Николай Серафимович Иванов

«Если есть на свете рай…»

© Н. С. Иванов, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Введение

Книга впервые знакомит российского читателя с историей Уругвая, одной из самых достойных внимания стран Латинской Америки. Причудливые изгибы политики великих держав при создании этой страны (предполагаемого «буфера» между двумя гигантами – Аргентиной и Бразилией); коварные хитросплетения Британской империи, сделавшей из Уругвая латиноамериканское «яблоко раздора»; проблемы расчленения огромных территорий и искусственного создания наций; смелые социальные и экономические эксперименты, которые завоевали ей титул «латиноамериканской Швейцарии»; неолиберальные реформы и «модернизация» по американским образцам; выдающиеся политики и мыслители (Х. Х. Артигас, Х. Батлье-и-Ордоньес, Х. Э. Родо и другие), составившие славу и гордость страны – все это вызывает большой интерес к теме исследования.

Не случайно российские дипломаты, работавшие в Уругвае, любили повторять фразу: «Если есть на свете рай, так это точно Уругвай!». Она является вольным переводом популярной уругвайской поговорки «Como en Uruguay no hay!».

Действительно, местность, представшая глазам первых испанских конкистадоров, ревностных католиков, которые высадились на берегах реки Ла-Платы в XVI в., вполне соответствовала описаниям рая в Библии и трудах отцов церкви.

Полноводные реки, горы со склонами, покрытыми густыми лесами, бескрайняя пампа, тучные поля и пастбища, плодородная почва, богатейшая фауна, пышная растительность, мягкий, умеренный климат. Как написано о рае в Библии (Быт. 2:8—17): «И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи». В видениях христианских святых, на фресках, саркофагах, живописных картинах рай предстает как «обширный прекрасный сад, наполненный дивными древами, благоухающими цветами и чудно поющими птицами», где есть все прекрасное, что только может найти человек в природе.

Само название страны напоминает о красотах этого края. Индейцы гуарани нарекли «Уругваем» местную реку, что в переводе означает «река разноцветных птиц».

Вдобавок после жесточайших притеснений на родине со стороны господ и католической церкви пришельцы могли наслаждаться в этих благодатных краях полной свободой. Местные племена индейцев на первых порах относились к чужеземцам миролюбиво и дружелюбно. Казалось бы есть все условия для того, чтобы зажить мирной, «райской» жизнью: трудиться, возделывать поля, заботиться о домашних животных, создавать счастливые семьи, растить детей…

Однако «человеческий материал», прибывший в Новый Свет, изначально не мог пойти по этому «райскому» пути. Одержимые алчностью, жаждой золота, захвата земель, покорения «варваров», конкистадоры превратили континент в сущий ад, и бесконечная «война всех против всех» продолжалась столетиями. «Испанские конкистадоры, – писал известный историк В. М. Мирошевский, – разорившиеся дворяне, мечтавшие о быстром обогащении, наемные солдаты, готовые за сходную плату проливать свою и чужую кровь в любой части света, разбойники с большой дороги, спасавшиеся от виселицы, – хищной сворой ринулись в Америку, сметая все на своем пути, предавая огню и мечу богатые страны, насилуя, грабя, избивая их жителей». Мечта, увлекавшая этот сброд, была ничем иным как стремлением к наживе. Золото было их верховным божеством, требовавшим поклонения и жертв[1]. «Золото может даже грешным душам открыть дорогу в рай», – писал Колумб с Ямайки в 1503 г.

Конкиста и века колонизации сопровождались геноцидом коренных народов, безжалостным мародерством, рабовладением, чудовищной эксплуатацией природных ресурсов.

Лишь несколько десятилетий в ХХ веке уругвайцы пожили, по их собственным представлениям, в «раю» (как увидит читатель, весьма относительном), но этому периоду предшествовали века бесконечных кровавых баталий, гражданских войн, изнурительного труда и лишений.

С XVI в. испанцы методично захватывали земли на территории нынешнего Уругвая, истребляя и вытесняя местные индейские племена чарруа, гуарани и чана. Однако их менее всего привлекали природные богатства и красота местного ландшафта. Ослепленные мифами об «Эльдорадо», они маниакально рыскали по континенту в поисках золота и драгоценных камней. Выяснив, что на берегах Ла-Платы нечем поживиться, они использовали эту «бросовую» (по их представлениям) территорию для прокладывания сухопутных и речных путей по рекам Уругвай и Парана к Верхнему Перу (нынешняя территория Перу, Чили и Боливии), где можно было заняться грабежом сказочных богатств империи инков, а также добывать с помощью рабов золото и серебро.

Индейцы чарруа в районе р. Ла-Плата. В руках одного из них болас – метательное оружие для охоты на животных и птиц

Любопытно, что наряду с бассейном Ла-Платы к «бросовым» землям («Tierras de ningun provecho» – «земли, не приносящие дохода») были отнесены территории к северу от Мексики. Если бы там были обнаружены драгоценные металлы, то на месте США уже в XVI в. была бы создана очередная колония Испании, и мировая история могла пойти по совершенно иному сценарию.

Помимо непривлекательности Ла-Платы с точки зрения быстрого обогащения, организации там стабильных колоний препятствовало то, что восточный берег Ла-Платы долгое время оставался спорной территорией, на которую претендовали не только испанцы, но и португальцы, обосновавшиеся в Бразилии. Они начали осваивать территорию нынешнего Уругвая с 1512 г.

Первооткрывателем Уругвая считается Хуан Диас де Солис (1470–1516).

Его происхождение до нашего времени является загадкой и предметом споров между историками. Некоторые считают Солиса португальцем, родившимся в Лиссабоне. Другие приписывают в качестве места рождения испанскую Севилью. В любом случае его карьера началась в Португалии, где он стал штурманом «Индийской Армады», организованной португальской короной и совершавшей ежегодные путешествия в Индию по маршруту, огибающему Африку у мыса Доброй Надежды и открытому Васко да Гамой в конце XV в.

Карьера его была весьма типичной для той эпохи. Добившись звания капитана и получив свой корабль для участия в португальской «армаде» 1506 г., он был вынужден бежать от правосудия, так как его обвинили в убийстве жены. Около полугода Солис занимался пиратством на одном из французских кораблей, а затем перебрался в Испанию.

В качестве штурмана он участвовал в испанских экспедициях к Юкатану (1506–1507) и Бразилии (1508). После смерти Америго Веспуччи (в честь которого новый континент был впервые назван «Америкой» в 1507 г.) Солиса назначили в 1512 г. Генеральным Командором флота Испании, и затем ему было поручено важнейшее задание – создать новую версию географической карты мира (Padrón Real), которой снабжались все капитаны кораблей испанского флота. Для изучения побережья Южной Америки командор подготовил экспедицию из трех кораблей с экипажем из 70 человек, которая отправилась в путешествие 8 октября 1515 г. Моряки обследовали восточное побережье Америки вплоть до устья реки Ла-Плата.

Помимо главной задачи – поисков драгоценных металлов и сокровищ, Солис должен был найти проход к «Южному морю». Так до Магеллана назывался Тихий океан, к которому впервые из европейцев вышел конкистадор Нуньес де Бальбоа. В 1513 г. он пересек Панамский перешеек и вышел к заливу, открытому на юг, поэтому и назвал водную гладь, открывшуюся его глазам, «Южным морем». Испанцы и португальцы, не зная гигантских размеров Южной Америки, считали, что следуя вдоль берега к югу можно довольно недалеко найти проход от Атлантики до открытого в 1513 г. моря. Поэтому Солис тщательно исследовал все встречающиеся заливы и реки. Так он дошел до Ла-Платы.

Верный традициям первооткрывателей эпохи Великих географических открытий, от давал испанские названия всем местам, которые озирали его изумленные глаза. Устье большой реки он вначале принял за проход к западным берегам огромного континента и назвал Пресным (или «сладким») морем (Mar Dulce). И действительно Ла-Плату, которая образуется от слияния двух полноводных рек Уругвая и Параны, вполне можно принять за морской пролив или залив. Это самая широкая в мире река. В горловине эстуария, где смешиваются соленые воды Атлантического океана и речные воды расстояние между берегами составляет 220 км. Бассейн Ла-Платы уступает лишь великой Амазонке и включает огромную территорию – Уругвай, Парагвай, значительную часть Бразилии, Аргентины, Боливии.

От устья «сладкого моря» (не правда ли, напоминает русскую сказку о «молочных реках с кисельными берегами») Солис в сопровождении двух офицеров и семи солдат доплыл на одном из судов до места впадения р. Параны в Ла-Плату в поисках водного пути между Атлантическим и Тихим океанами. Отряд не смог продвинуться дальше, так как подвергся нападению со стороны местных индейцев чарруа (есть свидетельства того, что сами испанцы первыми открыли огонь). В так называемой «черной легенде» о «зверствах индейцев по отношению к миролюбивым испанцам» утверждается, что чарруа убили, зажарили и съели Солиса, хотя исследователи обычаев этого племени утверждают, что чарруа никогда не практиковали каннибализм.

После гибели Солиса его родственник, участник экспедиции Ф. де Торрес, возглавил флотилию и вернулся в Испанию. Правда один из его кораблей разбился во время шторма у острова Санта Катарина (Бразилия), и о судьбе его экипажа долгое время ничего не было известно.

Затем в 1520 г. португалец Ф. Магеллан исследовал устье «сладкого моря» (которое после возвращения Торреса в Испанию назвали «рекой Солиса») и последовал далее к югу в своем первом кругосветном путешествии. Годом спустя португальский мореплаватель Кристобал Жак вошел в устье Ла-Платы и прошел по вверх по течению р. Параны примерно 140 км. В его экспедиции участвовал один из спасшихся матросов Солиса, М. Рамирес, который затем вновь вернулся к своим друзьям на о. Санта Катарина.

Помимо поисков кратчайшего пути к Тихому океану, исследователей Ла-Платы манили вглубь континента мифы о «Серебряных горах». («Sierra de la Plata»). Их распространяли оставшиеся в живых участники экспедиции Солиса. Они якобы слышали от местных жителей о «стране Серебряных гор», расположенной в глубине континента, где правил «Белый король».

В 1526 г. венецианец на службе у испанской короны Себастьян Кэбот отплыл из Испании в поисках маршрута к Молуккским островам в Индонезии. Перед ним была поставлена задача обогнуть континент через открытый Магелланом пролив, пересечь Тихий океан, достичь «островов пряностей», создать там колонию (для чего на кораблях было отправлено 250 предполагаемых поселенцев) и по возможности найти на Востоке легендарную (известную с библейских времен) страну «сказочных богатств Офира и Катая». По пути следования флотилия Кэбота остановилась у о. Санта Катарина, и там нашлись два матроса из экспедиции Солиса, М. Родригес и Э. Моралес, которые рассказали о приключениях команды.

Оказалось, что командир их корабля, потерпевшего кораблекрушение, А. Гарсия, подружился с местными племенами индейцев (он женился на местной жительнице и от их брака появился на свет его сын, как считается, один из первых метисов в Южной Америке). И от своей новой «родни» он узнал о «великой сияющей на солнце горе, состоящей из чистого серебра». Она, якобы, находится в самом центре континента, высоко в горах. Гарсия, вместе с частью своей командой и двумя сотнями местных индейцев организовал в 1524 г. экспедицию для поисков этого вожделенного места. Искатели сокровищ совершили тяжелейший переход практически через весь континент и, руководствуясь рассказами встречавшихся индейцев, достигли плоскогорья в Андах. Там, якобы, они собрали большую армию из местных индейцев и нашли дворец «Белого Короля», трон которого был сделан из чистого серебра. Захватив богатую добычу, участники экспедиции пустились в обратный путь, но Гарсия и члены его команды решили присвоить себе все приобретенное серебро. В завязавшемся конфликте европейцы были убиты их индейскими союзниками, и на остров вернулись лишь немногие оставшиеся в живых. Родригес и Моралес рассказали Кэботу об этом злосчастном походе и показывали серебряные вещи, добытые во владениях «Белого Короля».

Услышанные от матросов новости настолько разожгли алчность Кэбота, что он отбросил в сторону приказ, отданный самим королем Испании, отказался от путешествия в Ост-Индию (то есть второй в истории человечества «кругосветки»), арестовал и высадил на берег своих помощников, возмутившихся подобным вероломством со стороны капитана, и посвятил три года тщательным поискам «Серебряных гор». Его флотилия тщательно исследовала реку Ла-Плата, которая и получила с подачи Кэбота свое нынешнее название («серебряная река») в связи с «серебряногорским» мифом (как впоследствии и Аргентина – «серебряная страна»). Испанцы тщательно исследовали реки Уругвай и Парану, основали форт Санкти-Спириту («Святой Дух») – первое поселение на территории современной Аргентины, которое было через два года уничтожено местными индейцами.

В 1527 г. Кэбот приказал также построить первый укрепленный лагерь на восточном побережье р. Ла-Плата у слияния с рекой Парана. Это поселение было названо Сан-Лазаро и считается первым населенным пунктом испанских колонистов на территории нынешнего Уругвая. Но форт постигла та же печальная участь, что и Санкти-Спириту.

В районе нынешнего г. Асунсьона, Кэбот приобрел серебряные изделия у индейцев племени гуарани, и это было дополнительным подтверждением существования мифической «Серебряной горы». Но главной цели – найти эту страну – добиться не удалось, и в 1530 г. венецианец вернулся в Испанию, где был подвергнут наказанию за срыв кругосветного путешествия: его выслали на три года в Оран, испанское владение в Алжире. Затем он перебрался в Англию, и с середины XVI в. стал известен в России как основатель и глава Московской торговой компании, которая вела торговлю Англии с Россией и организовывала экспедиции в поисках Северного морского пути в страны Восточной Азии.

Лишь в 1547 г. были открыты серебряные копи Инков на территории нынешней Боливии (г. Потоси). Гора Серро-Рико с богатейшей рудой, содержащей ценный металл, видимо и стала прообразом «Серебряной горы», разбудив алчные фантазии конкистадоров.

После гибели первого поселения на территории нынешнего Уругвая прошло полстолетия и в 1574 г. конкистадор Хуан Ортис де Сарате основал в непосредственной близости от руин форта Сан-Лазаро европейскую колонию под названием Сан-Сальвадор. Однако сильное сопротивление коренных народов, в сочетании с отсутствием золота и серебра в этом районе, привело к тому, что в течение долгого времени территория Уругвая, которая тогда называлась «Восточным берегом» (Banda Oriental), оставалась фактически незаселенной европейцами.

Серро-Рико – прообраз «Серебряной горы»

Известно также, что в устье Ла-Платы заходил в 1578 г. английский пират Ф. Дрейк во время своего кругосветного путешествия. Его флотилия из пяти кораблей встала на якорь у побережья. Дрейк решил сжечь один из кораблей, находившихся в очень плохом состоянии, и его направили на мель, а затем подожгли, предварительно высадив команду на берег. С флагмана на лодках приплыл также Дрейк и другие англичане. На берегу пираты были окружены индейцами, которые, по их словам, весело прыгали вокруг них, а затем сорвали шляпу с головы командора и убежали прочь.

На противоположном берегу устья Ла-Платы в 1536 г. было основано поселение Санта-Мария-де-лос-Буэнос-Айрес (нынешняя столица Аргентины), но оно просуществовало недолго и было оставлено поселенцами после того, как его сожгли индейцы. Лишь в 1580 г. испанец Хуан де Гарай вновь возродил городок, который начал успешно развиваться.

Первым же постоянным поселением на Восточном берегу стала «вилла Сориано» – построенная испанскими иезуитами в 1624 г. миссия на Рио-Негро, с помощью которой они пытались обратить в христианство местных индейцев чарруа.

Тем временем португальцы постепенно осваивали территорию нынешней Бразилии и продвинулись к югу, где на Восточном берегу, напротив Буэнос-Айреса создали свою Колонию-дель-Сакраменто для контрабандной торговли с испанцами. Колония стала предметом постоянных конфликтов между испанцами и португальцами, и чтобы остановить продвижение португальцев испанский король Филипп V приказал построить на Восточном берегу поселение и крепость Монтевидео. Эта задача была выполнена в период с 1724 по 1730 гг. В город переселили большое количество гуанчей с острова Тенерифе. Развитию колониального хозяйства во многом способствовало животноводство, для которого в пампе (степной зоне, простирающейся от Анд до Атлантики были самые благоприятные условия.

В середине XVIII в. Восточный берег был официально закреплен за Испанией и в 1776 г. вошел в состав вице-королевства Рио-де-ла-Плата. К концу колониального правления, население территории составляло 30 тыс. человек, и треть из них жила в Монтевидео.

Постепенно здесь оседали колонисты, которые уже перестали ориентироваться на быстрый «транзит» в Перу и Боливию, где уже мало что осталось от прежнего богатства и блеска и где все «теплые места» были уже заняты креольской «аристократией» (потомками первых грабителей, убийц и мародеров). Они предпочитали жить на доходы от земледелия и скотоводства. И эти занятия, – в условиях, когда можно было привлекать дешевый труд индейцев и получать огромные земельные наделы – оказались не менее (а может быть, и более) прибыльными по сравнением с погоней за мифическими богатствами.

Исходя из основы колониального уругвайского хозяйства (скотоводство и земледелие), строилась и его структура, состоявшая из поместий (estancias), – огромных наделов, которые даровались в собственность испанской короной. В ряде мест эти земельные участки назывались асьендами (и, соответственно, их хозяевами были асендадос). Были и участки земли, переданные на условиях аренды (часто пожизненной) – энкомьендос. Причем энкомендадос часто брали на себя обязательство христианизировать своих работников-индейцев, а также получать с них налоги. Такие отношения поголовно приводили к самому жестокому крепостному праву. Так как животноводство предполагало наличие огромных пастбищ, собственники сгоняли индейцев с их земель, что приводило к массовой нищете, долговой кабале (пеонажу).

