцет с ироническими интонациями, смех.

«Ах, это опять «Крученька» пришел, – морщится Кирсанов. – Как некстати!»

И правда, через минуту в комнату несколько заискивающе, но бодро, входит маленький, юркий как воробей, седоволосый человек – великий авангардист, «будетлянин», а ныне известный только узкому кругу членов Союза писателей поэт и художник Алексей Евсеевич Крученых.

Подобных встреч было довольно много. Я познакомился с Асеевым, Эренбургом, Лилей Брик и другими корифеями прошлого. Все эти люди вызывали у меня не более чем любопытство, поскольку были глубоко не современны – эдакая вывернутая наизнанку временная последовательность. Их интересы, разговоры, вкусы – все это напоминало старый еврейский анекдот – хорошо сделанный, смешной, но до нелепости архаичный, или пожелтевшую от времени раритетную книжку 20-х годов. К тому же, очень часто выглядели они робкими или уж очень отстраненными. Асеев, например, был тяжелым мизантропом, и в конце концов, на всех обидевшись, замкнулся в своей скорлупе. Эренбург, хоть и человек светский, настоящий европеец, раздражал меня своей всегдашней неопрятностью.

Подобные типажи способствовали расширению моего кругозора, но ничего не могли дать мне в смысле становления художественной личности. Исключение составляла Лиля Брик, перед которой я всегда благоговел. Брик была достаточно крупной женщиной с волевым лицом и огненно-рыжими крашеными волосами, уложенными в тугие кольца. Казалось, что на голове у нее сияет корона или же золотой нимб. Ее манеры, жесты, осанка, безапелляционная прямота и строгость суждений – все это тоже было вполне царственным. Она пользовалась непререкаемым авторитетом в среде бывших авангардистов. Жила Брик динамично, со вкусом, в большой квартире, уставленной антиквариатом; на стенах висели первоклассные картины художников русского авангарда. Благодаря своей сестре, знаменитой тогда на Западе и у нас писательнице Эльзе Триоле, а так же обширному кругу знакомств с деятелями мировой культуры, к ней с молчаливым почтением относились и в официальных кругах. Сам Кирсанов, этот вельможный советский барин, Председатель секции поэзии и член Правления Союза писателей аж всего СССР, перед ней раболепствовал и тушевался.

Помню, как пришли мы с ним в гости к Лиле Брик, и на Кирсанове был наимоднейший галстук, который он привез себе из Парижа. Последний писк моды, такого ни у кого не было и быть не могло. Брик, встретив нас в прихожей, критически оглядела дядюшку с головы до ног и сказала: «Сема, что это вы на себя нацепили? Напоминает селедку, но вы же и так приглашены на обед».

Кирсанов, который никогда не терялся, и был известен как находчивый острослов, вдруг сконфузился и не нашел, что ответить. Чуть позже, улучшив момент, он снял с себя злополучный галстук и сунул его мне, пробормотав нечто вроде: «Вот, возьми, привезешь в Харьков, народ радоваться будет».

У Кирсанова имелось богатое собрание художников первого русского авангарда. На стенах висели картины Татлина, Тышлера, Пуни, Клюна, Малевича, Фалька, Родченко, Степановой и др. – в основном подарки. В то время это казалось неслыханной дерзостью, однако Эренбургу, Лиле Брик и Кирсанову дозволялось. Как борцы за мир во всем мире, они принимали на дому «прогрессивных» западных интеллектуалов. Потому могли себе позволить то, о чем другие, в том числе и сами создатели подобного искусства, даже и помыслить боялись.

Не скажу, что эта живопись сильно поражала мое воображение. Конструктивизм, например, я сразу же невзлюбил за пренебрежение индивидуальным самовыражением, занудство и патологическую неприязнь к красоте. Однако знакомство с подобным искусством расширяло мой кругозор, позволяло определиться в выборе эстетических критериев. Потому, когда я решил поступить на художественное отделение ВГИКа, на собеседовании мне прямо сказали: «Вам, молодой человек, у нас делать нечего. Нам глина нужна, чтобы можно было из нее лепить, а вы уже сложившаяся личность. Вы и без нас себе дорогу пробьете».

Внезапно я обнаружил себя перед лабиринтом перекрещивающихся путей, но никакой робости, испуга или тревоги при этом не ощутил. Наоборот, трезво взвесив все обстоятельства, я решил не тратить попусту времени на формальное образование, и пошел в жизнь.

Просматривая дневниковые записи тех лет, я обратил внимание на цитату из Гоголя, выписанную мной, по-видимому, из-за поразительного созвучия гоголевского мироощущения моему тогдашнему душевному состоянию: «У ног моих шумит мое прошедшее, надо мною сквозь туман светлеет неразгаданное будущее. Какое же будешь ты, мое будущее? Блистательное ли, широкое ли, кипишь ли великими для меня подвигами, или… О, будь блистательно! Будь деятельно, все предано труду и спокойствию!»

Я твердо знал, что я совершу! Но, надеясь на будущее, активно стремился обустроиться в настоящем. Я рано понял, что к успеху ведет извилистый путь обыденной жизни. В нашем доме постоянно велись разговоры на эту тему; все ходы да уловки обсуждались, обкатывались, запоминались. В отличии от моих сотоварищей по искусству, особенно пьяниц новых авангардистов, я был личностью ученой и искушенной. Конечно, меня привлекали приятели Кирсанова по Союзу писателей – известные в то время деятели советской культуры. Однако советские корифеи посторонних к себе близко не подпускали. Они существовали в ином измерении, как гордые Олимпийцы, при встречах обменивались многозначительными намеками, полуфразами, часто удалялись для уединенных разговоров… Все, что с ними было связано, выглядело солидно, но уж очень скучно.

От природы ненавидя рутину, я примкнул к художественному движению, которое воспринимал как «новый авангард». «Авангард» – это не только интеллектуальная позиция, но и защита от «совка», когда он хочет загнать тебя в свои рамки. Однако для личной независимости и свободы творчества надо обрести устойчивый социальный статус. Поскольку роль «гениального психбольного» на манер Васи Ситникова меня не устраивала, я поставил своей целью, стать членом творческих союзов, и добился ее. Так я получил редчайшую возможность – пользуясь благами соцраспределения, жить по своему усмотрению.

Искусство является для меня областью чувственной практики, апеллирующей к подсознанию, к эмоциям, к эстетическим позывам души, а не схоластическим умствованием. Оно должно быть интригующим, подчас страшным, иногда ироничным, но уж никак не занудливым. Однажды мне попался в руки альбом Макса Эрнста, которого у нас дотоле никто не знал. Окунувшись в психоаналитическую реальность, ощутив ее как свою родную стихию, я стал последовательным сюрреалистом. Да, мои работы занимательны! Они вызывают приятное удивление, а не скуку да озлобленность. Они существуют независимо от породившего их душевного движения и от тех общих мест, которые в них выражены. Они изящны и занимают такое же положение во времени и пространстве, как, скажем, старинная шпага, фарфоровая статуэтка «майсен» или серебряное кольцо для салфетки в стиле «Арт Нуво».

Вот, я долгое время дружил с Ильей Кабаковым. Одно время даже жили поблизости. Ну, и, естественно, всегда говорили об искусстве. Других общих тем не было. Кабаков – человек очень тонкий, теоретик, фантазер, мастер лапшу на уши вешать, всем и вся. Но только не мне! Я ему прямо говорил: «Твои, Илья, штучки-дрючки – это ведь не искусство, а нечто совсем другое. Я не против твоих раскрашенных матросов и крысиного мусора. Но не называй все это «живопись»! Скажи честно, я, мол, представляю вам «шмугли-мугли кондорсе». Это будет и честно, и правильно, и ново.

В таком вот духе вещал Анатолий Брусиловский, когда общение носило доверительный характер пресловутой «русской задушевности».

Эдика Лимонова, своего старого харьковского знакомца, «Брусок» свел как-то с Кабаковым. Впрочем, сам Лимонов утверждает, что их познакомил крепко друживший с Кабаковым Юло Соостер. Хотя в искусстве Лимонов мало что смыслил, он с присущим ему нахальством всегда непрочь был на публике заявить себя арт-критиком. Вот, например:

«Кабаков не так важен для искусства, как вам всем кажется! Кабаков мог бы стать совсем другим художником, более мощным, но он выбрал легкий путь, начав демонстрировать советские древности. Все его инсталляции, эти сортиры, эти кухни, – все это легчайший путь. Но я помню его «матрасные работы» – картины, написанные прямо на матрасной ткани, и в этом что-то было! Еще мне очень нравились его связанные с социальным измерением рисунки, все эти раскрашенные расписания уборки кухни. У меня даже было несколько таких работ, но все растерялось на дорогах мира. И в этих работах Кабаков был намного более оригинален и интересен, чем сегодня, когда он сдался на милость материала, сдался всем этим ручкам от сортира. К Кабакову я попал через Юло Соостера, который был не только другом Ильи, но и его соседом по мастерской. Юло, которого все тогда считали неосюрреалистом, был моим старшим товарищем. Мы быстро сдружились, видимо, сказалась некая общность характеров. Он старался меня как-то пристроить, в какие-то журналы, еще куда-то. Мы были близки до такой степени, что я даже посещал обеды в доме его тогдашней любовницы Веры. Собственно, так я попал к Кабакову, с которым у меня сложились отношения на равных, хотя я был моложе их всех лет на десять. В конце 1960-х художники только-только переселились на эти чердаки на Сретенском бульваре. Тогда это было такое неотстроенное пространство, куда надо было пробираться по каким-то доскам, но все были счастливы! Сидя на той знаменитой крыше, они словно парили над Москвой!»

Что же касается Анатолия Брусиловского, то он на публике о себе не распространялся, а лишь самовыражался.

Нацепит на себя, к примеру, какой-нибудь старинной работы шелковый халат с кистями да еще феску, чубук раскурит и в своем ателье посетителей принимает. Разговор ведет о материях сложных – о Зигмунде Фрейде, психоанализе, природе «симультанного творчества», но без унылых подробностей, бодро и даже забавно. В качестве иллюстраций – собственные шедевры, на десерт – антиквариат.

Работы Брусиловского, особенно коллажи, были выполнены тщательно, хитроумно, и вызывали интерес. Сам он заявлял их как знаковые системы ирреального порядка, где царствуют абсурдность, спонтанная ассоциативность и эротизм. Что же касается антиквариата, то уж здесь-то был действительно музейный уровень.

Посетители аж млели от восторга, просили разрешения еще прийти.

Однако в отличие от других художников андеграунда Анатоль принимал у себя не всех и не каждого. Например, Гукова в мастерскую к себе не пускал, а встречался с ним на дому, и всегда только по делу, ибо знал, что у Гукова антиквариат не ворованный, а «наивняк», т. е. приобретенный за бесценок у несчастных старух или алкоголиков, проматывающих остатки фамильного добра.

Незадолго до отъезда за границу знаменитого московского коллекционера Костаки, который, заявляя себя собирателем русского авангарда, опекал также и новое независимое искусство, смекнув, что место «первого мецената» остается вакантным, решил Брусиловский и на этой стезе себя заявить.

Купил он огромную картину никому не известного новгородского художника, человека тихого, мечтательного, непрактичного, и стал ее у себя выставлять, как новое слово в искусстве. Специальные посещения организовал: смотрите, мол, какой я удалец, как ратую за новые имена.

Саму покупку обставил «Брусок» по своему обыкновению с большим форсом. Повсюду раззвонил, что заплатил он за эту картину, как за «шедевр» национального искусства, в котором синтезированы «все достижения русской иконописи, а заодно и авангарда», неслыханную по тем временам сумму – пять тысяч рублей. А чтобы такой прожженный народец, как московские художники от андеграунда, в это поверили, даже короткий документальный фильм состряпал. Фильм назывался «Анатолий Брусиловский приобретает картину гения нового авангарда», и в нем главным образом был зафиксирован момент отсчета денег при оплате покупки.

Скоро другой слух по мастерским пополз – будто приезжал к «Бруску» Немухин и предлагал ему «трон» Костаки, причем и собственных картин за бесплатно дать обещал и других художников уговорить брался. «Забирай, мол, Анатолий в свои руки все это дело, представляй нас. Ты иностранными языками владеешь, в общении легок и изящен. А мы тебя всемерно поддерживать будем». Было это на самом деле или нет, сказать трудно, но тут пожаловал в гости как новоявленному Меценату сам Костаки. Осмотрел картину, повздыхал маленько, а затем и говорит:

– Интересно, очень интересно. Вы же знаете, Анатолий, я половину своей коллекции советскому государству подарить должен, вот и думаю: а что, если эту дыру «независимыми» художниками залатать? Может получиться очень недурно – живая преемственность, традиция русского авангарда. Ну, и для вас, художников, дело важное. В компании с Кандинским, Малевичем да Родченко ваши имена совсем по-иному и звучать, и смотреться будут. Например, вы эту картину у себя дома выставляете, что, конечно, весьма похвально, но я бы мог ее с собой взять и показывать в разных странах. Она на манер фрески написана, смотрится представительно. Вот и сделал бы художнику имя. Я ему, кстати, это предлагал, но он отказывается. Продал, говорит, я Анатолию Рафаилычу картину, не «отдал», а «продал», и договор при том заключил. М-да, такие дела. И сколько же, если не секрет, заплатили вы за это все, голубчик? Пять тысяч, говорите? Возможно, я неправильно понял, ослышался? Ах, вот как, действительно пять тысяч! Странно вы, голубчик, за дело беретесь. Я бы сказал, что не в своем стиле.

Тут Анатоль не преминул перед гостем «павлинье перо» показать:

– Что же тут особо странного, уважаемый Георгий Дионосович? «Свято место» пусто не бывает. Отчего, скажите на милость, другой инициативный человек не может на столь перспективной стезе, как русский авангард, порадеть?

Костаки аж передернуло. «Ладно, – говорит, – радейте на здоровье». На том и расстались.

Однако вся ситуация сложилась совсем не так, как того ожидал Брусиловский. Когда стали художники к Немухину обращаться: «Будем Брусиловского в Костаки тянуть или нет?» – тот вдруг заерепенился: «Нет Георгию Дионисовичу замены, и быть не может!» И отступились друзья-художники: к чему ссоры заводить, каждый сам по себе, так куда удобней, чем гуртом, и дрязг меньше.

Потом по свойственной творческим людям злокозненности стали подозревать, что «Брусок» хитрит, с ценами играется. Началась истерия: «Ты чего, совсем спятил? Мы свои картины иностранцам по двести рублей еле-еле продаем, а тут целые пять тысяч! Да кто же нас теперь покупать будет? Снимай эту картину к черту, иначе все мы прогорим!»

Анатоль, конечно, огорчился, но обижаться не стал, поскольку как поклонник Фрейда, понимал подоплеку всего этого дела: друзья «по борьбе» – все больше дрянь, а главное – пьянь, а потому слову их грош цена. И ничего здесь не поделаешь, ибо это – бытовой факт, а не художественный феномен. Aliena vitia in oculis habemus, a tergo nostra sunt[156].

Прознал Анатоль как-то раз, что дача покойного маршала Тимошенко, которую тому лично товарищ Сталин подарил, пустует и предложил сыну его, Косте Тимошенко, чтобы тот ему эту дачу сдал, за умеренную, конечно, цену и с благородными целями: он, мол, Анатолий Брусиловский, неожиданно вкус к природе ощутил и там, на даче, свои новые шедевры созидать будет.

Зовут меня на новые великие дела

Лесной травы разнообразные тела[157].

Полковник авиации Константин Семенович Тимошенко – человек богемной тусовки, охотно согласился. Брусиловский – парень в доску свой, личность популярная, артист к тому же. Пускай себе творит на свежем воздухе, а деньги лишними не бывают.

И устроился Анатолий Рафаилович Брусиловский на даче маршала Тимошенко, что, между прочим, в особо охраняемой зоне находилась, рядом с «Домом приемов командующих армиями стран участниц Варшавского договора», как настоящий русский барин – с большим вкусом и размахом. Как «сюрреалист» решил воссоздать он здесь иную реальность, эдакую иллюстрацию собственных лирических ассоциаций или сновидений, предвосхитив идею «Дома Дали»[158], но в сугубо русском духе. И сумел таки задумку свою воплотить в жизнь, причем с большим размахом, ярко и сногсшибательно.

По размерам и вычурности архитектуры дача маршала вполне соответствовала «Дому Дали»: множество комнат, мансард, террас, веранд и залов, заставленных и завешанных старинной мебелью, оружием, музыкальными инструментами, поражающими «натуральностью» изделиями таксидермического искусства – чучелами зверей и птиц, и, конечно, «интерьерными» картинами в тяжелых позолоченных рамах… Имелась в доме и огромная кухня с настоящим очагом, котлами, вертелами, особого рода печами и другой редкостной утварью, вывезенной из старинных замков Германии.

Банкетный зал был уставлен резной дубовой мебелью из бывшей столовой Рейхсмаршала Великой германской империи Германа Геринга, может быть и тяжеловатой, помпезной, но зато прочной и «органичной». По-видимому, несмотря на различия в происхождении и образе мыслей, эстетические вкусы маршалов удивительным образом совпадали.

Кроме своих замечательных воинских качеств был маршал Тимошенко большим любителем растениеводства, потому приказал засадить огромную территорию дачи причудливыми деревьями и кустарниками, разбить перед домом изысканный цветник. За прошедшие десятилетия растения эти разрослись, образовав удивительный по своей необычности «волшебно-романтический» парковый ансамбль.

Все это вместе как нельзя лучше совпадало с эстетическим установками Брусиловского, который буквально за несколько дней превратил дачу в настоящий вертеп в стиле раннего Мейерхольда: с буффонадой, маскарадным юмором и эротизмом.

Что ни день, то «завтрак на траве». Затем шли прогулки, изящные игры, интеллектуальные беседы. В обед – жарение мяса или птицы на вертелах, кофе на открытой террасе и опять таки беседы. На ужин – раковины с запеченными в них раковыми шейками, осетриной и пармезаном, чай из самовара при свечах, шепот жарких молитв — для посвященных, танцы под луной и прочие радости из антологии «Серебряный век», включая, конечно же, и непрерывные возлияния.

Расцвели под луной голубые цветы, и для соседей Тимошенко наступили трудные времена. День и ночь по даче маршала бродили непривычного вида дамы и кавалеры обоего пола, наряженные в белые костюмы, мелькали экзотические шали, широкополые шляпы, не смолкая, гремела музыка, слышался звон разбиваемой посуды, возбужденные крики, пьяный хохот, томные стоны… Домочадцы семей бывших соратников маршала Тимошенко – Главного интенданта Красной Армии, генерала Хрулева и маршала Конева с изумлением наблюдали, как Анатоль, сияя счастливой улыбкой, тащил в дачную беседку редкостной формы блюдо из майсеновского фарфора, на котором в окружении собственных хвостов, головок и перьев громоздились тушки жареных фазанов.

Это кто это там брякнул так бряк

Ах это Серебряный Век[159]

Что касается Брусиловского, то он ситуацией наслаждался сполна. Ибо ставились эти живые картинки при самом активном участии западных корреспондентов и представителей дипкорпуса, в сущности, специально для них. Полюбуйтесь-ка, мол, дорогие друзья, на этот «Парадиз». Вот он-то и есть тот самый, заповедный, истинно русский стиль жизни, который гады-большевики отняли у многострадального народа нашего.

Те, естественно, охотно любовались и с удовольствием соучаствовали.

Но в юдоли грешной всему приходит конец, особенно всему хорошему. Соседи по даче, гнилая партократия, не выдержав натиска крутой русской духовности, надавили на Костю: «Тут закрытая зона, а ты чего развел! Давай, гони их всех в шею!»

Костю, прознав, в чем конкретно художества Брусиловского заключаются, и сам был не рад, что с ним связался, но как человек тактичный первое время терпел. Однако здесь случаем воспользовался и Брусиловского сдачи согнал: вроде как КГБ на него насело, уж больно много иностранцев в округе шастает. А сам рад был радешенек и повсюду, где только мог, сокрушался: мол, ему маэстро так дачу своими ассоциациями «разукрасил», что ремонт потом делать пришлось. Счастье еще, что дом не спалили!

«Туман только тогда красив, когда он прозрачноват, но не когда он густой. Художники всех времен и стран видели и подражали красотам прозрачности в природе, т. е. старались, чтобы все полусвета, полутени и сами тени, в особенности, получались прозрачными. Просвечивающими! А самые освещенные части, в самых освещенных ярких местах оказывались непрозрачными! Между освещенными частями и затемненными получался диапазон прозрачности».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Глава 16. Три камня одной горы

Попрощавшись с женой, пожилой уже, но крепко сбитый, не по возрасту подвижный человек, с внешностью и повадками поэта или художника, – а он подвизался по жизни в обоих этих качествах – сбежал по ступеням лестницы своего дома, высокой пятиэтажки неподалеку от метро «Щукинская». В левом кармане его пиджака обретался серпасто-молоткастый паспорт гражданина СССР, который удостоверял, что он, Аркадий Акимович Штейнберг,[160] в 1907 г. имел счастье родиться в г. Одесса, а ныне постоянно проживает в Москве.

К этому можно было бы добавить: трижды женат, имеет троих великовозрастных детей и является обладателем ряда почетных званий, как то ветеран ВОВ, майор советской армии в отставке, член Московской организации СП СССР, переводчик с бурятского, румынского, сербского, немецкого и английского языков.

Однако, с точки зрения надзирающего за всем и вся начальства, образ этого советского человека не был кристально чист. Имелись на нем, к глубокому сожалению, несмываемые временем пятна: дважды судим по политическим статьям, в Гулаге отбыл в общей сложности 11 лет. В соответствующем «досье» отмечалось также, что переводчик А.А. Штейнберг хорошо известен в поднадзорных кругах, т. е. среди диссидентов, и вкупе с ними художников и литераторов, называемых на западе «нонконформистами», под именем «Акимыч».

Впрочем, помимо контактов с «инакомыслящими» ничего особенно порочащего за ним не водилось. Что же касалось умеренного потребления алкогольных напитков, повышенного интереса к женским прелестям, склонности к «разговорчикам» и кучкованию с себе подобными, то все это вполне отвечало стандартному набору характеристик для определения личности, носящей славное имя «советский литератор». В этом качестве он чувствовал себя уверенно, был, как нынче выражаются «профи»: знал все ходы и выходы в славном деле добычи заказа на перевод, умел столковаться с начальством, хотя ходить по кабинетам не любил, на рожон не лез, но за свою индивидуальную свободу стоял насмерть. Потому, видимо, начальство упорно держалось мнения, что его собственное поэтическое и художественное творчество не вписывается в рамки требований метода социалистического реализма, и публикации в открытой печати, как и представлению на официальных выставках не подлежит. Спорить на эту тему Акимыч не хотел, довольствуясь чтением своих стихов в широком кругу друзей, к коим принадлежали как именитые литераторы, так и всякого рода неофициалы, «гении» из андеграунда.

«– За-а-че-ем, – нараспев вопрошает ребе своих учеников, – буква «райш» в слове «шалом»? – Но, ребе, – отвечают озадаченные ученики, – ведь в слове «шалом» нет буквы «райш»! – Вы правы, – соглашается ребе, – Ну, а если бы в слове «шалом» была буква «райш»? – Но, ребе, зачем? – протестуют ученики. – Так я же вас и спрашиваю, – повторяет ребе, – За-а-че-ем буква «райш» в слове «шалом»?»

Этот анекдот я много раз слышал от Акимыча, а он позаимствовал его у своего старого друга, еврейского поэта-пьяницы Овсея Дриза. Андрей Игнатьев утверждал, между прочим, что способность или неспособность оценить этот анекдот разделяет всех людей на «совков» и «любомудров» в иерархии архитипических уровней. Ведь умение задавать каверзные вопросы, идущие в разрез с привычными штампами, – искусство редкое. Игнатьев, конечно, здесь имел целью, в первую очередь обратить внимание собеседника на свои собственные способности подобного рода, но по сути был прав. Большинство людей, которым я, лично, рассказывал этот анекдот, растерянно морщились да вежливо кивали головой, если им пытались растолковать, в чем его «соль». И лишь немногие способны были находить в этом на первый взгляд абсурдном дискурсе глубокий смысл.

Акимыч относился к числу этих немногих. Вопрашание и слушание были его главными личностными качествами. Он всегда работал как запойный, но столь же охотно чесал языком и судачил с кем придётся, ибо любой человек его интересовал. Присущий Акимычу интерес к людям, склонность трепаться на животрепещущие темы иронически, оценивать их с неожиданной и, как правило, трагикомичной стороны, резко выделяли его из массы директивно мыслящих «совков». Эти же качества естественным для того времени образом вымостили ему дорогу в ГУЛАГ. Первый раз его посадили в эпоху «ежовщины» по доносу друга-товарища – черногорского политэмигранта Радуле Стийенского. Вместе с Арсением Тарковским Акимыч создал из рифмованных опусов черногорца классные русские стихи, на что благодарный автор, коммунист до мозга костей, ответил гнусными политическими обвинениями. Не исключено, впрочем, что ему настоятельно «посоветовали» так поступить. Ведь не одним только принципом всепрощения руководствовался Акимыч, поддерживавший с оклеветавшим его человеком приятельские отношения вплоть до его кончины в конце 70-х годов. Наверное, Стиенский рассказал ему впоследствии, каким образом и почему все тогда случилось, и рассказ этот был зачтен мудрым Акимычем ему в оправдание.

Обвинения в ненависти к советской власти, товарищам Сталину и Ежову, декларируемой симпатии к германскому фашизму и лично Адольфу Гитлеру, в контактах с врагами-иностранцами и получении от них «иудиных грошей»: пары сапог и увеличительные стекла, по прошествию многих лет звучат как фрагменты какой-то авангардистской пьесы из репертуара «театра абсурда» до смешного нелепо. Однако в эпоху «ежовщины» их с лихвой хватило для сурового обвинительного приговора. Два года зек Аркадий Штейнберг валил деревья на Дальнем Востоке. Затем ему повезло:

«Он вышел на волю <…>, по счастью, угодив в хилый ручеек так называемой «бериевской оттепели», в стремительно пересохшее русло «борьбы с ежовщиной и ее последствиями»…

Год сорок четвертый. Румыния. Бывший зек Штейнберг прошел войну – от Новороссийска до Карпат, дослужился до майора, до значительного положения в советско-военном управлении только что взятой румынской столицей. Там и был арестован вторично – на сей раз по доносу румынских коммунистов, жаждавших таким образом привлечь к себе благосклонное внимание новой власти. Впрочем, случилось это лишь в конце октября. А про лето и раннюю осень года того Штейнберг вспоминал со вкусом – и с подробностями подчас прямо-таки тартареновскими (или – мюнхгаузеновскими?).

«В Констанце сшил мундир из лайки», – запомнил Сапгир и включил потом в стихи о Штейнберге, явно любуясь экстравагантной фантазией.

Однако встречали там его на улице, сохранился рассказ фронтового знакомца, встречали в таком виде, не в мундире, правда, но в костюме из белой лайки: белые лайковые штаны, схваченные в щиколотках высокими белыми лайковыми башмаками на шнуровке, белая лайковая куртка, белый лайковый картуз и… стек, обтянутый белой лайкой.

Да чтобы с такими-то повадками да на свободе остаться…

Он возглавлял отдел по работе с мирным населением. Занял со своими офицерами роскошный княжеский особняк. И вообще использовал немалые возможности отдела на всю катушку. Ну, кому взбредет на ум выпускать во время войны… почтовые марки. Штейнбергу. Он сделал эскизы двух марок, отпечатал каждую небольшим тиражом, некоторую часть пустил в официальную, так сказать, продажу, а большую заначил, предвкушая, как после войны станет обдирать филателистов за эти уникаты.

Но тут его арестовали. Канули марки в небытие. Вместе с прочими бумагами отдела – и замечательно придуманным сюжетом…

Послесловие ко второму сроку вышло под стать предисловию. Воротившись к середине пятидесятых в Москву, Штейнберг пошел в Союз писателей – «восстанавливаться». И тут выяснилось, что никто его оттуда не исключал: арестовывали-то его как офицера, по службе, вспоминать о его писательстве повода не было. Но руководители Союза – люди бывалые, выход из казусной ситуации нашли запросто: «Выдать новый членский билет взамен утраченого»…

Столь же мифологичным выглядело его упоминание о том, как познакомился и подружился в лагере с музыкантом-зеком, услышавшим случайно его… игру на скрипке.

«Служба, рисование, иногда (очень редко) стихи. 30–50 страниц чтения. Вот мое расписание, от которого я не отступаю. Да, еще скрипка»… (из письма к жене, июль, 1948).

В записанном со слов Бориса Свешникова рассказе упоминается – мимоходом, – что ему, первокурснику института декоративного и прикладного искусства, взятому со студенческой скамьи в Лефортово и через год отправленному в Ухтпечлаг, выжить там удалось потому, что кто-то пристроил его сторожем при складе.