Порядок на местах обеспечивала колониальная администрация. По мере ослабления метрополии к началу XIX в. в отдельных регионах стали выдвигаться (в основном из числа богатых землевладельцев) местные «военные вожди» и предводители (каудильо), опиравшиеся на свои вооруженные отряды и местную милицию (монтонерос).

Помимо собственников (креолов) и работников (индейцев) незаменимыми элементами структуры общества стали пастухи и скотоводы гаучо (в основном метисы), которые вели полукочевой образ жизни, наподобие американских ковбоев. Вольнолюбивые и воинственные гаучо сыграли значительную роль в конфликте с португальцами в 1776 г., когда именно они решили территориальный спор в пользу испанского вице-королевства Рио-де-да-Плата. Они же составили ударную силу испанских колонистов при защите колоний от вторжения английских экспедиционных войск в 1806–1807 гг.

К концу XVIII в. позиции испанской метрополии были в значительной степени ослаблены, и на авансцену мировой истории выдвинулась Англия, укрепившая свое положение за счет Промышленной революции, создания мощнейшего в мире флота. Кроме того, креольская аристократия в колониях была недовольна из-за препятствий, чинимых метрополией как в торговле, так и статусе местной знати, которая была вынуждена десятилетиями добиваться подтверждения своего «благородного происхождения» от королевского двора.

Англичане активно подрывали позиции Испании, занимаясь пиратством и контрабандной торговлей, разжигая недовольство колонистов метрополией, поощряя планы освободительной борьбы. Наконец, посчитав, что условия в достаточной степени созрели, они осуществили ряд военных экспедиций в район Ла-Платы. Первая фаза началась с захвата Буэнос-Айреса в июне 1806 г. и закончилась разгромом англичан 46 дней спустя. Во второй фазе, в феврале 1807 года британские подкрепления овладели Монтевидео, а в июле попытались снова захватить Буэнос-Айрес, но были вновь разбиты и в конечном итоге вынуждены капитулировать.

Активное сопротивление местного населения привело к кардинальным изменениям в политической жизни вице-королевства и способствовало росту национального самосознания креолов. Были созданы местные отряды самообороны, выдвинулись признанные политические и военные лидеры, все больше сторонников независимости входили в органы местного самоуправления (кабильдо). Все это создавало предпосылки для полномасштабного развертывания национально-освободительной борьбы.

* * *

Глава 1

Артигас и война за независимость Уругвая

Судьбы Хосе Хервасио Артигаса и других выдающихся деятелей латиноамериканского освободительного движения привлекли к себе внимание всего мира во время празднования 200-летия Войны за независимость Латинской Америки (датировка освободительных войн охватывает период 1808–1826 гг., а, согласно некоторым исследованиям, до 1833 г.).

В Венесуэле обожествление самого влиятельного и знаменитого руководителя Войны за независимость С. Боливара приняло характер своеобразного культа: его именем был назван комплекс радикальных реформ президента У. Чавеса («Боливарианская революция»), сама страна сменила название (Боливарианская Республика Венесуэла), именем Освободителя были названы местные органы власти и самоуправления («Боливарианские миссии»). В дополнение к высшей награде – Ордену Освободителя, учрежденному в конце XIX в., появилась традиция награждения выдающихся деятелей копией знаменитой шпаги Боливара. Не раз во время важнейших заседаний правительства президент Чавес просил не занимать одно из кресел, призывая «дух Боливара» принять участие в обсуждениях.

В Мексике под эгидой президента Ф. Кальдерона в 2010 г. состоялась торжественная церемония перезахоронения останков героев Войны за независимость М. Идальго-и-Костилья, И. Альенде, Х. М. Морелоса в реконструированный мавзолей под Колонной Независимости[2].

Хосе Хервасио Артигас (1764–1850)

В Центральной Америке президенты нескольких стран в те же годы вступили в ожесточенный спор по поводу перезахоронения останков героя Войны за независимость Ф. Морасана[3]. На межправительственном уровне шли серьезные дискуссии по поводу возможности поочередного перемещения останков на несколько месяцев из страны в страну, то есть создания первого в мире передвижного мавзолея[4].

Но нигде чествование Освободителей не было таким политизированным, как в Уругвае. В 2006 г. левоцентристское правительство Широкого фронта выдвинуло инициативу по перенесению останков «Отца Нации» Артигаса в новый мавзолей из здания, открытого в 1977 г. по распоряжению военной хунты. Президент Т. Васкес заявил: «Необходимо убрать Артигаса из холодного и сырого мавзолея, где все напоминает об авторитаризме, в теплое место, согреваемое любовью народа и наводящее на мысли о демократии и справедливости»[5]. Ежегодно 19 июня отмечается национальный праздник, посвященный дню рождения «Отца Нации» Артигаса, причем до сих пор идет ожесточенная идеологическая борьба за наследие великого уругвайского лидера.

Каковы же основные вехи изобиловавшего драматическими событиями жизненного пути этого уникального деятеля революционной эпохи в истории Латинской Америки?

От контрабандиста до командира ополчения

«Отец-основатель уругвайской нации» родился в Монтевидео 19 июня 1764 г. в благополучной семье рехидора (чиновника городского совета Монтевидео) Мартина Хосе Артигаса и Франсиски Антонии Асналь. Вместе с братом он посещал школу при францисканском монастыре Сан-Бернардино в Монтевидео, затем работал в усадьбах отца в Карраско и Пандо или занимался скотобойным промыслом в имении Касупа, где его жизнь протекала в обществе гаучо, пеонов, индейцев, негров-рабов. Помимо промысла гуртовщика, он занялся контрабандной продажей крупного рогатого скота и лошадей на границе с Бразилией. Оттуда он возвращался с португальскими и английскими товарами[6].

Незаконной торговлей занимался не только Артигас. Она была широко распространена в конце XVIII в., когда местное общество задыхалось от торговой монополии Испании. Лишь метрополия могла ввозить товары в свои колонии. Но ввиду полнейшего упадка промышленности Испании и дезорганизации торговых связей в конце века, она не могла снабжать колонии всем необходимым, как и приобретать то, что там производилось. Кризис торговли привел к тому, что местные власти не только терпели, но порой даже способствовали контрабандному ввозу и вывозу различных товаров.

Существует немало свидетельств и документов, в которых Артигас предстает как руководитель вооруженных групп пеонов и гаучо, занятых контрабандой на границе с Бразилией. Даже среди этой степной вольницы, своеобразных «ковбоев» Испанской Америки он выделялся мастерским умением набрасывать лассо, метать копье, нож, болас, укрощать лошадей, пересекать водные преграды, ориентироваться на местности. Его отряду не раз приходилось вступать в столкновения с королевскими частями. Наконец, после многочисленных вооруженных стычек, колониальные власти предложили ему амнистию за совершенные преступления (контрабанду и сопротивления властям) и пригласили вступить на военную службу. Хосе решил ответить согласием. Он порвал со своим прошлым и в 1797 г. вступил в недавно созданный отряд улан – кавалерийского ополчения, которое занималось охраной приграничных районов, борьбой с контрабандистами и шайками разбойников.

Благодаря своим заслугам молодой человек быстро продвинулся по службе и получил звание капитана. Помимо достоинств военного командира, современники отмечали у этого слегка сутулого, немногословного креола другие положительные качества – умение вести себя в обществе, приверженность долгу и чести, образованность, знание языков индейцев гуарани и чарруа, искусство врачевать раны и болезни с помощью трав, мастерство в игре на гитаре и исполнении популярных тогда песен. Главное же, что привлекало к нему друзей – патриотизм, увлечение либеральными идеями и желание освободить родину от колониальных пут[7].

Взгляды Артигаса, как и других выдающихся деятелей Войны за независимость, стали формироваться с конца XVIII в. под влиянием идей европейского Просвещения, книг и эссе, переведенных в Испании и полученных в колониях Нового Света. Главные из понятий – принципы личной свободы, федерализма, республиканизма и концепция народного суверенитета – стали определяющими в освободительной борьбе. В русле этих политико-философских принципов общество предшествует конституции, которая лишь оформляет основы его существования и форму правления. Когда общество достигает некоей достаточно высокой стадии развития, граждане свободно и сознательно передают часть свои прав государству, не переставая при этом быть источником и носителем суверенитета.

Как любое порождение человека, учили классики, гражданская власть не может быть непогрешимой и неизменной, но сохраняет свою легитимность лишь в той мере, в которой она обеспечивает благосостояние своих граждан и гарантирует соблюдение их прав. В условиях существования дуализма между светской властью и гражданским обществом необходимо регулировать взаимоотношения с помощью «общественного договора», который гарантирует, что обязательства сторон не будут нарушены, и государство не прибегнет к тирании или деспотизму. Если таковое случается, то народ (гарант и главный субъект суверенитета) имеет право разорвать общественный договор, свергнуть государство и установить свое прямое правление.

Именно эти принципы, перенесенные на почву испанских колоний, стали основанием для развертывания борьбы против тирании метрополии, которая ограничивала индивидуальные права их жителей.

Нежелание Артигаса служить испанским властям привело к отставке в 1805 г. под благовидным предлогом того, что «тяжелая походная жизнь стала причиной ревматизма и артрита».

Тем временем недовольство колонистов жесткими ограничениями, установленными метрополией, запретами, дискриминацией, высокими налогами, тормозившими экономическое развитие колоний, дошло до прямого неповиновения властям и развертывания вооруженных конфликтов.

Англичане на Ла-Плате

Почувствовав слабость своего основного соперника на международной арене, Испании, Англия стала все чаще переходить к военным операциям в Латинской Америке – высадке десантов, бомбардировке и разорению портовых городов под предлогом «защиты своих граждан». Разбив в 1805 г. у Трафальгара франко-испанскую эскадру, Британия стала безраздельной «владычицей морей». В начале 1800-х годов шотландский генерал Томас Мейтланд представил правительству свой план военной интервенции в Испанскую Америку. Главными пунктами стали одновременные высадки десанта в Буэнос-Айресе и Венесуэле (с последующим продвижением по суше на юг и захватом Лимы). После завершения операции на Ла-Плате английский корпус, пополненный рекрутами среди местного населения до 7 тыс. человек, должен был перейти через Анды, захватить Чили и также идти на соединение с войсками в Перу[8]. Таким образом весь континент должен был оказаться во власти Британии.

Премьер-министр У. Питт в 1805 г. назначил военно-морского офицера Х. Р. Попхэма (Popham) экспертом для детального изучения плана, и в итоге было решено не распылять силы, а нанести один удар в районе Ла-Платы. Для облегчения переброски войск в Южную Америку в июне 1806 г. англичане захватили у голландцев военно-морскую базу на мысе Доброй Надежды (Попэм был назначен командующим этой базой), и затем оттуда отправили корабли к Буэнос-Айресу.

Адмирал Х. Р. Попхэм (1762–1820)

Высадка англичан и захват города облегчались тем, что испанский вице-король, маркиз Собремонте отправил войска на подавление мятежей в Верхнем Перу (нынешняя Боливия). Кроме того, местные жители, недовольные политикой метрополии, на первых порах в целом благожелательно относились к англичанам.

Но Попхэм, до этого наблюдавший, с какой легкостью войска генерала Д. Бэрда, переброшенные на его кораблях, захватили Капскую колонию, пренебрег советами своего агента в Буэнос-Айресе У. Уайта. Тот рекомендовал англичанам всячески пропагандировать их «второстепенную роль» помощников и союзников в освободительной борьбе колонистов. Но высадившиеся 25 июня 1806 г. оккупанты (около 2 тыс. солдат и офицеров во главе с генералом У. Бересфордом) решили, что вполне достаточно жестко подавить сопротивление городского гарнизона и показать аборигенам, «кто здесь хозяин».

Поначалу внешне все шло хорошо. Собремонте сбежал из Буэнос-Айреса, бросив казну всего вице-королевства. Огромные запасы золота и серебра попали в руки Попхэма, и они с лихвой могли окупить все расходы на экспедицию. Большинство местных олигархов публично присягнули на верность Британской короне в обмен на гарантии того, что англичане не затронут их торговые привилегии и религиозные убеждения. Большинство обывателей спокойно восприняли оккупантов и не собирались бунтовать против нового режима.

Однако через несколько дней бесцеремонность и наглость англичан вызвали негативную реакцию среди колонистов. Многие представители местной элиты, получавшие дивиденды от торговли с Испанией, опасались конкуренции со стороны английских купцов. Им также пришлось не по душе, что Попхэм просто-напросто украл их казну, т. е. общественные деньги. Хотя они не испытывали особой любви к Испании, но решили, что «из двух зол выбирают меньшее». Как выразился, будущий предводитель аргентинского освободительного движения М. Бельграно, «либо прежний Господин, либо вообще без господ» («Queremos al antiguo amo o a ninguno»).

Генерал Линье принимает капитуляцию войск Бересфорда

Пока англичане почивали на лаврах, по другую сторону Ла-Платы в Монтевидео испанский генерал С. де Линье разработал план освобождения Буэнос-Айреса. В этой операции, забыв свой «артрит», принял активное участие Артигас. В августе испанцы, совместно с отрядами колонистов с Восточного берега, сосредоточили свои силы к северу от захваченного города и вторглись в него. Внутри города повсеместно вспыхивали очаги сопротивления со стороны местных жителей. Войска Бересфорда, привыкшие к баталиям на открытой местности, оказались непригодны для уличных боев. После нескольких дней ожесточенных боев англичане капитулировали.

Пехотинцы Бересфорда были захвачены в плен (позже генерал смог самостоятельно добраться до Англии и даже стал одним из героев в Пиренейской войне 1808–1814 гг.), а организатор интервенции, Попхэм благополучно отплыл с награбленным богатством в Англию. Возможно за счет взяток, розданных им из «призовых» денег, он отделался за свои своевольные действия легким порицанием, а затем даже получил «меч славы» от городских властей Лондона за «неутомимую деятельность по открытию новых заморских рынков».

Британские власти были взбешены унизительным поражением, но списали его на ошибки Попхэма и Бересфорда, по-прежнему полагая, что оккупация устья Ла-Платы не представляет никакой проблемы при наличии достаточных сил. В конце 1806 г. для переброски через Атлантику были подготовлены 15 тыс. солдат и офицеров во главе с генералом С. Окмьюти. Первой целью экспедиции был захват Монтевидео, окруженного мощной крепостной стеной с гарнизоном из 5 тыс. человек. После высадки в окрестностях города в январе 1807 г. англичане отрезали полуостров, на котором находится Монтевидео, от континента и организовали осаду (Sitio de Montevideo). Однако Окмьюти был вынужден торопиться, поскольку подозревал, что на выручку придут испанские войска из других районов. Поэтому 3 февраля он бросил 6 тыс. человек на взятие городских стен.

Оборона Монтевидео (1807)

В обороне были пробиты бреши, через которые британцы ринулись на штурм, однако встретили отчаянное сопротивление со стороны гарнизона и местного ополчения (отрядами уланов командовал Артигас) и были вынуждены отступить. Однако вторая волна атакующих смогла подавить оборону. Испанский командующий Р. Уидобро капитулировал с условием, что с испанскими пленными поступят гуманно. Победа далась англичанам высокой ценой: были убиты и ранены более 500 человек. Потери испанцев и колонистов составили более 1,5 тыс. В итоге Окмьюти захватил один из лучших портов в Южной Америке, который мог быть использован как мощная военно-морская база и опорный пункт для дальнейших завоеваний на континенте. Англичане сразу же объявили «полную свободу торговли», наводнили местные рынки своими товарами, и в течение всего периода оккупации, продолжавшейся полгода, захватывали самые прибыльные места в городском хозяйстве.

10 мая 1807 г. прибывший из Британии генерал Джон Уайтлок сменил Окмьюти на посту командующего. Перед ним была поставлена задача захватить Буэнос-Айрес, однако новый военачальник значительно уступал по своим качествам предыдущему. План операции был непродуман, англичане по-прежнему рассчитывали на грубую силу, а не на антииспанскую пропаганду среди населения.

Уайтлок считал, что отправленных им для захвата Буэнос-Айреса 8 тыс. профессиональных солдат и офицеров вполне достаточно для разгрома значительно уступавших сил генерала Линье. Однако были допущены две роковые ошибки. После переправы на западный берег Ла-Платы интервенты промедлили с началом штурма и дали возможность горожанам хорошо подготовиться к военным действиям (вырыть траншеи на улицах, превратить дома в пункты обороны, запастись водой и провизией). И главное, они руководствовались обычной британской спесью по отношению к «низшей расе» креолов, а также гневом и жаждой мести за прошлогоднее унизительное поражение. Уайтлок был уверен, что преподаст «хороший урок» колонистам. Однако недооценил ненависти к англичанам, которая зародилась во время первой экспедиции, и сплотила горожан.

В июле 1807 г. началось беспорядочное наступление на город, в результате которого передовые части британцев были разгромлены или попали в плен. Совершенно растерявшийся и шокированный нанесенным ему поражением, Уайтлок подписал 12 августа 1807 г. капитуляцию с Линье, согласно которой он должен был полностью вывести все английские войска из района Ла-Платы (включая Монтевидео). Взамен испанцы освобождали всех британских военнопленных, обещали оказать медицинскую помощь раненным и предоставить им беспрепятственный проход в расположение английских войск.

Британские власти не простили Уайтлоку «катастрофы на Ла-Плате». По возвращении на родину он предстал перед трибуналом, и в 1808 г. его разжаловали и с позором уволили со службы.

Артигас после захвата англичанами Монтевидео предпочел уйти со своим отрядом вглубь территории, в Ринкон-де-Серро. Он организовал партизанскую войну, продолжавшуюся весь период оккупации. После того, как генерал Уайтлок ретировался в Англию, Артигас вернулся в Монтевидео и снова занял пост командира ополченцев.

После впечатляющих побед над англичанами Линье назначили вице-королем Ла-Платы. Однако ему оставалось недолго наслаждаться спокойствием и безопасностью колонии. Тот факт, что оборона Монтевидео и Буэнос-Айреса опиралась в гораздо большей степени на местные отряды ополчения, чем на испанские регулярные войска, продемонстрировал в глазах большинства колонистов, страдающих под игом Мадрида, бессилие испанской власти. Они не без основания полагали, что если смогли победить легендарных английских «красномундирников», то смогут избавиться и от испанских господ. Таким образом активное сопротивление англичанам со стороны местного населения привело к ряду изменений в политической жизни вице-королевства и способствовало росту национального самосознания креолов, были созданы местные военные соединения. Все это создало предпосылки для развертывания масштабной борьбы за освобождение колоний.

Мощным побудительным мотивом стали события в метрополии в 1808 г., после вторжения наполеоновских войск в Испанию, которые привели к полной зависимости страны от Франции. В вице-королевстве Рио-де-ла-Плата определились две политические партии, отражавшие борьбу интересов различных слоев общества. Происпанская, роялистская партия включала олигархов, монополистов, ростовщиков, откупщиков, высших чиновников, заинтересованных в сохранение власти метрополии. На заседании кабильдо (органа местного самоуправления) Монтевидео в сентябре 1808 г. они поддержали правительственную Хунту во главе с испанским губернатором города Х. Элио (в 1810–1811 гг. он был назначен вице-королем Рио-де-ла-Платы).

Партию патриотов составляли креолы, мечтавшие о политическом самоопределении и выступавшие против монополизма в торговле. Во время «Майской революции» 1810 г. патриоты Буэнос-Айреса фактически принесли стране национальное освобождение и начали проводить прогрессивные реформы во всех областях общественной жизни. Революционная хунта во главе с М. Морено начала проводить первые революционные мероприятия, вызвавшие яростное сопротивление консерваторов и монархистов.

В конце 1810 г. в Монтевидео Элио объявил войну Революционной хунте Буэнос-Айреса. Находившиеся в его распоряжении военно-морские силы установили контроль над устьем Ла-Платы и приступили к блокаде Буэнос-Айреса, опираясь на помощь и поддержку со стороны португальцев. Ополченцы Артигаса получили приказ от испанского командования выдвигаться к Буэнос-Айресу.

Именно тогда Артигас принял самое важное, судьбоносное решение в своей жизни – вместе с несколькими верными ему офицерами он перешел на сторону патриотов. В марте 1811 г. он уже был в революционном Буэнос-Айресе, где ему присвоили звание подполковника, дали 180 песо и полторы сотни солдат, и он со своим маленьким отрядом отправился в Энтре-Риос для организации сопротивления испанцам.

Во главе антииспанского восстания

Восстания патриотов охватили многие районы Восточного берега Ла-Платы. Штаб Артигаса находился в Мерседесе, куда начали стекаться пеоны, гаучо, индейцы чарруа – все, кто желал участвовать в освободительной борьбе. 11 апреля 1811 г. Артигас обнародовал свою первую прокламацию. В ней он призывал соотечественников к единению и победе: «Наш триумф не за горами, победа или смерть – вот наш лозунг. Тираны должны испытать на себе весь ваш гнев. Американцы смогут доказать, что они готовы отстоять свою родину. Лучше умереть с честью, чем жить в бесчестье, в плену, в зависимости»[9].

Большую известность получила «миссия Вильяграна», попытка испанцев подкупить Артигаса. От имени вице-короля ему был предложен чин генерала, большие деньги и назначение губернатором одной из провинций. В письменном ответе вице-королю разгневанный Артигас написал: «Оскорбление, которое ваше высочество нанесли мне и тем чувствам, которые мной владеют, направив мне предложения с вашим посланцем Мануэлем Вильяграном, столь же недостойно вашего авторства, как и моего ответа. Я ни о чем другом не помышляю, как о благе родины и о справедливой цели, к которой я иду».

Артигас узнал, что испанские части численностью более тысячи человек во главе Хосе де Посадасом, посланные для уничтожения сил патриотов, заняли местечко Лас-Пьедрас и укрепились там. Артигас призвал на соединение с основными силами повстанцев отряд своего брата Мануэля Франсиско. 18 мая началось сражение. Артигас разделил свою кавалерию на несколько колонн, одной из которых было поручено обойти врага с тыла и не дать ему уйти от преследования. На бой против регулярных частей противника – пехотинцев и кавалеристов, поддержанных артиллерией, под командой опытных офицеров, вышли отряды гаучо (местных скотоводов) и народного ополчения общим числом около тысячи человек, вооруженные самым элементарным оружием.

Битва при Лас-Пьедрас (1811)

Патриотам помог талант их командира – он послал один из отрядов для отвлекающего маневра. Посадас попался на эту удочку и бросил все силы на преследование. Тогда Артигас повел своих солдат в атаку. Битва продолжалась около шести часов. К вечеру испанцы признали себя побежденными.

Битва при Лас-Пьедрас укрепила политическое и военное положение хунты Буэнос-Айреса и патриотов Восточной провинции. Ряд историков считают, что победа Артигаса сыграла решающую роль в сохранении завоеваний революции во всем регионе Рио-де-ла-Платы, учитывая поражения патриотов под командованием М. Бельграно в Парагвае и Паране, которые поставили под сомнение само существование хунты Буэнос-Айреса[10]. Не случайно день битвы при Лас-Пьедрасе, 18 мая, ежегодно отмечается как один из главных национальных праздников Уругвая.

Триумфальная победа укрепила моральный авторитет вождя – и не только среди победителей, но и потерпевших поражение. Артигас призвал свое воинство, привычное к жестокости и насилию, быть милосердным по отношению к раненным и пленным испанцам[11]. Этот факт часто отмечают в полемике против сторонников «черной легенды», утверждающих, что психологической доминантой Артигаса была крайняя жестокость. В своем отчете о битве, отправленном в Буэнос-Айрес, Артигас писал: «Есть мгновения, когда фортуна возносит меня на вершины счастья, и это происходит тогда, когда я с оружием в руках приношу пользу великому делу освобождения моего любимого Отечества»[12].

Уже через три дня, 21 мая, отряды Артигаса осадили Монтевидео. Но планам патриотов по захвату города не суждено было сбыться. Хунта Буэнос-Айреса, в которой победили противники Морено (сам он был вынужден выйти из состава хунты и отправлен послом в Англию, но умер во время переезда в марте 1811 г.), была недовольна усилением позиций Восточного берега и взяла курс на унитаризм (в противовес федерализму Артигаса). Она предательски пошла на сговор с испанцами и португальцами. Вторжение португальских войск на территорию Восточного берега началось в июле. В итоге все блестящие победы патриотов в 1811 г. оказались напрасными – более того, улучшилось положение испанцев, которые находились тогда на грани полного краха[13].

Триумвират Буэнос-Айреса (который сменил в сентябре 1811 г. хунту) решил заключить договор с испанцами. Помимо окончательного снятия осады с Монтевидео, было признано, что власть Элио распространяется не только на всю Восточную провинцию, но и на территорию вплоть до реки Параны, т. е. и на часть нынешней территории Аргентины[14].

По инициативе Артигаса было созвано заседание в Кинта-де-ла-Парагвайа, где его участники высказали свое возмущение заключенным договором и перспективой вновь оказаться под властью испанцев. Артигас решил отступать вместе со всеми соотечественниками, желающими идти с ним до берега реки Уругвай. Он был избран «Верховным вождем Восточной провинции».

Видный уругвайский исследователь Э. Галеано пишет, что именно предательство Буэнос-Айреса, оставившего в руках испанских властей и португальских войск в 1811 г. территорию, ныне занимаемую Уругваем, вызвало массовый исход населения на север. «Народ воюющий стал народом уходящим: мужчины и женщины, старики и дети бросали все и шли бесконечной вереницей вслед за вождем»[15]. Тяжелейший поход, в который вышли 4 тыс. военных и более 8 тыс. гражданского населения, длился два месяца и получил название «Исхода уругвайского народа»[16].

Большинство историков считают Исход «первой суверенной акцией уругвайского народа», в котором он проявил свою самостоятельность по отношению к «аргентинцам». Однако есть и «очернители» (в основном из числа аргентинских исследователей), которые клеймят Артигаса за «безответственность, раскол в рядах патриотов», и называют его за агитацию в пользу исхода не иначе как «анархистом и вождем варваров».

Соглашаясь с уругвайскими историками, известный британский исследователь Дж. Стрит считает Великий Исход «славным отступлением, триумфом в поражении»[17]. Люди, ушедшие с Артигасом, стремились к независимости от португальцев даже ценой добровольной ссылки, бросая дома и оставляя за собой выжженную землю и пустые поля. Это было первым проявлением народного суверенитета, фактическим провозглашением того, что жители Восточного берега предпочитают отделиться, и не станут подчиняться ни Испании, ни Рио-де-Жанейро, ни Буэнос-Айресу. Однако этот акт сопротивления остался бы пустым жестом, если бы не был связан с лидером, который стал в глазах народа Вождем – каудильо, заботящимся о бедных и богатых, защитником индейцев и креолов[18].

«Исход уругвайского народа» (1811)

Артигасу приходилось действовать в крайне сложных условиях, имея перед собой такой клубок проблем, которых не было нигде на континенте. Он в одиночку был вынужден сражаться против трех могущественных противников: португальцев, испанцев и властей Буэнос-Айреса (при этом с оглядкой на постоянно меняющиеся позиции великих держав, прежде всего Англии). После ухода португальцев из Восточной провинции – по договору, заключенному между властями Буэнос-Айреса и Рио-де-Жанейро при посредничестве англичан – триумвират в Буэнос-Айресе попытался возобновить кампанию против испанцев в Восточной провинции и привлечь к участию в ней Артигаса. И в начале 1813 г. войска «восточников» (orientales) присоединились к кампании[19]. С октября 1812 г. они окружили Монтевидео.

Самая радикальная конституция эпохи

В январе 1813 г. (во время осады Монтевидео) в Буэнос-Айресе собралась Конституционная ассамблея. Для формулирования предложений «восточников» 5 апреля в поселке Трес-Крусес собрался конгресс, на который съехались делегаты от Восточной провинции, участники революционного движения. Там Артигас представил свой главный документ, который после окончательной редакции получил название «Инструкций 13-го года» – фактически своего проекта конституции, который выдвинул его в ряды не только выдающихся вождей и военачальников революционной эпохи, но и идеологов и политиков той эпохи.

Он предполагал рассмотреть эту конституцию на конгрессе провинций, и его цель была предельно ясна: по достижении территориального единства всей Ла-Платы наладить социальную и политическую организацию провинций и защитить конституционно их интересы.

Хотя за основу проекта была взята конституция североамериканского штата Массачусетс 1780 г. (считавшаяся тогда самой передовой), но «Инструкции» были самостоятельным, оригинальным документом латиноамериканской революционной эпохи.

В первой статье была четко зафиксирована абсолютная независимость колоний от испанской власти. Далее речь шла о свободах, права и обязанностях граждан. Построенная на принципах прогрессивной политической мысли XVIII и XIX вв., эта статья во многих отношениях была более углубленной по сравнению с европейскими конституциями.

Первый параграф первой статьи провозглашал, в соответствии с идеями Просвещения, «основные и неотъемлемые» права граждан, которые «родятся свободными и равными», обязанность государства защищать личность, и, наконец, право народа, если эти пункты не выполняются, «менять правительство и предпринимать необходимые меры для собственной безопасности, процветания и счастья». Таким образом, освящался революционный тезис о вмешательстве народа в дела государственного управления.

В одном из параграфов первой статьи речь шла о свободе религии и утверждалось, что «никакой гражданин не может быть преследуем или ограничен в своих правах по причине того, какой веры, он придерживается». Проблемы образования и культуры были изложены в параграфе третьем, в котором говорилось о «необходимости и обязанности всех жителей, рожденных в этой провинции, уметь читать и писать».

В первой главе, в которой были сформулированы основные принципы государственного устройства, утверждался принцип свободы совести и полного равноправия. Параграф пятый гласил, что различные законослужители и служащие правительства являются исполнителями воли народа, ибо «всякая власть исходит от народа». Этот принцип исключал любой другой, который мог бы способствовать возникновению классовых привилегий. Титулы и чины, согласно «Инструкциям», не могли рассматриваться как наследственные и не могли передаваться детям или родственникам.

Отсюда логически следовал принцип, зафиксированный в следующем параграфе: «Люди, принимающие какие-либо титулы, или дворянство, или почести от иностранных королей или государств, лишаются своего гражданства».

Конгресс в Трес-Крусес (1813)

Выдвигалось требование создания федерации – Объединенных Провинций Ла-Платы. Постулировалось повсеместное установление республиканской формы правления, недопустимость попрания провозглашенных принципов с помощью военной силы или авторитарного правления («военный деспотизм должен быть категорически исключен, и во всех конституционных документах должно быть подтверждено неотъемлемое право народов на суверенитет»), «полнейшая гражданская и религиозная свобода», разделение законодательной, исполнительной и судебной власти.

В одной из статей содержалось требование «поддержания равенства, свободы и безопасности граждан и народов», причем выдвигалось условие, чтобы каждая провинция избирала свое правительство в согласии с этими принципами, и затем формировалось бы Высшее правительство Нации; чтобы в каждой провинции создавались свои собственные вооруженные силы и милиция для поддержания общественного порядка. Наряду с общими демократическими принципами излагались и экономические пункты – признание права портов Восточной провинции Мальдонадо и Колонии-дель-Сакраменто на свободу внутренней и внешней торговли, возможность создания там военного флота для охраны торговой навигации, отсутствие «преференций в отношении отдельных провинций или портов» (имелся в виду прежде всего Буэнос-Айрес), таможенных пошлин, налогов и сборов в торговле между провинциями.

Все это, считали Артигас и делегаты ассамблеи, привлечет народы на поддержку центрального правительства, которое «будет придерживаться целей свободы, благочестия, справедливости, умеренности и предприимчивости»[20].

Федералистская программа Артигаса, противопоставленная централизму (унитаризму) властей Буэнос-Айреса, отнюдь не была механической копией североамериканских конституций. Она имела свои собственные корни. Идея федерации (конфедерации) принадлежала М. Морено, который считал, что, когда будут разрушены старые связи, привязывавшие народы колонии к испанской метрополии, каждая провинция должна стать самостоятельной.

Более того, по мнению видного аргентинского политика и мыслителя Х.Б. Альберди, именно последовательное осуществление идеи федерализма привело к Майской революции в Буэнос-Айресе, и этот же принцип лежал в основе создания там местной администрации. Развитию и распространению идеи федерализма более всего способствовали, по его мнению, М. Морено и Пасо[21]. Эту точку зрения разделяют большинство исследователей[22], за исключением приверженцев «черной легенды», настаивающих на том, что «Инструкции», призывающие к «дроблению» территории на самостоятельные федерации, способствовали ослаблению сил патриотов.

При всей тщательной подготовке «Инструкций 13-го года», пунктуальному соблюдению требований Буэнос-Айреса, делегатов от Восточной провинции, приехавших на Ассамблею, даже не допустили в зал заседаний! Власти Буэнос-Айреса настояли на том, чтобы в Монтевидео в противовес Артигасу провели «свое» заседание, отменившее «Инструкции», игнорировавшее Артигаса и избравшее новый местный орган из числа сторонников централизма.

Федерализм против унитаризма

Артигас, опасаясь внезапного нападения со стороны «союзников» с противоположного берега Ла-Платы в январе 1814 г., снял осаду Монтевидео. А в феврале «Верховный директор» Буэнос-Айреса Х. де Посадас издал декрет, в котором Артигас объявлялся вне закона и лишался всех своих постов; голова этого «врага родины», живого или мертвого, была оценена в шесть тысяч песо. В декрете указывалось, что в случае сопротивления он должен быть убит[23]. По этому факту биографии также идут бурные дебаты: все направления (естественно, за исключением «черного», делающего упор на дезертирство Артигаса в «решающий момент, когда уже была близка как никогда победа над испанцами») оправдывают вождя.

По поводу противоречий между федералистами (артигистами) и унитаристами Э. Галеано пишет: «Идея «единой нации», выдвинутая тогда латиноамериканскими патрициями, слишком уж была похожа на замысел создать для них шумный порт, в котором постоянно толпятся британские купцы и ростовщики, а вокруг этого оживленного порта – сплошные латифундии и горные разработки»[24]. Учитывая роль порта в жизни Буэнос-Айреса, не случайно в провинциях называли всех его жителей «портовиками» (porteños).

В одной из последних прижизненных встреч с аргентинским генералом Хосе Марией Пасом, навестившим изгнанника в Парагвае, Артигас следующим образом описал причины борьбы, которую он вел против Буэнос-Айреса: «Мне не оставалось ничего иного, как ответить войной на закулисные маневры Директории и на военные действия, которые она развязала против моих войск, объявив меня врагом централизма, который в то время мало чем отличался от роялизма. Взяв в качестве образца Соединенные Штаты Америки я хотел установить автономию провинций, дав каждой из них свое правительство и свою конституцию, свой флаг и свое право избирать своих представителей, своих судей, губернаторов из числа местных граждан, проживающих в каждом из этих государств (штатов). Этой цели я придерживался и в отношении своей провинции, для тех людей, которые провозгласили меня их Защитником (Протектором). Для осуществления задуманного надо было, чтобы у всех провинций были свои руководители. Но Пуэйрредон (верховный правитель Объединенных провинций Рио-де-ла-Платы с 1816 г. – Н.И.) и его приспешники желали, чтобы Буэнос-Айрес стал новым имперским Римом, посылающим своих проконсулов в качестве военных губернаторов во все провинции и лишающим всех публичного представительства, как они сделали, отвергнув депутатов Конгресса, избранного народом Восточного Берега, и когда они назначили цену за мою голову»[25].