Записывал искусствовед, с лагерной жизнью, по счастью, знакомый не накоротке. Неточность допустил простительную, как будто несущественную. Неопределенным местоимением, вероятно, заменил не запомнившееся, ничего ему не сказавшее имя.

Лагерь назывался Ветлосян, теперь это – часть так называемой Большой Ухты. В ту пору, когда Свешников доходил на лесоповале, фельдшером в лагере был Штейнберг.

Примерно годом ранее он с тяжким обострением язвы, осложененной парою ничуть не лучших болезней, был отсюда отправлен в Потьму, в огромный тамошний лагерь-госпиталь. Где среди зеков-врачей обнаружились бывшие учениики его отца, известного врача Акима Петровича Штейнберга. Они не только поставили его на ноги, но и пристроили на курсы младшего медперсонала.

Выучившись, Штейнберг-младший несколько месяцев в том госпитале и работал. Вспоминал, что санитаром у него был Александр Тодорский, автор некогда знаменитой книги «Год с винтовкой и плугом», чудом уцелевший в конце тридцатых при сталинской расправе с военной элитой; он дожил до реабилитации, получил очередное звание генерал-лейтенанта и тут же спроважен был на пенсию. А из пациентов особенно запомнился помиравший там главный мулла Крыма…»[161]

Я День Победы праздновал во Львове.

Давным-давно я с тюрьмами знаком.

Но мне в ту пору показалось внове —

Сидеть на пересылке, под замком.

Был день как день: баланда из гороха

И нищенская каша – магара.

До вечера мы прожили неплохо.

Отбой поверки. Значит, спать пора.

Мы прилегли на телогрейки наши,

Укрылись чем попало с головой.

И лишь майор немецкий у параши

Сидел как добровольный часовой.

Он знал, что победителей не судят.

Мы победили. Честь и место – нам.

Он побеждён. И до кончины будет

Мочой дышать и ложки мыть панам.

Он, европеец, нынче самый низкий,

Бесправный раб. Он знал, что завтра днём

Ему опять господские огрызки

Мы, азиаты, словно псу, швырнём.

Таков закон в неволе и на воле.

Он это знал. Он это понимал.

И, сразу притерпевшись к новой роли,

Губ не кусал и пальцев не ломал.

А мы не знали, мы не понимали

Путей судьбы, её добро и зло.

На досках мы бока себе намяли.

Нас только чудо вразумить могло.

Нам не спалось. А ну засни попробуй,

Когда тебя корёжит и знобит

И ты листаешь со стыдом и злобой

Незавершённый перечень обид,

И ты гнушаешься, как посторонний,

Своей же плотью, брезгаешь собой —

И трупным смрадом собственных ладоней,

И собственной зловещей худобой,

И грязной, поседевшей раньше срока

Щетиною на коже впалых щёк…

А Вечное, Всевидящее Око

Ежеминутно смотрит сквозь волчок.[162]

Вспоминая кипучую жизнь Акимыча, я до сих пор не понимаю, как его хватало на стихи, переводы, застолье, рыбалку, любовь и дружбу… – на все, кроме, впрочем, семьи.

С наступлением «оттепели», когда его выпустили из лагеря, и он обретался за пресловутым «101 километром» в Тарусе, и с начала семидесятых, когда в катакомбах андеграунда закипели вулканические страсти, дом Акимыча был одной из «горячих точек», местом, где брожение умов изливалось цветистыми словопрениями.

Кто только не сидел за столом у Акимыча! Зимой – в его московской квартире «на Щуке», летом – в избе в селе Юминском, неподалеку от древнего городка Кимры. Сюда приходили известные и не известные поэты, переводчики, художники, лесники, настройщики роялей, электрики, рыбаки… Акимыч, по определению его сына Эдика, был настоящий аристократ, ибо, всегда оставаясь самим собой, охотно и непринуждённо сходился со всякими людьми в их обыденном существовании, за исключением, пожалуй, лишь чиновников на различных начальственных уровнях.

Существует мнение, что гуманная советская власть, отказав неблагонадежным литераторам в праве на публикацию оригинальных произведений, не бросила их на произвол судьбы, а пристроила к вполне сытной кормушке – литературному переводу. В советское время эта область литературной деятельности цвела пышным цветом, и на тучной ниве переводов «произведений литературы народов СССР и братских социалистических стран» кормилось целое племя переводческой братии. В их среде «великолепная четверка» молодых поэтов – Мария Петровых, Семен Липкин, Арсений Тарковский и Аркадий Штейнберг – была одной из самых ярких товарищеских групп непечатающихся поэтов.

Прославил свое имя Акимыч двумя начинаниями – участием в издании альманаха «Тарусские страницы» и переводом поэмы «Потерянный Рай», сочиненной Джоном Мильтоном, пуританским диссидентом эпохи английской буржуазной революции.

Литературно-художественный иллюстрированный сборник «Тарусские страницы», изданный в 1961 в Калуге, задумывался его составителями как вполне верноподниченский, но либеральный по духу манифест в рамках хрущевской «оттепели». Подборка имен неупоминаемых в то время классиков отечественной культуры (И. Бунина, Н. Заболоцкого, Э. Мейерхольда, М. Цветаевой) вкупе с маститыми либералами – Ю. Олешей и К. Паустовским и большой группой молодых литераторов (Б. Ахмадулина, А. Вознесенский, Б. Окуджава, Н. Коржавин, Г. Сапгир и др.) должно было, по замыслу составителей, демонстрировать непреходимую целостность русской культурной традиции, ее способность к выживанию в экстремальных исторических ситуациях, к творческому развитию и обновлению. Расчет составителей альманаха на нейтральное отношение властей не оправдался: «Тарусские страницы» были замечены не только читателями – живейший интерес! – но и высоким надзирающим начальством: крайнее раздражение! Последовали резкие оргвыводы на уровне Бюро ЦК КПСС и репрессивные акции против составителей и участников альманаха, жесткость которых была, однако, смягчена Н.С. Хрущевым, после того, как у него на приеме побывал имевший в те годы имидж «народного защитника» Константин Паустовский. Само же издание было изъято из продажи и полностью уничтожено.

И все же делом всей жизни, к завершению которого, по его собственным словам, он шёл с ранней юности, был для Аркадия Штейнберга перевод поэмы Джона Мильтона «Потерянный Рай» («The Paradise Lost»). Интересно, что Акимыч, будучи совершенно чужд мистицизму какого-либо толка, как и многие советские интеллектуалы его поколения, воспринимал поэму Мильтона отнюдь не в эзотерическом ключе, а как аллегорическое протестное сочинение, своего рода гимн вольнолюбивой душе, рвущейся на свободу. Однако поскольку поиски Фаворского Света всегда составляют неотъемлемую часть повседневной жизни российской интеллигенции, а поэма напрямую затрагивала предметы из арсенала «Божественного» и «Метафизики», подвижная фигура Акимыча приобрела ореол харизматичности. Сам Акимыч неоднократно приезжал к отцу Александру Меню, окармливавшему в те годы российскую либеральную интеллигенцию,[163] и вел с ним проникновенные беседы. Поводом к их знакомству и встречам служил именно переложенный, переосмысленный и пережитый на русском языке «Потерянный Рай» Мильтона. Православие, даже явленное в лице столь обаятельной и эрудированной личности, как о. Александр Мень, нисколько не прельщало Акимыча. В беседах на эту тему он горячо отстаивал весьма спорную точку зрения, что, мол-де, современное христианство по существу должно называться «павлианством», ибо давно уже перестало следовать учению Иисуса из Назарета. Для него, как и для пуританина Мильтона, Бог был символом Великого Неизвестного, Высшей Красоты и Мыслящего Разума. Бог как живое Бытие был истинным Богом Акимыча – типичного агностика с ярко выраженным, в модусе Спинозы, пантеистическим ощущением мироздания.

Перевод «Потерянного Рая» Джона Мильтона, выполненный Аркадием Акимовичем Штейнбергом для уникального 100 томного издания «Памятники мировой литературы», поставил его в один ряд с титанами переводческого ремесла – Михаилом Лозинским и Борисом Пастернаком. Но для переводческой братии он по-прежнему был «Акыныч», т. е. числился маститым популяризатором поэтических талантов народов СССР и близких к ним по классу представителей стран социалистического содружества. Обычно сам Акимыч относился к подобного рода оценкам своей персоны вполне доброжелательно, хотя при случае мог и огрызнуться.

В этой связи любопытно звучит история знакомства Штейнберга и Пастернака, которую переиначивали все, кому не лень, как пикантный еврейский анекдот. Привожу здесь одну из версий, записанную якобы со слов самого Акимыча:

«Идет по коридору Пастернак, меня с ним знакомят. Он протянул руку и как-то посветлел: – А… Штейнберг… Это же знаменитый переводчик Радуле Стийенского!..

Ну, я взял да и ответил: – Да, Борис Леонидович, не всем партия и правительство поручают переводить Шекспира!

Вот такое случилось знакомство. Без последствий.»

Сыновья были всем, что осталось у него от второго брака. Он их любил как и все в жизни: мимоходом, на бегу, не стесняя ни отцовскими наставлениями, ни жестким родительским контролем. Впрочем, оправданием для его отцовского равнодушия служили объективные условия бытия: лагерь, война, снова лагерь, затем жизнь на птичьих правах. С малолетства дети не очень ладили между собой, плохо учились, но склонны были к творчеству и «рукомеслу». Младший сын, известный в андеграунде под именем Борух, по паспортным данным звался Борис. Внешне он весьма походил на отца: сочинял стихи и прозу, делал суперавангардные деревянные «ассамбляжи» и не менее авангардную живопись. Старший сын, Эдик, способность к вербальному творчеству от отца не унаследовал, а потому только рисовал.

В отличие Акимыча, с детства владевшего языками, учившегося рисовать и в частных студиях и во ВХУТЕМАСе, его дети в свои «тридцать с небольшим» никакого образования не имели и профессии толковой не приобрели. Они унаследовали отцовские гены, но не его удачливость, умение приспосабливаться к обстоятельствам. Посему долгое время кормились оба ненавязчивой работой грузчика, землекопа, кочегара и, в лучшем случае, плотника. При всем при том братья были весьма умны и честолюбивы. Как подобает детям узника ГУЛАГа, советской власти они не любили, чем и объясняли свое нежелание учиться в казенных заведениях. Артистизма им доставало с лихвой и с начала семидесятых годов окончательно решили для себя, подвизаться на поприще изобразительного искусства. У отца они научились азам художнического ремесла. Увы, Акимыч, хоть и был выпускником ВХУТЕМАСа, пользовался весьма архаичным, технически изощренными приемами. Он был склонен к стилизации.

«В конце двадцатых некоторое время даже зарабатывал на жизнь «старинными» картинами, манеру старых мастеров имитировал виртуозно. Эти работы, покрытые потемневшим лаком в сетке тонких трещин-кракелюров, он выдавал не за оригиналы, а за копии не дошедших до нас произведений художников, чьи имена в истории искусства сохранились, но, если можно так выразиться, шрифтом некрупным, причем копии, выполненные едва ли не при жизни «подлинных» авторов, ну, разве что чуть позже. Остроумно придуманная легенда срабатывала безотказно. Покупатели верили – или очень хотели верить – и платили… Он и рисовал тогда много в «манере» Калло, Дюрера, итальянцев чинквиченто. Правда, рисунки не продавал. Иногда – дарил друзьям». Рассказывали забавный анекдот о том, что якобы «один из таких рисунков, висевший у него на стене, увидел как-то его знакомый, сотрудник «Эрмитажа», атрибутировал как работу неизвестного итальянца шестнадцатого века и… уговорил владельца продать этот лист музею».[164] Братья Штейнберги справедливо считали технические ухищрения отца ненужным анахронизмом. Презирая рутинное ремесленничество – фундамент, на котором покоилось искусство социалистического реализма, они, каждый по своему, конечно, упорно искали, на какой бы оригинальной стезе художественного самовыражения приложить свои недюжинные способности.

Вращаясь в обществе всякого рода «гениев», знающих толк в потреблении алкоголя и запрещенной литературы, они наткнулись на первый русский авангард и запали на него. Постепенно постигая, что к чему, братья Штейнберги стали перерабатывать наследие «великого русского эксперимента», как пчелы цветочную пыльцу, – в нечто органически свое. Здесь то и выяснилось, что от рождения они были «стихийные конструктивисты», т. е. обладают способностью постигать структуры предметного мира.

Борух, по натуре склонный к выпендрежу и артистическому эпатажу, ухватывал все в основном по верхам, предпочитая броский пластический жест или эффект, кропотливому созиданию цельного художественно мировоззрения. Используя налаженные не без помощи Васи Ситникова связи на подпольном арт-базаре, он быстро обзавелся своим круг покупателей из числа скучающих в Москве иностранцев, разбогател, купил квартиру, дачу, автомобиль, сменил жену и как истинный «гений», возжелал мировой славы.

Эдик, зацикленный на интеллектуальных переживаниях, был на первых порах куда менее амбицииозен. Перебиваясь с хлеба на квас, он упорно искал свой Путь, без оглядки на рыночную тропу. «Лионозовцы» с их «конкретным реализмом» его раздражали – чего-чего, а бытового дерьма в его жизни было более, чем достаточно. Куда более интересными и близкими по духу людьми оказались Илья Кабаков, Владимир Янкилевский, Виктор Пивоваров… – художники, имевшие крепкую профессиональную выучку, но относившиеся к ней в целом как к набору необходимых инструментов, используемого ими в сугубо ремесленнических целях. Само искусство осмыслялось ими как непрерывный дискурс – говорение с бытием и на темы бытия, в котором они формировали особое восприятие реальности и методов ее пластического представления. На этом пути они демонстративно отвернулись от обожествляемых в андеграунде «метафизики» и сакральной ценности искусства, снизив их в разработанном ими лексиконе до «духовки» и «сакралки».

Что же касается Эдуарда Штейнберга, то он, воспринял и переосмыслил знаковый язык геометрии, разработанный русскими авангардистами в начале XX века, сугубо онтологически. В своем художническом манифесте «Письмо к К.С. Малевичу от 17 сентября 1981 года», который он зачитал на своей кухне мне и еще нескольким своим приятелям, он утверждает геометризм как: «<…> язык, способный высказать трагическую немоту. Для меня этот язык не универсум, но в нем есть тоска по истине и по трансцендентному, некоторое родство апофатическому богословию. Оставляя зрителя свободным, язык геометрии заставляет художника отказаться от «Я».

Философ от андеграунда Евгений Шиффере, будучи горячим поклонником живописи Штейнберга, рассматривал ее как своего рода идеографию, в которой конструктивизм, отказавшись от идеологичности и утилитарности, развился как бы к своей первооснове, обретя при этом экзистенциально-религиозное наполнение:

«Я считаю твою живопись глубоко религиозной, именно как живопись, а не иконопись, нахожу <в ней> очень много общего с катакомбными росписями первохристианских общин», – утверждал он в одном из своих писем Штейнбергу (от 04.11.1970 г.)

В дальнейшем тот же Шиффере дал развернутое обоснование своей концепции о религиозной значимости искусства Штейнберга:

«Идеографический язык художника Эдуарда Аркадьевича Штейнберга заставляет задуматься и принять символичность как открываемое, лежащее в корне миросозерцаний… <…> Картины Штейнберга несут на своих экранах символы Вечного Бытия, <…> они метафизичны. Онтологическое понимание созерцания Красоты было присуще древним. Работы Шнейнберга <…> красивы потому, что выражают в символах прикосновение к Красоте. Они красивы потому, что мудры, <…> эстетичны, ибо метафизичны, а не просто потому, что они “красивы”. <…> Картинный поток работ Штейнберга невозможно наблюдать “линейно”, ибо он символотворчески пишет одну и ту же картину, <в которой> при сохранении светопространства и «уничтожении» холстозатемнения можно было бы увидеть «“символы” идей, идеи, “очерченные”, парящие в невесомости вневременного Света. <…>

Даже в анализе одного холста, спокойном и достаточно долгом <…>, а не мимолетном, уходит холст и выходит свет и парящие в свете символы: “сфера”, «куб», “пирамида”, “горизонталь”, “птица”, “крест”, “вертикаль”. Парение этих знаков подобно мышлению, оформляемому говорением.

<…> язык как символтворчество, ибо язык связан с сознанием, а сознание с памятью, с припоминанием – это философское постижение явлено в картине художника…»

Здесь же Шиффере, склонный к мистицизму, развивает метафизическое представление о картине как «экране», отражающем на своей поверхности припоминание Традиции древних — своего рода кантовские «чистые идеи».

Подобного рода «завихрения мысли» весьма коробили эстетический вкус друзей Эдика из числа московских концептуалистов, в первую очередь их признанного теоретика Илью Кабакова. Сам Штейнберг, напротив, воспринимал «символтворчество по Шифферсу», как метафизическое определение сущностной природы его искусства. Он утверждал, что в основе всех его геометрических работ всегда лежит особое эмоциональное состояние, напрямую связанное с онтологическими основами бытия. В его собственных пространных рассуждениях на эту тему, – а красиво говорить Эдик любил, всегда сталкивались два различных типа философской чувствительности: паскалевское противостояние «духа геометрии», верного строгости мысли и «духа чуткости», согласно которому жизнь всегда выходит за рамки, предусмотренные для нее рациональной мыслью.

Он утверждал, что шествуя по стопам своего «идола» Каземира Малевича, через оплотненные символы не только «восходит к великим «идеям»«, но и расширяет границы дискурса, который зачали основоположники Великого русского эксперимента. Так, если Каземир Малевич провозглашал, что:

«Квадрат стал элементом выражения не только ощущений живописных, но и ощущений мистических, ощущений пустыни. Искусство вышло к пустыне, в которой нет ничего, кроме ощущения пустыни»,

– то Эдуард Штейнберг в «Письме к Малевичу» говорит:

«Мне думается, что “Черный квадрат” – это предельная Богооставленность, высказанная средствами искусства. <…> Я ведь символист на самом деле. И ничего я не открывал. Я просто расшифровал другой ракурс Казимира Малевича, который только теперь начали отмечать его исследователи. Да не только Малевича. У меня же и пейзаж существует, структуры всякие, связанные с культурой, а не с культом. Во всяком случае, я очень серьезно к этому отношусь – это моя экзистенция».

В общем и целом Эдик Штейнберг был типичным московским «метафизиком». Среди старшего пополнения художников андеграунда «метафизики» преобладали: Вейсберг, Шварцман, Лев Кропивницкий, Целков, Плавинский, Свешников, Мастеркова, Краснопевцев, Рабин… хотя между собой их ничто не связывало – в смысле разработки единой платформы или же идеологии этого направления. Каждый был сам по себе, а если с кем и общался, то сугубо на дружеской ноге.

Игнатьев, со свойственным ему сарказмом определял искусство братьев Штейнбергов и вкупе с ними Михаила Шварцмана как «геометрические галлюцинации».

«У этих шизо-мета-физиков, – декларировал он, – наблюдается устойчивое раздвоение сознания. Возьмем, к примеру, работы Эдика. Превозносимый им на все лады геометрический порядок выступает здесь в качестве онтологического устроения самой реальности и одновременно ее выражением. Вообще-то говоря, всякое искусство решает с точки зрения метафизики одну задачу – сделать явным неявное. Но когда имеешь дело с такого рода “гениями”, как Шварцман, Штейнберг & Со., следует держать ухо востро и не забывать, что любая попытка прояснить сущность Сущего всегда упирается в создание всякого рода объяснительных схем, которые все на самом деле и запутывают. Эстетическое начало в этом случае – вообще особая статья. У Эдика, например, картинки красивые, а у Льва Кропивницкого достаточно страшные. Ну и что с того? К метафизике этот факт никакого отношения не имеет!»

Как ни крути, а вопрос «что такое метафизика» применительно к искусстве андеграунда, так никогда и не был прояснен. Кто хотел, а таких было пруд пруди, становился ее почитателем, т. е. говоря о своем искусстве, как правило мычал неучто неопределенно-возвышенное. Другие, напротив, шли в «концептуалисты», запальчивое говорение которых брезгливо избегало всякого рода «духовки».

Вася Ситников, любивший порассуждать на высокие темы, выразил свое отношение к сему предмету следующим образом:

«Всякое изображение для меня радостный праздник. Женское тело в среде света и воздуха неуловимо перетекает их одной формы в другую и прекрасно как облако.

Я поклоняюсь ему как язычник.

<…> Когда я делал ету свинью <имеется ввиду картина> Ангел БOжий водил маею рукой».

(Из записок В.Я. Ситникова)

Глава 17. «Моя» выставка (2)

Поэт Игорь Холин 23 ноября 1966 г. сделал запись в своем дневнике:

«Ко всем недостаткам – у Брусиловского отсутствует элементарный такт. Вчера я разговаривал по телефону с Дризом. Он сказал, что он не может нас хорошо принять у себя дома. У него что-то с женой. Кажется, она больна.

Брусиловский истолковал это тут же по-своему.

– Есть же такие жадные люди, – сказал он, – мы ведь вот с тобой не жадные?

Я ему на это ничего не ответил.

Мастерскую ему дали колоссальную. 2 комнаты, одна большая, другая меньше. До Брусиловского в ней работал какой-то бездарный скульптор. Все стены он облепил алебастром, имитируя пещеру. Не получилось. Получилась пошлятина. Я сказал Толе. Он, кажется, мне не поверил. Бог с ним. Пусть живет своим маленьким провинциальным умишком. Тут я не могу не сделать небольшого отступления. Как правило, я острее замечаю отрицательные стороны моих друзей и людей, с которыми мне приходится соприкасаться. Люди они все, как правило, хорошие. И, как правило, все имели какие-то недостатки. В жизни я к этому отношусь терпимо. И только здесь, в своих записках, даю себе волю.

Брусиловский: среднего роста бородатый мужчина лет 30-32-х. Расположенный к полноте. Короче, имеющий при себе, как бесценный дар, небольшое брюшко. Цвет волос черный. В отличие от других художников – чистоплотен. Раздражителен, но старается сдержать себя. Он из Харькова. Из еврейской семьи с мелкобуржуазными наклонностями. Приехал завоевывать Москву. И это у него получается. Удивительное дело. У него, начиная с роста, о котором я упомянул вначале, все среднее. Среднее мировоззрение, средняя разухабистость, средний аппетит, средние потребности – и художник он средний. Самое положительное качество – любит вкусную еду и, отдавая ему должное, вкусно умеет готовить. Одевается подчеркнуто элегантно, что сейчас никуда не годится. Живет в маленькой комнате возле Кировских ворот. Женат. Маленькую жену его зовут Галей. Недавно они родили ребеночка. Одевается она экстравагантно. Иногда красит волосы в белый цвет. Подозреваю, что умнее мужа. Добрее и симпатичнее во всяком случае. Учится в институте иностранных языков. На английском факультете. Пока Толя был в Польше, я часто к ней заходил. Случайно я пропустил одну черточку в характере Брусиловского. Я подозреваю, что по натуре он маленький деспот».[165]

Немухин, характеризуя «Бруска» как «раритет местечковости», отмечал при этом, что тот, как правило, не злословил, когда разговор касался друзей художников, т. е.обладал редким для «истинного» русского гения качеством.

Потому, видимо, вошедшей было в обличительный раж Гробман вдруг притормозил, и на мой осторожный намек, что, мол, всякое обвинение должно быть формулировано с возможною определенностью, иначе оно не обвинение, а пустое злословие, отреагировал вполне благодушно:

– Впрочем, почему бы и нет? Брусиловский – наш человек.

Тут я начал нахваливать работы Брусиловского.

Мол, у Нутовича видел как-то одну из его картин. Здорово сделано! На ней заветное дамское естество изображено, да так натурально, с вывертом. Смотришь, а поверху будто живая шерсть дыбится! А еще его «ассамбляжи», согласись, что это он ловко придумал. Взял импортную обертку и начинил ее всякой всячиной – «антикварным ломом», как он это сам называет, – и получилось одновременно и «вещь» и символ «вещи», и ее трансформация…

Гробман, смекнув, что с личностной критикой перехватил через край, увел разговор в сторону.

– Насчет дамского естества согласен, ловко сделано, да только не им. Это Юло Соостер написал, они хоть и вместе кучкуются, но художники совсем разные, и люди, впрочем, тоже.

Тут он изобразил на лице усталое равнодушие, как бы демонстрируя, что и в самом энергичном человеке есть своя доза апатии, и, решив, видимо, что надо мне дать немного очухаться да с мыслями собраться, замолчал, встал и пошел слоняться по комнате. Затем он остановился перед окном, побарабанил по стеклу, помусолив палец, написал на стекле: «огурцы» и, повернувшись опять ко мне, заговорил, но теперь уже мягко, ласковым голосом:

– А чего ты Яковлева-то Володю не пригласишь? Вот у кого настоящее фантастическое искусство, нутряное. Ты возьми, обязательно возьми Яковлева. Он сейчас в психушке лежит, но это ничего, с кем не бывает, это у него временное, от переутомления, скоро пройдет. А у меня его картины есть. Я тебе дам штук пять. Отличные работы!

Из всей тогдашней художественной братии от андеграунда и был только один никем не обруганный, а, напротив, всеми нежно любимый, уважаемый и даже опекаемый человек – художник Владимир Яковлев. Для всех, в том числе и для отъявленных скептиков, задир и бузотеров, не признающих никаких авторитетов, кроме собственного петушиного «я», представлял собой Володя Яковлев некий образ кристально чистой художественной личности, без какой-либо примеси потребительского выпендрежа, пример абсолютного погружения в творчество, из которого черпал он все: и боль свою, и радость, и отчаяние, и магическую достоверность, и горячечный мистицизм, и слепую веру, и неистребимую жажду жизни. Про него как-то язык не поворачивался гадости говорить. Да никто и не говорил. Иногда только скептически хмурились – для понту, как истинные авангардисты. Даже у Лимонова, хоть по матери Яковлев был еврей, язык не повернулся о нем гадость сказать. Написали с его слов чистую правду:

«Он был очень зависимый от мира человек, к тому же его мать относилась к нему эксплуататорски, как к машине для зарабатывания денег. Периодически он убегал от нее ко мне и моей жене, просил нас: “Э-э-эдька, А-а-анка, возьмите меня к себе. Я буду картинки рисовать, а вы будете продавать! Мне мать говорит все время: “Володя, рисуй! Рисуй, Володя!” Я ей отвечаю: “Мам, ну куда рисовать, ты ж еще предыдущие картинки не продала!” Работы Яковлева покупали вовсю».[166]

Ситников однозначно заносил Яковлева в реестр своих учеников, ставя его обычно на второе место после Харитонова. Немухин любил в разговоре как бы обмолвиться: «он иногда говорит, что я был для него учителем» и тут же, будто спохватившись, добавлял: «Но это преувеличение, а что Васька трезвонит – так просто вранье. У Яковлева только один учитель и есть – это он сам».

Вот и Гробман, говоря о Яковлеве, как-то потерял всю свою едкую колючесть, в одночасье превратившись из ядовитого критикана в заботливого опекуна.

Я охотно согласился взять работы Яковлева, после чего общение наше вступило в фазу «протокола о намерениях».

В конце концов, донельзя вымотанный затяжным, придирчивым обсуждением всевозможных мелких деталей, получил я от Гробмана десяток с небольшим его работ в духе «магического реализма», несколько «концептуальных» коллажей и пять работ Владимира Яковлева в обмен на расписку: с адресом, серией и номером моего паспорта, а также мое «честное комсомольское» слово, что ничего с выставки не сопрут.

Сама постановка подобного вопроса прозвучала последним ошарашивающим аккордом. Ни мне, ни нашим наивным комсомольцам, ввязавшимся не в свое дело, ни партбюро, ни кому-либо из художников, кроме гениального Миши Гробмана, не пришла в голову столь очевидная «совковая» мысль, что обычно и вполне закономерно, когда с выставок чего-нибудь да воруют. Ибо где-то, глубоко-глубоко, в потаенных архетипических структурах нашего подсознания, все еще гнездилась наивная вера в сакральную неприкосновенность объектов искусства. Потому, видать, когда я Льву Кропивницкому рассказал об опасениях Миши Гробмана, он, человек многоопытный и практичный, и то сначала в презрительное ехидство впал:

– Ну, конечно, гениальные творения великого мастера! Как же не спереть! Всем нужны, для всех важны!

Однако, маленько поостыв, спохватился, почувствовал, что Гробман в корень зрит:

– Хм, а впрочем, и правда могут спереть. Это, знаешь, совсем не к чему. Ты уж, пожалуйста, проследи, народ разный приходит и вороватый в том числе.

Выходит, магический реалист Гробман и по части конкретного реализма мог, кому хочешь фору дать: понимал человек, где ему выпало счастье жить!

Лев Кропивницкий среди художников имел репутацию задиры, интеллектуала и германофила. Он воевал, был покалечен под Сталинградом, но выжил, затем был «встроен» в дело. Как опасный контрреволюционер, получил пятнадцать лет лагерей особого режима, но выжил. Во всей его небольшой, крепко сбитой фигуре видна была пружинистая сила и ловкость. Недаром же сумел он содрать с себя наручники в камере, когда сразу же после ареста заперли его в них на ночь – для «обдумывания». А ведь не избавься он от «железа», лишился бы рук. Ведь надели на него наручники лишь для того, чтобы он, как художник, мог физически прочувствовать тягость своего «преступления».

Взгляд у Льва был твердый, прицельный, глаза холодные, хотя по цвету темно-коричневые, почти черные и в них порой, помимо его воли, выказывались скука и нетерпение. В отношениях с людьми держал он хорошо ощутимую корректную дистанцию, но при том любил в компании выпить и потолковать обстоятельно обо всем на свете. А вот до последней черты – до задушевности, до этой самой русской предельной интимности, не снисходил. Всегда, как рак-отшельник, глубоко в себе сидел и полностью, до конца, не высовывался.

И тем не менее, тянулись к нему многие, и я в том числе. Привлекала и цельность его характера, и широкая образованность во всем, что касалось литературы, искусства, оккультных наук или антиквариата. И, конечно восхищало, что, несмотря на все пережитое, он не скурвился, сумел сохранить в себе могучий заряд жизнелюбия и деловой активности.

Я при нем первое время робел. Помню, как повстречались мы случайно в букинистическом магазине, что рядом с рестораном «Метрополь» располагался. И вдруг он мне на полном серьезе и говорит:

– Вам бы самое время русскую гравюру восемнадцатого века собирать, она сейчас стоит недорого и много весьма приличных листов найти можно. Когда народ распознает, что почем, уже не ухватишь.

А у меня, как назло, в тот день носок порвался, и сквозь сандалету дырка светилась, причем здоровая. Оттого переживал я очень – неловко было, стыдно: вдруг заметит, что носок дырявый?

Идем мы в отдел гравюры, и он мне все объясняет – какая это замечательная вещь старая русская гравюра, а я только о дырке на носке думаю: заметит или нет? И, видать, мучения эти на лице моем какими-то странными гримасами отражались, потому что он вдруг прервался и, посмотрев на меня с удивлением, попрощался и ушел.

От дома отведи сознание потомков,

И чаевые подготовь на случай хромоты и недосмотра,

А там пускай шныряют и цедят себе от пуза —

Всю суету не одаришь собой[167].

Лев Кропивницкий готовился к «моей» выставке серьезно: подбирал картины и листы печатной графики, продумывал экспозицию.

Цветовая гамма его живописи отличалась предельной суровостью и лаконизмом – это была целая симфония экспрессивного аскетизма, царство серого цвета, со всеми его тончайшими гармониями, оттенками и переходами: вплоть до белого и черного.

В картинах Льва пугающее, химерическое начало мирно соседствовало со скепсисом, иронией и задорным простодушием. При этом символические образы огромных задумчивых котов, бычачьих морд, скарабеев, монашек, клювоносных тварей возникали на плоскости холста вопреки очевидным пространственно-временным законам, и невозможно было сказать, где что находится – ближе, дальше, выше или ниже, ибо всем строем картины пространство утверждалось как энергетическое поле человеческой души, где нет ни верха, ни низа, ни земного притяжения.

На одной картине изображены были головы двух быков с огромными фаллосоподобными рогами и поразительно осмысленным выражением, можно даже сказать, что лиц. Картина эта воспринималась как воплощение грубой «темной» чувственности, ее убийственной мощи, как торжество неодухотворенного начала над униженным Духом. Однако по законам совкового абсурдизма болезненные эти отношения между жизнью иДухом были перенесены впоследствии в иную, не менее эмоциональную, но далекую от какого-либо эротизма сферу. И пришлось Льву вновь пережить лобовое столкновение с советской властью.

Кому-то из партийных функционеров привиделось в картине «Два быка» нечто более реально осязаемое, чем апофеоз слепой страсти. Поскольку «бдеть!» требовалось неукоснительно, то Льва Кропивницкого опять «встроили в дело» – обвинили в аллюзии и карикатурности, в стремлении очернить партию и правительство, которые якобы в силу присущей им неодухотворенной бычачьей тупости стремятся забодать творческую интеллигенцию своими стальными рогами. Получив сигнал сверху, «мосховское» начальство посчитало для себя полезным организовать показательную идеологическую проработку.

Хватали и рвали (но вялы и стары).

Кричали: – напой нам!! И дулись в очко,

(Хотя и на кой им?) делясь пятачком.

– В финале уплыли в горячей пыли.

– Растасканы жала, разорваны жилы[168].

Впрочем, на этот раз обошлось без жизневредительства. Потрепали нервы – и ладно, провели компанию – и достаточно, напомнили кое о чем – и хорошо. Нынче иные времена:

довольно вольно

немножко можно

немножко больше

того что

можно[169]

Обсуждая со мной состав участников выставки, Лев никаких особых комментариев не делал, видно было, что ему в целом безразлично с кем выставляться, и лишь когда я стал прощаться, он спросил:

– А ты просил у Брусиловского работы? Он парень бойкий, веселее будет.

Помимо собственных работ дал мне Лев Кропивницкий для экспозиции картины своего отца и матери – Евгения Кропивницкого и Ольги Ананьевны Потаповой, но не много, а лишь те, что у него в доме хранились. За другими работами я должен был ехать в Долгопрудную, где они тогда проживали.

Перед тем как потащиться в Долгопрудную, я зашел в гости к собирателю «нового авангарда» Евгению Нутовичу, где неожиданно наткнулся на Брусиловского.

Анатоль был возбужден и с пафосом рассказывал о своей недавней встрече с коллекционером Феликсом Вишневским.

– Пришел я позавчера в «Шоколадницу»[170], причем утром, к самому открытию, и сразу же углядел одну прелестную вещицу, небольшую картину, на которой изображена была святая Тереза с обнаженным бюстом. Ну, прямо тебе «бодиарт»[171], только XVIII века!

«Отложите это для меня, – сразу же прошу продавца, – я должен сходить за деньгами».

Но буквально в ту же минуту знакомый мне до омерзения визгливый голос заявляет: «Что значит «отложите»? Я эту вещь беру и сразу же плачу. А у вас и денег, небось, нет. Нечего тут спекуляцию разводить!»

– «Позвольте, – говорю, – Феликс Евгеньевич, – я эту вещь первый заметил, и вы это хорошо знаете, как, впрочем, и меня самого. Что же касается до моих денег, то не вам их считать, а я за свои слова отвечаю».

– «Ничего и никого я не знаю, и знать не собираюсь, – вопиет он. – Я знаменитый коллекционер, музей для государства создал! А вы кто такой?»

– «А я, – говорю, – художник-авангардист, член трех творческих союзов и коллекционер, кстати, не хуже некоторых».

– «Знаем мы этих коллекционеров-авангардистов, все время из музея что-нибудь да пропадает, – кипятится Вишневский, пуская пузыри и буквально трясясь от злобы.

Тут я ему и говорю: «Как вы думаете, Феликс Евгеньевич, для чего нужны стигматы святой Терезе? Они ей не нужны, но они ей желанны».

– «Вот-вот! – отвечает Вишневский в запальчивости. – Вот и мне, и мне тоже желанно мне это, но ничуть не нужно! Я жаловаться буду! Где у вас директор?»

Выходит директор и, не желая скандала, снимает святую Терезу с продажи.

Вот к чему приводят выхлопы старческой страсти: даже не поймешь, кто кого надул! Бред какой-то. А ведь у Вишневского репутация «достойного человека». Не знаю, не знаю, в чем это достоинство проявлялось. Он за всю жизнь родной жене приличного платья не купил. Про остальное человечество можно забыть, ибо никто, слава Богу, никому ничем не обязан. Но жена, это нечто большее, чем друг, товарищ и даже брат. По крайней мере, так в Библии записано.

Но я же сам свидетелем был, как она, бедняжка, жалобно просила: «Купил бы ты мне, Филя, отрезок на платье ко дню рождения! В магазин такой миленький крепдешин завезли».

А он ей на это отвечает: «Да зачем тебе, друг мой, крепдешин? Ты возьми лучше из сундука венецианского бархату и пошей себе, что хочешь».

И это-то все, что может дать один человек другому взамен того, по чему тоскует душа!

Потому-то каждый только для себя и хорош. Под этим углом зрения надо всяческие проявления индивидуальности и рассматривать. Всякие там «пролы» да «мужепесы» меня не интересуют. Но вот тот же Феликс – другое дело.

С чего это он вдруг, спрашивается, свою коллекцию да государству подарил? Пред-ло-жили подарить – так это следует называть! Филя – индивидуум тонкий, оттого решил, что быть основателем музея, куда почетней, чем выступать в роли ответчика по делу о присвоении «народной собственности». В жизни, как и в собирательстве надо вовремя смекнуть, что к чему и почем, уметь оценить значимость целого по его частям…

Нутовичу, которому надоело слушать мировоззренческие рассуждения «Бруска», стал осторожно переводить разговор на другую тему. Тут я тоже, решил, что настал подходящий момент, и упомянул о своей выставке. Но когда собрался было я у Брусиловского картины попросить, он, сделав вид, что хочет уважить желание хозяина дома, начал бойко плести новую историю.

– Конечно же, порой приходится: недоумеваешь, сколько же всякого рода дикой, никому не нужной чепуховины налипает на повседневность, волнует, отравляет жизнь, – сказал Брусиловский с пафосом, раздувая усы. – Ни для кого не секрет, что именно я открыл Мишу Шемякина! Случилось это так.

Приехал я как-то в Питер – посмотреть, что за жизнь у них, каков накал страстей, и на Шемякина случайно вышел.

Он меня к себе в гости зазвал, работы показать. Я пришел. Это, я вам скажу, было нечто! – истинный сюрреализм, только с мясным душком. Жил он тогда в коммуналке, в небольшой комнате. Соседей было человек десять. Туалет один на всех и ванна тоже одна.

Захожу к нему в комнату и вижу – интерьер типовой: кривоногий стол, кособокая кровать, трухлявый шкаф, огромный мольберт, растрепанная жена, зареванный ребенок и громадный пес. Ну, а в качестве декора повсюду развешаны… мясные туши!

Я его спрашиваю: «На что они тебе, от них же вонища на весь дом?» – «Как на что? – отвечает. – Это мои модели, я их пишу. А вонь эта натуральная, у нас в сортире и на кухне куда круче будет».

Мне это занятным показалось, да и работы Шемякина притом понравились, вот я и предложил – просто так, конечно, – чтобы некий импульс ситуации придать: «Чего бы тебе не приехать в Москву, глядишь, мы бы и выставку тебе организовали. В Москве все возможно, нужно только инициативу проявлять».

Он отреагировал нормально: «Спасибо, надо подумать».

«Чудак малый, – подумал я, – однако видно, что не хамло, да и художник, впрочем, занятный». На том и расстались.

Прошло почти что с полгода. Я, естественно, о существовании Миши Шемякина напрочь забыл и, как оказалось, напрасно. В один прекрасный день, раздается в мастерской у меня звонок. Открываю дверь, и на тебе! На пороге стоит Миша собственной персоной и, смущенно улыбаясь, говорит: «Вот я и приехал. Не выгонишь?» – «Да нет, – говорю, – заходи, можешь даже пожить у меня какое-то время». А сам думаю: «Вот до чего доводит доброжелательство! Принесла его нелегкая, теперь надо что-то придумывать: «Знаешь, – мнется Шемякин, – я ведь не один». – «А с кем, с женой?» – «Да нет, с приятелем. Я тебе картины свои привез, на грузовике. Он внизу стоит, а приятель помочь вызвался, одному ведь не справиться, много их». – «Ну, – думаю про себя, – попал!» Однако виду не подаю. – «Заноси, – говорю я Шемякину, – картины свои ко мне, потом разберемся».

Шемякин поселился не у меня и начал осваивать московские пажити. Я привел его в «Худлит», чтобы мог он себе на прокорм зарабатывать. В издательстве люди проявили сердечность – предложили ему делать иллюстрации к книжке «Испанские баллады». Он, надо сказать, выполнил заказ с большим мастерством, и при том впервые в жизни художническим ремеслом заработал деньги, причем вполне приличные.

В конечном итоге, забрал он у меня свои работы, и назад, в Питер, махнул, но теперь уже как бы «на коне» – окрыленный, уверенный в себе и при деньгах.

Тут приезжает в Москву Дина Верни, владелица известной картинной галереи в Париже. Родом она из Одессы. Уехала в начале 20-х годов во Францию, познакомилась там со скульптором Майолем, стала его натурщицей и, как водится, любовницей. После смерти маэстро Дина проявила свою русскую смекалку – сумела не только оттяпать большую часть его работ, но и стать признанным экспертом «по Майолю». Теперь вот процветает – все Парижские маршалы ее знают, и терпеть не могут, уж больно крута.

Дина пришла ко мне в мастерскую с каким-то миленьким французским мальчиком, прихваченным ею из Парижа, как лекарство от смертельной скуки, внимательно просмотрела все мои работы, похвалила их, а затем спросила: «Нет ли у меня чего-нибудь еще, тоже в сюрреалистическом ключе, но в иной тональности?» Я, не долго думая, решил показать оставшуюся у меня работу Шемякина, и она ей понравилась. Узнав от меня об этом, Миша быстренько прискакал из Питера, и на «очной ставке» привел Дину в полный восторг: молодой французик был отправлен восвояси, а Дина начала «шлифовку» нового русского гения, то бишь, Миши Шемякина.

Сейчас он признанный корифей питерского авангарда и, по слухам, в Париж ехать собирается. Можно сказать, «слава Богу», а мне, персонально, «большое спасибо». Но вот «спасибо» я так и не услышал».

По ходу очередного «брусиловского прорыва» мне стало ясно, что про мою выставку он уже знает, но картин своих давать мне не хочет. И я отступил, не стал с ним об этом говорить.

Впоследствии я пытался выяснить у Брусиловского, почему он тогда вдруг заартачился, но никакого вразумительного ответа получить от него не смог. То ли «черный ворон» накаркал, то ли компания «лианозовцев» раздражала – однако факт остается фактом: Анатолий Брусиловский принимать участие в «моей» выставке не захотел.

Вечером в кафе рассказывает посетителям небылицы

будто можно носить профиль и фас одновременно

одновременно показывает: профиль – фас

слева направо – из вчера в завтра[172]

В Долгопрудную, к Евгению Леонидовичу Кропивницкому поехал я в субботу утром, в погожий холодный денек.

Огромные пушистые белые дымы ползли по чистому лазурного цвета небу, и казалось, что это

Топит печку мороз

Белыми дровами

Нашими дворами

Нашими домами[173]

Настроение было отличное. Однако Евгений Леонидович встретил меня хмуро. Выглядел он угрюмым и утомленным: то ли с похмелья, то ли из-за погоды – от внезапного похолодания раскис. Ольга Ананьевна тоже была нездорова, но улыбалась и казалась приветливой.

Работы, свои и жены, Кропивницкий к моему прибытию уже подготовил и аккуратненько запаковал.

Ольга Потапова писала небольшие абстрактные композиции с тонкой глубокой проработкой отдельных цветов, пятен, структур. Слегка мерцающие поверхности ее картин смотрелись как «шлифы» минералов или же «картинки» каких-то окрашенных препаратов под микроскопом. При длительном их разглядывании иной раз возникало состояние, весьма похожее на «заворожение». Такое ощущение бывает, когда долго смотришь на драгоценные камни, и это связывают с их магической силой.

Потапова интересовалась восточным мистицизмом, главным образом буддизмом «чань», да и по натуре своей имела склонность к созерцательной отстраненности. Оттуда-то, видно, и шло это магическое мерцание живописных структур.

На картинах и графических листах у Евгения Леонидовича иная «магия» светилась – все больше девочки голенькие фигурировали, в разных позах да с различными символическими предметами: долькой лимона, кругом или же лентой. Девочки были стилизованы «под Модильяни» и как бы символизировали идею «вечно юной женственности». Однако чувствовалась в них трепетная, призывная, а зачастую и нарочитая эротичность, да и сами позы были весьма далеки от классического символа целомудрия. Поговаривали, что «дед» – большой охотник по женской части. В «музы» выбирает себе девиц не старше 27 лет, причем от желающих пригреть Мастера якобы отбоя нет.

Всю свою жизнь Евгений Кропивницкий отстаивал идею «опрощения», полагая, что всякий художник должен стремиться организовать свой быт по возможности проще, – чтоб возможно было жить — ибо человек способен развить в себе духовное начало лишь путем отказа от вещизма, мешающего глубоко чувствовать и любить. Его мировоззренческое кредо: «Смерть вещам!» звучало убедительно, а поскольку комфорта не предвиделось и жизнь вокруг кишела нищетой, то еще и успокаивающе.

И настолько сам себя он в этом убедил, что и впрямь опростился: ни мастерской тебе, хоть с начала тридцатых годов и был он членом МОСХ’а, ни квартиры нормальной, ни обстановки путевой, ни телевизора, ни антиквариата… Ничем стоящим и ценным, так и не обзавелся, однако жил по большому счету абсолютно свободно: делал что хотел, имел свой круг общения, не рыпался, не ерепенился, не лаялся, а только и знал, что свои труды. Впрочем, нечувствительные к харизматическим атрибутам скептики утверждали, что «опрощение» это относится скорее к разряду «человеческой трагедии», чем «к жизни мудреца», поскольку «дед» все свое добро просто-напросто пропивал.

Пострадал «дед» всего лишь один раз, да и то в «хрущевскую оттепель», из-за явной промашки начальства, которое сгоряча не разобралось, кому надо уши надрать. В сущности, «дед» за других пострадал, за молодых, ибо по особенностям мыслеобразования партийных идеологов этих самых «молодых» обязательно должен был наставлять умудренный злокозненным опытом «авторитет». И Кропивницкий-старший на эту роль очень даже подходил. Обвинили его тогда немного не мало, в организации неформальной «Лианозовской группы» и на основании этого выгнали из МОСХ’а.

Кропивницкий поначалу расстроился ужасно, но виду не подавал, все зубоскалил:

– Мол, убоялись старика убогого козлы безрогие.

Затем, однако, смекнул: ему лично от членства в МОСХ’е проку никакого нет, а известности прибавилось – теперь он и «обиженный властями гений» и как-никак глава «Лианозовской группы»… И махнул «дед» на все эти реабилитационные дела рукой.

На дворе стояли уж иные времена, иные ветры властно дули. Народ к «деду» Кропивницкому валом валил, и он во вкус вошел, и из себя эдакого старейшину «нового авангарда» ненавязчиво, но с большим достоинством изображал.

В некотором смысле оно так и было, но только в некотором смысле – в мифологическом. На деле «дед» в погоне за пылким молодняком сам лихорадочно менялся, стремясь изжить свои замшелые замашки в стиле «модерн». И что действительно уникально – с годами у него это выходило все лучше и лучше.

В тот день, как сейчас помню, разговор у нас не клеился. «Дед» хмурился и раздраженно сопел.

– Значит, никаких особых историй интересных не произошло?

– Да вроде бы и нет. Правда, был я на концерте Марии Вениаминовны Юдиной. Знаете такую? Она пианистка и еще профессором в консерватории состоит. Говорят, что там всех девиц перетрахала.

Кропивницкий явно оживился.

– Да что вы говорите! Всех девиц! Надо же до чего бойка, а ведь уже в годах должна быть. Я ее до войны встречал, уже тогда не ахти какая молодка была. Ну и как концерт? Она ведь здорово играет, я много раз ее слушал, звук имеет необычайной силы и наполненности, густой такой. Хотя притом и жесткий, мужской что ли. Товарищу Сталину очень ее исполнение нравилось.

Мне Шостакович рассказывал такую вот историю. Однажды в Радиокомитете раздался телефонный звонок, повергший в состояние ступора всех тамошних начальников. Звонил Сталин. Он сказал, что накануне слушал по радио фортепьянный концерт Моцарта № 23 в исполнении Юдиной. Спросил: существует ли пластинка с записью концерта? «Конечно, есть, Иосиф Виссарионович», – ответили ему. «Хорошо, – сказал Сталин. – Пришлите завтра эту пластинку ко мне на дачу».

Руководители Радиокомитета впали в дикую панику. На самом-то деле никакой пластинки не было, концерт передавали из студии. Но Сталину боялись сказать «нет». Никто не знал, какие будут последствия. Нужно было поддакивать.

Срочно вызвали Юдину, собрали оркестр и ночью устроили запись. Все, кроме Юдиной, тряслись от страха. Дирижёр ничего не соображал, пришлось его отправить домой. Вызвали другого – та же история: сам дрожит и сбивает оркестр. Только третий дирижёр смог довести запись до конца. Это был уникальный случай в истории звукозаписи – смена трёх дирижёров.

К утру запись была наконец готова, а на другой день была изготовлена пластинка, которую в срочном порядке отправили Сталину.

Но история на этом не закончилась. Через некоторое время Юдина получила конверт, в который было вложено 20 тысяч рублей – огромные по тем временам деньги. Ей сообщили, что это сделано по личному указанию товарища Сталина. И тогда она написала, якобы, Сталину такое письмо: «Благодарю Вас, Иосиф Виссарионович, за Вашу помощь. Я буду молиться за Вас денно и нощно и просить Господа, чтобы он простил Ваши прегрешения перед народом и страной. Господь милостив, он простит. А деньги я отдам на ремонт церкви, в которую хожу».

В это трудно поверить. Но Шостакович уверен, что так оно и было.

Сталин посчитал за лучшее промолчать. Или ему письма не показали? Утверждают, что пластинка с моцартовским концертом стояла на его патефоне, когда его нашли мёртвым.

А вам как игра ее показалась? Концерт-то небось в Большом зале консерватории был, профессорша как-никак?

– Да нет, все в доме композиторов происходило. Там, знаете ли, музыкальный молодежный клуб есть. Молодежи в нем не так чтобы очень много, но говорить не возбраняется, и концерты хорошие. Она там Мусоргского играла, «Картинки с выставки». Очень здорово! Ну, а после выступления своими мыслями с залом поделиться решила. «Мне, – говорит, – не рекомендуют с речами выступать, но я «их» не боюсь, все равно скажу». И сказала! «Штокгаузен – отличный композитор. Я его выставку сделать здесь хотела, все свои деньги на это дело угрохала. А под конец запретили. Почему, спрашивается, такое свинство и дебилизм у нас процветают?». Председательствующего чуть кондрашка не хватила. А зал на «свинство и дебилизм» очень сочувственно среагировал, аплодировали долго.

Тут стала она стихи Мандельштама читать. Председательствующий, как услышал «еврейский музыкант», сразу кашлять начал и воду из графина пить, так перепугался, бедный.

Затем она на музыку переключилась, начала о Скрябине говорить и учеников его, всех скопом, обозвала «вонючей синагогой». Тут председательствующий несколько оживился, а вот зал не понял и обиделся.

Под конец черед изобразительного искусства настал, и она о Кандинском заговорила. Ну, прям взахлеб! Потом вдруг оглянулась на председательствующего и с пафосом заявляет: «Настоящее искусство – это искусство авангарда, а всякое там старье девятнадцатого века, Репин и прочие «передвижники» – это дерьмо!»

Все, кроме председательствующего, очень обрадовались: здорово она этого «козла Ефимыча» отбрила!

Кропивницкий набычился: полное мясистое лицо его налилось кровью, на багровом шишковатом носу проступили фиолетовые прожилки, губы угрюмо сжались. Всем своим видом выражал он брезгливое неодобрение. Потом, после затяжной паузы, сказал глухим, но резким голосом:

– Репин, Илья Ефимович, очень хороший художник был. Да! Очень, очень хороший!

На том я и расстался в тот день с «отцом-основателем» нового русского авангарда.

Мне оставалось только забрать работы Рабина, которыми предполагал я задать тон всей экспозиции. Рабин был тогда, пожалуй, самым известным художником от андеграунда, и к тому же авторитетной личностью в среде самих художников. Он выгодно отличался от большинства своих товарищей вдумчивым, внимательным и, главное, доброжелательным отношением к чужому творчеству. Среди гениев всех мастей качества эти смотрелись как нечто исключительное. Оттого, при случае мог он возглавить некое общее дело и толково его до конца довести.

Горячечно экспрессивные картины Рабина притягивали к себе, как магниты. Они были и достоверны и фантастичны одновременно. Мятущиеся помоечные коты, вздыбленные телеграфные провода, пляшущие керосиновые лампы, гипертрофированные бутылки водки, «Тупик И. Христа» или же «Улица Богоматери», заваленные колючим светящимся снегом, – все эти рабиновские сюжеты и темы читались как вещественные символы «совкового» бытия. Они были убедительны, ибо свидетельствовали о мерзостной правде жизни – без романтического слюноиспускания, вне мечты и лицемерия. Недаром же Васька Ситников вопил: «От картин Рабина ЧИСТЫМ говном воняет!», да еще нос себе при этом зажимал.

К мнению Рабина прислушивались. Вот и я, в свою очередь, подробно изложив ему диспозицию своей выставки, спросил совета – не пригласить ли еще кого, для большей представительности, а затем попросил и его собственные работы.

Оскар обстоятельно обсудил состав участников, всех одобрил.

– Ну что ж, выставка, получается вполне представительной, вот только у тебя концептуалистов нет совсем. Жаль. Они ребята очень активные.

– Странно, я что-то о таких не слышал. Ты назови кого-нибудь по имени. Может, они себе новое наименование придумали, а на деле – все то же самое.

– Нет. Совсем не тоже самое. Вот, Миша Рогинский, например. Он двери выставляет.

– Какие двери?

– Обыкновенные. Возьмет входную дверь, например, зачистит, зашпаклюет или залевкасит, а потом выкрасит в один цвет. Вот тебе и готово.

Объясняет он свои объекты весьма интересно. Это не картины вовсе, а художественные объекты. Интересно, хотя меня, лично, это все не прельщает. Я сугубый станковист.

Кстати, вот еще интересный художник – Илья Кабаков. Его в нашей среде все знают. Он большой авторитет. Мыслитель, теоретик. К нему ходят домашние альбомы смотреть. Названия смешные: «В’шкафусидящий», «В’окноглядядящий», «Полетевший», «Опущенный».

Тут я вспомнил, что Немухин как-то рассказывал мне о товариществе «Сретенский бульвар», в котором художники вроде бы все членами МОСХ состояли, однако при этом стопудово входили в андеграунд. Верховодил у них именно Илья Кабаков, который по мнению Немухина был и «хитер как лис», и «заковырист как талмуд». Я, естественно, поинтересовался: что эти образы означают в раскрытии? Так сказать, не для посвященных.

Немухин собрался уже было взорваться, обвинить меня в нечуткости, излишней прямолинейности и одновременно злокозненности, но передумал. И стал объяснять.

– Тебе я не о человеке говорю, а о художественном явлении. Причем значительном! Уж ты мне поверь. Моя интуиция сбоев не дает.

Как человек, Кабаков округл, мягок и приветлив. Придраться не к чему. Ителлигентный, внимательный и обходительный. Общественник большой, хотя напрямую в выставочные дела не лезет. Все, мол, «пространства не хватает». Он на большие выставочные площадки нацелен. Манеж ему подавай! Впрочем, это он мурлычет, когда от какого-либо коллективного действия отмазаться хочет. В нормальной жизни Кабаков, скорее, философ, а по типу деятельности в нашем худподвале – стратег. Есть мнение, что Рабин в тактике силен, а Кабаков, якобы, прозревает будущее.

Я его не очень-то хорошо знаю. Человек он для меня чужой, хотя, вроде бы, ко мне относится с уважением, прислушивается. Особенно интересны ему мои рассказы о существовавших когда-то в Москве художественных студиях. Сам то я – студиец. У многих замечательных людей довелось учиться: и у Юона, и у Хазанова, и у Перуцкого… Перуцкий, в сущности, ничему не учил. Но он рассказывал нам, например, не о Шишкине, а об импрессионистах, о Гойе… Хазанов даже как-то раз принес на занятия альбом репродукций Хаима Сутина. Показывал картинки, а сам на дверь все оглядывался. За такие «уроки» тогда запросто и посадить могли.

В институты да академию меня не пускали – слишком был самостоятельный. Там послушных ценили. Кабаков, тот умеет приспособиться. У него чутье есть, тысячелетняя увертливость» избранного народа». Если у него и получается не то, что требуется «по программе», то, как правило, придраться не к чему – в формальном плане все как положено. А чего не следует делать, тем начальству глаза не колет.