Известный латиноамериканист Дж. Линч считает, что столкновение между войсками Буэнос-Айрес и Артигаса было неизбежным даже с психологической точки зрения. Для «профессиональных революционеров» (Б. Ривадавии, Х. де Сан-Мартина), которые ратовали за «респектабельную» революцию, «сама мысль о том, что придется получать приказы от «дикаря, сидящего верхом на коне», или о том, что надо разделить власть с каудильо из числа гаучо была дичайшей нелепицей»[26].

Однако ход событий показал, что без «дикарей» обойтись нельзя. Буэнос-Айрес не мог выиграть войну без поддержки со стороны провинций, без солдат и материальных ресурсов, которые могли прийти только оттуда. Для обеспечения всего этого, он должен был по необходимости передавать властные полномочия местным элитам и ополчению, которые предпочитали воевать от собственного лица, нежели от лица porteños[27].

Ряд либеральных исследователей считают, что основная причина конфликта между Восточной провинцией и Буэнос-Айресом состоит в столкновении монархизма, которого стали придерживаться столичные консерваторы, и последовательного либерального демократизма Артигаса и его сторонников[28]. На Тукуманском конгрессе 1816 г. большинство делегатов выступали за конституционную монархию (включая Бельграно и Сан-Мартина) в противовес республиканизму и федерализму Артигаса. За всеми спорами о форме правления стояли прежде всего экономические интересы – все провинции, в той или иной степени, стремились получить прямые выгоды от независимости и требовали свободы торговли и беспошлинного вывоза своих товаров через морские порты. Как образно выразился Артигас, «каждый хочет положить рыбку на свою тарелку»[29].

Реформы Артигаса

Начались военные действия против войск Буэнос-Айреса – по существу гражданская война. Причем она шла на фоне продолжающейся борьбы против колониальных испанских властей. Войска Буэнос-Айреса продолжали осаду Монтевидео до капитуляции этого последнего оплота колониализма в Рио-де-ла-Плате 20 июня 1814 г. Тем временем обострилась борьба между федералистами и унитаристами. Мощный удар войскам Буэнос-Айреса был нанесен в начале 1815 г. в битве при Гуаябосе, в которой против частей Доррего выступили все артигасовские командиры – Ривера, Руфино Бауса, Лавальеха. Победа Артигаса ускорила взятие его войсками Монтевидео 27 февраля[30]. К марту 1814 г. Артигас уже фактически контролировал все междуречье.

Власть в Восточной провинции перешла в руки местного лидера. Артигас реорганизовал управление и продолжал воплощать в жизнь свою идею федеративного устройства. Еще в начале 1814 г. он объявил о создании «Лиги свободных народов» (Liga de los pueblos libres) во главе с ним – «Протектором свободных народов». В следующем году большие усилия были сделаны для формирования Федеральной лиги. Она была официально оформлена 29 июня 1815 г. на «Восточном конгрессе» (Congreso de Oriente) в г. Арройо-де-ла-Чина (Консепсьон). В Лигу помимо Восточной провинции вошли аргентинские провинции Санта-Фе, Коррьентес, Энтре-Риос и Мисьонес. Кордоба также одобрила идею федерализма, но не согласилась на подчинение военной власти Протектора. В каждой из провинций была своя автономная власть, сохранялись прежние позиции местных каудильо, но все согласились быть членами военного союза во главе с Артигасом[31].

Артигас создал свой лагерь в стратегически удобном месте, на плоскогорье Эрвидеро, на берегу реки Уругвай. Его назвали Пурификасьон («Чистилище»), что подчеркивало чистоту целей Лиги. (В католическом вероучении это место, где души очищаются от грехов, прежде чем попасть в рай). Там, по свидетельству шотландца Дж. Робертсона, в простой и аскетической обстановке[32] зарождались и затем проводились в жизнь либеральные реформы Протектора.

Одним из выдающихся вкладов Артигаса стала первая прогрессивная аграрная реформа Латинской Америки. Аграрное законодательство Артигаса 1815 г., по мнению многих исследователей, было «самым передовым и славным документом эпохи»[33]. Оно появилось как ответ на потребность в экономическом и социальном возрождении после многолетних войн[34].

В июле 1815 г. Артигас дал указание начать раздачу казенных земель и тех земель, которые принадлежали европейцам – врагам революции. Эти земли должны были получить «трудолюбивые жители, желающие ее обрабатывать». Он также написал в кабильдо, прося его заставить помещиков заселять свои имения и обрабатывать их при необходимости с помощью государства. На это давался двухмесячный срок. В ответ был созван Совет землевладельцев, который разработал документ, отосланный Артигасу в Пурификасьон. Там ничего не говорилось об острой проблеме землеустройства огромной массы крестьян. Отмечалась лишь необходимость положить конец многочисленным злоупотреблениям военных отрядов, находившихся в сельских местностях в качестве гарнизонов.

Не утвердив привезенный документ, Артигас составил вместо него свой собственный, который назывался «Временный Регламент Восточной провинции касательно развития ее сельского хозяйства и обеспечения безопасности землевладельцев». Он был отослан в кабильдо для исполнения.

«Временный Регламент» представлял собой своеобразный аграрный кодекс, основанный на принципах равноправия и социальной справедливости. Он содержал 29 статей. Территория Восточной провинции делилась на три зоны, власти которых несли ответственность за распределение земли. Оно должно было осуществляться рационально и справедливо: выявлялись земли, которые можно раздать, а также жители, которые были достойны получить участок («самые обездоленные должны стать самыми обеспеченными»). Земли врагов изымались без всякого возмещения, а в их собственности находилось тогда подавляющее большинство латифундий. Индейцам принадлежало, согласно концепции Артигаса, «первейшее право»[35]. Основной смысл этой аграрной реформы состоял в том, чтобы расширить социальную базу революции и привязать к земле сельскую бедноту, превратив в крестьянина пастуха-гаучо, привыкшего к бродячей жизни и контрабанде, дать землю тем, кто ее обрабатывает, расширив число мелких и средних собственников-земледельцев. Право на земельный надел получали, помимо индейцев, свободные негры, самбо (потомки смешанных браков негров и индейцев), бедные креолы, если только они обладали «трудолюбием и достоинством, которых требовало с них благосостояние страны». Землю могли получить также бедные вдовы с детьми[36].

С предельной ясностью были сформулированы все основные аспекты аграрной проблемы. К землям, которые надлежало раздать, относились те, которые принадлежали эмигрантам, «плохим европейцам и еще более плохим американцам», а также те, которые начиная с 1810 по 1815 г., т. е. до того времени, когда в Монтевидео вошли войска Артигаса, были проданы или пожалованы предшествующим правительством. Но даже и в этих случаях судьбу этих земель не следовало решать на основе чувства мести. Так, если на этой земле жила целая семья, то вопрос о ней должен был решаться в зависимости от числа детей.

Так как раздел земли должен был не допускать сосредоточения ее в одних руках, то было предусмотрено, что каждый может получить не более одного участка; кроме того, запрещалось отчуждать земельную собственность, продавать ее или отдавать под залог. Землю надлежало обрабатывать, и в статье шестой предусматривалось лишение права собственности в случае нарушения этого предписания. В последней статье регламента были перечислены меры по развитию скотоводства, а также по созданию сельской полиции.

Сторонники «розового» и «красного» направлений в историографии того периода считают, что «Временный Регламент» возвещал настоящую социальную реформу, до уровня которой не поднялось до сих пор подавляющее большинство стран Латинской Америки[37]. Сторонники либерального («голубого») направления более осторожно оценивают аграрную реформу, считая ее радикализм следствием чрезвычайно тяжелого экономического положения, в котором оказалась провинция. Для приверженцев «черной легенды» «Регламент» Артигаса является одним из доказательств его приверженности «анархизму» и защите «черни» вопреки насущным интересам экономики.

Однако никто не отрицает огромного значения земельной реформы для экономической, социальной, политической жизни Восточного берега. В ней были заложены принципы, способствующие сглаживанию экономического неравенства.

Документ вступил в силу, и с 25 августа началась раздача первых участков. Во всех населенных пунктах были вывешены соответствующие объявления. Кабильдо восприняло радикальную реформу в штыки. Землевладельцы всеми силами пытались заблокировать ее проведение в жизнь. Тем не менее большие наделы стали делить на маленькие участки, гаучо, индейцы, бедняки стали строить ранчо, возделывать землю, собирать первые урожаи. Равенство, в согласии с либеральными принципами Руссо, перестало быть лишь абстрактным юридическим принципом, а стало осуществляться в реальной жизни. Именно этот «прогрессивный североамериканский путь развития», путь создания мелкой земельной собственности, описанный В. И. Лениным, начал воплощаться в жизнь в Уругвае и сулил возможности радикальных преобразований, быстрого экономического прогресса. Таким образом Артигас в аграрном законодательстве выступил в качестве последовательного защитника принципа частной собственности, в противовес феодальным отношениям в сельском хозяйстве.

Наряду с аграрной реформой Артигас занялся преобразованиями других сторон общественной жизни. Прежде всего он всемерно укреплял кабильдо, считая его главным административным органом демократической власти. Большое внимание уделялось сфере образования. Всеобщее обучение объявлялось обязательным, ответственность за это несло государство. Артигас считал, что образование неотделимо от воспитания, в котором на первое место ставилась мораль и гражданственность. В мае 1816 г. была торжественно открыта Публичная библиотека Монтевидео с благословением Артигаса «Да будет просвещенность жителей Восточной провинции такой же высокой, как их отвага»[38].

Одной из главных целей Артигас считал искоренение коррупции – наследия гнилого колониального режима. Причем был убежден, что в этой борьбе надо начинать с себя. Его аскетизм и отказ от всяческих привилегий были известны всем[39]. Отсутствие «показухи» и сребролюбия, столь характерных для других каудильо, стремление к честности даже в мелочах было следствием искреннего и глубокого стремления к демократии. «Всяческие титулы, – писал он, – это пустой мираж. Мне достаточно одного звания – гражданин; порядочность моего собственного поведения должна стать нормой для всех прочих – ведь по тому тону, какой задают лидеры, настраиваются и остальные. Нельзя нарушать закон справедливости и одновременно бороться за ликвидацию последствий деспотизма. Каждый человек равен перед законом»[40].

Реформы Артигаса были восприняты с энтузиазмом «низами» общества, однако элита была весьма обеспокоена социальным вектором политики Освободителя. Противниками Артигаса в Восточной провинции были крупные землевладельцы, олигархи, которые занимали прочные позиции в кабильдо Монтевидео. Но главную угрозу представляли португальцы и власти Буэнос-Айреса, которые рассматривали Артигаса не иначе как «опасного анархиста» и «предводителя вандалов»[41].

Поражение и ссылка

Власти Буэнос-Айреса проводили изощренную политику: они отправили в Рио-де-Жанейро секретную миссию, которая должна была договориться об интервенции португальцев на территорию Восточного берега под предлогом «ликвидации волнений в этой провинции». Помимо того, для ослабления Лиги тайно велись переговоры с властями провинции Санта-Фе (которая входила в артигистскую Федеральную лигу) с целью заключения сепаратного мира – по старому принципу «разделяй и властвуй».

Португальцы издавна боролись за «спорную» (по их мнению) территорию Восточной провинции. Расширение границ Бразилии до берегов р. Ла-Платы позволило бы португальцам установить господство над пятой в мире по величине системой водных путей, доходящих от Атлантики до самого центра Южной Америки[42].

Ситуация 1816 г. была идеальной для агрессии – аграрные реформы Артигаса вызвали недовольство олигархической элиты как в Буэнос-Айресе, так и в самой Восточной провинции. Это обеспечивало по меньшей мере нейтралитет со стороны «porteños», враждебно относившихся к федералистской Лиге. Международная обстановка также благоприятствовала вторжению: Венский конгресс 1814–1815 гг., создание Священного Союза, Реставрация и торжество легитимизма создали отрицательный настрой по отношению к борьбе колоний за освобождение от европейских метрополий. Ситуация также гарантировала Португалии отсутствие враждебных действий со стороны властей Испании, которых убедили в том, что в случае победы Португалия возвратит территорию Восточной провинции Испании[43].

У захватчиков было два основных войсковых соединения под командованием генерала К. Ф. Лекора: одно должно было захватить Монтевидео, второе – провинции Мисьонес, Коррьентес (главную опору Артигаса) и Санта-Фе, чтобы помешать отступлению войск Артигаса. Соединения состояли из 15 тыс. солдат, находившихся в полной боевой готовности. 28 августа 1816 г. без всякого объявления войны португальские войска вторглись в Восточную провинцию на юго-востоке и взяли крепость Санта-Тереса.

У Артигаса было лишь 8-тысячное войско, примитивно вооруженное, плохо дисциплинированное, но настроенное на решительную борьбу[44]. Однако самоотверженность артигистов не принесла им успеха. Кровопролитные сражения продолжались более трех лет, но отдельные победы перекрывались крупными поражениями. В начале 1817 г. португальцы вошли в Монтевидео. Весь состав кабильдо вышел к городским воротам, чтобы вручить победителям ключи от города. По словам Э. Галеано, реформистский курс Артигаса был повержен в прах португальским вторжением, «когда олигархия открыла ворота Монтевидео перед генералом Лекором, встретила этого “освободителя” с распростертыми объятиями и повезла его под балдахином в собор на торжественный молебен… в честь захватчика»[45].

Упорная борьба продолжалась во внутренних районах провинции. Артигас упорно сопротивлялся и использовал все возможности, чтобы нанести урон противнику. Сторонники «черной легенды» подробно описывают его договоренности об использовании иностранных пиратов (англичан, французов и североамериканцев) для захвата испанских и португальских торговых кораблей. И эти действия шли не только в Атлантике, но даже в Средиземном море. Силы противников Артигаса получали полную поддержку могущественной Британии. Сам же «Протектор» мог рассчитывать лишь на хорошее отношения с консулом США Т. Хелси и симпатии со стороны президента Монро. Однако американцы в те времена не могли и помышлять о реальном соперничестве с «владычицей морей». Они лишь тайно содействовали операциям корсарского флота, базой которого стал Балтимор.

Однако прежде всего судьба Лиги зависела от ближайшего соседа – Буэнос-Айреса. Пуэйрредон, стоявший во главе масонской Ложи Лаутаро, проводил поистине иезуитскую политику, чтобы добиться краха Артигаса. Для диффамации Артигаса по его заказу был состряпан один из первых пасквилей – предшественников исторических работ в русле «черной легенды», в котором Артигас назывался «чудовищем», «хищным волком», «бичом родины», «новым Аттилой, свирепствующим на несчастных землях, которые ему подвластны». Этот образчик «черной пропаганды», автором которого был П. де Кавиа, чиновник правительства Пуэйрредона, был разослан по всей Восточной провинции, чтобы подорвать престиж Артигаса[46].

Бесконечная цепь поражений и предательская политика Буэнос-Айреса постепенно привели к снижению морального духа артигистов. В 1818 г. усилилось дезертирство офицеров, в основном выходцев из состоятельных семей, что засвидетельствовала комиссия конгресса США, посетившая Рио-де-ла-Плату в начале 1818 г.[47]

Дезертиры изначально были озабочены тем, что в материальном смысле им сулит победа артигистов. Что станет с их латифундиями, доходами, если будет проводиться в жизнь «Регламент», обеспечивавший интересы обездоленных за счет состоятельных людей? Поэтому их не пришлось долго уговаривать перейти на сторону врага. Но эти факты не могли заставить Артигаса прекратить борьбу. Он заявил делегатам из США: «Я буду и дальше бороться, если только у меня останется хотя бы один солдат». «А с португальцами, – добавил он, – я буду бороться, если у меня не останется ни одного солдата, а только дикие собаки».

Однако последним ударом в череде неудач стала битва при Такуарембо 22 января 1820 г. Собственно говоря это не было битвой, а резней, учиненной португальцами, внезапно ворвавшимися в лагерь федералистов ранним утром, когда воины А. Латорре, изможденные постоянными стычками и преследованием со стороны врага, крепко спали[48].

У Артигаса еще теплились надежды, связанные с «доном Фрутосом» (Фруктуосо Риверой), которому он всегда доверял и под командованием которого были самые лучшие войска федералистов. Однако тот предал своего вождя, перейдя на сторону португальцев. Более того, в письме губернатору Энтре-Риоса Ф.Рамиресу, написанном 13 июня 1820 г., он призвал каудильо «покончить с Артигасом – монстром, деспотом, анархистом и тираном»[49].

В 1820 г. в Лиге начались центробежные тенденции, с выдвижением на первый план местных каудильо, среди которых выделялись амбициозный Франсиско Рамирес из Энтре-Риоса и Эстанислао Лопес из Санта-Фе. В феврале 1820 г. они пришли к секретному соглашению с властями Буэнос-Айреса, предусматривающему боевые действия против Артигаса[50]. Рамирес, бывший соратник Артигаса, превратился в самого яростного врага, который без устали преследовал его до самой границы Парагвая. Там Артигас попросил убежища у парагвайского диктатора Хосе Гаспара Франсии и дал клятву, что отказывается от дальнейшей политической деятельности[51].