Он «гусь большого полета». Оттого его «стратегия искусства» – как оно меняется, воспринимается, подается и продается – больше всего и интересует.

Я у него в мастерское был всего один раз. И запомнился мне этот визит как киномонтаж.

Сретенский бульвар.

Огромный пышный дом старорусского страхового обществом «Россия». Ажурные кованные ворота. Большой двор, куда выходят «кухаркины» двери.

Грязный полутемный подъезд «черной» лестницы. Запах мочи и гнили. Пыльные тусклые лампочки, свежевыкрашенные суриком двери, помойные ведра, крутые гранитные ступени, кошачье мяуканье и – наконец-то! – чердачный этаж.

Стропила кровли, серые пустоты между ними. Узкая дорожка дощатого настила, лампочка на грязном шнуре, отливающая глянцем поверхность двери, черный звонок с толстой белой пуговкой. За дверью большая мастерская со скошенным потолком. На стенах развешаны картины, но их немного. Свет приглушенный, неяркий, отчего помещение кажется просветленно пустым. Это ощущение усиливается наличием покрытого скатертью стола, стоящего не по центру комнаты, а несколько в глубине – наподобие алтаря в ризнице храма. Над столом бордовый старомосковский абажур.

Хозяин мастерской округл, невысок, улыбчив и любезно деловит. Приглашая за «алтарный» стол, услужливо, но твердо, указывает, куда именно следует садиться: «Здесь у вас будет должный угол зрения и правильное положение корпуса. Это важно при рассматривании деталей!»

Показ работ начинается. Альбом на серой бумаге. Название «Жизнь мухи».

Сочетание темноты и освещенности, особая окраска стен, потолка и пола, фактура листов бумаги, размеренное движение рук, монотонные реплики хозяина, жесткая четкость линий, выточенность букв, краткость слов, монотонная тягучесть текста… Всю суть такого показа Кабаков изложил в своих текстах очень подробно:

«Альбом построен таким образом, что уже в первых 510 местах схватываешь и понимаешь тему, но она не получив развития, гаснет пересекается. Дальше идет бессмысленное листание пустых листов, по существу паспарту, на которых ничего нет. Автор злостно испытывает терпение смотрящего, как бы повторяя: «ничего не будет, сам знаешь, но листай, листай!». И это «листай!» держится на естественной и законной вере зрителя, что «не может же быть до конца такое, должно же когда-нибудь что-то появиться».

Состояние полного погружения настолько сильно, что буквально чувствуешь ощущении вечности. Потому не сразу замечаешь исчезновение мухи – единственного существа, свободно перемещавшегося в четко разграниченном пространстве листов. Выходит, что ожидание было напрасным: никого как не было, так и нет.

Где Николай Крот? Где Лев Полевой? Где Елена Фрид? Где Михаил Басов? Где Евгений Цвик? Где Зара Северова? Где Михальчук? Где Нахлестов? Где Соня Грамова? Их нет[174]

В голове мучительно свербит вопрос: «Если я Немухин, то должна быть и вторая муха. Где же она?»

Первая муха исчезла. Второй нет. Возможно, обе улетели.

Художник утверждает, что таким образом зритель ощутил переход переход из наличного физического пространства в иллюзионное. Жалкое, банальное, повседневное плавно перешло в многозначительное и прекрасное.

Увы, только на словах. Это утверждение хозяина мастерской принимаешь на веру, откладываешь в памяти как факт, но не успеваешь осмыслить – наступает черед показа картин.

Картины появляются на свет неизвестно откуда, материализуясь из особых, затемненных полостей пространства. Рассматривая их, можно менять положение тела, вставать, двигаться в разные стороны.

Зеленая поверхность, напоминающая свежевыкрашенный забор с плакатом: Дорогие товарищи! Посетите дом музей-усадьбу «Абрамцево!»

Здесь нет живописи, т. е. того, что являет собой нечто эстетически особенное. Это, скорее, фиксация состояний – тех, что Гераклит называл «общим миром, в котором мы проживаем наши жизни».

Я, понятное дело, попытался высказаться, благо, тема для поднесена была, что называется на блюдечке. Однако сил на это уже не имелось.

Хозяин, естественно, почувствовал, что гость приустал. Предложил попить чайку и одновременно завел беседу ни о чем. Время от времени вопросы проскальзывали – не прямо, а как бы с извинением. Словно просит он гостя, помочь ему, нечто уяснить для себя, некий пустяк, очень важный, впрочем, поскольку именно после этого разъяснения что-то должно начаться. Но ничего не начинается, поскольку хозяин сразу же отступает в тень добродушного согласия на все: «Вы полагаете? Ну, что ж… возможно».

Ни спора, ни диалога, ни притчи. Только проверка, словно на испытательном стенде. Что за человек этот гость? Свой или чужой? Или, скорее всего, и не свой и не чужой, а просто находящийся вне должного интеллектуального поля – мимоЛетящийСквозь.

Кабаков всегда к дискуссии. При этом сам ее зачинает, сам направляет и сам же завершает. Все рационально, все продумано до мелочей. Хотя сами темы вроде и незначащие, даже абсурдные «Упали вниз и лежат», «Иван Трофимович едет за дровами». Потому я говорю что это «талмуд». Мне рассказывали, в нем имеется такой, например, фрагмент. В окно дома влетает вдруг кошелек с деньгами. Никто этому не удивляется. Дело житейское. Однако именно по этому мудрецы начинают долго и нудно обсуждать, как по Закону с этими деньгами следует поступить.

Кабаков и есть такой «мудрец». А насчет его «белых листов» могу тебе анекдот рассказать.

«Приходит к Кабакову в мастерскую одна западная собирательница. Рассматривает его альбомы. Хвалит, конечно. Когда настало время, прощаться, говорит Кабакову:

– Не могли бы вы мне на память свой автограф оставить.

И дает ему чистый лист бумаги.

Кабаков, как человек услужливый, соглашается и подписывает лист внизу.

– Ах, как мило с вашей стороны. – Говорит дама. – Может, вы еще парочку не откажетесь подписать – для моих друзей? Они вас очень высоко ценят.

Польщенный Кабаков подписывает еще несколько пустых листов.

И только позже узнал он, что его на мякине провели. Ибо, приехав восвояси, дама автографы не по друзьям раздала, а собрала их вместе и стала демонстрировать как «белый альбом» Ильи Кабакова».

Вспомнив рассказ Немухина, я сказал Рабину:

– В мою выставку «Сретенский бульвар» не влезет. Уж больно они там все необычные. Да и времени мало осталось для отбора. На твоих работах мы, пожалуй, и закончим.

Тут Рабин меня огорошил.

– Ты не обижайся, но я участвовать не буду. Не могу. По обстоятельствам сугубо личного плана. Ну, никак сейчас не могу. Ты вот возьми Валины работы, она их для тебя специально подобрала.

Работы жены Рабина, Валентины Кропивницкой, – в основном черно-белая графика заявляли собой некий фантастический мир, населенный очень милыми человекоподобными звереобразами: печальный ослик – дух изгнанья, добрая жирафа, легуры, лигаты и длинные змыры… Это было по-женски милое, мифопоэтическое пространство, царство угнетенного Духа, выстроенное на основе не то символического, не то сюрреалистического миросозерцания.

Видя мою растерянность, Рабин пустился в уговоры.

– Зря ты сомневаешься. Возьми Валины работы, и всего вместе будет у тебя двенадцать человек. Число хорошее, с мистическим значением. Ты и сам видишь, для этого зала картин и так больше, чем достаточно. Ты пойми, дело не в том, сколько картин ты там, как попало натыкаешь. Главное – надо суметь все так развесить, чтобы каждая работа смотрелась. Это целое искусство, экспозицией называется. Ты обязательно со Львом обговори, что и как. Он в этом деле дока.

Я все же обиделся, но потом ничего, прошло. Может, и правда, были у него какие-то личные обстоятельства или «политический» расчет, кто его знает, чужая душа – потемки.

По совету Рабина попросил я сделать экспозицию Льва, да еще Лазбеков помогал – ему с руки было, он работал где-то неподалеку. В результате получилось очень внушительно, даже грандиозно, и, что особенно важно, – захватывающе интересно. Нигде и ничего подобного обычный советский человек увидеть не мог, только у нас – в Институте гигиены труда и профзаболеваний. Настоящий класс!

Впечатления подобно рода можно было без труда вычитать на растерянных физиономиях тов. Пушкина, тов. Пушкиной, тов. Криворучко, и других, не менее ответственных партийно-профсоюзно-комсомольских товарищей, пришедших ознакомиться с результатами наших нелегких трудов и сказать свое решающее слово.

– Ну, что ж, друзья, будем делать открытие выставки, причем солидное, – резюмировал ощущения присутствующих тов. Пушкин. – Думаю, что надо его к годовщине Великого Октября приурочить. Или есть другие соображения?

Других соображений не оказалось, все были «за». Причем лично тов. Пушкина предложила пригласить на столь грандиозное культурно-идеологическое мероприятие товарищей из горкома партии.

– Можно еще и из горкома комсомола позвать, – почему-то вдруг покраснев, бойко сказала тов. Криворучко.

– Это уже лишнее… – начала, было, перепалку тов. Пушкина, упорно всматриваясь в физиономию улыбающегося кота с огромным голубым бантом на картине Льва Кропивницкого, словно желая получить от него мистическую поддержку в своей нелегкой женской борьбе.

– Ну, ладно, ладно, все уже решили: каждый приглашает кого хочет и может, места у нас предостаточно. За работу, товарищи, надо как следует продумать выступления, – оперативно вмешался в назревающий конфликт тов. Пушкин. – Назначаем открытие выставки на 4 ноября, сразу же после торжественного собрания.

На этом и разошлись.

«Начинать надо с хаотических пятен, очень туманно и расплывчато, не позволяя себя соблазняться делать контуры. Цвет краски при этом точно подбирать не надо!.. Надо научиться «исчезать», т. е. чтобы ясные и четкие кляксы, фотографии, грязь, рисунки, шрифты (если они не яркие предельно) после нашей «закваски» около и вокруг совсем сливались в ровно закрашенную поверхность».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Открытие состоялось в намеченные сроки и было обставлено с должной помпезностью. Народу институтского, и со стороны набежало много, и актовый зал оказался буквально битком набитым. Мощно и радостно сияли лампы, рефлекторы, подсветки, оттого к толчее добавлялась еще и тропическая жара. Да и сам настрой был высокого накала!

Тов. Пушкин выступил с речью, в которой горячо, с пафосом, но достаточно путанно говорил что-то о непримиримой борьбе с буржуазной идеологией и о том, как наша выставка способствует успеху этой борьбы, а значит и торжеству идей марксизма-ленинизма.

Тов. Криворучко сообщила, что комсомольцы института очень старались, а потому вот и результат – получилась отличная выставка. Причем сделала она это в весьма многозначительной форме, словно намекая на нечто всем хорошо известное и очень злокозненное. У наиболее внимательной части присутствующих возникло смутное ощущение, что все выставленные работы есть на самом деле плод творческой деятельности комсомольского актива и одновременно прямой результат его непримиримой борьбы с парткомом.

Потом, когда выяснилось, что приглашенные со стороны партийно-комсомольские «товарищи» не соизволили явиться, предложено было выступить самим художникам.

– Ну, кто из уважаемых товарищей художников желает сказать слово? Прошу пройти на сцену, – сияя хлебосольным радушием, возгласил тов. Пушкин и, выжидательно улыбаясь, начал наметанным взглядом ощупывать физиономии мастеров кисти в поисках подходящей кандидатуры.

Первым, на кого он наткнулся, был Вася Ситников, который пришел на выставку в рваной телогрейке, и, не согласившись оставить ее в гардеробе: «Знаю я эти раздевалки, последнее сопрут!» – теперь сидел и парился с видом христианского мученика, твердо решившегося как следует пострадать за веру. Встретившись взглядом с испытующим оком тов. Пушкина, он скорчил рожу, причмокнул и просвистел на весь зал:

– Ну и жарища здесь, ядрена печень!

Тов. Пушкин быстро перестроил свой взгляд на Лозбекова. Тот сидел рядом с Юлией Ивановной, с испуганным и робким выражением лица, на котором, казалось, было написано: «Пронеси, Господи!» Даже ребенку становилось понятно: от него толкового слова не жди.

Дело принимало неожиданно плохой оборот. Лица художников были необычны, а потому не могли не настораживать. молодцеватый Гробман казался чересчур нахальным, а опухший Зверев – в доску пьяным. Евгений Кропивницкий выглядел слишком угрюмым, Левошин уж больно зачумленным, Валентина Кропивницкая смотрелась подозрительно отрешенной, а Ольга Потапова – совсем одряхлевшей. Пожалуй, что только Тяпушкин и Лев Кропивницкий могли бы подойти. Тяпушкин в особенности, он же, вроде бы, Герой Советского Союза, а значит человек солидный, коммунист, говорить скорей всего умеет…

– Товарищ Тяпушкин, думается мне, что вы хотите сказать от лица всех ваших коллег-художников и от своего имени, конечно, как вам видится сегодняшнее наше торжество. Прошу вас, подойдите к микрофону, пожалуйста.

Тяпушкин вскочил, огляделся, почесал бороду и, обращаясь почему-то к сидящему рядом Рабину, затарахтел:

– Ну, что все я да я. Чего говорить-то? Сделали выставку и спасибо. Пускай вот Лев выступает, он философ, ему и карты в руки. Давай, давай, Лев, иди, а мы, если что, из зала поддержку окажем.

Лев подошел к микрофону, но чувствовалось по всему, что и ему как-то не по себе. Вся обстановка: бархатный темно-вишневый стяг на сцене, гигантский гипсовый бюст Ленина, почему-то черного цвета, с немного облупившейся лысиной, лозунг под потолком, написанный золотыми буквами на красном фоне, окаменевший президиум, напыщенный пафос тов. Пушкина, зал, набитый ошалевшими от духоты людьми, – все это, и по отдельности и вместе, казалось до предела нелепым и абсурдным. Однако абсурд этот был не волевой игрой изощренного художественного ума, а проявлением неких реалий конкретного бытия, когда коварная Фортуна являла себя в новом обличии, доброжелательном и дружелюбном.

Нескладные судьбы изгибы

бьют всегда под дых[175].

Лев собрался, напружинился и, крепко обхватив обеими руками микрофон, начал бесцветным голосом говорить вялые банальности. Закончил он выражением надежды на светлое будущее: мол, было бы хорошо, чтобы такие выставки стали впредь явлением постоянным и, если хотите, вполне заурядным.

Затем слово попросил некто Роднинский – человек со стороны, приглашенный кем-то из художников. Роднинский – «репатриант-интеллектуал», не так давно вернувшийся на любимую Родину «оттуда» – из зачарованной неизвестности, не совсем, впрочем, понятно для чего и почему, был хорошо известен в кругах московского андеграунда как горячий поклонник нового искусства.

Взволнованный почти что до слез, он долго витийствовал на тему «Святое искусство: его цели и задачи». Звучали призывы о необходимости творческого эксперимента, напоминания о традиции подвижничества в русском искусстве, о братьях Третьяковых, Морозове и Щукине… Особый упор делался на то, что очень важно во время помочь художнику донести его творчество до сознания широких народных масс.

Тов. Пушкин многое принял непосредственно на свой личный счет и был очень доволен этим выступлением, примеряясь во глубине души к роли нового Третьякова.

На этом собственно торжественная часть и завершилась.

Народ набился в залах: вздыхали, охали, расспрашивали, восхищались, удивлялись, спорили… Васиным «Монастырем», конечно же, восторгались: и снежинками, и золотыми куполами, и отдельными типажами из «толпы», в коих подчас усматривали сходство с близкими знакомыми. Осторожно осведомлялись: «А нельзя ли купить?» Вася метался среди публики, жадно вслушивался в разговоры, и хотя старался на этот раз особенно «не высовываться», иногда не выдерживал и свои картины разъяснял.

«Я придумал, прежде чем изобразить сам монастырь, я всегда начинаю с угловых башен, потом надвратной церкви и уже потом делаю стены, а затем внутренние постройки. Так вот я попробовал раз-другой начать не с монастыря, а с очень старых деревьев-гигантов разной породы. Стал начинать чернеющие в полутьме деревья с мельчайших веточек, соединяя их в сучки, сучки в сучья, сучья в суки толщиной в руку, а толстые суки в ответвления стволов и, наконец, последние в толстенный ствол. Моя бывшая жена деревья мазюкала одной неопределенной породы. Так нельзя! На деревьях всегда гнезда грачей и тучи ворон».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Под конец все скопом – и художники, и устроители, и зрители почувствовали себя утомленными и довольные друг другом стали расходиться по домам. Мероприятие явно удалось.

Сейчас, по прошествии многих лет, всматриваясь в скептическую мину на лице Немухина, сопоставляя отдельные детали из истории о «моей» выставке с другими, не менее колоритными сюжетами на ту же тему, я вдруг осознал, что такие тертые ребята, как Оскар Рабин, Лев Кропивницкий, Ситников, Брусиловский, или же Миша Гробман, попросту не верили в возможность самого вернисажа. Те из них, кто решился таки поучаствовать в этой затее, хотели сделать «разведку боем» и посмотреть, что из нее выйдет. Они все время напряженно ждали: начальство вот-вот сообразит, что к чему, и выставку в миг прикроют, хотя виду и не выказывали. Но случилось чудо, ничего подобного не произошло – по крайней мере, в начале.

А вот на выставке, что полгода спустя организовал Александр Глезер в клубе «Энергия» на шоссе Энтузиастов, и где в основном та же «Лианозовская группа» представлена была, события совсем по другому развивались. Там, в самом начале, когда народ еще только подходил, чувствовалась опасливая напряженность. Художники дергались, как на иголках. Среди них мелькал багроволицый от волнения поэт Борис Слуцкий, который, переживая за друзей, то и дело принимал «во внутрь». Рабин остервенело сосал одну папиросу за другой, нервно щурился, и на мои поздравления ответил с невеселым смешком, словно заведомо знал, что ничего хорошего можно и не ждать:

– Не спеши поздравлять, еще открыться надо, а там уж поглядим.

Потом, когда Евгений Евтушенко прибыл, в лисьей шубе до полу и со свитой, а вслед за ним Вася Ситников – в тулупе и с прибауточками, и с ними множество другого, самого разного и пестрого народу, главным образом, иностранцев, то напряжение заметно спало. Казалось уже, что прошла туча стороной. Ну, что может случиться, когда тут столько знаменитостей да дипломатов понаехало? Побоятся «они», не станут связываться.

Однако не убоялись, не на тех напали. Только собрались речи говорить, как началось какое-то «броуновское движение». Сначала забегал директор клуба, за ним Глезер начал туда-сюда скакать, художники задергались и тоже – шмыг, шмыг по одному в директорскую… Все присутствующие зашушукались взволновано: что такое? что такое?

И тут на тебе, бац! – объявление: «Расходитесь, граждане, по домам, выставка закрывается».

И пошло куролесить. В дверях толчея, на улице милиция, «дяди» в штатском, суматоха, машины, фотовспышки, сугробы, крики, свистки…

Одним словом – скандал!

Теперь-то мне понятно, что из-за бойкой рекламы в охочей до всяких чудес среде скучающих западных дипломатов и корреспондентов, выставка Глезера смотрелась как открытый вызов, брошенный властям. И «мудрые» власти, логично посчитав ее за наглую политическую провокацию, отреагировали должным образом: решительно и со свойственной им твердолобой неуклюжестью.

«Моя» же выставка в этом свете провинциальной кажется: международное любопытство привлечено не было, посольства ничего о ней не знали, идеологи зарождающегося диссидентства тоже, да и сама идея слишком уж художественной была.

Вот почему «мою» выставку – настоящую крутую авангардистскую акцию, КГБ поначалу не заметил.

Выставка «одиннадцати» просуществовала почти две недели и, чтобы ее посмотреть, народ даже из подмосковных городков на спецрейсовых автобусах приезжал.

А когда власти неожиданно «прозрели», то закрыли ее быстро и без особого шума. В один из дней заскочил я на выставку проверить, есть ли дежурный и все ли в порядке, и наткнулся там на странных посетителей в темных пальто и шляпах. Очень похожи они были на тех, горячо ожидавшихся гостей, что не соблаговолили придти на вернисаж. Однако чувствовалось, что атмосферу создают гости явно не благодушную. Они внимательно рассматривали картины и с серьезным видом кивали головой, слушая разъяснения тов. Пушкина, который в этот момент походил больше на подследственного, чем на «нового Третьякова». Один из посетителей – довольно молодой, представительного вида «товарищ», тыча пальцем в картину Тяпушкина, вопрошал, немного красуясь:

– Понятно-то, понятно, что это новое искусство. А скажите-ка мне, дорогой товарищ, не стал ли ваш «герой» жертвой буржуазного антиидеологического проникновения?!

По уходу «гостей» выставку опечатали, потом были организованы перевыборы парткома, а затем взялись и за меня.

Приглашали и расспрашивали, и выслушивали, и опять приглашали, и на комиссию какую-то вызывали, и обо всем на свете учтиво беседовали, и вздыхали, и задумчиво головами кивали, и иронизировали слегка, а вот чего вызнать хотели до сих пор, убей Бог, не пойму.

Я не люблю

Фальши

Я не люблю

Нечистоплотных людей

Я не люблю

Лицемеров

Я не люблю

Хамства

Я не люблю

Предательства

Родные

И близкие

Считают меня

Шизофреником[176]

Но на пленуме нашего районного комитета партии сам тов. Демичев, кандидат в члены Политбюро, главный партийный идеолог, имевший мордато-безликую внешность и стойкую репутацию «мудака», торжественно объявил, говоря о «моей» выставке:

– У вас в районе, товарищи, была организована и вследствие отсутствия бдительности, разгильдяйства и прямого попустительства осуществлена злостная идеологическая диверсия!

Начальство институтское очень перепугалось, поскольку удар в основном по верхушке пришелся: мол, не лапу надо сосать, а бдеть непрестанно, и за стадом приглядывать, особенно за зеленым комсомолом, пастухи херовы. На тов. Пушкина просто жалко было смотреть: ходил, как в воду опущенный, все мужское величие свое растерял. Эдакая типичная иллюстрация из описания маргинального социума по Игнатьеву:

«Как-то ночью, в час разлада, испытывая приступ мизантропии и размышляя при этом о наиболее примитивных формах власти, я вдруг увидел древнюю обезьянью стаю: поодаль от самок резвились и играли молодые самцы, и у них добившийся успеха в схватке или в игре каждый раз «вставлял пистон» проигравшему, тем самым закрепляя складывающиеся различия в социальном статусе простейшей психосоматической реакцией».

Усвой еще:

Не белизна сакральных откровений тобою управляет,

А пагубность упущенных разбегов[177].

Впрочем, тов. Пушкин скоро пришел в норму и, потеряв интерес к искусству авангарда, сконцентрировался на научной деятельности и связанных с нею удовольствиях бытия. Сотрудников института партийные страсти волновали мало, а касались и того меньше. Приближалась зима, должны были распределять болгарские дубленки, поговаривали, но смутно, о пыжиковых шапках, и о выставке, и вообще о том, что надо любовь к искусству иметь, позабыли.

«Посещая места, где художники создают свои картины, ты, если не заплесневеешь, обязательно поймешь что-то очень важное для твоего быстрейшего превращения в настоящего Мастера… Ведь от каждого посещения места созидания живым художником его картин враз видишь и неосознанно убеждаешься в чем-то».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Глава 18. Второй русский сон

И приснился мне опять русский сон, такой же ясный, объемный и фактурный, как и другие мои русские сны. Прелесть русского сна в том и состоит, что все русское в нем непоправимо родное, знакомое и прекрасное.

Плодоностный август в разгаре, но на московских улицах пасмурно и дождливо. Ни тепла, ни холода – одна сырость. Я нахожусь в бюро Ханса-Петера Ризе, что в «иностранном доме» на Кутузовском проспекте. Сижу напротив него, пью немецкое пиво из жестяной банки и разглагольствую о прогрессе либерализма в эпоху перестройки. Ризе, как всегда погруженный в работу, рассеянно слушает. Периодически, извинившись, он выбегает из комнаты, смотреть какие-то бумаги, затем возвращается, говорит что-то незначащее и продолжает работать. Скушно.

– А давай-ка, поедем ко мне на дачу, – спонтанно предлагаю я, – будем развлекаться, заодно посмотришь подмосковную глубинку.

– Но это же на 42 километре по Казанке – запретная зона, мне дальше, чем 30 километров на машине не проехать. – отвечает Ризе как-бы между прочим. – Опять-таки КеГеБе.

– Кто сказал? – хорохорюсь я. – Перестройка у нас или нет? Да насрать на них всех! Мы – поверх барьеров.

Репортерское любопытство берет верх над рассудком и Ризе уже согласен на все. Мы загружаем внушительной багажник его «Мерседеса» пивом, водкой, диковиной басурманской снедью в пестрых банках и мчимся, бездумно болтая, по Рязанскому шоссе в направлении Люберец. Проскочив город агрессивных качков, постоянно дебоширивших в Москве,[178] мы уже было решили, что дело в шляпе. Но тут нас тормознул милицейский пост.

– Куда направляетесь? – уныло спросил Ризе милицейский лейтенант, в то время как сержант таращился на дипломатические номера нашей машины. – На дачу, – вмешался я, – трудящимся положено отдыхать. – Понятно, значит, будем протокол составлять. Или трудящиеся поедут назад? – сказал лейтенант, глядя не на нас, а куда-то в серую даль, где клубились дымы «перестройки». – Не надо протокола. – поспешно ответил Ризе, одаривая угрюмые физиономии милиционеров дружелюбной евроулыбкой. – До свидания.

И быстро развернувшись, мы покатили восвояси.

– Так я и знал, что ничего из этой затеи не выйдет, – сказал Ризе, когда мы вновь нарушили строгую конструктивистскую белизну его рабочего кабинета. Выпив вторую рюмку водки, он, как истинно русский человек, зажмурился, затем, присасывая ароматную мякоть, схрумкал соленый огурчик и отлакировав его пивом из банки.

– Как можно, – возмутился я, – так просто взять и отказаться от обретения радостей жизни? А поедем-ка на такси!

Ризе, размягший, по-видимому, от водки и моей пылкой активности со вздохом стал вызывать такси.

Скрипучая «Волга» с веселым шофером подкатила через несколько минут. Мы перегрузили в такси содержимое багажника «Мерседеса», одновременно осчастливив шофера парой банок пива. Ризе, нацепив на себя какую-то задрипанную куртку, забился в угол на заднем сидении, я уселся спереди, и мы, ощущая себя десантниками, прорывающимися на «Малую землю», покатили по наезженной дороге.

На сей раз все обошлось. Милицейский пост в нашу сторону даже не посмотрел, и через полтора часа мы без всяких приключений достигли желанного Ратово.

А вот и он – степенный дачный поселок под Москвой. Прямые аллеи с устремленными в бесконечность небесного купола стройными чешуйчатыми соснами, земляничная поляна, малинник, заросли рябины, пушистые шмели и покосившиеся заборы, ступеньки террасы и комнат убранство… И еще шершавое засохшее осиное гнездо под потолком – на дачной террасе, где маленький, сухонький, похожий на грача старичок-художник – Александр Лабас, пишет «романтический» портрет молодой черноволосой красавицы с пышной копной курчавых волос и сам радуется как ребенок. Рядом стоит его жена, старая женщина в фартуке, с кастрюлькой в руке и говорит ему, смешно коверкая слова: «Шура, это уже достаточно. Это – фее, иначе будешь ты портить».

Я объясняю Ризе: – Смотри, это Леони Найман! Она из ваших. Выпускница Баухауза. Приехала в начале 30-х годов в Советскую Россию, учиться основам безпредметности. Но жизнь – это всегда нечто конкретное. Слева Сталин, справа Гитлер. Какая уж тут беспредметность. Все высокое, чему в Баухаузе у Кандинского да Гроппиуса научилась, пошло забыть во имя банального выживания. Александр Аркадьевич – ее третий муж. Первый, с которым она еще в Германии разошлась, бежал от Гитлера в Палестину. Второй – с кем в Союз приехала, архитектор, тоже выпускник Баухауза, загремел в ГУЛАГ. Вышла замуж за Лабаса, а его объявили «формалистом» – поцапался кое с кем в молодости, в борьбе за правое дело, да и попал отстой. Всю жизнь мыкались да дрожали. Слава Богу, что целы остались.

Я представляю Ризе и Леони начинает говорить по-немецки.

– Какой изысканный старый немецкий язык, – умиляется Ризе. – Господи, вы единственная на свете живая выпускница Баухауза! А из мужчин здравствует только Макс Билль. Помните такого? Вам надо вновь обрести свою Германию!

– Ошень слявный немецкий мальчик, – говорит Леони Беновна, внимательно вглядываясь в лицо Ризе пронзительными темно-коричневыми глазами. – Я родом из Восточной Пруссии. Так что моей Германии не существует.