5 сентября 1820 г. Артигаса интернировали власти Парагвая. Такова была конечная дата артигистской революции в Восточной провинции, которую большинство исследователей считают самой глубокой и последовательной, – целью которой была и национальная независимость, и глубокие социально-экономические преобразования.

Х. Г. Франсия приказал содержать Артигаса в полной изоляции. Сам он ни разу не повидался с вождем и не отвечал на его письма. Через три месяца после прибытия в Асунсьон «Великий Правитель» распорядился отвезти пленника в Сан-Исидро-Лабрадор, отдаленное место на берегу реки Куругату. Рамирес несколько раз посылал письма Франсии, обещая различные льготы и преимущества в обмен на выдачу Артигаса. Однако ни один из его эмиссаров не вернулся из Парагвая.

В Сан-Исидро Артигасу дали небольшой участок земли, он сам построил себе жилище из кирпича-сырца с черепичной крышей. Ежемесячно получал одну унцию золота и этого ему вполне хватало: средства к существованию он добывал, главным образом, возделывая землю. За стремление помочь нуждающимся жители городка прозвали его «отцом бедняков». В 1831 г. Артигаса навестил известный французский натуралист Бонплан, который привез ему изданный в Монтевидео проект конституции его родной провинции. Очевидцы рассказывали, что Артигас поцеловал эту книжку и возблагодарил судьбу за то, что дожил до того времени, когда его родина обрела независимость[52].

После смерти Франсии в 1840 г. Артигаса на полгода заковали в кандалы и посадили под стражу. Однако пришедшие к власти в марте 1841 г. «Консулы» К. Лопес и М. Алонсо отнеслись к Артигасу дружественно и выпустили из тюрьмы. Ему разрешили вернуться на родину, однако Артигас отказался. Президент Парагвая (с 1844 г.) К. А. Лопес, расположенный дружески к престарелому вождю, распорядился перевезти его в окрестности Асунсьона. В 1848 г. к Артигасу на три месяца приехал сын Хосе Мария, но и ему не удалось уговорить отца переехать на родину. Умер Артигас 23 сентября 1850 г. в возрасте 86 лет, и через шесть лет его останки были тайно перевезены из Асунсьона. Позднее прах Артигаса был, наконец, доставлен на родину.

Большинство исследователей отмечают, что за 10 лет бурных коллизий, кровопролитных сражений, блестящих побед и жестоких поражений Артигас сумел сохранить цельность, волевой напор, решимость добиться поставленных целей – освобождения родины, создания республики на принципах федерализма, конституционности, равноправия граждан перед законом, обеспечения социальных прав беднейших слоев, справедливого распределения феодальной земельной собственности. Э. Галеано пишет: «Он был самым выдающимся и проницательным из федералистских руководителей, боровшихся против губительного централизма города-порта Буэнос-Айреса. Артигас сражался против испанцев и португальцев, но в конце концов его силы были раздавлены жерновами Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айреса, выступавшими тогда как орудия Британской империи, и в этом им помогала олигархия: следуя привычному рефлексу, она тотчас же предала Артигаса, как только он выдвинул программу социальных преобразований, не отвечавшую ее интересам»[53].

«Цветные» легенды об Артигасе

В конце 2006 г. президент Т. Васкес, пришедший к власти от Широкого Фронта (коалиции левых сил), подписал указ о том, что 19 июня, национальный праздник, посвященный дню рождения «Отца Нации» Хосе Артигаса, станет называться Днем «Никогда впредь» (El «Día del nunca más») и будет посвящен памяти жертв военной хунты, правившей в стране в 70-е – 80-е годы ХХ в. «Народ, – заявил президент, – осознавший свой суверенитет и выдвинувший к власти Артигаса, вновь подтверждает свою волю и свое желание добиться осуществления важнейшей цели – чтобы никогда впредь не было недоверия и вражды между уругвайцами, чтобы драмы и ужасы недавнего прошлого никогда впредь не повторились»[54].

Репрессивный режим, правивший в 70-е – 80-е гг. в Уругвае, пытался укрепить свои позиции, выдвигая себя в качестве исторического преемника «военного режима Генерала Артигаса». Однако на стенах усыпальницы нет ни одной надписи с изречениями Артигаса, несмотря на то, что многие из них превратились среди простых уругвайцев в крылатые фразы и поговорки. Военные издали специальный декрет, запрещавший гравировать на гранитных стенах изречения их «великого предшественника», так как (не без основания) полагали, что любое из них можно трактовать как «враждебную пропаганду» против их режима[55].

Широкий Фронт, пришедший к власти в 2005 г., решил очистить образ Артигаса, искаженный военной хунтой. Освободитель стал прежде всего борцом за национальную независимость и социальную справедливость.

Прямое включение «Отца уругвайской нации» в политические баталии нынешней эпохи с ожесточенным перетягиванием его наследия то «вправо» (к консерваторам и путчистам), то «влево» (к либералам и даже социалистам) уникально даже для Латинской Америки. Уругвайский Освободитель, как никто другой из плеяды великих деятелей Войны за независимость, вызывал и вызывает до сих пор споры, противоречия и жаркие дебаты. Исследователи насчитывают по крайней мере «четыре легенды» (или идеологические версии), связанные с его судьбой и наследием.

Долгое время после отъезда Артигаса в Парагвай в 1820 г. уругвайские консервативные политики и литераторы пытались вытравить воспоминание о его реформах и вкладе в дело освобождения страны, называя его не иначе как «бандитом», «анархистом» и «контрабандистом», который пренебрегал всеми законами и моралью, «опасным злоумышленником», который выступал против сил порядка. Этой «черной легендой» был не только оклеветан Артигас – этот образ, как считают уругвайские исследователи, заложил идеологические основы архетипа «анархистского каудильо», который использовался и используется по сию пору во многих трудах, посвященных истории Латинской Америки[56].

Большую (если не главную) роль в создании «черной легенды» в историографии сыграли труды видных аргентинских деятелей Д. Ф. Сармьенто и Б. Митре. Сармьенто в своей главной работе «Факундо» (1845) прямо противопоставляет силы цивилизации на территории Рио-де-ла-Платы (естественно, имея в виду буржуазно-патриотическую интеллигенцию Буэнос-Айреса) варварству аргентинской пампы, одним из центральных воплощений которого (наряду с каудильо Факундо Кирогой) считает Артигаса.

«Человек-зверь», жестокость которого не знает пределов, – вот суть образа уругвайского вождя в «Факундо». Даже ремни из кожи полковника Масиэля, служившие упряжью для коня аргентинского диктатора Росаса, были, по его мнению, «предвосхищены обычаями Артигаса, прочих каудильо – варваров и татар». Да и диагональная красная полоса на своем знамени, добавленная Артигасом к бело-голубому («аргентинскому») флагу, возвещает, по мнению аргентинского мыслителя, «ужас, кровь и варварство!»[57]. «Человеческий род, – пишет он, – во все времена вкладывал именно такое значение в кровавый, багрово-алый, пурпурный цвет: пойдите-ка и изучите историю правления тех народов, что предпочитают этот цвет, и вы найдете там Росаса и Факундо: террор, варварство, потоки крови». Повторяются известные истории о жестокости монтонерос (партизан) Артигаса, которые зашивали живьем своих пленников в сырые телячьи кожи и оставляли на медленную мучительную смерть в степных просторах пампы.

Одна и та же сила, пишет Сармьенто, поддерживала Артигаса в Энтре-Риос, Лопеса в Санта-Фе, Ибарру в Сантьяго, Факундо в Лос-Льяносе: «Индивидуализм был ее сутью, копье – ее единственный оружием». «Орды бедуинов, в наши дни грабящие пограничные районы Алжира, дают точное представление о том, что такое аргентинская революция, которую использовали и дальновидные политики, и знаменитые злодеи». Инстинкты этого «зверя в человеческом облике» враждебны европейской цивилизации, «как и любой другой упорядоченной организации: враждебны монархии, как и республике, так как обе происходят из города и несут порядок и уважение к власти». Врожденный бандитизм и жестокая ярость сами по себе противоположны любым законодательным рамкам[58].

В работах Б. Митре (аргентинский военачальник, политик, президент Аргентины в 1862–1868 гг.), посвященных Сан-Мартину и Бельграно[59], воспеваются подвиги этих патриотов как основателей Аргентины, и олигархи в них выступают в качестве охранителей, выразителей общенациональных интересов. Эта либеральная версия истории, закрепленная в героических (и в большинстве своем вымышленных) картинах художников конца XIX в. (одним из создателей «исторической иконографии» был М.А. Куартероло) с отвращением описывает Артигаса, Факундо Кирогу и Росаса как некие «дефекты», аберрации в общем победоносном ходе истории.

Особое негодование Митре вызывал радикализм Артигаса при проведении аграрной реформы, и его решимость не только возродить сельское хозяйство, но и передавать земли пеонам, воевавшим в его армии. Именно при описании этой политики Митре не может выдержать общий академический тон своих произведений, характеризуя Артигаса как «каудильо вандализма и создателя полу-варварской федерации»[60].

В 1841 г. Митре написал биографические заметки об Артигасе, которые дают более эмоциональную, по сравнению с более поздними работами, картину уругвайского Освободителя, не меняя при этом негативной окраски. Эти заметки, отредактированные генералом М. де Ведиа, были опубликованы в Аргентине в 1937 г.[61] Впрочем, экс-президент Уругвая М. Сангинетти в речи, посвященной 100-летию со дня смерти Б. Митре, попытался сгладить предвзятость великого аргентинца тем, что стрелы его критики были направлены не столько против личности Артигаса, сколько против самого феномена каудильизма[62].

Что же касается личных качеств Освободителя, сказал Сангинетти, Митре дал скорее позитивную, нежели негативную оценку: «Хладнокровный и изобретательный, он никогда не испытывал страха. Артигас был воистину человеком с железной волей. Придумав и приняв для себя план действий, ничто не могло заставить его изменить, отменить или отложить его осуществление; его огромная воля была храмом его души, и он обладал всеми возможностями для того, чтобы добиться выполнения своих замыслов… Оригинал в своих идеях, в стиле жизни и манерах, он смог благодаря своей открытости и откровенности оказать глубочайшее воздействие на души и разум своих сограждан»[63].

Немалую лепту в «черную легенду» об Артигасе внес известный английский историк Т. Карлейль. В своем эссе «Доктор Франсия», изданном в 1843 г., он противопоставляет положительный для него образ парагвайского президента («южноамериканского Кромвеля», «чья жестокость перевешивалась его чувством цели и способностью навести порядок») «бандиту и смутьяну» Артигасу. В рамках своей главной идеи о героях как главной движущей силе исторического процесса, Карлейль уподобил Франсию тирану Сиракуз Дионисию, и оправдал использование парагвайским президентом «всех мыслимых и немыслимых средств» для достижения позитивной цели – очищения своей страны от пережитков феодализма. Времена крутых перемен всегда требуют от вождей применения жестоких средств, пишет Карлейль. Но они оправданы «огнем высшей нравственности, которая побуждает лидера к поискам истины». Этой «силе порядка и прогресса» противопоставлен Артигас как олицетворение «сил хаоса и кровавых конфликтов, раздиравших континент от края до края». «Мудрый» Франсия создал мощные пограничные кордоны, воспрепятствовавшие проникновению в страну банд его естественного врага – Артигаса, который «прошел с мечом и огнем по всей Восточной провинции» и «сжег дотла провинцию Энтре-Риос».

Более того, Артигас служит Карлейлю дополнительным подспорьем для демонстрации благородства его героя Франсии. Когда «давний враг» попросил у парагвайского президента убежища, тот проявил «человечность и благородство», с готовностью предоставил беглецу место для проживания в одном из отдаленных районов и пансион в «тридцать пиастров в месяц до конца жизни». «Бандит, – пишет далее Карлейль, – обрабатывал данный ему участок земли, раздавал милостыню местным нищим и провел остаток жизни, раскаиваясь в совершенных им преступлениях»[64]. Причины такого подхода очевидны: Артигас, с его противоборством «портовикам» (фактически ставшим пособниками англичан) и стремлением к социальной справедливости стал главной мишенью Альбиона в политике и идеологии (неотъемлемой частью которой были «объективные» работы Карлейля и других историков).

Политическим фоном господства «черной легенды» было турбулентное развитие Уругвая с конца 20-х годов XIX в. Само создание страны было навязано Аргентине и Бразилии для того, чтобы наилучшим образом обеспечить коммерческие интересы англичан, дать им возможность зарабатывать на посреднической торговле через «окно» свободной торговли, привязать их напрямую к торговле с Англией.

Внутри «нео-государства» шли постоянные войны за власть между соперничавшими группировками, которые постоянно обращались за помощью к соседям, бразильцами и аргентинцами, которые в свое время были противниками Артигаса. Поэтому-то на первом этапе безраздельно господствовала «черная легенда».

Однако затем внутри хаоса «революций» сформировалось ядро местных политиков и латифундистов, которые понимали необходимость стабилизации обстановки и создания исторического фундамента уругвайской нации.

Через пять лет после смерти Артигаса, в 1855 г. его останки были перевезены из Парагвая на родину и в 1877 г. помещены в Национальный Пантеон. В 1860 г. известный историк и общественный деятель Исидоро де Мария опубликовал первую в истории Уругвая биографию Х. Артигаса[65] и охарактеризовал Артигаса в качестве «отца-основателя уругвайской нации».

Официальная либеральная версия биографии Артигаса достигла пика популярности в 70-е гг. ХХ в. Затем полемика переместилась в противоборство между консерваторами, либералами, а также левыми течениями за наследие Артигаса. Историк У. Демуро считает, что в уругвайской историографии и общественной мысли противоборствовали либеральная («голубая») версия о том, что Артигас не только заложил основы уругвайской нации, но и стал родоначальником республиканско-демократической формы правления; «черная легенда» (приверженцами которой стали историки ультраконсервативного направления, считающие Артигаса предтечей военных, совершавших «революции» и государственные перевороты); и «красная легенда», делающая упор на народный характер движения, которое возглавил Артигас, а также прогрессивный, «левый» характер его реформ[66].

Более последовательной является позиция таких историков как Х. Риаль, изображающая историческую смену «легенд». Он считает что после «черной» и «голубой» преобладающей стала «красная», которая относится к Артигасу прежде всего как социальному реформатору, озабоченному судьбой обездоленных классов. Эту традицию породил в начале ХХ в. «розовый» (как его называют официальные историографы) Х. Сорилья де Сан-Мартин, а с 50-х годов развили и отточили левые уругвайские интеллектуалы.

Радикальное противопоставление левыми партиями и движениями «нашего Артигаса» политическим противникам было характерно для эпохи политического кризиса конца 60-х – начала 70-х гг. XX в. с логикой «победы или смерти». По существу почти каждое крупное выступление левых деятелей сопровождалось ссылками на Артигаса[67]. Характерным примером было, например, выступление перед студентами одного из лидеров «Широкого Фронта» В. Родригеса Белетти под названием «Артигас – наш»: «Артигас – не их. Артигас – наш, он принадлежит гражданам Восточного Берега, которые своим поведением и своим трудом воздавали дань благодарности его памяти все эти годы. Артигас принадлежит рабочим, пеонам из эстансий, интеллигенции, левым движениям и студентам. Он не был и не будет своим среди банкиров, ставших черным пятном на нашей истории, политиканов и прежде всего сторонников президента Хорхе Пачеко Ареко»[68].

«Городские партизаны» из подпольной организации «тупамарос» (многие из которые стали в наше время видными политиками в рядах «Широкого Фронта»), считавшие себя продолжателями дела великого Освободителя, выкрали историческое знамя Артигаса (местонахождение которого до сих неизвестно) и грозили похитить урну с прахом вождя.

В годы хунты, по мнению Риаля, появилась «зеленая» (ультраконсервативная) легенда – по цвету военных мундиров – созданная военными и подчеркивающая роль Артигаса как «великого полководца и каудильо»[69].

Но после краха военного режима в середине 80-х годов вновь на передний план выдвинулись либеральная (с 90-х годов даже неолиберальная) версия, которая затем сменилась доминированием «красной легенды».

Несомненным положительным аспектом «красной легенды» является тщательное исследование роли Британии в событиях Войны за независимость в регионе Рио-де-ла-Платы – преуменьшаемой или вовсе исключаемой из рассмотрения и либералами и «очернителями» Артигаса. Лишь сторонники «красной легенды» отмечают, что в Новом Свете Британия давно проводила изощренную подрывную политику, поощряя конфликты между колониями и метрополией, наводняя местные рынки контрабандными дешевыми товарами.

К наследию Артигаса обращались не только представители Широкого Фронта. Президент Венесуэлы У. Чавес нередко цитировал его в своих призывах выступить единым латиноамериканским фронтом против планов «мировой элиты», МВФ и Мирового банка[70].

Политические и идейные баталии вокруг фигуры Освободителя не утихают. Наверное, это в какой-то мере естественно – невозможно написать биографию любого человека, не пытаясь реконструировать его идеи, фантазии, мечты. При этом у историков начинается «перетягивание каната» в сторону своих собственных гипотез и политических предпочтений.

Мифы и реальность

«Отец уругвайской независимости», «Отец-основатель нации», «Вождь», «Великий», «Вождь Восточной провинции», «Защитник (Протектор) свободных народов», просто «Он» («ÉL») с большой буквы (так называется труд никарагуанского поэта Р. Дарио, посвященный Артигасу[71])…

Многие авторы, пишущие об Артигасе, признают, что сейчас уже сложно сказать, где кончается миф об Артигасе и где начинается реальность[72]. Некоторые говорят о том, что огромное разнообразие образов Артигаса в нынешнем «обществе потребления» позволяет рассматривать Вождя как один из продуктов потребления, «с его образом происходят постоянные мутации, и создаваемые представления все больше говорят не о нем, а об обществе, которое его использует»[73].