Ризе что-то говорит в ответ по-немецки. И незнакомые, царапающие слух слова, рассыпаются в мягких вечерних тенях.

Пронзительная прозрачность вечерних облаков – розовато-перистых ракушек с эмалевым отливом, дым костра, что создает уют, букет сирени в открытом окне…

И вот мы уже сидим с Ризе на лавке у стола, под раскидистой лапчатой елью, расслабленные и счастливые, пьем водку с пивом и как всегда беседуем ни о чем.

Появляется мой сосед, Валерий Силаевич, человек солидный, дородный и тактичный, становится у забора.

– Многое в нашем мире достойно эпитетов «великое», «доброе», «благородное», «прекрасное» — говорит он, обращаясь к нам, – однако все эти качества далеко не всегда содержат в себе хотя бы толику святости, ибо святое – выше любых определений.

Тут лицо его видоизменяется, приобретая выражение страдальческое и отстраненное.

Сумерки сгущаются, и в плотных мохнатых тенях крупная фигура Валерия Силаевича возвышается над гребнем забора, как изваяние. И он совсем был бы похож на громадный камень, если бы не массивная голова, которая чуть приметно поворачивалась вслед за перемещением наших рюмок и стаканов.

– Боль жизни всегда могущественней интереса к жизни, – продолжает он с задумчивым видом, – отчего религия всегда будет одолевать философию.

– Возможно, – вежливо отвечает ему Ханс-Петер, но по всему чувствуется, что он, как жизнелюбивый «телец» и упрямый агностик, с мнением этим не согласен.

И Валерий Силаевич видит это, отчего становится еще более задумчивым.

– Противоречие между общим законом и более развитыми конкретными отношениями пытаетесь разрешить вы не путем нахождения посредствующих звеньев, а путем прямого подведения конкретного под абстрактное и путем непосредственного приспособления конкретного к абстрактному, – произносит он с придыханием, пытливо всматриваясь в наши лица, как человек, взыскующий истины.

– Перед фактами исчезают все чудеса, – говорит Ханс-Петер, обращаясь при этом скорее ко мне, чем к стоящему у забора Валерию Силаевичу. – Но для вас это не существенно. Вы стремитесь всего достигнуть с помощью словесной фикции, путем изменения Vera rerum vocabula, т. е. истинного наименования вещей».

– Нет, нет, – начинает «закипать» Валерий Силаевич, – и, оторвавшись от забора, подходит к нам вплотную. – Перед нами, действительно, «спор о словах», но он, как подметил Маркс, является спором «о словах» потому, что реальные противоречия, не получившие реального разрешения, здесь пытаются разрешить с помощью фраз.

И он подсаживается к нам и тут же выпивает водки с пивом, потом выпивает еще раз и еще, и при этом болезненно морщится.

Мы с Хансом-Петером чокаемся и тоже выпиваем. Но тут счастливая расслабленность покидает его.

– Какая восхитительная диалектика! – иронически, с вызовом, произносит он. После чего, сделавшись угрюмым, дает тем самым понять, что устраняется от обсуждения вопроса.

Валерий же Силаевич, напротив, очень оживляется.

– Единственный правильный и полный метод философии, – радостно объявляет он, – есть метод диалектический. Диалектику я считаю единственно допустимой формой философствования. Но раз диалектика – истина, у нее не может не быть многочисленных врагов. Люди любят бороться с истиной, даже когда и чувствуют втайне ее силу и правду. И вот приходится констатировать: больше всего везло в истории философии не самой диалектике, а лишь ее названию. Всякому хочется быть диалектиком, но – увы! – это слишком дорогая и сложная игрушка, чтобы начать играться ею.

– Труден путь от амфибий к рептилиям, – отвечает ему на это Ханс-Петер, голосом художника Немухина.

Сам Немухин, каким-то образом тоже оказавшийся в нашей компании, согласно кивает головой и говорит:

– Это верно, но мы его пройдем. Вот почему для нас, русских, обнаружение абсолютного пространства и времени, ускользавших до сих пор в силу каких-то там «законов природы» от наблюдения, остается актуальнейшим вопросом! Но мы будем искать новые явления и ставить все новые и новые опыты в духе «experimentum crucis»[179]. И в конце-концов обнаружим то, что пока только предполагается существующим.

Немухин наливает себе стакан квасу. Мы чокаемся – уже все вместе, и выпиваем, чокаемся и выпиваем… И теперь каждый из нас, хоть и сидим мы рядом, ощущает только себя. Точнее себя как деталь пейзажа, себя как очищенную алкоголем до кристальной ясности заблудшую душу из абсолютного пространства и времени, как сгусток Вечности, что тугой капелькой смолы повис на переплете оконной рамы, еловой шишке, рукоятке садовой лопаты…

Вот так и застала нас ночь, и пришедший с нею вместе туман, что окутал забор, клумбу, деревья и кусты рыхлыми хлопьями белой ваты. И тогда почувствовали мы, что – пора! Надо возвращаться к себе, назад, восстанавливать объемное свое значение в пространстве, делить песочное время на прошлое, настоящее и будущее, совершать движения и деяния. И мы встали, и дружно пошли на Ратовское озеро – купаться.

Впереди двигался Пуся с фонариком в зубах, за ним Валерий Силаевич с посохом и я с полотенцами. За мной шел Немухин с бидоном кваса, Ханс-Петер с огромным зонтиком и сынок мой, Леня, который то и дело жалобно скулил: «Папа, папа, нельзя вам купаться, потонете».

Я Хансу-Петеру говорю:

– Слышишь, о чем ребенок хлопочет? Он хоть еще и мал, но мыслит логично. Ты в воду-то не лезь, ни к чему тебе это, заболеешь, не дай Бог. Мы с Валерием Николаевичем люди привычные, Немухин тоже. Он по ночам только и купается, чтобы воды не было видно. А тебе это зачем? Знаешь поговорку: «Что для русского хорошо, то немцу – смерть».

Но тот, не слушая моих увещеваний, раздевается и, сверкая в ночи белыми трусами, лезет в воду. А я себе думаю: «Вот напасть, утонет сдуру, жаль будет, симпатичный такой человек».

Валерий же Николаевич рядом стоит, по колено в воде, без трусов, но с посохом, а на голове у него рубашка, намотанная на манер тюрбана. И он витийствует, с подвыванием обращаясь не столько ко всем нам, сколько к туману да болотным огонькам на том берегу:

– Люди – враги того, в чем несведущи. Нести мудрость тем, кто ей чужд, значит порождать ненависть, вызывать злобу и разжигать смуту. Признает ли кто из вас, что посох Мусы обернулся змеей, что море расступилось, что рука оказалась белой, что женщина родила младенца без мужчины, что человек был брошен в огнь пылающий, который стал для него прохладой и отдохновением, а другой был мертв сто лет, а затем, воскрешенный увидел, что его еда и питье стоят нетронутые, ничуть не изменившись, что могила отверзлась, и из нее вышел оживший мертвец, что глину слепили, дунули в нее и она полетела, что луна раскололась, что пень пророс, что шакал заговорил, что вода потекла из пальцев и напоила жаждущих в пустыне, что многие насытились похлебкой из котелка размером с куропатку?

А Ханс-Петер, окрепнув духом и взбодрившись, возражать ему норовит сквозь туман:

– Я, – кричит он, отплевывая воду, – категорически утверждаю, что истинная диалектика всегда есть непосредственное знание, а человек – это всего лишь принцип, в котором мировой Разум достигает своего полного самосознания. Всякое противоречие в нашей жизни есть простая «хитрость», к которой прибегает идея, чтобы именно через преодоление этого противоречия достичь своей полноты…

– Вы превратно толкуете Гегеля! – негодует Валерий Силаевич, засевший теперь уже в прибрежных кустах, и в голосе его появляется выразительное подвывание. – Когда Гегель не впадает в крайности, он берет конкретную человеческую личность со всей серьезностью, ибо сознает, «что в каждом человеке есть свет и жизнь. Человек принадлежит свету, но свет не освещает его так, как он освещает темное тело, в котором лишь отражается чужое сияние. Здесь загорается его суть, и он сам есть это пламя!»

Но Ханс-Петер из воды свою линию гнет.

– Все это у вас идет от страха перед актом выбора. Но бездонность проблематики «человека» преодолена. И лучший пример тому – искусство. Именно здесь и был поставлен истинный «опыт креста»! Художник понял, что мировой Разум неуклонно прокладывает свой путь в истории, а человек познает этот путь. Это понимание дало ему чувство уверенности, возможность строить новый космический дом. Он победил подкладку цветного неба, сорвав ее, и в образовавшийся мешок вложил цвета и завязал узлом!

И ложится Ханс-Петер на воде крестом, что выходит у него очень ловко, почти как на картине Малевича: черная, с металлическим блеском плоскость воды, а в нее широкий белый крест вписан.

«Круто!» – мелькнула в голове моей восторженная мысль.

Но Немухин восторг мой притушил:

– Это все чисто немецкое умствование, а никакой не русский авангард. Вот возьмет сейчас и потонет.

– Плывите! – кричит Ханс-Петер. – Белая, свободная бездна, бесконечность перед вами.

– Кто любил и страдал, и надеялся, и не ведал покоя, тот знает, как греет лунный свет! – сменил тут пластинку Валерий Силаевич, явно расстроенный тем, что одиночество побеждено, и вопрос о человеке отодвинут в сторону.

– Nach ist und schwer zu fassen der Gott. Wo aber Gefahr ist, wächst Das Rettende auch[180]… — бодро отплевываясь, вторил ему Ханс-Петер из воды.

– Верно, – сказал мне Немухин. – Вот он уже и захлебывается. Слышишь, как странно булькает? Словно снова в муках рождения. Выходит, что ему туда дорога, а наши пути еще не определились.

«Потонет, – подумал я, напряженно вслушиваясь в звуки, доносившиеся со стороны озера, – прав Немухин. От ошалелости и обольщения прелестями русской души, непременно потонет. Вот ведь беда!»

Тут бесы, смущенные и побежденные постоянством и терпением, отступили. И святой Франциск в горении духа вышел из-за кустов и представился Анатолием Брусиловским, одетым в белый фрак, с тросточкой, но почему-то еще и с иконой «Утоли моя печали» на груди. Подступил ко мне Брусиловский и давай, вертя тросточкой, вопросики «на засыпку» задавать.

– А чего это, скажи пожалуйста, тут немец делает? Это же запретная русская зона. Нехорошо получается! А знаешь ли ты, что такое неуважение к святыням?

– «Анатолий, кончай фраериться» — отвечаю я ему хриплым тенорком Венечки Ерофеева. И вмиг исчез Брусиловский, словно его и не было.

А вместо него материализовался в Ратовском тумане Лев Кропивницкий с музейной витриною в форме русской печки, на верху которой жена его, Галина Давыдовна, царственно восседает. Молодая такая, на пышных щечках ямочки, и глаза из-под широких стекол очков поблескивают весело, даже задорно…

На печке указатель привинчен «Музей В.А. Тропинина и московских художников его времени», и в руках у Галины Давыдовны медная табличка, на которой выгравировано «Дар Ф.Е. Вишневского. Проверенно, мин нет».

– Иди скорее сюда, – приглашает Кропивницкий, – у меня в печке коньячок припасен, сейчас мы его оприходуем – для прояснения воображения. А что туман, это ж хорошо, перспектива, слава Богу, не нужна. Во всяком измерении и так слишком много печали. Но вот Игнатьева, прошу тебя, не зови, он же «Козерог», потому теснит меня, дабы свет весь, что во мне, взять.

– Иду, Лев Евгеньевич, иду, – отвечаю я ему, – вот только ботинки надену, без них неловко как-то, еще ногу наколешь.

А сам себе думаю: «Дался ему Игнатьев, и чего это он про него вдруг вспомнил?»

И смеялись надо мною все архонты эонов.

И тут смотрю – летит над озером, в тумане, Андрей Андреевич Игнатьев собственной персоной – в сутане, с тонзурой на голове и четками в руках. Это он благовествует он народным массам о чуде явления Фатимской Божьей Матери[181].

Но массы, они же русский народ, к католическим прелестям равнодушны. Не настолько они глупы, как иногда кажется. Понимают, что:

«Если кто-то намеревается нарушить границу сакральное/профанное, значит он собирается установить новую, но в другом месте и к своей выгоде».

Не богословский дискурс их горячо интересует, а невиданное доселе в «совке» массмедийное действо – выставка независимого искусства на открытом воздухе. По этому случаю они прибывает поодиночке, семьями, отрядами, группами, бригадами, ротами… в Измайловский парк.[182]

Если смотреть на них сверху, как я, то бросается в глаза их структурно-видовая неоднородность. Те люди, которые, отрядами, бригадами и ротами пришли – в основном крепкие молчаливые «дяди», залегают по обоим флангам, в маленьких рощицах, как-бы на отдых. Остальные представители «народной массы» бодро устремляются на холмы, где расставлены картины.

Здесь кипение страстей ощущается по высшему градусу. Вокруг да около картин откровенно веселится нахальная сиониствующая молодежь. Сами же художники смотрятся странно: кто почти что бешенным – как Немухин, кто словно в воду опущенным – как Рабин, а кто и вдрызг пьяным – как Тяпушкин. Просматривающаяся с высоты панорама выставки похожа на огромный развороченный муравейник.

Однако, несмотря на неимоверную толчею, озлобленности не ощущается. Напротив, все счастливы как никогда, и святую правду искусства радостно прославляют.

Одного никак не могу я понять: куда это Вася Ситников задевался?

– Где же Ситников, – спрашиваю я у Рабина – что-то картин его не видно?

– Кто ж его знает, – отвечает мне Оскар Рабин, но голосом поэта Игоря Холина, – может, вышел весь.

Он выпил водки.

И в пьяном виде

Лез целоваться

К соседке Лиде[183].

«Чего это он, – думаю, – несет такое? На нервной почве в помрачнение рассудка, что ли впал?» Пригляделся я к нему внимательней, а это и впрямь Игорь Холин стоит и фотоаппаратом куда-то целится.

– Ничего не пойму, – обращаюсь я уже к Холину, – Ситникова нигде нет, а Рабин говорит, что вышел весь.

– Не вышел еще, а пока только переехал, – отвечает мне Холин бесцветным голосом, – он теперь неподалеку от метро «Семеновская» живет, в девятиэтажке кирпичной, на последнем этаже. Я как раз к нему сейчас направляюсь, слух прошел, что он на выезд в Израиль заявление подал. Могу и тебя прихватить, если желаешь. Тут по прямой ветке совсем близко будет.

«Помнишь ли ты первое тебе сообщение о моем замысле уехать? Официальное лицо в своем служебном кабинете честно сказало мне, отослав секретаршу, что меня засадят в «Сычевку» – кирпичные бараки на острове среди необозримых болот Белоруссии. Это не входило в мои планы. Всесторонне перерасподумав, днями и ночами я взвешивал все-все в трех измерениях пространства плюс времени… Я не нравился администрации, хоть и платил за квартиру на год вперед. За свет и газ платил тоже вперед, я сам не пил и пьяных вообще не впускал и соседей не беспокоил. Я принимал даже подосланных сыщиков и соглядатаев наравне с иностранцами и учениками. Я был открыт как на ладони. Однако я был как бельмо в глазу для властей и однажды после Сандуновских бань вынул из почтового ящика израильский вызов от «двоюродного брата». Я хохотал до слез. Ведь я никого не просил о заграничном вызове! Но я понял – это намек, чтобы я убирался».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Я поехал к Ситникову, да так во сне вышло, что вовсе и не с Холиным, а с двумя его учениками, моими старыми приятелями – Колей Шведовым и Гогой Мелеги. По выходу из метро вытащил Гога «огнетушитель» портвейна. И стали они его со Шведовым пить: по очереди, из горла, давясь и отдуваясь. По всему чувствовалось, что им это противно и даже омерзительно.

Ощущение это замечательное сохранили они и в гостях у Васи, который нам вроде бы даже и обрадовался. Однако же был сам не свой. То все бегал по своим квадратным комнаткам, заставленным чемоданами, тюками и всякой рухлядью, нервничал, бормотал что-то невнятное, то пытался меня, Гогу и Шведова в разговор втянуть… Под конец, когда мы, так толком ничего и не сказав, стали откланиваться, вызвался он нас до лифта провожать.

Уходя, Шведов задержался на несколько минут, внимательно, с удивлением, как будто только сейчас очнулся, огляделся по сторонам. Затем негромко хмыкнув, точно догадавшись о чем-то тайном, неприятном и чудовищно странном, изрек, указуя почему-то пальцем на позолоченного деревянного ангела с обломанными крыльями, смирно лежащего в углу:

– Гумно и точило не будет питать их, и надежда на виноградный сок обманет их.[184]

И тут мы все вышли вон: сначала Гога, потом я, а за мной Вася. Последним оказался Шведов и когда он из квартиры наконец вышел, то за собой аккуратно дверь захлопнул.

Ситников, жизнерадостно улыбаясь и мурлыча себе что-то под нос, вызвал лифт, посмотрел вниз, в шахту, и тут вдруг застыл как вкопанный, словно его молнией огорошило. Напряженно, с каким-то особенным, новым интересом, всматриваясь в лицо Коли, он спросил его тихим голосом:

– Вы, что же это, Шведов, дверь захлопнули? А как же ключи?

– Какие ключи? – добродушно заулыбался хмельной Шведов. – У меня никаких ключей нет, я их вечно теряю. Но вы не волнуйтесь, это не беда, меня Татьяна впустит, для чего она курицей дома-то сидит!

– Срать я хотел на ваши ключи, Шведов, меня мои ключи интересуют! Я вас чего спрашиваю: где мои ключи?! Понятно? Как я без них, по-вашему, домой-то попаду, меня-то кто впустит?!

И Ситников с утробным урчанием, схватившись за голову, начал метаться по площадке.

– Откуда же я знал, Василий Яковлевич, что вы без ключей пошли. Откуда же мне было знать? Вы так бодро впереди нас на выход кинулись, я и не подумал. Это я не из озорства, а исключительно по стечению жизненных обстоятельств…

Но Ситников унылых Колиных оправданий слушать не желал. Махнув рукой, как бы говоря в сердцах: «А шли бы вы все!», кинулся он звонить к соседям. Мы же сели в лифт и благополучно спустились вниз.

Выйдя из подъезда, посмотрели мы наверх, туда, где были окна Васиной квартиры. И о чудо! – на железных перилах одного из балконов, напружинившись и собравшись в один комок, застыла, готовясь к отчаянному прыжку, фигура полуголого бородатого человека, в которой без труда признали мы Ситникова.

– Смертельный номер, – философски заметил Гога Милеги и, немного помолчав, добавил, – похоже, что разобьется.

– Посмотрим, – с осторожным оптимизмом, в глубине души надеясь на самое худшее, возразил ему Коля.

И в эту минуту Ситников прыгнул. Удачно приземлившись на своем балконе, он постоял секунду, затем взялся за перила, перегнулся, словно желая сказать нам что-то еще на прощанье, и смачно плюнул в нас с высоты девятого этажа.

– Обиделся учитель, – разочарованно сказал Шведов, и мы поплелись в сторону метро.

И пока мучительно долго, как это бывает во сне, тащился я по вечерней улице, все мелькало у меня перед глазами перекошенное от отчаяния лицо Васи со всклокоченной бородой и звучал в ушах его безумный вопль: «Ключи! Господи, где мои ключи?!»

Но сквозь эту пелену слышал я еще почему-то и другой, незнакомый вроде бы мне, но до боли родной голос – горячечный требовательный молитвенный шепот Василия Васильевича Розанова: «Не забудь, Господи, и подай. Подай еврею, подай еврею, – он творец, сотворил. Но потом подай и русскому. Господи: он нищ».

Поздравительная почтовая открытка, отправленная Васей Ситниковым Оскару Рабину по случаю наступающего нового 1966 года[185] 1965-XII-31, пятница:

Фспоминаю я Вас даже и без мыслей об нашем общем искусстве. А просто так. И фспоминаю очень часто. И при каждом воспоминании от фсего сердца хочетца Вам удачи в течении дней недель и месяцев, а вот в тыщу дивитьсот шестьдесят шестом молюсь Богу чтобы он удвоил Вам ету норму. И да будет Вам известно, что я пользуюсь на Него влиянием.

Целую Вас

Вася Ситников

Парижская элегия Эдуарда Лимонова «Баллада парка Лобо» 1981 года:

Пахнет бензином над бурой водой

Солнце за тучей сырой

Ботик моторный пропыхал «Жюстин»

В дождь. Неприятно один.

Бросил вдруг в Сену бутылку араб

Грек откусил свой кебаб

Слева француза целует француз

Каждый имеет свой вкус.

Ива. Каштан. Лавровишня и ель

Справа бродяга забившийся в щель

В тряпки. Гнездо из кусков одеял

Он гениально создал

Девушка с толстым хорошим бедром

Занята длинным хорошим письмом

В парк вдруг заходит печальный Никто

Член показать из пальто

Голубь увечный летает не злясь

Лапа отпала гноясь

Но ничего – проживет он и так

Скачет и жрет он маньяк

«Живы мы!» «Выжить!» – природа кричит

Каждый имеет уверенный вид

Даже волна весела и бодра

Форму имеет бедра

…

Если бы был авиатор мне друг

Он оказал бы ряд важных услуг

Так над Парижем из газовых струй

Он написал бы мне ХУЙ

…

Знаю я женщину – ей сорок пять

Ох как не хочет она увядать

Женщиной быть она хочет всегда

Нежною щелкой горда

Мне приходилось работать Христом

Инес одной Магдалиной притом

Каждую нужно ободрить поднять

Новое имя ей дать

Целая очередь бледных блудниц

Хуже чем в худшей из худших больниц

Мимо прошли. Я работал Христом

Жил этим тяжким трудом

В парке весь мир как бы в капле росы

Произошли у бродяги усы

Девушка с толстым и мягким бедром

Села с арабом вдвоем

Перестановкою света и туч

От Нотр-Дама протянут нам луч

Мы уцепились… И вот на пальто

Кончил за всех нас Никто…

Профетически-патриотическое стихотворение Всеволода Некрасова 1989 года:

Иллюстрации

Кот Пуся.

Дача.

Пес Жулик.

Поэт Всеволод Некрасов и художник Илья Кабаков.

Окно в квартире Васи Ситникова на Малой лубянке.

Художник Василий Яковлевич Ситников в своей мастерской

Ситников в процессе «оснежения» своей картины.

Художник Александр Харитонов.

Поэт-«лианозовец» Игорь Холин.

Художник Евгений Рухин.

«Дети андеграунда»: Михаил Гробман, Андрей Лозин и Эдуард Лимонов.

Художник Анатолий Брусиловский.

Художник-«лианозовец» Лев Кропивницкий.

Поэт-«лианозовец» Генрих Сапгир.

Художник Алексей Тяпушкин.

Художник-«лианозовец» Ольга Потапова.

Художник Анатолий Зверев.

Художник-«лианозовец» Оскар Рабин.

Художник Владимир Яковлев.

Владимир Немухин за работой над картиной.

Художник-«лианозовец» Валентина Кропивницкая.

Художник и поэт-«лианозовец» Евгений Кропивницкий.

Коллекционер искусства андеграунда Евгений Нутович.

Коллекционер Евгений Вишневский.

Коллекционер искусства русского авангарда и андеграунда Георгий Костаки.

Коллекционер искусства андеграунда Александр Глезер.

Коллекционер искусства андеграунда Альберт Русанов.

Московский мыслитель Андрей Игнатьев.

Журналист и арт-критик Ханс-Петер Ризе с «нимфой» Ратовского озера.

Коллекционер искусства андеграунда Леонид Талочкин.

Художник Эдуард Штейнберг.

Художник-«лианозовец» Владимир Немухин.

Художник Борух (Борис) Штейнберг.

Ханс-Петер Ризе и Эдуард Штейнберг.

Михаил Гробман в своей московской квартире.

Художник и религиозный мыслитель Михаил Шварцман.

Художник Борис Козлов.

Гражданская жена Лимонова Анна Моисеевна Рубинштейн.

Евгений Кропивницкий, Эдик Лимонов, Кира Сапгир (Гуревич) и Генрих Сапгир.

Елена Щапова, Эдик Лимонов, Аида Топешкина.

Писатель Эдик Лимонов.

Вася Ситников. Фотопортрет.

Поздравительная открытка Василия Ситникова, посланная Оскару Рабину по случаю Нового 1968 года.

Указатель имен, названий и сокращений

А

АКСАКОВЫ, братья Иван Сергеевич (1823-86) и Константин Сергеевич (1817-60), русские публицисты, историки, общественные деятели славянофильского направления.

АЛЕЙНИКОВ, Владимир Дмитриевич (род. 1946), писатель, переводчик и поэт-авангардист, представитель андеграунда.

АЛПАТОВ, Михаил Владимирович (190-1986), советский историк искусства, педагог, д. ч. АХ СССР.

АЛЬТМАН, Натан Исаевич (1889–1970), русский и советский художник. В 1928–1935 г. работал в Париже. Представитель русского и европейского авангарда первой половины XX в., впоследствии з. х. РСФСР.

АННЕНКОВ, Юрий Павлович (1889–1974), русский художник, представитель русского и европейского авангарда первой половины XX в. С 1924 г. в эмиграции, жил во Франции.

APATOH(Aragon), Луи (1897–1982), французский писатель. Как поэт начинал в кругу дадаистов и сюрреалистов. В 1927 вступил во Французскую коммунистическую партию, принял эстетику социалистического реализма. К концу жизни выступал за «открытый реализм». Его подстрекательская поэма «Красный фронт» (Front rouge, 1931) вызвала судебные преследования. Муж Эльзы Триоле.

АСЕЕВ, Николай Николаевич (1889–1963), русский и советский поэт, в молодости футурист, представитель русского авангарда первой половины XX в. Друг В. Маяковского.

АХМАДУЛИНА, Белла Ахатовна (1937–2010), поэтесса, представительница «либерального» крыла советского литературного истеблишмента.

АХРР затем АХР – Ассоциация художников революционной России (1922–1932), массовое художественное объединение, сыгравшее ключевую роль в формировании идеологии соцреализма. Вело непримиримую борьбу с художественным авангардом.

АХ СССР – Академия художеств СССР.

Б

БАКШЕЕВ, Василий Николаевич (1862–1958), русский художник, передвижник, впоследствии н. х. СССР, д. ч. АХ СССР.

БАУХАУЗ (Bauhaus) – Высшая школа строительства и художественного конструирования (Hochschule fur Bau ud Gestaltug), учебное заведение и архитектурно-художественное объединение в Германии. Основана в 1919 архитектором В. Гропиусом в Веймаре, в 1925 переведена в Дессау.

БАХ (Bach), Иоганн Себастьян (1685–1750), немецкий композитор, органист, клавесинист

БАХЧИНЯН, Вагрич (1941–2009), художник и литератор, представитель культуры андеграунда, с 1974 в эмиграции, живет в США.

БЕЛЫЙ, Андрей (псевд. Бориса Николаевича Бугаева) (1880–1934), русский писатель. Один из ведущих деятелей символизма.

БЕЛЮТИН, Элий Михайлович (1925–2012), художник-нонконформист, руководитель независимой художественной школы-студии в Москве.

БЕРДЯЕВ, Николай Александрович (1874–1948), русский философ-персоналист. В 1922 г. выслан большевиками из СССР, жил во Франции.

БИЛЛЬ, Макс (Bill) (1908–1994), немецкий художник-график и скульптор-авангардист, обучавшийся в Баухаузе (Bauhaus), создавал скульптуры, основанные на ленте Мебиуса.

БИЧЕР-СТОУ (Beecher-Stowe), Гарриет (1811–1896), американская писательница.

БЛАГОЙ, Дмитрий Дмитриевич (1893–1989), литературовед, ч.-к. АП СССР, апологет социалистического реализма, представитель консервативного советского истеблишмента.

БЛАГОЙ, Дмитрий Дмитриевич (1930–1986), пианист, музыковед, композитор, заслуженный артист РСФСР. Ученик А. Б. Гольденвейзера. Сын Д.Д. Благого.

БЛОК, Александр Александрович (1880–1921), русский поэт-символист.

БЛЮХЕР, Василий Константинович (1890–1938), Маршал Сов. Союза, знаменитый полководец Красной Армии, расстрелян как «враг народа».

БРАК (Braque), Жорж (1882–1963), французский художник-авангардист, один из представителей «кубизма».

БРИК (Каган), Лиля Юрьевна (1891–1978), российский литератор, сыгравшая заметную роль в истории русского авангарда и культуры андеграунда. Подруга В. Маяковского.

БОР, Нильс Хенрик Давид (1885–1962), датский физик, лауреат Нобелевской премии по физике (1922), один из создателей современной квантовой механики.

БОСХ (Boschs van Acken), Хиеронимус (ок. 1460–1516), нидерландский живописец, причудливо соединявший в своих работах черты средневековой фантастики и символизма с гротеском и социальной сатирой.

БРОДСКИЙ, Иосиф Александрович (1940–1996), поэт-авангардист, представитель литературного андеграунда. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1987). С 1972 г. в эмиграции, жил в США и Италии.

БРУСИЛОВ, Александр Владимирович (18853-1926), русский генерал, главнокомандующий Юго-Западным фронтом в 1-ю Мировую войну. Во время Гражданской войны в России воевал на стороне большевиков. С 1924 г. в эмиграции, жил во Франции.

БРУСИЛОВСКИЙ, Анатолий Рафаилович (род. 1932), художник-нонконформист.

БРЮСОВ Валерий Яковлевич (1873–1924), поэт и общественный деятель. Основоположник русского символизма. В последние годы жизни большевик.

БУБНОВ, Александр Павлович (1908–1964), советский художник, з. х. РСФСР, ч.-к. АХ СССР, представитель академического истеблишмента.

БУДЕННЫЙ, Семен Михайлович (1883–1973), Маршал СССР, знаменитый полководец Красной Армии.

«БУБНОВЫЙ ВАЛЕТ» – объединение московских художников-авангардистов (1910–1917).

БУЛАТОВ, Эрик Владимирович (род. 1933)? художник-нонконформист, один из создателей соцарта.

БУЛГАКОВ, Сергей Николаевич (1871–1944), священник русской православной церкви, религиозный философ, экономист, теолог. В 1922 г. выслан большевиками из СССР, жил во Франции.

БУНИН, Иван Алексеевич (1870–1953), русский поэт и писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1933). С 1920 г. в эмиграции, жил во Франции.

БУРЛЮК, Давид Давидович (1882–1967), русский художник и поэт-футурист, теоретик, представитель русского авангарда первой половины XX в. С 1920 г. в эмиграции, жил в Японии и США.

В

ВАН ГОГ (van Gogh), Винсент (1853–1890), голландский художник, родоначальник экспрессионизма.

ВАН ДЕЙК (Dyck van), Антонис (1599–1641), фламандский живописец. Работал также в Италии и Англии.

ВГИК – Всесоюзный государственный институт кинематографии.

ВЕЙСБЕРГ, Владимир Григорьевич (1924–1985), художник-нонконформист.

ВЕРМЕЕР Дельфтский (Vermeer), Ян (1632–1675), нидерландский художник, мастер бытовой живописи и жанрового портрета.

ВЕРНИ (Verni), Дина (род. 1919)? французская галеристка русского происхождения, выставляющая в частности искусство советских нонконформистов, жена и любимая модель А. Майля.

ВЕЧТОМОВ, Николай Евгеньевич (1923–2007), художник-нонконформист, представитель андеграунда.

ВИШНЕВСКИЙ, Феликс Евгеньевич (1902–1978), московский коллекционер, чье собрание картин и рисунков русских мастеров первой половины XIX в. легло в основу музея им. В.А. Тропинина в Москве. Арестовывался, провел 5 лет в ГУЛАГе.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ, Андрей Андреевич (1933–2010), поэт, представитель «либерального» крыла советского литературного истеблишмента.

ВХУТЕМАС-ВХУТЕИН – Высшие художественно-технические мастерские – Высший художественно-технический институт в Москве (1920–1930) – учебные заведения по подготовке художников-дизайнеров, в которых преподавали многие художники-авангардисты.

ВЯЗЕМСКИЙ, Петр Андреевич (1792–1878), русский поэт, друг Александра Пушкина.

Г

ГАБО, Наум (Неемия Абрамович Певзнер) (1890–1977), художник и скульптор-авангардист, с 1910 по 1914 г. учился и работал в Мюнхене, с 1921 г. в эмиграции. Брат Алексея и Антона Певзнера.

ГАБРИЧЕВСКИЙ, Александр Георгиевич (1891–1968), советский историк и теоретик пластических искусств, литературовед, переводчик.

ГАВРИЛОВА Татьяна Анатольевна (1939–2000), актриса театра и кино.

ГАГАРИН, Юрий Алексеевич (1934–1968), советский военный летчик, космонавт, первый человек, запущенный в открытый космос.

ГАРОДИ (Garaudy), Роже (1913–1979), французский эссеист, культуролог и философ-марксист. Исключен из ФКП в 1970 году.

ГЕГЕЛЬ (Hegel), Георг Вильгельм Фредерик (1770–1831), немецкий философ.

ГЕРАСИМОВ, Александр Михайлович (1881–1963), советский художник, н. х. СССР, д. ч. АХ СССР, партийный функционер в области искусства, организатор Союза советских художников, президент АХ СССР (1947–1957), непримиримый борец с авангардным искусством.

ГЕРАСИМОВ, Сергей Васильевич (1885–1964), советский художник, н. х. СССР, д. ч. АХ СССР, партийный функционер в области искусства.

ГЕРИНГ (Goring), Герман Вильгельм (1893–1946), политический, государственный и военный деятель нацистской Германии, рейхсминистр Имперского министерства авиации, рейхсмаршал. Приговором Нюрнбергского трибунала объявлен одним из главных военных преступников. Покончил жизнь самоубийством.

ГЁЛЬДЕРЛИН (Holderin), Фридрих (1770–1843), немецкий поэт-романтик.

ГЛЕЗЕР, Александр Давидович (род. 1934)? поэт, публицист, собиратель, галерист, общественный деятель, издатель. Создал музей искусства андеграунда, сначала во Франции (Монжерон), затем в США (Нью-Йорк). С 1975 г. в эмиграции, живет во Франции и США.

ГМИИ – Государственный музей изобразительных искусств.

ГОГОЛЬ, Николай Васильевич (1809–1852), писатель, основоположник русской классической литературы.

ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕР, Александр Борисович (1875–1961), русский пианист, композитор, основоположник советской школы фортепьянной музыки.

ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕР, Елена Ивановна (1912–1998), музыковед, жена А.Б. Гольденвейзера.

ГОРЬКИЙ, Максим (Пешков Алексей Максимович) (1868–1936), писатель, представитель русского «ницшеанства», впоследствии марксист. Вернувшись в конце 1920-х г. в СССР, стал активно пропагандировать «советский строй». Придумал понятие «социалистический реализм». Инициатор создания Союза писателей СССР. После смерти канонизирован и объявлен «основоположником советской литературы».

ГОРЧИЛИНА (Раубе-Горчилина), Мария (1900–1979), художница, представитель культуры андеграунда.

ГРАБАРЬ, Игорь Эммануилович (1871–1960), художник, ученый-реставратор, историк искусства, педагог, н.х. СССР, д.ч. АХ и АН СССР. Был членом объединений «Мир искусства» и «Союз русских художников». Исполнял обязанности директора Третьяковской галереи (до 1925 г.), Института имени В.И. Сурикова (1937–1943), Всероссийской Академии художеств (1943–194б), Института истории искусств АН СССР (с 1944).

ГРИБОЕДОВ, Александр Сергеевич (1795–1829), русский поэт и дипломат.

ГРОБМАН, Михаил Яковлевич (род. 1939), поэт и художник-нонконформист, представитель андеграунда. С 1971 г. в эмиграции, живет в Израиле.

ГТГ – Государственная Третьяковская галерея.

ГУБАНОВ, Леонид Георгиевич (1946–1983), поэт-авангардист, представитель андеграунда.

ГУЛАГ – главное управление лагерей, репрессивная управленческая структура в сталинских органах безопасности, отвечавшая за деятельность концентрационных лагерей.

ГУМИЛЕВ Николай Степанович (1886–1921), русский поэт один из ведущих представителей акмеизма. Расстрелян большевиками как участник контрреволюционного заговора.

ГЮГО (Hugo), Виктор Мари (1802–1885), французский поэт, писатель, общественный деятель.

Д

ДАЛИ (Dali), Сальвадор (1904–1989), испанский художник-сюрреалист.

ДАНИЛЕВСКИЙ, Григорий Петрович (1829–1890), писатель, автор исторических романов и антисемитских памфлетов.

ДАНИЛЕВСКИЙ, Николай Яковлевич (1822–1885), публицист и социолог, идеолог «панславизма». В сочинении «Россия и Европа» (1868) выдвинул теорию обособленных культурно-исторических типов (цивилизаций), развивающихся подобно биологическим организмам. Качественно новым считал «славянский тип».

ДЕГА (Райчек), Ирина Петровна (1907–1986), русская балерина, представитель русского и европейского авангарда первой половины XX в. Вторая жена Натана Альтмана.

ДЕ САНТИС (De Santis), Джузеппе (1917–1993), итальянский кинорежиссер, коммунист, один из основателей «неореализма».

ДЕЛОНЕ, Вадим Николаевич (1947–1983), поэт, представитель андеграунда, активный диссидент, был осужден «за антисоветскую пропаганду» и несколько лет провел в лагерях. С 1975 г. в эмиграции. Жил во Франции.

ДЕМИЧЕВ, Петр Нилович (1918–2010), советский партийный деятель, секретарь ЦК КПСС по вопросам идеологии, министр культуры СССР, кандидат в члены Политбюро.

ДЕРЖАВИН, Гаврила Романович (1743–1816), русский поэт. Представитель классицизма.

ДЕРЕН (Derain), Андре (1880–1954), французский художник. Пейзажи в духе фовизма и раннего кубизма.

ДЗЕРЖИНСКИЙ, Феликс Эдмундович (1877–1926), видный деятель большевистской партии, соратник Ленина и Сталина, организатор и глава органов безопасности (ВЧК/ОГПУ).

ДОДЖ (Dodge), Нортон Т. (1927–2011), американский социолог, автор известной в научных кругах монографии о роли женщины в советской системе, коллекционер искусства андеграунда, собравший наиболее крупную в мире коллекцию советских нонконформистов. С 1955 по 1977 неоднократно посещал СССР.

ДОСТОЕВСКИЙ, Федор Михайлович (1821–1881), писатель, религиозный мыслитель и публицист.

ДРЕВИН, Александр Давидович (1889–1938), русский и советский художник, представитель русского авангарда первой половины XX в. Муж Надежды Удальцовой. Был репрессирован и погиб в ГУЛАГе.

ДРЕВИН, Андрей Александрович (1921–1990), советский скульптор, сын Александра Древина и Надежды Удальцовой.

ДРИЗ, Овсей Овсеевич (1908–1971), еврейский поэт, писавший на идише. Широко известны его детские стихи в переводах Г. Сапгира.

ДУНКАН (Duncan), Айседора (1878–1927) – американская танцовщица, одна из основоположниц школы танца модерн. В 1921–1924 г. жила в СССР. Была женой Сергея Есенина.

ДЯГИЛЕВ, Сергей Павлович (1872–1929), театральный и художественный деятель, организатор «Русских сезонов» в Париже (с 1907), пропагандировавших на Западе достижения русского искусства, создатель труппы «Русский балет Сергея Дягилева» (1911–1929). После Революции эмигрировал.

Д. ч. – действительный член.

Е

ЕВТУШЕНКО, Евгений Александрович (род. 1933), советский поэт, представитель «либерального» крыла советского литературного истеблишмента.

ЕЖОВ, Николай Иванович (1894–1939?), нарком внутренних дел СССР (1936–1938), с именем которого связан период большевистских репрессий, т. н. «ежовщина». Расстрелян по приказу Сталина.

ЕРМОЛАЕВА, Вера Михайловна (1893–1938), русская и советская художница, ученица и секретарь К. Малевича, представитель русского авангарда первой половины XX в. Была репрессирована и погибла в советском концентрационном лагере.

ЕРОФЕЕВ, Венедикт Васильевич (1938–1990), писатель-нонконформист, представитель андеграунда.

ЕСЕНИН, Сергей Александрович (1895–1925), русский поэт-имажинист. Покончил жизнь самоубийством.

ЕФАНОВ, Василий Прокофьевич (1900–1978), советский художник, н. х. СССР, д. ч. АХ СССР, партийный функционер в области искусства.

Ж

ЖДАНОВ, Андрей Александрович (1896–1948), советский государственный и партийный деятель, ближайший соратник Сталина, с 1948 г. главный партийный идеолог, организатор репрессивных компаний против творческой интеллигенции, т. н. «ждановщина».

ЖЕГИН (Шехтель), Лев Федорович (1892–1969), советский художник, представитель русского авангарда первой половины XX в., сын знаменитого архитектора Федора Шехтеля.

ЖЕМЧУЖИНА, Полина Семеновна (1897–1970), советский партийный и государственный деятель, жена В. Молотова.

ЖИД (Gide), Андре (1869–1951), французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1947).

ЖИХАРЕВ, Степан Петрович (1788–1860), русский писатель. Автор литературно обработанных дневников «Записки современника» (1853-55), «Воспоминания старого театрала» (1854).

ЖУКОВ, Георгий Константинович (1896–1974), Маршал Сов. Союза, четырежды Герой Сов. Союза, после войны отстранен Сталиным от верховного руководства вооруженными силами страны.

3

ЗВЕРЕВ, Анатолий Тимофеевич (1931–1986), художник-нонконформист, представитель андеграунда.

ЗЕФИРОВ, Константин Клавдианович (1879–1960), русский и советский художник, представитель русского авангарда первой половины XX в. В 1906–1909 гг. учился в Мюнхене в студии Ш. Холлоши. Один из основателей общества «Маковец».

3. д. и. – заслуженный деятель искусств.

3. х. – заслуженный художник.

И

ИГНАТЬЕВ (лит. псевд. Гладыш), Андрей Андреевич (род. 1942), социолог и религиозный мыслитель, автор книги: «Структуры Лабиринта». – М., 1994.

ИВАНОВ, Вячеслав Иванович (1866–1949), русский поэт-символист. С 1924 г. в эмиграции, жил в Италии.

ИОГАНСОН, Борис Владимирович (1893–1973), советский художник, н. х. СССР, д. ч. АХ СССР, партийный функционер в области искусства.

ИОДКОВСКИЙ, Эдуард (Эдмунд) Феликсович (19321994), поэт-песенник, журналист, представитель андеграунда.

ИСКАНДЕР, Фазиль Абдулович (род. 1929), писатель, представитель «либерального» крыла советского литературного истеблишмента.

К

КАБАКОВ, Илья Иосифович (род. 1933), художник-нонконформист, представитель андеграунда.

КАГАНОВИЧ, Лазарь Моисеевич (1893–1991), советский государственный и партийный деятель, соратник Сталина.

КАНДИНСКИЙ, Василий Васильевич (1866–1944), русский и немецкий художник, представитель русского и европейского авангарда первой половины XX в. Один из основоположников абстрактного искусства. С 1897 по 1914 гг. Учился и работал в Германии, где был одним из создателей художественного объединения «Синий всадник». С 1921 г. в эмиграции, жил в Германии, затем во Франции.

КАПЛЕР, Александр Яковлевич (1904–1979), советский кинодраматург, первый муж дочери Сталина Светланы. Арестовывался, провел 5 лет в ГУЛАГе.

КАРАВАДЖО (Caravaggio), Микеланджело Меризи да, (1573–1610), итальянский художник.

КАРУЗО (Caruso), Энрико (1873–1921), выдающийся итальянский певец.

КАСТРО (Castro) Фидель Кастро Рус (род. 1926), кубинский диктатор. Председатель Государственного совета и Совета министров Кубы с 1976. Генеральный секретарь коммунистической партии Кубы.

КАТАЕВ, Валентин Петрович (1897–1986), писатель, представитель «либерального» крыла литературного официоза.

КАЦМАН, Евгений Александрович (1890–1876), советский художник, н. х. РСФСР, ч.-к. АХ СССР, член-учредитель АХРР, непримиримый борец с формализмом в искусстве.

КИБИРОВ (Запоев), Тимур Юрьевич (род. 1955)? Русский поэт, представитель постмодернизма.

КИРСАНОВ, Семен Исаакович (1906–1972), советский поэт, друг Владимира Маяковского, представитель русского авангарда первой половины XX в., а впоследствии «либерального» крыла литературного официоза.

КЛЮН (Клюнков), Иван Васильевич (1873–1943), русский и советский художник, теоретик искусства, представитель русского авангарда первой половины XX в. Развивал идею беспредметной картины как чистого художественного эксперимента, а не технического «проекта».

КОЗЛОВ, Алексей Никифорович (1925–1977), советский художник близкий к андеграунду.

КОЗЛОВ, Борис Николаевич (1937–1999)? поэт и художник-нонконформист, представитель андеграунда.

КОЛОДЗЕЙ, Татьяна (род. 1943)? историк искусства, коллекционер Второго русского авангарда, представитель культуры андеграунда, с 1988 живет в США.

КОЛУМБ (Colombo) Христофор (1451–1506), мореплаватель, первооткрыватель Америки.

КОЛЬЦОВ (Фридлянд), Михаил (1898–1942), писатель, партийный журналист, расстрелян по приказу Сталина.

КОНЕВ, Иван Степанович (1897–1973), советский полководец, Маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза.

КОРОВИН, Константин Алексеевич (1861–1939), русский художник-постимпрессионист, педагог. С 1923 г. в эмиграции, жил во Франции.

КОСТАКИ (Kostakis), Георгий Дионисович (1913–1990), московский коллекционер, покровитель художественного андеграунда. Собрал знаменитую коллекцию русского авангарда. С 1978 г. в эмиграции, жил в Греции.

КОСЫГИН, Алексей Николаевич (1904-80), советский политический деятель, член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС в 1948-52 и в 1960-80. В 1964-80 председатель совета министров СССР.

КРАМСКОЙ, Иван Николаевич (1837–1897), русский художник-передвижник, прославился своими портретами выдающихся деятелей русской культуры XIX в.

КРАСОВИЦКИЙ, Станислав Яковлевич (Род. 1938), поэт-андеграунда, религиозный мыслитель, православный священник. В 1970-1980-е годы редактор самиздатского православного журнала «Фордевинд». В 1989 году эмигрировал. 1990 году в Нью-Йорке был рукоположён в сан священника митрополитом западной РПЦ (РПЦЗ) Виталием (Устиновым). В 1990-е годы вернулся в Россию. Не принял курса РПЦЗ на примирение с Русской православной церковью.

КРОПИВНИЦКАЯ, Валентина Евгеньевна (1924–2008), художница-нонконформистка, представитель андеграунда. Дочь Евгения Кропивницкого и Ольги Потаповой, жена Оскара Рабина. С 1978 г. в эмиграции, живет во Франции. Кропивницкая, Галина (род. 1929), историк искусства, организатор и бессменный директор музея В.А. Тропинина в Москве, жена Льва Кропивницкого.

КРОПИВНИЦКИЙ, Евгений Леонидович (1911–1979), поэт и художник-нонконформист, представитель андеграунда.

КРОПИВНИЦКИЙ, Лев Евгеньевич (1922–1994), поэт и художник-нонконформист, представитель андеграунда. Арестовывался, провел 10 лет в ГУЛАГе. Сын Евгения Кропивницкого и Ольги Потаповой.

КРОПОТКИН, Петр Алексеевич (1842–1921), князь, российский революционер, теоретик анархизма, географ и геолог.

КРУЧЕНЫХ, Алексей Елисеевич (1886–1968), русский поэт и художник, представитель русского авангарда первой половины XX в.

КУДРЯШОВ, Иван Алексеевич (1896–1972), советский художник, ученик Казимира Малевича, один из создателей геометризма, представитель русского авангарда первой половины XX в.

КУЗНЕЦОВ, Павел Варфоломеевич (1878–1968), русский и советский художник, педагог. Был членом объединений «Мир искусства», «Союз русских художников», «Четыре искусства», впоследствии з. д. и. РСФСР.

КУСТОДИЕВ, Борис Михайлович (1878–1927), русский художник. Член объединений «Мир искусства», «Союз русских художников».

КЮХЕЛЬБЕКЕР, Вильгельм Карлович (1797–1846), русский поэт-декабрист, друг Александра Пушкина, умер в ссылке в Сибири.

Л

ЛЕВИНА-РОЗЕНГОЛЬЦ, Ева Павловна (1898–1975), советский художник, была репрессирована и с 12949 по 1956 г. находилась в ГУЛАГе.

ЛАБАС, Александр Аркадьевич (1900–1983), советский художник, член-учредитель группы ОСТ. Представитель русского авангарда первой половины XX в., впоследствии з.х. РСФСР.

ЛАБАС, Юлий Александрович (1933–2008), биофизик, общественный деятель, сын Александра Лабаса.

ЛАЗАРЕВ, Виктор Никитич (1897–1976), историк искусства, педагог, чл.-к. АХ СССР.

ЛАЗАРУС (Lazarus), Эмма (1849–1887), американская поэтесса.

ЛАРИОНОВ, Михаил Федорович (1881–1964), русский художник. Представитель русского авангарда первой половины XX в. С 1914 г. жил во Франции.

ЛЕ КОРБЮЗЬЕ (Le Korbusier), наст, имя Жаннере Шарль Эдуард (1887–1965), французский инженер, теоретик современной архетектуры и художник. Крупнейший представитель искусства авангарда XX в. В конце 1920-х годов построил в Москве несколько оригинальных зданий.

ЛЕВИТАН, Исаак Ильич (1860–1900), русский художник-пейзажист, передвижник. С1897 года принимал также участие в выставочной деятельности Мюнхенского «Сцессиона».

ЛЕЖЕ (Leger), Фернан (1881–1955), французский живописец, скульптор, график, керамист и декоратор. Авангардист, поборник т. н. «эстетики машинных форм» и «механического искусства».

ЛЕН, Слава (Епишин, Владислав Константинович) (род. 1940), поэт-авангардист, представитель андеграунда.

ЛЕНИН (УЛЬЯНОВ), Владимир Ильич (1970–1924), русский философ-марксист. Развил и применил на практике теорию пролетарской революции Карла Маркса. Один из идейных вдохновителей Революции и Гражданской войны. Основатель СССР. После смерти был объявлен Вождем мирового пролетариата, мифологизирован, канонизирован и мумифицирован.

ЛЕНТУЛОВ, Аристарх Васильевич (1882–1943), русский и советский художник, педагог член-учредитель группы «Бубновый валет». Представитель русского авангарда первой половины XX в., впоследствии член АХРР.

ЛЕОНЬТЬЕВ, Константин Николаевич (1831–1891), религиозный философ, публицист, крайний реакционер.

ЛЕССИГ, Всеволод Михайлович (1938–1985), поэт и журналист близкий к андеграунду.

ЛИМОНОВ (Савенко), Эдуард Вениаминович (19432020), писатель и поэт-авангардист, представитель андеграунда. С 1978 и по 1990 год в эмиграции, жил в США и во Франции.

ЛИСИЦКИЙ, Эль (Лазарь Маркович) (1890–1941), русский и советский художник, сподвижник Ка-зимира Малевича. С 1921 по 1925 работал в Германии. Представитель русского и европейского авангарда первой половины XX в.

ЛОЗБЕКОВ, Георгий Сергеевич (1914–1989?), художник, представитель культуры андеграунда.

ЛОЗИН, Андрей Николаевич (род. 1947), художник-реставратор, представитель андеграунда. С 1975 г. в эмиграции, живет в Австрии.

ЛОМОНОСОВ, Михаил Васильевич (1711–1765), выдающийся ученый, поэт и теоретик литературы.

ЛОСЕВ, Алексей Федорович (1893–1988), русский философ, ученый. Арестовывался, провел 3 года в ГУЛАГе.

ЛУИ, Виктор (Виталий Евгеньевич) (1928–1992), журналист. Родился в Москве. Арестовывался, провел 9 лет в ГУЛАГе. Активно поддерживал художников андеграунда.

ЛУНАЧАРСКИЙ, Анатолий Васильевич (1875–1933), политический деятель, писатель, академик АН СССР. С 1917 нарком просвещения. С 1929 председатель Ученого комитета при ЦИК СССР. В 1933 полпред в Испании. Труды по истории общественной мысли, проблемам культуры, литературно-критические работы. Пьесы.

ЛУЧИШКИН, Сергей Алексеевич (1892–1989), советский художник, театральный режиссер, член группы ОСТ, представитель русского авангарда первой половины XX в.

М

МАЙМОНИД (Моше бен Маймой) (1135–1204), еврейский философ-талмудист, врач и систематизатор еврейского Закона.

МАЙОЛЬ (Maillol) (1861–1944), французский скульптор.

МАЛЕВИЧ, Казимир Северинович (1878–1935), русский и советский художник, теоретик искусства, педагог, один из основоположников абстрактного искусства, представитель русского авангарда первой половины XX в.

МАМЛЕЕВ, Юрий Витальевич (род. 1931, Москва), писатель-нонконформист, представитель андеграунда. С 1983 по 1992 в эмиграции, жил в США и во Франции.

МАНДЕЛЬШТАМ, Надежда Яковлевна (1899–1980), писательница, диссидент, жена поэта Осипа Мандельштама.

МАНДЕЛЬШТАМ, Осип Эмильевич (1891–1938?), поэт, в молодости акмеист, был репрессирован и погиб в советском концлагере.

МАРИН, Николай (Уральский Марк Леонович) (род. 1948), поэт, представитель андеграунда.

МАРИНЕТТИ (Marinetti) Филиппо Томмазо (18761944), итальянский авангардист, теоретик футуризма, впоследствии активный сторонник итальянского фашизма.

МАРКС (Marx), Карл (1818–1883), немецкий философ, социолог, экономист, основоположник «марксизма».

МАЯКОВСКИЙ, Владимир Владимирович (1893–1930), русский и советский поэт и художник, представитель русского авангарда первой половины XX в. Покончил жизнь самоубийством, был канонизирован, объявлен основоположником советской литературы.

МЕЙЕРХОЛЬД, Всевлод Эмильевич (1874–1940), актер и режиссер, теоретик и реформатор театра, представитель русского авангарда первой половины XX в. Был репрессирован и убит в тюрьме.

МЕНЬ, Александр Владимирович, протоирей (19351990), священник русской православной церкви, выдающийся богослов, христианский просветитель и общественный деятель. Убит.

МЕРЕЖКОВСКИЙ, Дмитрий Сергеевич (1866–1941), писатель и религиозный мыслитель. С 1922 г. в эмиграции, жил во Франции.

МЕСТР (Maistre), Жозеф Мари де (1753–1821), французский философ, монархист, сторонник ре-лигиозного провиденциализма.

МЕТЕРЛИНК (Maeterlinck), Морис (1862–1949), бельгийский поэт-символист, драматург, лауреат Нобелевской премии (1911).

МЕТНЕР, Николай Карлович (1879/80-1951), русский композитор и пианист. С 1921 в эмиграции, жил в основном в Великобритании). Создатель жанра фортепьянной сказки.

МЕЛЕГИ, Георгий (Гоги) Львович, (1945–2009), театральный художник, представитель культуры андеграунда.

МИТУРИЧ, Петр Васильевич (1887–1956), русский и советский художник, теоретик искусства, представитель русского авангарда первой половины XX в.

МИХОЭЛС (Вовси), Соломон Михайлович (1890–1948), еврейский советский актер, народный артист СССР, театральный режиссер и педагог, руководитель Государственного еврейского театра (ГОСЕТ) в Москве. Убит агентами МГБ в начале антисемитской кампании «борьбы с космополитами».

МОДИЛЬЯНИ (Modigliani), Амедео (1884–1920), итальянский художник-авангардист.

МОЛОТОВ, Вячеслав Михайлович (1890–1986), советский государственный и партийный деятель, соратник Сталина. Молоденкова Аида – см. Топешкина.

МОНДРИАН (Mondrian), Пит (11872-1944), голландский художник, авангардист, один из основоположников абстрактной живописи.

МОНТЕНЬ (Montaigne, Michel Eyquem de) (1533–1592), французский писатель и философ.

МОПАССАН (Maupassant) Ги де (1850-93), французский писатель.

МОРИАК (Mauriac), Франсуа (1885–1970), французский романист, лауреат Нобелевской премии по литературе (1952).

МОРОЗ, Владимир Алексеевич (род. 1929), известный московский коллекционер авангардного искусства, представитель культуры андеграунда, «опекун» Василия Ситникова. В 1974 был приговорен к 6 годам лишения свободы «за распространении произведений, порочащих общественный и государственный строй».

МОРОЗОВ, Павлик (Павел) (1918–1932), советский пионер, якобы убитый кулаками. Канонизирован как бескомпромиссный борец за советскую власть.

МОРОЗОВ, Иван Абрамович (1871–1921), российский предприниматель, собиратель западноевропейской и русской живописи. С 1919 г. в эмиграции.

МОСХ – Московское отделение Союза художников СССР, официальная организация, находившаяся под контролем партийных и советских властей, проводила политику непримиримой борьбы с художниками-нонконформистами.