В апреле 2011 г. в Национальном музее изобразительных искусств Монтевидео открылась инсталляция двух художников А. Бароффио и А. Гонсалеса Сока под названием «Фикции Артигаса». Авторы обращаются к изначальному значению латинского словосочетания fictio-onis, означающего не только подделку, но и некое изобретение, независимо от того, сделано ли оно с хорошими или плохими намерениями.

Работа представляет собой десятиметровое панно, на котором собраны все образы Артигаса (включая все портреты, монеты и банкноты с его изображением, фото памятников, проекты монументов и т. п.). Но все это, как правильно назвали художники, во многом «фикции» реального образа, искусственные конструкции, созданные трудом романистов, историков, политиков, художников и поэтов[74].

Реальный образ Освободителя попытался дать Дж. Линч, который представил в своей работе Артигаса как одного из ярчайших представителей каудильо революционной эпохи. Личное мужество, безусловная харизма, способность создать вокруг себя группу соратников, возглавить победоносное войско, административный талант в управлении своим регионом – все эти качества были характерны для лидеров, выдвинувшихся из народных масс.

Все каудильо пытались привлечь на свою сторону максимальное количество сторонников, поэтому давали чисто популистские обещания личной свободы, равноправия, получения земельных наделов. Надо было собрать значительные средства на ведение войн, конфликтов, содержание армии, поэтому тяготы ложились не только на плечи низших слоев – богатых вынуждали делать крупные взносы, собственность и произведенные продукты часто конфисковались, пеонов насильственно рекрутировали в армию. Все каудильо, впрочем как и политики Буэнос-Айреса, привлекали рабов в свои вооруженные силы, обещая освобождение в обмен на службу. Но была «небольшая» разниц между Артигасом и другими каудильо. Она состояла в том, что «классические» каудильо лишь обещали всяческие блага своим сторонникам и стремились к максимальному расширению своей власти. Артигас же пытался выполнить все данные им обещания и исходил в своих действиях не из желания получить личные выгоды, а из либеральных идеалов и принципов, последовательно проводимых им в жизнь[75].

Он, по мнению Линча, стремился скрыть свой патернализм и установить, хотя бы внешне, подобие равновесия личной власти и участия представителей народа в принятии решений. Артигас не очень доверял торговцам и землевладельцам Монтевидео, и они также отвечали ему недоверием и подозрительностью. Он передал вопросы управления Монтевидео городскому совету, кабильдо, и подчеркнуто уважал и признавал все его решения, тогда как сам лично занимался общими политическими вопросами, организацией армии и реформой сельского хозяйства. Это было чудовищно трудной задачей в провинции, опустошенной пятью годами войны, с резко упавшим поголовьем скота, с упадком торговли.

Вождь искренне стремился наладить хозяйство и привести свою провинцию, как и все остальные регионы Ла-Платы, к процветанию на основе либеральных принципов, установления свободы торговли, и с этой целью поощрял активность британских торговцев. Создание мелкой земельной собственности было, без сомнения, для того времени огромной прогрессивной мерой. Благодаря ей эффективнее становился труд, возникали новые социальные отношения равноправных граждан. Артигас был, таким образом, защитником частной собственности, которой он хотел заменить собственность феодальную.

Линч, как и многие другие исследователи, считает, что при последовательном проведении артигистской радикальной аграрной реформы был бы создан массовый слой мелкой буржуазии, который позволил бы постепенно устранить феодальные пережитки в экономических отношениях, стабилизировать внутриполитическую обстановку, избежать кровопролитных междоусобиц, которые раздирали регион вплоть до конца XIX в., и поставить федерацию стран Южного Конуса на путь интенсивного развития, наподобие США[76].

Обобщая вклад Артигаса, Дж. Линч пишет: «Он осознал необходимость расширения своей массовой базы, и показал решимость и способность выйти за рамки традиционных слоев, поддерживавших каудильо. Он действовал в политике, основываясь не только на превратностях судьбы, но и на идеях, и вышел далеко за горизонты других каудильо, лишь амбициозно стремившихся к расширению своей личной власти. Смог бы Артигас выдвинуться от уровня провинциального каудильо и стать национальным лидером? Смог бы он отойти от режима личной власти и перейти на конституционный уровень? Ответа на эти вопросы нет, но есть убеждение в том, что Артигас представлял собой нечто более высокое по сравнению с другими каудильо, и что место, которое он занимал могло стать ступенькой в его дальнейшем возвышении»[77].

В нынешнюю эпоху засилья глобализма и неолиберализма всячески пропагандируется хищнический тип предпринимателя, прекрасно описанный в классической работе В. Зомбарта[78]. Этот образ аморального, циничного, алчного капиталиста рекламируется в качестве позитивного экспертами масс-медиа и социальной психологии – прежде всего в США. Они понимают, что именно он исключительно важен для воспроизводства «новой мировой элиты».

Эта пропаганда обращена и ко взрослым, и к детям. Одной из самых популярных в мире видеоигр стала игра «Колонизаторы». Главное в ней – захватить остров Катан, создать поселения на «незанятой» (или занятой местными «дикарями», обреченными на уничтожение) территории, вытеснение или уничтожение конкурентов и максимальное «освоение» местных ресурсов.

Именно в рамках «романтизации» данного типа неоколонистов действуют и «взрослые» историки, которые утверждают, что разбойники и бандиты сыграли положительную роль не только в истории США, но и странах Латинской Америки. Поэтому появилось множество работ, которые трактуют «черную легенду» об Артигасе со знаком «плюс» – утверждая, что именно криминальные «авторитеты» (разумеется, Артигас в их числе) были «героями» освободительной войны в латиноамериканских странах. И порой авторы этих работ сожалеют, что этим «первопроходцам капитализма», «социальным бандитам» (описанным в трудах Э. Хобсбаума[79]) не дали завершить начатую ломку старого режима[80].

В противоборстве с этими домыслами в Уругвае появилось множество работ, описывающих Вождя как в высшей степени нравственного и религиозного деятеля[81]. И действительно, если брать документы, написанные или надиктованные Артигасом, то в них неизменно присутствует сильный религиозный подтекст, что роднит его с будущими консерваторами, традиционалистами. В одном из главных документов эпохи, «Инструкциях 13-го года», в качестве важнейшей цели государства значится «поддержание набожности». Э. Санчес де Кризолито пишет, что «глубокое чувство справедливости было привито Вождю в церковной школе, где преподавали францисканские монахи». Великая сила характера, «главный ресурс великих душ» по выражению самого Артигаса сочеталась в нем со справедливостью и религиозной нравственностью[82].

Религиозный фактор является одним из главных отличий типичного колониста Южной Америки от североамериканского образца. Это ставит под сомнение выводы тех исследователей, которые делают упор на «пунктуальном» следовании Артигасом конституции Массачусетса и другим источникам об американской революции (известно, что Артигас внимательно изучал книгу Г. Сены по истории Соединенных Штатов[83], читал работы, посвященные открытию Америки, Конкисте, американской революции). В «Инструкциях Тринадцатого года», как и других документах, Вождь исходил прежде всего из теоретических разработок латиноамериканских патриотов и революционеров, из собственного отношения к либеральной идеологии.

Весьма важным моментом в освобождении образа Артигаса от мифологических наслоений представляется анализ причин, по которым Артигас (в отличие от других каудильо Рио-де-ла-Платы) искренне взялся за реализацию прогрессивной земельной реформы и защищал интересы «низов». Ведь альтруизм и благотворительность совершенно чужды как типичному колонисту (эгоисту, оторванному от родины и ищущему выгод лишь для себя и своей семьи), так и классическому типу «каудильо» – жадным и властолюбивым «князькам».

Ясно, что «Великий вождь» (el Prócer), признанный каудильо, под властью и защитой которого находились около 100 народностей и племен и 6 провинций Рио-де-ла-Платы, боролся против испанцев, португальцев, властей Буэнос-Айреса не ради выгод или борьбы как таковой. Он менее всего похож на невежественного бандита, и все его действия исходили из зрелых размышлений и рассуждений – как политических, так и моральных. Его крылатые фразы говорят сами за себя: «Дело народов не признает промедлений»; «Те, кто живут в нужде, должны стать самыми привилегированными».

В поисках причин этой уникальной приверженности делу свободы и социальной справедливости правомерными выглядят работы, посвященные первому периоду в жизни Артигаса. Историк Карлос Магги считает (и эта версия пока не опровергнута), что Артигас вообще несколько лет жил среди индейцев чарруа и пытался защитить их от испанских колонизаторов, что впоследствии сказалось на его политике в отношении коренного населения Америки и в целом «низов» общества. В 21 год он стал отцом «маленького касика» Мануэля Артигаса, рожденного индианкой Исабэль Санчес[84].

Связь с индейцами он поддерживал всю жизнь, помогая им во всем. Индейцы называли его «el Padre Artigas» и он никогда не предал их доверия. В частности, уже будучи офицером ополчения, он разрушил планы улан, которые хотели организовать военную экспедицию во главе с Рокаморой против индейцев. Артигас старался примирить между собой враждующие племена коренного населения, привязать их к сельскохозяйственному труду, развить существующие ремесла. (Индейцы были очень хорошими мастерами, славилась их чеканка по металлу, изготовленные ими музыкальные инструменты). Вождь писал: «Эти крепкие руки дадут новую жизнь этим плодородным землям, которые не раскрыли еще для своего народа всех тайн и богатств, которые они могут произвести»[85].

Артигас часто напоминал о необходимости улучшать положение индейцев, в частности в провинции Коррьентес, где они составляли большую часть населения. В своих посланиях он требует создать условия, чтобы индейцы могли вести оседлый образ жизни, просит помочь им наладить трудовую жизнь, что, по его мнению, «несомненно будет содействовать процветанию провинции». Артигас писал: «Индейцы, хотя они и дикари, способны оценить добро, и, приложив усилия, можно помочь встать на стезю добродетели, за что они впоследствии отблагодарят нас». Он считал их истинными хозяевами этой земли. «Я желал бы, – писал он, – чтобы индейцы имели самоуправление», – и хотел отдать им территорию для создания отдельной провинции для коренных жителей Южной Америки[86].

Слава об отношении Артигаса к индейцам распространилась далеко за пределы Восточной провинции, и индейцы оказывали всемерную помощь войскам Артигаса. Индейцы гуарани приняли участие в «Исходе уругвайского народа», боролись вместе с Артигасом за свои права, и вождь отмечал их мужество и отвагу в боях. В 1815 г. представители племен гуайкуруэ и абипоне пришли из Чако в лагерь Артигаса в Пурификасьоне и были встречены с радушием и дружелюбием. Индейский вождь Андресито (Андрес Гуасурари) был одним из командующих войсками Артигаса в годы сражений против португальцев и самым верным соратником «Защитника свободных народов» (он даже просил называть себя «Андресито Артигас», и некоторые авторы утверждают, что Артигас усыновил его). Индейский каудильо одержал несколько важных побед, но в конце 1819 г. был взят в плен и умер в тюрьме на острове Кобрас в 1821 г.[87]

Близость к «почве», традиционализму, к коренному населению Америки, вообще к «низам», трудовому люду в противовес олигархам и латифундистам, и создала ту приверженность делу социальной (и национальной) справедливости, которая явилась главной отличительной чертой реформ Артигаса.

Какова была «национальная принадлежность» Артигаса? Ведь большинство авторов упорно называют его «отцом уругвайской нации». Однако истинный Артигас, в отличие от легендарного, никогда не был «уругвайцем» в том смысле, что никогда не думал и не желал государственной независимости для «Уругвая» или «Восточной Республики Уругвай», как ее назвали с подачи англичан. Он всегда жил и действовал в рамках тогдашней реальности – в одной из провинций бывшего вице-королевства Рио-де-ла-Плата. И, по собственному признанию, не имел национальной принадлежности, поскольку не хотел «выделять ни один из народов из великой массы, которая должна стать нашей родиной»[88].

Главным побудительным мотивом участия Артигаса в революции, как и у многих его соотечественников, была свобода и равноправие всех жителей континента. Вот одно из его размышлений на эту тему: «Народы Южной Америки самым тесным образом связаны друг с другом узами окружающей природы и взаимных интересов»[89]. Это высказывание практически идентично понятию «Большой Родины», близкому всем жителям континента, на что обратил внимание известный уругвайский публицист К. Кихано в одной из работ под названием «Малая и большая родина» («Patria chica y patria grande»): «Быть уругвайцем значит быть артигистом. Быть артигистом значит быть жителем Рио-де-ла-Платы. Быть жителем Рио-де-ла-Платы значит быть испаноамериканцем. Есть законы природы, и это – закон нашей природы. Наш характер это наша судьба. Артигас является уникальным феноменом для нашей Америки. В нем есть все – прошлое и будущее, ради которого стоит жить и работать. Он принадлежит всей нашей Большой Родине»[90].

В работах Кихано и ряда других авторов подчеркивается величие героя, его общеконтинентальные цели и интересы. Они считают, что Артигас, ратуя за федерализм, думал прежде всего о «братских чувствах» всех жителей Южной Америки, о том, что автономия является ступенью в созданию прочного континентального союза.

Х. Родо считал, что главное отличие Артигаса от других великих деятелей его эпохи состояло в сочетании городской образованности, которую он получил в юные годы, с глубокой и эмоциональной привязанностью к вольной степной жизни, к грубому, но благородному труду крестьян. Это, считал Х. Родо, «дает ключ к пониманию исторического значения Артигаса, его величия, уникального соединения сердечности, широты характера и просвещенности суждений»[91].

Как-то раз Артигаса спросили: «Откуда вы сами?», и он ответил: «Из рая!»[92] («Del Paraíso»), подразумевая и свою «столицу» Пурификасьон («преддверие рая»), и то идеальное общество, которое он стремился создать – где нет диктаторской власти, (а должность «Протектора» используют только для того, чтобы защищать сограждан от внешних угроз), где у каждого есть свой земельный надел и возможность трудиться, где нет эгоизма и стяжательства, где все люди равны и свободны.

Глава 2

Образование Уругвая

Важнейшую роль в создании уругвайского государства сыграла Великобритания. Период XVI–XVIII вв. прошел под знаком непримиримой борьбы между Англией и Испанией. Британия, опоздавшая к разделу «американского пирога» между Испанией и Португалией, пыталась всеми силами наверстать упущенное. Создание колоний в Северной Америке, а также два века беспрестанных нападений английских пиратов на испанские галеоны, перевозившие золото в Мадрид, не могли удовлетворить ненасытную алчность англичан, взоры которых были обращены на юг. Первыми колониями англичан в Новом Свете стали острова в Карибском море, захваченные в 20-е гг. XVII в. – Сент-Китс, Барбадос, Невис, Антигуа и Барбуды. В 1655 г. они завоевали Ямайку. (все эти территории отошли к Британии по Утрехтскому миру 1713 г.). Но они также всячески стремились создать опорные базы для проникновения вглубь континентальной Южной Америки.

Одной из целей участия Англии в крупнейшем европейском конфликте начала XVIII в., Войне за испанское наследство (1701–1714) было установление британского контроля над устьем крупнейшей речной системы р. Ла-Плата, по которой шли самые оживленные торговые пути. По Утрехтскому мирному договору Англия получила значительные концессии на торговые операции в районе Ла-Платы. Важнейшим же итогом заключенного мира стало право «асьенто» – работорговли и продажи черных рабов из Африки на территории Южной Америки, причем Буэнос-Айрес стал одним из главных пунктов доставки «живого товара» на южноамериканский континент. Из 12,5 млн чернокожих рабов, перевезенных в Южную Америку в XVI – середине XIX вв. англичанами, более 6 млн были проданы на невольничьих рынках Буэнос-Айреса[93].

Таким образом, в первоначальном накоплении капитала в Британии (и последующем превращении страны в «мастерскую мира» и «владычицу морей») важнейшую роль сыграли грабежи богатств Южной Америки, а также работорговля. К этому следует добавить масштабную контрабанду, так как получившие право захода в южноамериканские порты британские корабли везли не только рабов, но и английские товары, которые нелегально сбывали местным «предпринимателям»[94].

Используя принцип Римской империи «разделяй и властвуй», британцы всячески раздували конфликты между Испанией и Португалией (которую использовали в качестве своего союзника, а затем фактически превратили ее колонию, Бразилию, в свой бастион в Южной Америке). Для этого прежде всего использовалась спорная территория – «Восточный берег» (Banda Oriental) Ла-Платы, и англичане всячески подстрекали Португалию к захвату этих земель.

Во время Семилетней войны, крупнейшего европейского конфликта 1756–1763 гг., который У. Черчилль назвал «по-настоящему первой мировой войной» военные действия активно велись в колониях. Испания первоначально придерживалась нейтралитета, однако после смерти короля Фердинанда VI в 1759 г. его преемник Карлос III подписал так называемый «Семейный пакт» с Францией (воевавшей против англичан), и Британия в 1762 г. объявила Испании войну. Испанцы, захватили португальскую Колонию-дель-Сакраменто на территории Восточного берега, мотивировав тем, что Португалия является экономическим партнером Великобритании, а также тем, что этот городок находится в зоне, которую испанцы считали частью своей провинции Рио-де-ла-Плата.