МОЦАРТ (Mozart), Вольфганг Амадей (1756-91), австрийский композитор.

МУЖВЗ – Московское училище живописи, ваяния и зодчества (1865–1918), из которого вышли многие выдающиеся русские художники и скульптуры.

МЯСНИКОВ, Александр Леонидович (1886–1965), врач-терапевт, д. ч. Академии медицинских наук СССР, лауреат международной премии «Золотой стетоскоп» (1964), коллекционер авангардного искусства.

Н

НАЙМАН (Neimann), Леония (1903–1999), переводчица, выпускница Баухауса, жена Александра Лабаса.

Н.х. – народный художник.

НЕИЗВЕСТНЫЙ, Эрнст Иосифович (род. 1925), художник и скульптор-нонконформист. С 1976 г. в эмиграции, жил в США.

НЕСМЕЯНОВ, Александр Николаевич (1899–1980), советский химик-органик, д. ч. и Президент (1950–1961) АН СССР, дважды Герой Соц. Труда. Под его руководством в СССК было разработано производство искусственной черной икры.

НЕКРАСОВ, Алексей Иванович (1885–1950), специалист в области древнерусского искусства и архитектуры, автор многих научных трудов и книг. Профессор Института философии, литературы, истории (ИФЛИ), заведовал кафедрой искусствознания во Всесоюзном государственном институте кинематографии, на историческом факультете МГУ. Арестовывался, провел 11 лет в ГУЛАГе.

НЕКРАСОВ, Сева (Всеволод Николаевич) (1934–2009), поэт-авангардист, представитель андеграунда.

НЕКРАСОВ, Николай Алексеевич (1881–1878), русский поэт, обличитель социальных пороков своего времени.

НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО, Владимир Иванович (1858–1943), режиссер театральный критик, драматург и педагог. Вместе с Константином Станиславским основал Московский художественный театр.

НИЦШЕ, Фридрих (1844–1900), немецкий философ, представитель «философии жизни».

НУТОВИЧ, Евгений Михайлович (род. 1934), московский коллекционер, представитель андеграунда, один из первых собирателей искусства художников-нонконформистов.

О

ОДОЕВСКИЙ, Александр Иванович (1802–1839), князь, русский поэт-декабрист, участник восстания на Сенатской пл. Приговорен к 8 годам каторги, отбывал в Нерчинских рудниках, с 1837 рядовой на Кавказе.

ОЛИМПОВ (Фофанов), Константин Константиноич (1889–1940), русский поэт эго-футурист. Сын известного поэта К.М. Фофанова. В 1930 г. был арестован по делу об «антисоветской группировке среди части богемствующих писателей г. Ленинграда» и в 1931 г. осужден на три года. Затем осужден повторно по делу «антисоветской нелегальной группы литераторов «Север» на 10 лет. В 1938 г. освобожден и сослан на проживание в Омск, где вскоре умер..

ОРТЕГА-И-ГАССЕТ (Ortega у Gasset), Джозе (18831955), испанский философ, писатель и теоретик современного искусства.

П

ПАСКАЛЬ (Paskal), Блэз (Blaise) (1623–1662), французский религиозный философ, писатель и ученый.

ПАСТЕРНАК, Борис Леонидович (1890–1970), поэт и прозаик, представитель русского авангарда первой половины XX в., лауреат Нобелевской премии (1969) по литературе, от которой советскими властями принужден был отказаться.

ПАУНД (Pound) Эзра Лумис (1885–1972), американский поэт-авангардист. В 1924–1945 жил в Италии. Открыто заявлял себя сторонником итальянского фашизма.

ПЕВЗНЕР, Алексей Борисович (1892–1980?), младший брат Антона Певзнера и Наума Габо.

ПЕВЗНЕР, Антон Абрамович (1884–1962), русский и французский художник и скульптор-авангардист, с 1911 по 1914 г. работал в Париже, с 1921 г. в эмиграции. Старший брат Наума Габо.

ПЕРУЦКИЙ, Михаил Семенович (1892–1959), советский художник и педагог.

ПЕСТЕЛЬ, Вера Ефремовна (1887–1952), художник, педагог. Выдвинула тезис о гармонии как средстве устранения противоречий между ребёнком и миром; задача педагога – дать возможность выявиться способности ребёнка к самовыражению. Эти идеи нашли отражение в программе по изобразительному искусству для школ I и II ступени (1925-26), в основу которой было положено «искусство самого ребёнка».

ПИКАССО (Picasso) (собственно Руис – Ruiz) Пабло (1881–1973), испанский и французский художник. Крупнейший представитель искусства авангарда XX в.

ПИНСКИЙ, Леонид Ефимович (1906–1984), ученый-литературовед, крупный знаток европейской литературы эпохи Возрождения, собиратель искусства нонконформистов. Провел 6 лет в ГУЛАГ’е.

ПОПОВА, Любовь Сергеевна (1893–1924), русская художница. Представитель русского авангарда первой половины XX в.

ПОТАПОВА, Ольга Ананьевна (1917–1971), художница-нонконформист, представитель андеграунда жена Евгения Кропивницкого, мать Валентины Кропивницкой и Льва Кропивницкого.

ПОЛЛОК (Pollock), Джексон, (1912–1956), американский художник, представитель абстрактного экспрессионизма.

ПРОКЛ (ок. 410–485), греческий философ-неоплатоник.

ПРУТКОВ, Козьма – коллективный псевдоним, под которым выступали в 50-60-е гг. XIX в. поэты А.К. Толстой и его двоюродные братья – Алексей и Владимир Жемчужниковы.

ПУНИ, Иван Альбертович (1894–1956), русский художник. Представитель русского авангарда первой половины XX в. С 1920 г. в эмиграции, жил в Германии и Франции.

ПУШКИН, Александр Сергеевич (1799–1837), русский поэт и писатель.

Р

РАБИН, Оскар Яковлевич (род. 1928, Москва), художник-нонконформист, представитель андеграунда. С 1978 г. в эмиграции, живет в Париже.

РАДИЩЕВ, Александр Николаевич (1749–1802), писатель-демократ, дал резкую критику самодержавия и крепостничества с позиции идей эпохи Просвещения. По приказу Императрицы Екатерины Великой был сослан в Сибирь. По возвращению из ссылки в царствование Императора Александра I продолжал «диссидентскую» деятельность, за что был подвергнут остракизму со стороны властей. Покончил жизнь самоубийством.

РЕДЬКО, Климент Николаевич (1897–1956), русский художник, представитель русского и европейского авангарда первой половины XX в. С 1927 по 1935 г. работал во Франции.

РЕМИЗОВ, Алексей Михайлович (1887–1957), русский писатель, каллиграф, представитель русского авангарда первой половины XX в. С 1922 г. в эмиграции, жил во Франции.

РЕНУАР (Renoir), Пьер Огюст (1841–1919), французский художник-импрессионист.

РЕПИН, Илья Ефимович (1844–1930), русский художник, передвижник. С 1917 г. в эмиграции, жил в Финляндии. Советской пропагандой творчество Репина было объявлено эталоном живописного мастерства.

РИЗЕ (Riese), Ханс-Петер (род. 1941)? немецкий журналист, арт-критик, собиратель авангардного искусства, в том числе работ российских нонконформистов.

РИХТЕР, Святослав Теофилович (1915–1997), советский пианист, народный артист СССР, коллекционер.

РОДЧЕНКО, Александр Михайлович (1891–1956) советский художник, представитель русского авангарда первой половины XX в.

РОЗАНОВ, Василий Васильевич (1856–1919), русский писатель, публицист и религиозный мыслитель.

РОЗЕНГОЛЬЦ, Аркадий Павлович (1889–1938), советский политический и военный деятель, один из организаторов Красной армии, в 1930–1937 гг. нарком внешней торговли СССР. Кандидат в члены ЦК ВКП(б) с 1934 г. Репрессирован по делу «Антисоветского правотроцкистского блока» и расстрелян.

РУБИНШТЕЙН, Яков Евсеевич (1900–1983), известный московский коллекционер, собирал и пропагандировал искусство русского авангарда.

РУБИНШТЕЙН, Анна Моисеевна (1937–1990), художник-экспрессионист, первая гражданская жена Эдуарда Лимонова.

РУБИНШТЕЙН, Ида Львовна (1883–1960), российская и французская танцовщица и актриса. В 1909–1911 годах танцевала в «Русском балете» Сергея Дягилева. Затем создала собственную труппу.

РУБЛЕВ, Андрей (ок. 1360-70 – ок. 1430), русский художник, крупнейший мастер московской иконописной школы.

РУБЕНС, (Rubens), Питер-Пауль (1577–1640), фламандский живописец эпохи барокко.

РУХИН, Евгений Львович (1943–1976), художник-нонконформист, представитель андеграунда. Погиб во время пожара в своей мастерской в Ленинграде.

РЫКОВ, Алексей Иванович (1881–1938), государственный и партийный деятель, в 1922–1930 гг. – член Политбюро ЦК, Нарком внутренних дел в первом Советском правительстве. В 1924–1930 гг. – председатель СНК СССР, одновременно в 1924–1929 гг. – председатель СНК РСФСР. В 1931–1936 гг. – нарком связи. Был объявлен «террористом» во время первого Московского Процесса; арестован и ложно осужден на третьем Московском Процессе, расстрелян в 1938 году.

РЫНДИН, Вадим Федорович (1902-74), советский театральный художник, н. х. СССР, д. ч. АХ СССР, главный художник Большого театра в Москве.

С

САВРАСОВ, Александр Кондратьевич (1830–1897), художник-пейзажист, «передвижник», учитель Исаака Левитана.

САНОВИЧ, Игорь (1923–2010), востоковед, коллекционер авангардного искусства, представитель культуры андеграунда.

САПГИР, Генрих Венеаминович (1928–1999), поэт-авангардист, представитель андеграунда.

САПГИР (урожд. ГУРЕВИЧ), Кира Александровна (род. 1937)? литератор. Вторая жена Г. Сапгира. С 1978 г. в эмиграции, живет в Париже.

СВЕРЧКОВ, Николай Егорович (1817–1898), русский художник, академик живописи.

СВЕШНИКОВ, Борис Петрович (1927–1998), художник-нонконформист, представитель андеграунда. Арестовывался, провел 10 лет в ГУЛАГе.

СЕЛИН (Celline) Луи Фердинанд (1894–1961), французский писатель-авангардист.

СИНЕЗУБОВ, Николай Владимирович (1891–1948), русский художник, представитель русского и европейского авангарда первой половины XX в. Выставлялся вместе с Родченко, Степановой и Кандинским. С 1928 г. в эмиграции, жил в Париже.

СИТНИКОВ, Василий Яковлевич (1915–1987) – художник-нонконформист, представитель андеграунда. С 1974 г. в эмиграции, жил в Австрии, затем в США.

СКОВОРОДА, Григорий Саввич (1722–1794), странствующий философ, поэт, баснописец и педагог, внёсший значительный вклад в восточнославянскую культуру. Снискал славу первого самобытного философа Российской империи.

СКРЯБИН, Александр Николаевич (1871/72-1915), русский композитор и пианист.

СЛУЦКИЙ, Борис Абрамович (1919–1989), советский поэт, представитель «либерального» крыла литературного истеблишмента.

СОКОЛОВ, Петр Ефимович (1981–1964), советский художник, представитель русского авангарда первой половины XX в., ученик и соратник Казимира Малевича.

СОЛЖЕНИЦЫН, Александр Исаевич (1918–2008), русский и советский писатель, общественный деятель, мыслитель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1970). Арестовывался, провел 11 лет в ГУЛАГ’е. С 1972 по 1993 год жил в эмиграции в США.

СОЛОВЬЕВ, Владимир Владимирович (1853–1900), религиозный философ, поэт, публицист.

СООСТЕР, Юло Ильмар (1924–1970), художник-нонконформист, представитель андеграунда. Арестовывался, провел 10 лет в ГУЛАГе.

СТАЛИН (ДЖУГАШВИЛИ), Иосиф Виссарионович (1879–1953), теоретик и практик коммунизма, Генеральный секретарь КПСС, фактический диктатор СССР с 1927 года, установивший в стране репрессивный тоталитарный режим.

СТАНИСЛАВСКИЙ, Константин Сергеевич (1863–1938), знаменитый русский и советский режиссер, реформатор классического театра, создатель «системы Станиславского».

СТАСОВ, Владимир Васильевич (1824–1906), русский художественный и музыкальный критик, историк искусства. Выступал против академизма, эстетства и рутины за реализм, народность и национальный характер искусства. Идеолог движения «передвижников».

СТЕПАНОВА, Варвара Федоровна (1894–1958), советская художница, представитель русского авангарда первой половины XX в., жена Александра Родченко.

СТЕСИН, Виталий Львович (1940–2012), художник-нонконформист, представитель андеграунда. С 1977 г. в эмиграции, жил в Австрии и Германии.

СТИВЕНС, Нина Андреевна (1912–2004), американская собирательница искусства андеграунда русского происхождения. Долгие годы жила в Москве.

СТИЙЕНСКИЙ (наст. МАРКОВИЧ) Радуле Иованов (1901–1966), югославский писатель, участник народного восстания 1921 года, проходившего под лозунгом «Вместе с Советской Россией за Советскую Черногорию», несколько лет провел в тюрьмах, в 1927 г. бежал в СССР.

СТОЛЯРОВА, Наталья Ивановна (1912–1984), род. в Италии, получила образование в Париже. В 1934 г. приехала в СССР. Арестовывалась, провел 10 лет в ГУЛАГ’е. В 1956 г. вернулась в Москву, работала секретарем у И.Г. Эренбурга. Отдельные факты из ее биографии вошли в «Архипелаг ГУЛАГ», см. специальную главу о ней в «Очерках литературной жизни» А. Солженицына.

СУТИН (Soutin), Хаим (1894–1943), художник-авангардист, представитель «парижской школы», родом из России.

Т

ТАЛОЧКИН, Леонид Прохорович (1936–2002), собиратель искусства андеграунда, основатель музея «Другое искусство» в Москве.

ТАТЛИН, Владимир Евграфович (1885–1953), художник, конструктор, дизайнер, монументалист; наряду с К. Малевичем один из самых авторитетных лидеров русского авангарда первой половины XX в.

ТАРКОВСКИЙ, Арсений Александрович (1907–1987), советский поэт, переводчик, отец кинорежиссера и диссидента Андрея Тарковского.

ТЕЛИНГАТЕР, Соломон Бенедиктович (1903–1969), советский художник, в молодости авангардист.

ТИМОФЕЕВА, Надежда Константиновна (1900–1973), художник, представитель русского авангарда первой половины XX в., жена И. Кудряшова.

ТИМОШЕНКО, Константин (1930–2003), полковник авиации, сын Семена Тимошенко, представитель московской богемы.

ТИМОШЕНКО, Семен Константиновия (1895–1970), советский полководец, Маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза, отец Константина Тимошенко.

ТОЛСТОЙ, Лев Николаевич, граф (1828–1910), писатель, религиозный мыслитель и публицист.

ТОПЕШКИНА (ТАПЕШКИНА, ОСИПОВА, БАЛТРУКЕВИЧ, ХМЕЛЕВА, СЫЧЕВА), Аида Моисеевна (1936–2021), поэт-андеграунда, выступала под псевдонимом Любовь Молоденкова.

ТРЕТЬЯКОВ, Павел Михайлович (1832–1898), собиратель произведений русского искусства. В 1892 его коллекция стала основой Третьяковской галереи. Его брат Сергей Михайлович (1834–1892), собиратель западноевропейской живописи, свое собрание завещал Москве.

ТРИОЛЕ (Triolet), Эльза Юрьевна (1896–1970), французская писательница. Жена Л.Арагона, сестра Л. Брик.

ТРОЦКИЙ (БРОНШТЕЙН), Лев (1879–1940), российский политический деятель. Разработал теорию «перманентной» (непрерывной) революции. В 1917 председатель Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, один из руководителей Октябрьского вооруженного восстания. В 1918–1925 нарком по военным делам, председатель Реввоенсовета Республики; один из создателей Красной Армии, лично руководил ее действиями на многих фронтах Гражданской войны. Член ЦК в 1917–1927, член Политбюро ЦК в октябре 1917 и в 1919–1926. В 1927 исключен из партии, выслан в Алма-Ату, в 1929 – за границу. Инициатор создания 4-го Интернационала (1938). Убит в Мексике агентом НКВД.

ТРУБЕЦКОЙ, Паоло (Павел Петрович), князь (18661938), русский скульптор, большую часть жизни прожил заграницей – в Италии, Франции и США.

ТРУБЕЦКОЙ, Сергей, князь (1863–1920), русский религиозный философ.

ТУЧКОВ, Владимир Яковлевич (род. 1949), поэт и прозаик-авангардист.

ТЫНЯНОВ, Юрий Михайлович (1894–1943), советский писатель, литературовед-формалист.

ТЫШЛЕР, Александр Григорьевич (1898–1980), художник (живописец и сценограф), член-учредитель ОСТа, представитель русского авангарда первой половины XX в., впоследствии з. д. и. Узбекской ССР.

ТЯПУШКИН, Алексей Александрович (1919–1988), художник-нонконформист, представитель андеграунда.

У

УДАЛЬЦОВА, Надежда Андреевна (1886–1961), русская и советская художница, представитель русского авангарда первой половины XX в., жена А. Древина.

УТРИЛЛО (Utrillo), Морис (1883–1955), французский художник, представитель «парижской школы».

Ф

ФАЛЬК, Роберт Рафаилович (1886–1958), русский и советский художник, член-учредитель группы «Бубновый валет», профессор ВХУТЕМАСа – ВХУТЕИНа (1918–1928) представитель русского авангарда первой половины XX в. В 1928–1938 годах работал в Париже.

ФЕДОРОВ, Николай Федорович (1828–1903), религиозный философ.

ФЛОРЕНСКИЙ, Павел Александрович (1882–1937), священник русской православной церкви, религиозный философ, ученый и искусствовед. Погиб в советском концентрационном лагере.

ФОНВИЗИН (фон Визин), Артур Владимирович (1882/83-1936), русский и советский художник, представитель русского авангарда первой половины XX в. В 19041906 гг. работал в Мюнхене. Был членом общества «Маковец», затем АХРР, з. д. и. РСФСР.

ФОФАНОВ, Константин Михайлович (1862–1911), русский поэт. Оказал большое влияние на творчество эго-футуристов.

ФРАНК, Семен Людвигович (1877–1950), религиозный философ-персоналист. Выслан большевиками из СССР в 1922, жил во Франции.

ФРЕЙД (Freud), Зигмунд (1859–1939), австрийский врач психиатр и психолог, основатель психоанализа. Труды Фрейда были осуждены как форма буржуазной идеологии и не издавались в СССР, начиная с 30-х годов, а упоминание его имени в научной литературе и использование «психоанализа» было запрещено.

ФРИДЕ, Екатерина Сергеевна («мадам Фриде»); (1900?–1970-е), хозяйка одного из самых известных московских салонов 1950-1960-х. В прошлом художница по костюмам в «Камерном театре» у Таирова.

ФУКС (Fuchs), Эдуард (1870–1940), немецкий ученый, писатель и левый политический деятель, автор популярного многотомного труда «Иллюстрированная история нравов», переведенного на русский язык в 1912 г.

X

ХАЗАНОВ, Моисей Тевелевич (1906–1980), советский художник и педагог.

ХАРИТОНОВ, Александр Васильевич (1932–1993), художник-нонконформист, представитель андеграунда.

ХЛЕБНИКОВ, Велемир (Виктор Владимирович) (18851922), русский поэт представитель русского авангарда первой половины XX в.

ХОЛИН, Игорь Сергеевич (1920–1999), поэт-авангардист, представитель андеграунда.

ХРУЩЕВ, Никита Сергеевич (1894–1971), Первый Секретарь ЦК КПСС с 1953 по 1964 год. Прославился своей борьбой со «сталинизмом» и нападками на авангардное искусство.

Ц

ЦАДКИН (Zadkine) Осип Алексеевич (Иосель Аронович) (1890–1967), знаменитый скульптор так называемой «парижской школы», родом из Витебска.

ЦАПЛИН, Дмитрий Филиппович (1890–1967), русский скульптор, представитель авангарда первой половины XX в. С 1927 по 1935 год жил в Европе.

ЦВЕТАЕВА, Марина Ивановна (1892–1941), русская поэтесса, близкая к литературному авангарду. С 1922 по 1939 в эмиграции. После возвращения в СССР покончила жизнь самоубийством.

ЦЕЛКОВ Олег Николаевич (род. 1934), художник-нонконформист, представитель андеграунда. С 1977 года в эмиграции, живет в Париже.

ЦИОЛКОВСКИЙ, Константин Эдуардович (1857–1935), российский мыслитель, ученый и изобретатель, основоположник современной космонавтики.

ЦСУ – Центральное статистическое управление СССР, располагалось в здании, построенном Ле Корбюзье.

Ч

ЧААДАЕВ, Петр Яковлевич (1794–1856), писатель и мыслитель-"диссидент», был по «высочайшему повелению» Императора Николая I объявлен «сумасшедшим».

ЧЕКРЫГИН, Василий Николаевич (1897–1922), художник, представитель русского авангарда первой половины XX в.

ЧЕРНОВ, Филарет Иванович (1877–1940), поэт, оказавший большое влияние на Е. Кропивницкого, представитель литературного андеграунда.

ЧЕРНЫШЕВ, Николай Михайлович (1885–1973), художник, представитель русского авангарда первой половины XX в., член-учредитель общества «Маковец», педагог, график, монументалист, впоследствии н. х. РСФСР, автор трудов, посвященных технологии фресковой живописи.

ЧИСТЯКОВ, Павел Петрович (1832–1919), художник и педагог, основатель школы обучения живописному мастерству.

Ч.-к. – член-корреспондент.

ЧЮРЛЕНИС (Chiurlenis), Микалоюс Константинас (1875–1911), литовский композитор и художник-символист.

Ш

ШАГАЛ (Chagal), Марк Захарович (1887–1985), русский и французский художник, педагог, график, крупнейший представитель авангарда XX в. Родился в Витебске, в 1910–1914 г. работал в Париже. С 1922 г. в эмиграции, жил во Франции, Англии и США.

ШВАРЦМАН, Михаил Матвеевич (1826–1997), художник-нонконформист, представитель андеграунда. Племянник Льва Шестова.

ШВЕДОВ, Николай Вадимович (род. 1934), заслуженный строитель РФ, Лауреат Государственной премии РФ, впоследствии иконописец.

ШЕВЧЕНКО, Александр Васильевич (1883–1946), русский и советский художник, теоретик, педагог, представитель русского авангарда первой половины XX в.

ШЕМЯКИН Михаил Михайлович (род. 1943), художник-нонконформист, представитель андеграунда. С 1971 в эмиграции, живет в США.

ШЕСТОВ (ШВАРЦМАН), Лев Исаакович (1866–1938), русский религиозный философ, писатель. С 1895 г. преимущественно жил за границей.

ШИФФЕРС, Евгений Львович (1934–1997), режиссер, сценарист, культуролог, религиозный философ-мистик, представитель культуры андеграунда.

ШИКЛЬГРУБЕР (Schickelgruber), фамилия Адольфа Гитлера по отцовской линии.

ШКЛОВСКИЙ, Виктор Борисович (1893–1984), советский писатель, литературовед-формалист, представитель литературного авангарда.

ШОЛОХОВ, Михаил Александрович (1905–1984) – советский писатель, академик АН СССР (1939), дважды Герой Соц. Труда (1967,1980), лауреат Нобелевской премии по литературе (1965).

ШОПЕНГАУЭР (Schopenhauer), Артур (1788–1860), немецкий философ-иррационалист.

ШОСТАКОВИЧ, Дмитрий Дмитриевич (1906–1975), советский композитор, народный артист СССР.

ШТЕЙНБЕРГ, Аркадий Акимович (1907–1984), поэт, переводчик, художник.

ШТЕЙНБЕРГ, Борис (Борух) Аркадьевич (1938–2002), художник-нонконформист, представитель андеграунда, сын А.А. Штейнберга, брат Э.А. Штейнберга.

ШТЕЙНБЕРГ, Эдуард Аркадьевич (1938–2003), художник-нонконформист, представитель андеграунда, сын А.А. Штенберга, брат Б.А. Штенберга.

ШТОКХАУЗЕН (Stockhausen), Карлхайнц, (род. 1928), немецкий композитор-авангардист.

ШУСТЕР, Соломон (1934–1995), знаменитый ленинградский коллекционер авангардного искусства.

ШУХАЕВ, Василий Яковлевич (1887–1973), русский художник-неоклассицист, педагог. Много работал сангиной, а также в технике фрески: росписи храма Николая Угодника в итальянском городе Бари (архитектор А.В.Щусев, 19101913) и д р., выступал как сценограф. С 1910 по 1914 г. жил в Италии, а с 1920 по 1935 г. – во Франции. Арестовывался, провел 10 лет в ГУЛАГе.

ЩУКИН, Сергей Иванович (1854–1936), собиратель французской живописи, основатель общедоступной частной художественной галереи. С 1919 г. в эмиграции, жил в Германии и Франции.

ШУРПИН, Федор Саввич (1904–1972), художник, учился во ВХУТЕМАС-ВХУТЕИН у Р. Фалька, А. Древина и Д. Штеренберга, з. д. и. РСФСР, автор знаменитой символической картины-портрета И. Сталина «Утро нашей Родины» (1948–1949, ГП) и пропагандистских плакатов.

Щ

ЩАПОВА де КАРЛИ (урожд. КОЗЛОВА), Елена Сергеевна (род. 1950), модель, литератор. Первая русская модель в Нью-Йорке. Жена Э. Лимонова в 1973–1976 гг. С 1975 г. в эмиграции.

ЩЕРБАКОВА, Ника (род. 1941?), хозяйка известного московского салона 1970-х. Впоследствии эмигрировала в США.

ЩУСЕВ, Алексей Викторович (1973–1949), знаменитый русский и советский архитектор. Академик архитектуры, четырежды лауреат Сталинской премии. В разные годы проектировал свои здания в различных стилях, отражавших «дух эпохи»: модерн, арт-деко, конструктивизм, сталинский ампир. Имя А.В. Щусева носит музей архитектуры в Москве.

Э

ЭЙФЕЛЬ (Eiffel), Александр Гюстав (1832–1923), французский инженер, построил Эйфелеву башню (1889).

ЭКСТЕР, Александра Александровна (1882–1949), художница, представитель русского авангарда первой половины XX в. С 125 г. в эмиграции, жила во Франции.

ЭРЕНБУРГ, Илья Григорьевич (1891–1967), советский писатель, общественный деятель, представитель русского и европейского литературно-художественного авангарда. Друг левых французских интеллектуалов, художников и литераторов: Пикассо, Леже, Арагона… Вплоть до конца 1930-х годов жил во Франции, затем вернулся в СССР. Представитель «либерального» крыла советского писательского истеблишмента.

ЭРНСТ (Ernst), Макс (1891–1976), немецкий художник-сюрреалист, жил в основном во Франции.

ЭРЬЗЯ (Нефедов), Степан Дмитриевич (1876–1959), скульптор-экспрессионист, с 1906 по 1914 г. учился и жил в Италии и Франции, с 1926 по 1950 г. – в Аргентине, затем вернулся в СССР.

Ю

ЮДИНА Мария Вениаминовна (1899–1970), знаменитая пианистка, педагог и религиозный мыслитель. Юдина была первым в СССР исполнителем произведений композиторов европейского музыкального авангарда: А. Берга, П. Хиндемита, Б. Бартока, А. Веберна, К. Штокхаузена и др.

ЮНГ (Jung), Карл Густав (1875–1961), швейцарский психолог и философ, основатель «аналитической психологии». Развил учение о коллективном бессознательном.

ЮНГЕР, (Junger) Эрнст (1895–1998), немецкий философ и писатель, идеолог фашизма.

ЮОН, Константин Федорович (1875–1958), русский и советский художник, в молодости представитель символизма и стиля «модерн», впоследствии один из столпов соцреализма, д. ч. АХ СССР, н. х. СССР. Занимал должности директора.

Научно-исследовательского института Академии художеств СССР (1948–1950) и первого секретаря правления СХ СССР (1956–1958).

Я

ЯКОВЛЕВ, Владимир Игоревич (1934–1998), художник-нонконформист, представитель андеграунда.

ЯНКИЛЕВСКИЙ, Владимир Борисович (1938–2018), художник-нонконформист, представитель андеграунда.

Примечания

1

Из стихотворения Геннадия Айги «Здесь».

2

Стихотворение Тимура Кибирова из цикла «Греко- и римско-кафолические песенки и потешки».