Англичане стразу же попытались раздуть конфликт, организовав «неформально» (через Британскую Ост-Индскую компанию) совместное англо-португальское вторжение в испанские владения. Компания приобрела у Адмиралтейства два военных корабля, и перебросила на них войска и вооружения в Рио-де-Жанейро, где к ним присоединились два португальских корабля и пять транспортов с войсками на борту. Первоначальный план командующего этой флотилией Р. Макнамары состоял в захвате Буэнос-Айреса и Монтевидео, однако выяснилось, что испанцы хорошо подготовились к отражению атаки, поэтому англичане со своими союзниками решили отбить Колонию-дель-Сакраменто. Атака началась в январе 1763 г. с обстрела города корабельными пушками, но неожиданно его защитники открыли ответный огонь. Флагман англичан «Лорд Клайв» загорелся, взорвался и затонул (среди погибших 272 английских моряков был и их командир Макнамара). Другие корабли также получили серьезные повреждения и были вынуждены ретироваться.

Попытки прямого завоевания Ла-Платы англичанами продолжались во время наполеоновских войн. Вождь уругвайцев Артигас, как и другие жители Восточного берега, приняли самое активное участие в разгроме британских экспедиций с целью захвата Буэнос-Айреса и Монтевидео в 1806–1807 гг.

Потерпев унизительное военное поражение от колонистов, казавшихся спесивым британцам плохо организованным и слабо вооруженным «сбродом», Лондон изменил свою тактику. На первое место вышла поддержка местных оппозиционеров, помощь в антииспанской освободительной борьбе, захват английскими купцами и банкирами ведущих позиций в экономике колоний (пользуясь бедственным положением испанской метрополии) – то есть весь набор средств, которые в наше время называют «мягкой силой» или «гибридной войной».

Высочайшее мастерство в осуществлении этой политики проявилось в том, что Британия умудрялась поддерживала хорошие отношения с деятелями национально-освободительного движения, с их непримиримыми врагами – испанцами (в ходе наполеоновских войн Испания стала союзницей Британии), со странами Священного Союза (созданного в 1815 г. Россией, Австрией и Пруссией), Португалией и побежденной Францией.

Главная цель оставалась прежней – завоевать господствующие позиции в Южной Америке. Однако это предполагалось осуществить уже не через военное вторжение, а экономическое закабаление континента.

Лондон на словах поддерживал испанцев в их стремлении восстановить утраченные позиции в колониях, лицемерно признавал «законные права» Мадрида в отношении южноамериканских колоний, а на деле проводил секретные переговоры с южноамериканскими заговорщиками и оппозиционерами, помогая расшатывать власть метрополии. Обычная тактика «коварного Альбиона» состояла в том, чтобы ставить «на всех лошадей», не упуская ни одной из возможностей.

«Посреднические» услуги по примирению Испании с восставшими колониями, которые оказывались Мадриду, имели своей целью (в случае победы испанцев) получить максимальные права на английскую торговлю с Южной Америкой, а также обеспечить для колоний ограниченное самоуправление.

Одновременно, пользуясь разрывом связей между Мадридом и его колониями, континент наводнялся английскими товарами. Шла бойкая торговля, которая фактически разорвала «континентальную блокаду» (тогдашние «санкции» Франции и ее союзников – главным образом запрет на ввоз в Европу промышленных товаров из «северного Альбиона», который должен был подорвать экономику Британии). Экономическая блокада могла иметь успех только в случае господства французов и их союзников на море, однако в октябре 1805 г. в Трафальгарской битве совместный флот Франции и Испании (союзницы Наполеона до 1808 г.) потерпел сокрушительное поражение от флотилии адмирала Нельсона. С тех пор английские корабли установили полное превосходство в мировой акватории, и никто не мог помешать британской торговле с Америкой.

Хотя открытое экономическое проникновение Англии в Уругвай началось с британской оккупации Монтевидео в 1807 г., контрабандная торговля с Великобританией телячьими шкурами в обмен на промышленные товары шла по возрастающей с момента основания испанской колонии на Восточном берегу, и во многом способствовала быстрому экономическому росту региона.

К 1800 г. на Восточном берегу сформировалась небольшая элита торговцев-скотоводов испанского (креольского) происхождения, использовавшая 50 000 жителей в качестве рабочей силы для ухода, выпаса и реализации продукции животноводства – огромного количества диких коров, составлявших ее главное богатство[95].

В то же время купцы Монтевидео стали соперничать с Буэнос-Айресом за положение крупнейшего международного торгового центра в южной части Латинской Америки. К 1800 г. они решительно выступали против мадридских властей, ограничивающих «свободу торговли», считая, что прямые коммерческие отношения, торговля с индустриализирующейся Англией, самой динамичной экономикой Европы, принесут им огромные выгоды[96].

Англия, в свою очередь, рассматривала Америку как источник сырья и обширный рынок для реализации продукции быстро растущего мануфактурного производства. В XVIII в. было разработано множество планов захвата Испанской Америки в интересах британской торговли. Растущее экономическое значение колоний Ла-Платы, их стратегическое расположение, а также ярко выраженное недовольство местных элит властью Мадрида способствовали тому, что Ла-Плата все чаще стала фигурировать в этих планах, схемах и сценариях развертывания как военных, так и торговых операций. Именно они побудили англичан организовать вторжения 1806–1807 гг. и объясняли те почести, которыми купцы лондонского Сити удостоили своего покровителя при королевском дворе, командующего флотом сэра Х. Попхэма[97].

Бесцеремонность оккупантов в навязывании британского суверенитета вызвала сопротивление колонистов, и экспедиции 1806–1807 гг. закончились политической и военной катастрофой. Однако, по мнению тогдашних лондонских экспертов, 6-месячная британская оккупация Монтевидео имела большой коммерческий успех, состоявший в распространении среди местных жителей «вкуса к изящным, практичным и дешевым товарам английского производства по всему бассейну реки Ла-Плата»[98].

«Неформальная» империя на Ла-Плате

Отношения между Британией и Латинской Америкой в XIX в. строились как «неформальная империя» (синонимами также являются «джентльменская», «торговая», «либеральная» империя).

Известно, что история империализма традиционно была историей «формальных» империй, устанавливавших в захваченных странах колониальную администрацию и размещавших там оккупационную армию. Таким образом, конец империи обычно связывался с обретением политической независимости. С этой точки зрения латиноамериканская история окончательно порвала с испанским колониальным наследием после Войны за независимость, и XIX в. рассматривается в официальной историографии как период «консолидации национальных государств».

Эта общепринятая точка зрения была оспорена в 1953 г. Р. Робинсоном и Дж. Галлахером, которые утверждали, что определяющей характеристикой взаимоотношений между Британией и Латинской Америки стало создание «неформальной» империи[99].

Против них сразу же выступили ортодоксальные историки (Г. Фернс, У. Мэтью, Д. Платт), которые настаивали на том, что Британия никогда не стремилась к созданию в Латинской Америке какой-либо империи и не создавала ее[100].

При этом в их работах сознательно затушевывались главные черты империализма, изложенные в классических трудах Дж. Гобсона и В.И. Ленина. Цель империалистов состоит в том, чтобы контролировать подвластную территорию, природные ресурсы, человеческий капитал. Для этого необязательно аннексировать страны, превращать их в формальные колонии с оккупационными органами политической власти. Достаточно установить господство над финансами, экономикой, средствами массовой информации и местными марионетками, формально занимающими высшие посты в «независимом» государстве[101]. Как говорил М. Ротшильд, сыгравший большую роль в проникновении Британии в Южную Америку: «Позвольте мне печатать деньги и контролировать финансы страны, и мне без разницы, кто там будет принимать законы»[102].

Главную особенность британского империализма в отношении Латинской Америки подметил в конце XIX в. бразилец (немецкого происхождения) К. фон Розериц, который в теоретических дебатах 1886 г. противопоставил «греческую колонизацию» (экономическое и культурное проникновение в формально независимые страны) – «римской» (с оккупацией, аннексией, колониальными органами власти). «Греческий путь» (автор намекал на то, что молодая германская империя должна перенимать этот позитивный опыт), иногда называемый «мирным проникновением» (pénétration pacifique), утверждал фон Розериц гораздо более эффективен, не требует колоссальных затрат на содержание войск, подавление бунтов и восстаний, материальное обеспечение своих органов власти. Он также не сопровождается повышенными рисками потери колонии в ходе войн, революций, захвата созданной колонизаторами инфраструктуры, предприятий, «эффектом домино» для других владений и проч[103].

За полвека до него «греческий путь» (очевидно не зная ничего о древних предшественниках) интуитивно нащупал в своей политике талантливый министр иностранных дел Англии Р. Л. Каслри, находившийся около 20 лет у руля британской внешней политики. Он одним из первых государственных деятелей Британии сформулировал принципы новой политики в отношении Южной Америки, которая была направлена не на завоевание и аннексию, а на открытие обширного рынка для британских мануфактур и обеспечение Англии богатыми природными ресурсами региона, оставляя задачу управления местным элитам, находящимся под контролем Лондона.

Англия, заявил Каслри, должна использовать свою власть, чтобы противостоять притязаниям европейских конкурентов на установление своей собственной гегемонии в Южной Америке, и направить свою политику на «создание и поддержку дружественных нам местных правительств, с которыми смогут процветать торговые отношения – единственное, к чему мы стремимся и чего в равной степени должны желать народы Южной Америки»[104].

Хотя эта формула была изложена в мае 1807 г., когда войска англичан продолжали оккупировать Монтевидео и готовилось повторное наступление на Буэнос-Айрес (которое привело к полному провалу военной экспедиции) Каслри четко обозначил цель Британии – освобождение колоний от власти испанской метрополии и установление «неформального» контроля над новыми государствами.

Роберт Стюарт Каслри (1769–1822)

Таким образом «посреднические услуги в возврате колоний» Испании камуфлировали помощь освободительному движению – ирония состояла в том, что самоотверженную борьбу против «формальной» испанской империи Лондон мастерски использовал для установления «неформальной» британской. «Святой» лозунг свободы и независимости, за который положили свои жизни десятки тысяч латиноамериканцев, в который раз послужил тараном для смены одних господ другими.

Более того, примечательным в формуле Каслри было то, что говорилось о «новых правительствах» во множественном числе, что явно противоречило всем планам борцов за национальное освобождение, которые мечтали о создании единого, мощного государства на территории континента. Однако такой гигант был бы «не по зубам» британцам и мог в любой момент стряхнуть с себя алчную империю как назойливое насекомое. Поэтому цель изначально состояла в том, чтобы поощрять местные сепаратистские движения, подпитывать их тщеславие перспективами создания своих «суверенных» государств, стравливать друг с другом.

«Дружбу» с Мадридом использовали, чтобы всеми силами препятствовать восстановлению его колониальной власти. Страны, входившие в Священный союз (прежде всего Испания), неоднократно обращались к Британии с целью организации военной экспедиции в Южную Америку – без позволения и участия «владычицы морей» такое мероприятие было невозможно. Однако Каслри в секретных депешах английскому послу в Мадриде в 1816 г. заявил, что не только считает невозможным отвечать на подобные проекты, но и не желает слышать о них.

С другой стороны в отношениях с местными организациями освободительного движения в Южной Америки всячески распространялись сведения о том, что только Англия является их верной союзницей, что без нее неизбежно произошла бы реставрация колониальной власти. Все без исключения важнейшие деятели Войны за независимость (включая «Великого Предтечу» Франсиско де Миранду, С. Боливара, Х. де Сан-Мартина, Б. О’Хиггинса и других патриотов) побывали в Лондоне, где были милостиво приняты на самом высоком уровне. Там же они прошли обряд посвящения в масонские ложи, которые стали главными центрами распространения революционных взглядов в Южной Америке, обеспечили финансирование и рекрутирование волонтеров для вооруженной борьбы, поставки вооружений[105].

Боливар и его соратники понимали, что имеют дело с весьма коварным союзником, который исходит только из своих эгоистических интересов. Тем не менее у них не было выбора, и они считали необходимым использовать заинтересованность Британии в Южной Америке, благоприятное отношение парламентской оппозиции к патриотам для привлечения Лондона на свою сторону. Из лондонского Сити (единственного места на планете) шло финансирование освободительного движения. Банкиры выдавали ссуды патриотам под письменные гарантии и высочайшие проценты, мотивируя это «огромным риском подобных операций». Таким образом закладывались основы долговой кабалы, в которой страны региона оказались в течение всего периода своего существования.

Успехи британской политики зиждились не только на искусном маневрировании на политической арене, но главным образом на господствующем положении, которое стала занимать Англия после победы над главным конкурентом, наполеоновской Францией. Лондон не стал обременять себя вхождением в Священный союз (под формальным предлогом того, что в условиях конституционной монархии английский король не имел единоличного права подписи под государственными документами), однако его представители играли решающую роль во всех конгрессах союза.

Испанская корона, осознав тщетность надежд, возлагаемых на британское «посредничество» смогла консолидировать свои силы в колониях и к 1818 г. восстановила свою власть, подавив первые очаги независимости на Ла-Плате, в Венесуэле, Чили. Однако успехи метрополии были кратковременными. С возвращением Боливара в 1819 г. началась освободительная война, которая окончательно похоронила планы Фердинанда VII.

В ней немалую роль сыграли «контрактники» из Британии, которые, оставшись без работы после окончания наполеоновских войн, с готовностью (за деньги и долговые расписки) встали под знамена Освободителя. Наряду с 10-тысячным британским легионом (который был сформирован в нарушение всех заявлений Лондона о «нейтралитете»), большую (если не решающую) роль сыграли действия флотилии под руководством английского адмирала Т. Кохрана в водах Бразилии, Чили и Перу.

Британия использовала подготовку Веронского конгресса Священного союза в 1822 г. (последнего в истории этой коалиции) для манипулирования общественным мнением в Южной Америке, утверждая, что спасла континент от «смертельной опасности», связанной, якобы, с планами организации совместной интервенции европейских держав для реставрации власти испанского короны. Но все это было чистейшим вымыслом. К тому времени у европейских монархов главной заботой было подавление революций на юге континента, в Испании, Италии, Греции. В повестке дня, вопрос о Южной Америке занимал второстепенное место и формулировался как «Признание независимости южноамериканских государств».

Британию должен был представлять Каслри, но все хитросплетения и интриги той эпохи, связанные прежде всего с Южной Америкой, привели его к психическому расстройству (циркулировали также слухи о том, что он заразился сифилисом), и в августе 1822 г. он покончил жизнь самоубийством, перерезав себе горло перочинным ножом. Вместо него в Верону поехал герцог Веллингтон, который 24 ноября вручил участникам конгресса меморандум об английской политике в южноамериканском вопросе. В нем декларировалось право Лондона признать де-факто «одно или несколько образовавшихся в Америке правительств». Позиция Франции заключалась в поддержке Испании, «но она все же должна уступить силе вещей». Александр I объявил о своей верности «охранительным принципам» и пожелал Испании успеха в восстановлении ее связи с колониями на «прочной взаимовыгодной основе». То есть не шло и речи об организации интервенции в Южную Америку, и дискуссии шли лишь по конкретным вопросам, связанным с признанием независимости молодых латиноамериканских государств.

Но новый министр иностранных дел Дж. Каннинг всерьез претендовал на роль «спасителя испанской Америки от козней Священного союза». И английские газеты опубликовали фальшивку – так называемый «секретный договор Вероны», якобы заключенный Россией, Францией, Австрией и Пруссией, в котором монархи клялись силой уничтожить любые конституционные правительства в Старом и Новом Свете. В Латинской Америке (да и в Европе) многие десятилетия этот «документ» воспринимался как подлинный, а Каннинг выступал в роли рыцаря, победившего «четырехглавого дракона».

«Большую ложь» Каннинга, состоящую в том, чтобы представить сложившуюся в начале 20-х гг. обстановку как противоборство Лондона с «экспансионизмом Священного союза», Франции и Испании на самом деле можно назвать одним из первых глобальных «фейков» в новой истории, сознательным извращением ситуации, созданием «образа врага» в лице европейских монархий с целью привлечения на свою сторону (и подчинения своему влиянию) новых, независимых государств Южной Америки[106]. Этот опыт американцы использовали в ХХ в. при создании мифа о «красной угрозе», который служил в годы Холодной войны мощным орудием закабаления латиноамериканских стран, подчинения их диктату Вашингтона.

Следует отметить, что Британии еще за два года до Вероны удалось навязать свою позицию Священному союзу и добиться решения Аахенского Конгресса, состоявшегося в июне 1818 г., об отказе от применения военной силы в отношении Южной Америки. Англия мотивировала это своими планами «посредничества и мирного разрешения противоречий между Мадридом и бывшими колониями». Провал испанских планов по организации интервенции в Южной Америке (ставший следствием «посредничества» Лондона) привел к тому, что Фердинанд VII отказался от тактики переговоров и сосредоточился исключительно на планах военного разрешения конфликта. К 1819 г. власти Мадрида уже были заняты лихорадочной подготовкой военной экспедиции в район Рио-де-ла-Плата. К парадоксам истории относится то, что она так и не прибыла в Америку, потому что колоссальные расходы на ее организацию полностью подорвали королевскую казну. Экономический крах стал причиной развертывания либеральной революции в Испании. Смена режима, происшедшая на Пиренеях в 1820 г., повлекла за собой глубокие последствия для международной политики и фактически поставила крест на планах восстановления королевской власти в Южной Америке.