3

В декабре 1924 года, спустя 10 лет после введения царским правительством сухого закона в России, государство взяло курс на «водочное» финансирование бюджета. Вновь начался выпуск казённой водки и в магазинах стали продавать 30-градусный напиток, прозванный в народе «рыковка» по фамилии Председателя Совнаркома А. Рыкова. Из дневника писателя Михаила Булгакова: «20 декабря 1924. В Москве событие – выпустили 30° водку, которую публика с полным основанием назвала «рыковкой». Отличается она от царской водки тем, что на десять градусов она слабее, хуже на вкус и в четыре раза её дороже». Спустя девять дней другая запись: «Водку называют «Рыковка» и «Полурыковка». «Полурыковка» потому, что она в 30°, а сам Рыков (горький пьяница) пьёт в 60°».

4

Здесь и далее отрывки из поэмы Игоря Холина «Иосиф Виссарионович Сталин».

5

Гемонии – scalae Gemoniae (лат.) или, как их называет Плиний, gradus gemitorii (лат., ступени вздохов) обозначалась лестница в античном Риме, спускавшаяся со скалы к реке Тибру, по которой трупы казненных стаскивались в реку посредством крюков. Местоположение этой лестницы различно определяется учеными на скате или Авентина или Капитолина.

6

Стихотворение Дмитрия Кедрова.

7

Комбед (комитет бедноты) – комитеты деревенской бедноты, впервые созданные большевиками в 1918 г., как опорные пункты советской власти в деревне, вскоре они были распущены и вновь организованы уже в конце 1920-х г., в период принудительной коллективизации крестьян.

8

Стихотворение Дмитрия Кедрова.

9

Стихотворение Всеволода Некрасова.

10

Здесь и далее отрывки из писем В.Я. Ситникова приводятся по книгам: В.Я. Ситников. Уроки. – М.: Агей Томеш Пресс, 1998 и Житие Василь Яклича Ситникова написанное и нарисованное им самим. Собрано сохранено скомпановано и дополнено КККузьминским и ЭКП, 1985–2009 Компьютерный макет – Данаса Берзницкого, 2009. – «последний подвалъ наверху» Lordville – Божедомка, 2009.

11

«Зогар» («Сияние») – главный каббалистический трактат, написанный по-арамейски еврейским ученым и мистиком Моше бен Леоном (1250-1305), по-видимому, на основании имевшихся у него древних талмудических текстов. Каббала – «учение о причинно-следственной связи духовных источников, соединяющихся по постоянным и абсолютным законам, для достижения единственной Цели – постижения Творца его созданиями» – мистическое направление в иудаизме, согласно которому с помощью специальных ритуалов, символов и молитв человек способен вмешиваться в Божественно-Космические процессы.

12

Аггада – талмудические притчи, истории и легенды, в большинстве своем являющиеся толкованием Библиии, библейской истории, биографий еврейских мудрецов и героев. Считается, что сюжеты текстов аггады следует воспринимать аллегорически – не как историческую правду, а как моральную истину.

13

«Евангелие Фомы» (1–2 в. н. э.) – апокрифическое Евангелие, известное в переводе на коптский язык. Полагают, что это Евангелие было одной из самых ранних попыток обработать в духе учения о Логосе ранне-христианскую традицию об Иисусе и его речениях. Евангелие начинается словами: «Это тайные слова, которые сказал Иисус живой и которые записал Дидим Иуда Фома».

14

«Дао дэ цзин» – основной трактат древнекитайского мистического учения «о Пути вещей, его проявлениях и чистом небытии». Трактат приписывается китайскому мистику Лао-Цзы (2–1 в. до н. э.).

15

Стихотворение Яна Сатуновского.

16

Из стихотворения Льва Кропивницкого.

17

Хасиды – представители «хасидизма», мистического направления в иудаизме, возникшего на Западной Украине в XVIII веке, «…хасидизм означает в первую очередь не категорию учения, но категорию жизни».

18

Стихотворение Всеволода Некрасова.

19

«Кержак», он же «старообрядец» – представитель диссидентского движения в русской православной церкви («раскол»), возникшего в XVII веке и преследовавшегося как царским правительством, так и большевиками. Из среды старообрядцев вышли знаменитые коллекционеры, покровители русского искусства.

20

Название картины Ильи Репина, на которой юноша-лицеист Александр Пушкин – будущий великий русский поэт, читает свои стихи старику Гавриилу Державину, поэту старшего поколения.

21

Стихотворение Анатоля Зверева.

22

Распространенное в народе прозвище папирос «Казбек».

23

«Опиумный мальчик» – т. е. ребенок, одурманенный религиозными предрассудками, выражение, связанное с известным высказыванием Ленина «Религия есть опиум для народа».

24

«Катакомбная церковь» – самоназвание верующих русской православной церкви, не признававших соглашательскую политику церковной иерархии по отношению к большевикам. Подвергаясь жестоким репрессиям со стороны властей, верующие осуществляли свое христианское служение в глубоком подполье, что сопереживалось ими как продолжение подвига первых христиан, укрывавшихся от гонений римских властей в катакомбах.

25

Розанов В.В. Эмбрионы/В сб. Религия и культура. СПб.: Издаше П. Перцова, 1899, цитируется по URL: https:// predanie.ru/book/in637-listva/#/toc4

26

Из поэмы Игоря Холина «Иосиф Виссарионович Сталин».

27

Из стихотворения Николая Олейникова «Таракан».

28

Стихотворение Геннадия Айги.

29

«Голем» – в еврейских фольклорных преданиях, связанных с влиянием Каббалы – оживляемый магическими средствами глиняный великан, который, послушно исполняя волю человека, способен, однако, выйти из-под его контроля и превратиться во всеразрушающую силу зла. Олицетворяет опасность, подстерегающую человека в его безудержных интеллектуальных дерзаниях, и особенно – когда он становится соперником Бога в деле созидания новой жизни.

30

«Черный квадрат» – название знаменитой «программной» картины Казимира Малевича.

31

Здесь и ниже стихотворения Всеволода Некрасова.

32

Deo ignoto – Неведомому Богу (лат.).

33

Москва есть Третий Рим – идеологическая концепция, согласно которой Россия является восприемницей религиозно-культурного наследия Византийской Империи, сложилась в Московской Руси XVI в.

34

Из стихотворения американской поэтессы Эммы Лазурус.

35

Автограф этого стихотворения приведен в книге: Альманах «Мансарда». Под редакцией Л. Кропивницкого. – М.: Контракт-ТМ, 1992.

36

Сорт малосольной селедки, распространенный в Западной Европе.

37

Из стихотворения Евгения Кропивницкого «Селедка».

38

Стихотворение Всеволода Некрасова.

39

Эпиграф к роману «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Радищева, в котором усматривается гротескная характеристика Российской империи. Примечательно, что Радищев видоизменил строку из 514-го стиха поэмы Василия Тредиаковского «Телемахида» (1766), которая представляет собой вольный стихотворный перевод прозаического романа «Приключения Телемака» (1699) французского писателя Франсуа Фенелона, выполненный гекзаметром. Однако источник фразы в «Телемахиде» – не текст Фенелона (!), а «Энеида» Вергилия, причём переводчик составил комбинацию из двух фрагментов: «Облик безобразный, грозный, огромный, взора лишённый» (лат., Monstrum horrendum, informe, ingens, cui lumen ademptum – о киклопе Полифеме, ослеплённом Одиссеем) и «Кербер оные царства, огромный, лаем трёхзевным // Переполняет» (лат., Cerberus haec ingens latratu regna trifauci // Personat).

40

Клондайк – район Аляске, где в XIX в. были обнаружены богатейшие золотые россыпи.

41

Стихотворение Игоря Холина.

42

Из стихотворения Генриха Сапгира.

43

Лабас Юлий. Когда я был большой. М.: Новый хронограф, 2008.

44

В компанию по травле формалистов А.М. Герасимов включался моментально, была бы указка. Вот что рассказывает сын знаменитого художника Александра Волкова: «У меня есть конкретное воспоминание. Врезалось в память навсегда. 1946 год. Отец – председатель живописной секции Узбекистана. В республику приезжает почётный гость, А.М. Герасимов – голос Москвы. По этому поводу собирается съезд в Ташкенте. Начата борьба с формализмом. На трибуну поднимается Герасимов, произносит речь: «Вот художник Волков, ему 60 лет. Мне тоже больше 60. Вот он, Волков, в своей живописи всё ищет, ищет, ищет. Можно в 60 лет хоть одну картину написать»? После этого выступления московского гостя у отца перестали брать картины на выставки, сняли с поста председателя, не выставляли с 1946 по 1952 год. Довели до болезни. Испортили жизнь». Список репрессированных и обиженных за время руководства Герасимовым АХ СССР велик. Походя Александр Михайлович порушил много судеб, оставаясь воинствующим социалистическим реалистом: URL: https://историк\рф/ро515/2О21/08/16/aleksej-shulgin.html.

45

На этой выставке в Москве в 1963 г. Никита Хрущев подверг грубым нападкам «формалистическое искусство», что явилось сигналом для развязывания разнузданной компании борьбы «за социалистический реализм» с только-только нарождавшимся «независимым» художественным движением.

46

«Самиздат» – литературно-художественные, политические и историко-философские произведения, издававшиеся подпольно в СССР диссидентами и литераторами андеграунда.

47

Дальнейшая судьба этого мыслителя развернулась вполне в «ситниковском духе». Лишившись советской кормушки и французского партбилета, Роже Гароди не впал ни в нищету, ни в духовную депрессию. Он поступил на службу к ливийскому диктатору Муаммару Кадаффи, принял ислам, стал несгибаемым борцом с международным сионизмом и «всемирным еврейским заговором» и в этом качестве закончил свои дни в Париже, не дожив всего лишь одного года до юбилея своего 100-летия.

48

Стихотворение Яна Сатуновского.

49

Монотипия – вид графики, в котором краска наносится от руки на идеально гладкую поверхность печатной формы, с последующим печатанием на станке одного единственного бумажного оттиска.

50

Стихотворение Любови Молоденковой (Аиды Топешкиной-Хмелевой…).

51

Наиболее значительной коллекцией рисунков Е.П. Левиной-Розенгольц обладает ГМИИ им. А.С. Пушкина, а также ГТГ. О ее жизни и творчестве см. в кн.: Левина Е.Б. «Пятидесятые – семидесятые… Ева Павловна Левина-Розенгольц. Живопись и графика. Сост. Е.Б. Левина». – М.: Галарт, 2006.

52

Из стихотворения Евгения Кропивницкого.

53

Древнеиудейский гимн из Кумранской рукописи. См.: Книги иудейских мудрецов. – СПб.: Амфора, 2005.

54

«Махаяна» – одно из крупнейших направлений буддизма, возникло в Индии (в 1 в. до н. э.), и затем в форме чань- и дзен-буддизма распространилось в Китай и Японию.

55

Центральный парк культуры и отдыха им. А.М. Горького – памятник архитектуры социалистического реализма в Москве.

56

Стихотворение автора.

57

Из стихотворения Евгения Кропивницкого.

58

Из стихотворения автора.

59

Из стихотворения автора.

60

Жаргонное название «Трех вокзалов» – Ярославского, Казанского и Ленинградского.

61

Стихотворение Яна Сатуновского.

62

Стихотворение Всеволода Некрасова.

63

Из стихотворения Всеволода Некрасова

64

Название публицистической работы Александра Солженицына.

65

Из стихотворения Генриха Сапгира.

66

Стихотворение Евгения Кропивницкого.

67

Из стихотворения Всеволода Некрасова.

68

Стихотворение Яна Сатуновского.

69

Стихотворение Игоря Холина.

70

Роман Александра Солженицына, опубликованный в 1962 г.

71

Стихотворение Яна Сатуновского

72

Стихотворение Вадима Делоне.

73

Стихотворение Вадима Делоне.

74

«Сталин и послушный ему аппарат партии и государства со второй половины 40-х годов намеренно разжигали антисемитизм. Антисемитская кампания, нараставшая вплоть до самой смерти Сталина, не была просто еще одним эпизодом в сталинской политике репрессирования неугодных ему народов – она являлась средством к далеко идущей цели. Новым и очень важным этапом на пути к этой цели стало «дело врачей». <Оно> задумывалось с далеким прицелом: надо было показать, что и люди самой благородной профессии – врачи – у евреев являются убийцами. И это не сводилось к двум десяткам арестованных и посаженных в тюрьму видных врачей: по стране распространились слухи, что все врачи-евреи – враги народа и преступники. И эта ненависть потом распространялась уже не только на врачей. Арестованных по «делу врачей» собирались публично казнить. (См.: Борис Иоффе. Особо секретное задание. Из истории атомного проекта в СССР. – «Новый Мир», 1999, Nr. 5).

75

В то время мало кто знал, что самом деле Эренбург подписать такое письмо отказался. «Но любопытно то, каким образом он это сделал. Он вновь проявил чудеса выживаемости. Эренбург обратился с личным письмом к Сталину, где спрашивал совета, как ему поступить. Говорил, что предложенное ему на подпись письмо могут опасно истолковать «враги нашей Родины», что «сам я не могу решить эти вопросы», но, если «руководящие товарищи передадут мне, что моя подпись желательна и полезна для защиты Родины, и для движения за мир, я тотчас подпишусь».

В этом шедевре казуистики Эренбург сбивал Сталина с толку. Прекрасно изучив механизм тиранической бюрократии, Эренбург понимал, что его письмо завязнет в шестеренках системы, вызовет волну согласований, утверждений, звонков и переписки, оно будет перепечатано машинистками, украшено штампами и закорючками разных подписей и, наконец, смертельно устареет, потому что политический момент не терпит волокиты. И на его вопрос никто никогда не ответит». (См.: Анатолий Королев. Почему Сталин не тронул Эренбурга? Мнение. – РИА «Новости», 22.05.2005)

76

Стихотворение Всеволода Некрасова.

77

Стихотворение Евгения Кропивницкого.

78

Стихотворение Игоря Холина.

79

В отличие от многих своих друзей Иодковский никуда не уехал, а в 1994 г. – погиб, попав по пьяни под колеса грузовика рядом со своим домом.

80

Каминов Б. «Знамя строителя» и его знаменосцы. Воспоминания // «Иерусалимский журнал». 2003. № 16.

81

Холин Игорь. Дневники// Зеркало. 2020. № 55–56.

82

Стихотворение Игоря Холина.

83

Стихотворение Владимира Тучкова.

84

Стихотворение Яна Сатуновского.

85

Стоглавый Собор – съезд иерархов русской православной церкви, созванный в 1551 г. для уточнения ряда богословских вопросов, правовых норм внутренней жизни русского духовенства и его взаимоотношений с государством.

86

Маковец – старорусское название главы церковного здания. Под таким названием в 1921 г. было организовано литературно-художественное объединение, в которое вошли так же некоторые художники-авангардисты из группы «Бубновый валет» (см. ниже). Объединение выпускало одноименный журнал и просуществовало до 1926 г.

87

В 1922 г. по решению правительства во главе с Лениным из СССР на Запад было насильственно выслано большое число выдающихся русских философов и писателей, которые рассматривались большевиками как враги нового строя, однако среди них не было Льва Шестова, поскольку к этому времени он уже перебрался на жительство во Францию.

88

Из стихотворения Ильи Сельвинского «Портрет Лизы Лютце».

89

Из поэмы Генриха Сапгира «Жар-Птица».

90

«Песнь песней» 4:16.

91

Стихотворение Владимира Ковенацкого.

92

См.: Иван Кудряшов. Каталог выставки. М.:ГТГ, 2021.

93

Сегодня самое большое собрание произведений Ивана Кудряшова – свыше трехсот пятидесяти работ, хранится в Узбекистане, в Государственном музее искусств Республики Каракалпакстан имени И.В. Савицкого (г. Нукус). Составлена она усилиями основателя музея Игоря Савицкого (1915–1984), который получил эти произведения от вдовы художника и его далеких от искусства родственников.

94

Картина написана на заказ в 1938 г. для юбилейной выставки РККА и Военно-Морского флота в экспозиции которой центральное место было отведено произведениям, посвященным вождям Коммунистической партии и Советского правительства.

95

Из стихотворения Алексея Крученых «Ресторанные стихи».

96

Стихотворение Марка Уральского.

97

Пророчество Льва Кропивницкого сбылось на все сто. В 1992 г. в Витебске был открыт музей Марка Шагала. Сегодня в состав музея входят два здания – арт-центр и мемориальный дом-музей, где в нале XX века жила семья Шагалов. В арт-центре постоянно проводятся выставки работ художника. В коллекции музея имеются в том числе и редкие работы – серия иллюстраций к поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души», цветные литографии, рисунки и эскизы. Музей ведет активную исследовательскую работу. Ежегодно здесь проходит конференция «Шагаловские чтения», куда съезжаются знатоки и ученые со всего мира.

98

В 1992 г. Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры постановило считать мастерскую скульптора Д.Ф. Цаплина «Мемориальным музеем».

99

Много лет спустя я узнал, что судьба действительно свела меня тогда с художником Алексеем Борисовичем Певзнером – младшим братом знаменитых конструктивистов, который уже в 1964 г. исхитрился каким-то образом издать на Западе книгу о своих братьях: Alex Pevsner. Abiographical sketch of mybrothers Naum Gabo andAntoine Pevsner. – Amsterdam: Augustin & Schoonman, 1964. Спустя добрых 30 лет, уже в новой России, был опубликован расширенный вариант этой книги: Певзнер Алексей. Дорога. По обочине…. – М.: Измайлово, 1993.

100

Цаплин делал много скульптурных работ из искусственного камня, который изготовлял по собственному рецепту.

101

Стихотворение Владимира Тучкова.

102

В середине 1920-х нарком просвещения СССР А.В. Луначарский предоставил многим деятелям искусства, в том числе весьма авторитетным в то время у новой власти художникам Н. Альтману, Г. Лаврову, К. Малевичу, К. Редько, Д. Цаплину, Р. Фальку, возможность поехать в творческую командировку на Запад. Все они по возвращению в СССР были подвергнуты остракизму, отодвинуты на периферию художественной жизни, а при проведении идеологических кампаний, становились объектами нападок со стороны партийных функционеров от искусства как «носители буржуазной идеологии».

103

Сумасшедший (фр.)

104

Из стихотворения Евгения Кропивницкого.

105

Частушка.

106

Прозвище младшего офицера, отвечающего за хозяйственную часть в войсковом подразделении.

107

Из стихотворения Владимира Тучкова.

108

Из стихотворения Всеволода Некрасова.

109

Здесь и далее из стихотворения Генриха Сапгира.

110

Стихотворение Эдуарда Лимонова.

111

Здесь и далее из стихотворения Всеволода Лессига.

112

Хазарский Каганат – тюркское государство, существовавшее в VII–XI в. н. э. на огромной территории от Каспийского до Черного моря, официальной религией в нем с VIII в. был иудаизм. Разгромлено киевским князем Святославом Игоревичем в 964–965 г.

113

Из стихотворения Эдуарда Лимонова «Чингисхановские гекзаметры».

114

Из стихотворения Э. Лимонова «Чингисхановские гекзаметры».

115

Иератизм (от греч. hieratikos – культовый, священный), обусловленные религиозно-каноническими требованиями торжественная застылость и отвлечённость изображений (человеческие фигуры в строго фронтальных позах, с неподвижным взглядом). Термин «И.» обычно применим к искусству древнего мира и средневековья. В Древнем Египте, кроме распространенной «демотической» письменности, существовала и таинственная, освоенная посвященными, жреческая система знаков, названная александрийскими греками «иератической». Символическая скоропись, содержащая код и «ключ» видения.

116

Здесь и далее высказывания Шварцмана цитируются по кн.: Русский музей представляет: Михаил Шварцман /Альманах. Выпуск 111. – СПб, Palace Edition, 2005

117

Определение Ортеги-и-Гассета.

118

Здесь и далее приводятся высказывания из книги Кабаков И. 60-е – 70-е… Записки о неофициальной жизни в Москве. Wien: Wiener slawistischer Almanach, Sonderband 47,1999.

119

Чеканный левкас – в иконописи название грунта (меловой, гипсовый или алебастровый порошок, размешанный на животном или рыбьем клею), покрытого сусальным золотом и обработанного орнаментом, выполненным чеканами. Голубец – голубая и синяя краска, обычно получаемая из минерала лазурита.

120

Цадик – в иудаизме набожный и благочестивый человек; в хасидизме цадик (или ребе) – духовный вождь хасидской общины, на котором покоится Шхина (Божественное присутствие).

121

Курортный городок в австрийских Альпах, где жил В.Я. Ситников в первый год после эмиграции из СССР.

122

Из стихотворения Генриха Сапгира.

123

Под этим номером числилась статья в приказе министерства обороны, в соответствии с которой освобождались от военной обязанности призывники с тяжелой формой психических заболеваний.

124

Лимонов Э. Книга мертвых: Лабардан, цитируется no: URL: https:// biography.wikireading.ru/166268

125

Фрагмент из пьесы Вагрича Бахчаняна 1971–1972, разыгранной в лицах на квартире Татьяны Колодзей в том же году, в присутствии Бахчаняна как автора.

126

Лимонов Э. Девочка-Зверь: Этюды, цитируется no: URL: https:// www.rulit.me/books/devochka-zver-rasskazy-read-3183o-15.html

127

Лимонов Э. Великая мать любви, цитируется no: URL: https://www.litmir.me/br/?b=8240i&p=n8

128

См. Лимонов Эдуард. Книга мертвых. СПб.:Лимбус пресс, 2000. С. 33-

129

С 1994 по 2002 год Эдуард Лимонов издавал в Москве газету «Лимонка», как центральный орган основанной им Национал-большевистской партии.

130

См.: Алейников Владимир. Рассказать о былом//Семь искусств. 2018. № i(94):URL: https://7i.7iskusstv.com/2Oi8-nomeri-alejnikov/

131

Из стихотворения Эдуарда Лимонова.

132

Из стихотворение Стаса Красовицкого.

133

Из поэмы Владимира Маяковского «Облако в штанах».

134

Из Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра».

135

Из поэмы Владимира Маяковского «Облако в штанах».

136

Из стихотворения Сергея Щипачева.

137

Здесь и ниже стихотворные цитаты из Владимира Маяковского.

138

Из стихотворения Елены Гуро.

139

Из стихотворения Алексея Крученых.

140

Из стихотворения Г. Сапгира.

141

См.: Ω [Флоренский П.А.]. Иудеи и судьба христиан (письмо к В.В. Розанову) // Розанов В. Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови. СПб., 1914. С. 200–214. В книге Гитлера «Моя борьба» фигурирует «черноволосый еврейский юноша», который «бесчестит своей кровью <…> ничего не подозревающую девушку», чтобы тем самым «испортить расовые основы народа, которому надлежит находиться под [еврейским] игом» (Hitler A. Mein Kampf. Munchen, 1936. S. 357). Гитлер говорит о том, что еврей «всегда принципиально удерживает в чистоте» свою «мужскую линию»: «Он отравляет кровь других, но свою собственную оберегает» (S. 346).

142

Стихотворение Стаса Красовицкого.

143

Работы Георгия Лозбекова сейчас иногда мелькают на российских аукционах. Его заявляют художником, пришедшим к абстракционизму якобы уже в 1940-х годах, под влиянием живописи Чурлениса. Хотя влияние Чурлениса у Лозбегова весьма ощутимо, скорее всего он, как Анатолий Зверев, Лев Кропивницкий и другие абстракционисты-шестидесятники, начал активно писать свои композиции после знакомства с западным абстрактным экспрессионизмом на художественной выставке, проходившей в Москве в рамках Международного фестиваля молодежи и студентов, в 1956 г.

144

Стихотворение Анатолия Зверева «Сирень».

145

Фамилия знаменитого в те годы футболиста.

146

Стихотворение Геннадия Айги «К кутежу живописцев».

147

Название диссидентского информационного бюллетеня, издававшегося нелегально в Москве в 60-х – 70-х годах.

148

Из стихотворения Михаила Гробмана 1968 г.

149

Наступательная операция русских войск в Галиции в 1916 г., спланированная и проведенная главно-командующим Юго-Западного фронта, генералом Брусиловым. Несмотря на блестящие результаты операции, она не оказала существенного влияния на ход 1-й Мировой войны.

150

Из стихотворения Генриха Сапгира.

151

«Салонные» русские художники конца XIX начала XX в., очень популярные в среде зажиточной буржуазии.

152

Так называли в XIX веке особую группу евреев, потерявших связь со своей религиозно-общинной средой в результате длительной службы в русской армии.

153

Из стихотворения Семена Кирсанова.

154

Халхин-Гол – местность и река в Монголии, где в 1939 г. советские войска под командованием Георгия Жукова разбили японскую армию, пытавшуюся оккупировать Монгольскую Народную Республику.

155

Светлана и Василий – дети Сталина.

156

Чужие пороки у нас на глазах, а свои за спиной (лат.).

157

Из стихотворения Николая Олейникова.

158

Дом-музей, построенный испанским художником Сальвадором Дали.

159

Стихотворение Всеволода Некрасова.

160

Фамилия Штейнберг переводится с немецкого как «горный камень».

161

Аркадий Штейнберг. К верховьям. Собрание стихов. Составление, техническая подготовка, вступительный очерк Вадима Перельмутера. – Munchen, «Im Werden Verlag», 2007. В. Перельмутер Фрагменты о Штейнберге. – Toronto Slavic Quarterly (TSK), № 33: www.utoronto.ca/tsq/23/ Shteinberg-ocherk-fin.shtml.

162

Стихотворение Аркадия Штейнберга.

163

Митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий: «Очень многое, что делал с точки зрения того времени необычного о. Александр, ибо не все было дозволено тогда, сейчас совершается на каждом приходе. И люди как-то забывают о ценности той свободы, которую имеет Церковь сейчас. Но тогда это было подвигом, мужеством – не только ревностное пастырское служение, но и жертвенное просветительское служение».

164

В. Перельмутер. Фрагменты о Штейнберге, (см. выше).

165

Холин Игорь. Дневники/Зеркало. 2020. № 55–56: URL: http://zerkalo-litart.com/?page_id=i36o

166

Кравцова Мария. Интервью с Эдуардом Лимоновым: https://stihi.ru/2020/04/10/4136

167

Здесь и далее из стихотворения Льва Кропивницкого.

168

Из стихотворения Льва Кропивницкого.

169

Из стихотворения Всеволода Некрасова.

170

Так среди коллекционеров именовался единственный в те годы антикварный магазин в Москве.

171

Бодиарт (англ.) – искусство рисования по телу.

172

Из стихотворения Генриха Сапгира.

173

Из стихотворения Всеволода Некрасова.

174

Из текстов Ильи Кабакова.

175

Из стихотворения Льва Кропивницкого.

176

Стихотворение Игоря Холина.

177

Из стихотворения Льва Кропивницкого.

178

В эпоху «перестройки» молодые люди из подмоскаовного города Люберцы, занимавшиеся культуризмом и боевыми искусствами в мелких дворовых клубах, объединились в патриотическое движение «люберов», боровшееся за здоровый дух в здоровом теле. «Любера» постоянно приезжали в Москву, где в местах скопления молодежи устраивали потасовки с группами неформалов-западников – хиппи, панками металлистами. Порой столкновения носили массовый характер. С распадом СССР движение прекратило свое существование.

179

Опыт креста» (лат.) – решающий эксперимент, определяющий путь дальнейших исследований.

180

«Близок Бог, и трудно достичь его. Где опасность, там приходит спасение» – из стихотворения Фридриха Гёльдерлина.

181

Шестикратное явление Божьей Матери в португальской деревне Фатима (13.05. – 13.10.1917), во время которых Царица Небесная поведала, что воцарение мира на земле зависит от России, вновь обращенной ко Христу после длительного периода отступничества и распространения лжеучений по всему миру.

182

Здесь речь идет о первой официально разрешенной однодневной выставке «другого искусства», прошедшей на открытом воздухе в московском Измайловском парке 29 сентября 1974 г.

183

Стихотворение Игоря Холина.

184

Осия 9:2.

185

Находится в собрании автора.

Content

Марк Леонович Уральский
«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие

Глава 1. Сосуды

Глава 2. Превращения

Глава 3. Обретения

Глава 4. Русский сон

Глава 5. Блестки памяти

Глава 6. «Русский чай»

Глава 7. Флигель на Малой Лубянке

Глава 8. «Школа Ситникова»

Глава 9. Мир искусства

Глава 10. Возвращенцы

Глава 11. Застолье

Глава 12. Московский иерат

Глава 13. Андрей Лозин и его товарищи

Глава 14. «Моя» выставка (1)

Глава 15. «Брусиловский прорыв»

Глава 16. Три камня одной горы

Глава 17. «Моя» выставка (2)

Глава 18. Второй русский сон

Иллюстрации

Указатель имен, названий и сокращений

А

Б

В

Г

Д

Е

Ж

3

И

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Ф

X

Ц

Ч

Ш

Щ

Э

Ю

Я

Примечания