Создание «моста доверия» с национально-освободительным движением латиноамериканцев было крайне важным для англичан, главная задача которых состояла в расколе прежде единой и гомогенной Южной Америки на множество «независимых» государств. С этой целью поощрялись все местные движения и, напротив, всеми силами и средствами наносились удары по объединительным инициативам, причем вне зависимости от их политического содержания. Так, британцы разрушили планы испанской инфанты Карлоты Жоакины, королевы-консорт Португалии, аннексировать Восточный берег, Объединенные провинции Рио-де-Ла-Плата и другие страны и провозгласить себя «королевой Рио-де-Ла-Плата». Но с не меньшим рвением они боролись против планов С. Боливара объединить все страны континента в единой федерации демократических республик. При подготовке Панамского конгресса Освободитель рассчитывал, что Лондон станет опорой и защитником испано-американской федерации. В переписке с Сантандером, Сукре, Москерой, Эресом и другими сподвижниками он постоянно затрагивал эту тему, высказывал предположения о возможности в союзе с Англией добиться перестройки всемирных международных отношений на основах справедливости.

Но этот идеализм быстро выветрился. Вместо поддержки объединительных планов, Лондон в конце 1824 г. объявил, что будут заключены торговые договоры с Мексикой, Колумбией и Буэнос-Айресом. «Результатом этих договоров после их раздельной ратификации Его Величеством станет дипломатическое признание правительств «де-факто» данных трех стран». Договоры предоставляли Британии статус «наиболее благоприятствуемой нации», обусловливали различные преференции в торговле, гарантии возврата британских кредитов (и закупки на них только английских товаров) и проч.

Несмотря на явно неравноправные и несправедливые условия договоров, они воспринимались колонистами как первое официальное признание независимых государств, и поэтому Боливар после смерти Каннинга в августе 1827 г. (сменившего три месяца назад пост главы Форин Офис на кресло премьер-министра) заявил: «Америка никогда не забудет, что мистер Каннинг помог ей утвердить свои права».

Вскоре после принятия присяги в качестве президента Великой Колумбии Боливар принял решение направить две специальные дипломатические миссии для заключения договоров о дружбе, союзе и конфедерации с соседними странами, сбросившими испанское иго (Перу, Чили, Буэнос-Айрес и Мексика). В подписанных документах специально подчеркивалось, что в испано-американской лиге никоим образом не будет ограничиваться суверенитет входящих в нее стран, их конституционные нормы и взаимоотношения с другими государствами. Эти пункты должны были опровергнуть инсинуации, идущие из Лондона и Вашингтона о «гегемонистских устремлениях» Колумбии и желанию Боливара «подчинить своему диктату соседей по региону».

Главной мечтой Освободителя было создание могучей Великой Колумбии (конфедерации государств, которая бы включала в свой состав нынешнюю Колумбию, Венесуэлу, Эквадор, Панаму, Перу, Боливию, западную Гайану и северо-западную часть Бразилии). Этой мечте не было суждено сбыться. На Панамском конгрессе 1826 г., во многом благодаря подрывной политике Англии и США, не приняли участие Чили, Объединенные провинции Рио-де-Ла-Платы, Бразилии, Парагвая. К концу своего жизненного пути (1830) Боливар пришел с чувством самого горького разочарования. В одном из последних писем он с горечью констатировал: «Я правлю уже двадцать лет, и сделал из этого несколько очевидных выводов: (1) Америка неуправляема; (2) люди, которые служили делу революции, пытались вспахать море; (3) единственное, что можно сделать в Америке – это эмигрировать из нее; (4) Эта страна неизбежно попадет в руки необузданных масс, а затем в лапы тиранов различных рас и оттенков кожи, которые будут настолько мелкими, что их почти невозможно будет различить (5) после того, как мы будем съедены заживо преступностью и уничтожены своей же свирепостью, европейцам даже не надо будет завоевывать нас; (6) если какая-либо часть мира вернется к первобытному хаосу, так это Америка в ее последний час»[107].

Главная душевная боль состояла в том, что умерла мечта его жизни, разорванная грязными руками корыстолюбивой и аморальной стаи олигархов, ориентировавшихся на новых британских господ. Правление Освободителя закончилось полным поражением великого плана создания могучего, единого южноамериканского государства, развалом “Великой Колумбии» и созданием независимых друг от друга стран.

Для закрепления сепаратистских тенденций новые, «суверенные» государства стравливались друг с другом, и Британия (стоявшая за этими конфликтами) с готовностью играла роль «миротворца», еще туже затягивая местные правительства в свои сети. Так в 1828 г. разразился вооруженный конфликт между Перу и Колумбией, в 1825–1828 гг. шла война между Буэнос-Айресом и Бразилией за Восточный берег.

Эта спорная территория занимала особое место в планах Лондона. После бегства португальского двора в 1808 г. в Рио-де-Жанейро и Майской революции 1810 г. в Буэнос-Айресе, англичане столкнулись с постоянными запросами своих союзников, португальцев, стремившихся овладеть Восточным берегом. Великобритания была союзницей Португалии и получила значительные торговые привилегии в Бразилии. Казалось, что это неразрывно связывало ее с Португалией и в вопросе о Восточном береге. В то же время Майская революция положила начало свободной торговле с Британией, росту английской общины в Буэнос-Айресе.

Первым делом по прибытии в Бразилию, принц-регент Жуан (он управлял делами монархии по причине слабоумия своей матери, королевы Марии I) открыл все порты для торговли с англичанами, и это стало прецедентом для других стран Южной Америки. Лорд Стрэнгфорд, британский посланник в Португалии, сопровождавший королевскую семью в Бразилию, имел поручение от Каннинга «превратить Бразилию в торговый центр для британских мануфактур, предназначенных для распространения по всей территории Южной Америки»[108].

Сразу же начались переговоры по заключению торгового договора, которые завершились в феврале 1810 г. подписанием документа. Получив незадолго до этого колоссальный по тем временам кредит в размере 600 тыс. ф.ст. от банкиров из Сити, Жуан даровал в договоре право на 15-процентную преференцию для британских товаров, завозимых в Бразилию. В обмен на эту щедрую уступку Британия предоставила «гарантию защиты от любой внешней агрессии на всех подвластных Португалии территориях».

Однако в ходе наполеоновских войн Испания также стала союзницей Англии, и менее всего была заинтересована в усилении позиций Португалии на Ла-Плате. Казалось бы для примирения сторон можно было принять план Карлоты Жоакины (жены Жуана и одновременно урожденной испанской инфанты) и объединить Бразилию, Восточный берег и Буэнос-Айрес под властью Карлоты (в самом радикальном варианте предполагалось установить господство над большей частью Испанской Америки)[109].

Однако Лондон менее всего был заинтересован в усилении Бразилии и приложил все силы для дезавуирования этой инициативы. Были созданы жесткие условия, оградившие Карлоту от ее эмиссаров и союзников в Буэнос-Айресе. У Стрэнгфорда также были проблемы с командующим британским флотом У. Сидней Смитом, который поддержал инфанту и собирался использовать британские войска и флот для захвата Ла-Платы. Его пришлось срочно отозвать на родину, и оттуда отправить в средиземноморское «захолустье», подальше от греха.

Провал «карлотизма» в Буэнос-Айрес стал одной из причин радикализации и его сторонников, их сплочения вокруг революционной партии, которая активно участвовала в Майской революции 1810 г. Британия, верная своей двуличной тактике, советовала революционной хунте сохранять верность испанской метрополии, а Жуану – воздержаться от вторжения на Восточный берег. Однако произошло ровным счетом наоборот: Ф. Х. де Элио (последний испанский вице-король Рио-де-Ла-Платы), находившийся в Монтевидео, вместо того, чтобы укрепить свои позиции, приступил к блокаде Буэнос-Айреса. В результате городская хунта Буэнос-Айреса предприняла атаку на Восточный берег, и кроме того, там вспыхнуло народное восстание во главе с Артигасом. Элио обратился за поддержкой к Жуану, и тот направил португальские войска «на помощь испанцам».

Посол Стрэнгфорд лицемерно сохранял позицию «нейтралитета» в сложной обстановке на Ла-Плате, однако без его согласия ни одно из местных правительств не стало бы совершать радикальные действия. Так в мае 1812 г., когда власти Буэнос-Айреса находились на грани войны с португальцами, оккупировавшими Восточный берег, по настоянию британского посла португальское правительство подписало с Объединенными провинциями договор (Радемейкера-Эррера), по которому оно покинуло территорию Восточного берега, и правительство Буэнос-Айреса получило возможность начать вторую осаду Монтевидео.

Во время Войны за независимость в Латинской Америке население Восточного берега р. Ла-Плата активно участвовало в борьбе против испанцев. К 1814 г. Восточный берег Ла-Платы был освобождён от испанских войск, а в начале 1815 г. Народная ассамблея провозгласила Хосе Артигаса «Вождем народа Восточной провинции». На территории Федеральной лиги (куда вошли Восточная провинция, Энтре-Риос, Санта-Фе и Корриентес) стали проводить прогрессивные либеральные реформы. В соответствии с новым аграрным законодательством, земли контрреволюционеров передавались гаучо (мелким скотоводам), индейцам, беднякам.

Однако эта «варварская демократия», как ее называли англичане и местные олигархи, не устраивала ни одну из сторон. Поэтому Стрэнгфорд подталкивал португальцев и власти Буэнос-Айреса разрешить эту проблему, причем желательно руками Рио-де-Жанейро. Во-первых, это сохраняло бы напряжение в отношениях между двумя «гигантами», а, во-вторых, в этот период уже созревало решение использовать Восточный берег как собственную территорию, «буферное пространство», удобное и для экономической экспансии вглубь континента и плетения интриг против соседних стран.

Поэтому Верховный правитель Объединенных провинций Рио-де-ла-Платы Х. М. де Пуэйрредон дал согласие на вторжение португальцев в 1816 г. и оставил без внимания просьбы Артигаса о помощи. После пятилетней героической борьбы силы Артигаса потерпели поражение, и он сам в 1820 г. был вынужден просить убежища в Парагвае.

Любопытно, что несмотря на сетования Стрэнгфорда по поводу целой серии «неудач» в осуществлении примиренческой миссии, его карьера, по возвращении в Лондон шла по восходящей – в 1817–1820 гг. чрезвычайный и полномочный посол («министр») при дворе шведского короля, затем посол в Оттоманской империи, в 1825–1826 гг. посол при российском императорском дворе, получивший звание «барона Пэнсхорста» и место в палате лордов. Так что есть все основания полагать, что все перипетии событий на Ла-Плате вполне устраивали Лондон.

«Неформальная» империя на Ла-Плате утвердилась прежде всего благодаря финансовому господству Сити, торговле прочными и удобными британскими мануфактурными изделиями, изысканными предметами роскоши для местных олигархов. Однако нельзя недооценивать и элементы «культурного империализма».

Идеология империи строилась на «цивилизаторской миссии» англичан, которые, благодаря своим особым «талантам», возвысились над другими народами. Латиноамериканцы для них были «туземцами», ограниченными существами, страдающими от комплекса неполноценности. Их эксплуатация была исторической неизбежностью[110]. «Миссионеры» британского империализма брали пример с испанских и португальских предшественников, стараясь сохранить прежнюю схему – экспортировать в Европу сырье и драгоценные металлы, и использовать континент как обширный рынок для своей готовой продукции[111].

Великий ученый и гуманист Ч. Дарвин недалеко отошел от этого подхода при своем описании Ла-Платы (он был там в 30-е гг. XIX в. во время второй экспедиции на корабле «Бигль»). Осматривая местность, он писал, что не мог избавиться от чувства, что перенесся на несколько столетий в прошлое, что из-за испанцев время там остановилось. Местные жители, констатировал он, полностью пренебрегают окружающими их чудесными дарами природы: прекрасные водные артерии Ла-Платы и Параны почти не используются для создания разветвленной сети транспорта. «Насколько изменилась бы эта река, если бы английские колонисты по воле судьбы первыми поднялись вверх по Ла-Плате! Какие величественные и прекрасные города выросли бы вдоль ее берегов!»[112]

Расистский подход был характерен для политики, социологии и этнологии. Расовое и этническое смешение в Южной Америке сделало «гибридность» главной мишенью расистских этнологических теорий, которые предсказывали неизбежное вырождение и гибель коренного населения и метисов. Г. Спенсер в классической работе «Принципы социологии» утверждал, что полукровки (half-caste), составляющие большинство населения Южной Америки, не могут адаптироваться к быстрым общественным переменам, спокойно развиваться в социальном плане, придя к выводу, что «современные южноамериканские республики с их вечными революциями показывают нам плачевный результат этого смешения»[113].

Однако этот расизм существовал для «внутреннего пользования». А у местных жителей вызывали зависть манеры новых господ, аккуратность, деловитость. Лондон не жалел средств для поддержания «имиджа» британцев. Именно они свели цивилизацию к простой формуле: «красота, чистота и порядок». В моду вошли английские костюмы, прически, спортивные игры, повсеместно возникали «Английские клубы», школы и кружки по изучению английского языка, издавались газеты и журналы. Эта культурная экспансия оказалась гораздо более действенной, чем сила штыков. Дошло до того, что местные жители стали ассоциировать себя с британцами. Чилийцы с гордостью называли себя «латиноамериканскими англичанами», а о жителях Ла-Платы (после наплыва туда иммигрантов из Италии) говорили, что это «итальянцы, говорящие по-испански и воображающие себя англичанами».

Прошло менее десяти лет с кровавых событий английского десанта на Ла-Плате, и враждебность к британцам сменилась рабской угодливостью. Дошло до того, что власти Буэнос-Айреса (опасаясь интервенции Испании) обратились к послу Стрэнгфорду с просьбой установить колониальную власть Британии над Ла-Платой! В письме Верховного директора Соединенных провинций Рио-де-ла-Платы К.М. Альвеара говорилось дословно: «Сеньор Мануэль Гарсия, государственный советник, проинструктирует вас о моих последних замыслах относительно умиротворения и будущей судьбы этих провинций. Пять лет болезненного опыта убедили всех людей, имеющих разум и рассудок, в том, что эта страна не созрела и не в состоянии самостоятельно управлять собой, и ей нужна сильная внешняя рука, которая руководила бы ею и поддерживала в ней правопорядок, иначе она неизбежно погрузится в ужасы анархии»[114].

Очевидные успехи Англии в навязывании экономического, политического и культурного империализма позволили главе Форин-офис Дж Каннингу произнести в апреле 1823 г. в парламенте речь, в присутствии посла Франции (которому пришлось молча перенести это унижение): «Пусть вам достанется слава победы, за которой последовали бедствия и разруха, а нам – не столь славные успехи в промышленности и постоянно растущем благосостоянии… Время конных рыцарей миновало, настало время экономистов и счетоводов»[115].

Бывшие испанские колонии и Бразилия стали рынком для английских товаров, источником дешевого сырья, местные правительства получали фунты стерлингов под ростовщические проценты. Каннинг не ошибался, когда в 1824 г. писал: «Дело сделано, последний гвоздь вбит, Испанская Америка свободна, и, если мы не провалим дело сами, она будет принадлежать Англии». Ла-Плата вступила в период «Pax Britannica», который продлился вплоть до начала первой мировой войны[116].

Сисплатинская провинция

Политический контекст событий, связанных с созданием Уругвая, включал не только «верхний уровень» решений, принимаемых в Лондоне, а также противоборства между Аргентиной (так стали называться Объединенные провинции Рио-де-ла-Плата после принятия конституции 1826 г.) и Бразилией, но и жестокие баталии между различными политическими партиями и группами на местном уровне (которые также поощрялись британцами в их стратегии тогдашнего «контролируемого хаоса»).

После захвата Восточного берега португальцами, он с 1821 г. был официально включен в состав Бразилии как Восточная Сисплатинская (дословно «находящаяся по эту сторону Ла-Платы») провинция. Расширение границ Бразилии до берегов р. Ла-Платы позволило установить господство над пятой в мире по величине системой водных путей, доходивших от Атлантики до самого центра Южной Америки.

Довольно многие представители тогдашней «элиты» Уругвая с удовлетворением воспринимали «наведение порядка» португальскими войсками, ликвидацию прогрессивных реформ Артигаса («анархии»). Один из них, политический и религиозный деятель А. Ларраньяга, призывал сограждан «наслаждаться покоем, воссоздавать здоровое общество, пользуясь либеральной конституцией Бразилии, защитой благонадежных граждан ее армией». В этом, считал он, и заключается «истинный патриотизм»[117]. Бывший командующий в армии Артигаса, Фруктуосо Ривера, также считал невозможным получение независимости и ратовал за «относительную независимость» (некую автономию в рамках Бразильской империи, провозглашенную в октябре 1822 г.). Его сторонники называли себя «реалистами» или «посибилистами»[118].

Однако довольно многие уругвайцы покинули оккупированную родину и нашли прибежище в Буэнос-Айресе.

Считается, что причины вражды между Ф. Риверой и М. Орибе, которые в итоге привели к созданию двух главных уругвайских партий «Колорадо» и «Бланко», лежали в политической плоскости и взаимной личной антипатии. И тот, и другой в свое время служили в армии Артигаса. Оба придерживались либеральных взглядов. Но в конце 1817 г., когда Монтевидео уже был в руках португальцев, М. Орибе, его брат Игнасио и полковник Р. Бауса ушли в Буэнос-Айрес с частью войск, находившихся под их командованием. Ривера же остался в Монтевидео и пошел на службу к португальскому командующему Лекору.

В итоге среди уругвайцев сложилось две главные политические силы – «группа Монтевидео», включая Ф. Риверу, его про-португальскую фракцию и так называемый «Клуб барона» (подразумевая титул португальского главнокомандующего К. Ф. Лекора – «барон де Лагуна»); и эмигранты из Буэнос-Айреса во главе с М. Орибе, которые придерживались принципов унитаризма и максимального сплочения с другими провинциями Ла-Платы.

В 1821 г. Орибе вернулся в Монтевидео. Там он организовал тайное масонское «Общество Восточных кабальерос», целью которого было сплочение сил уругвайских патриотов, возвращение на родину, участие в Сисплатинском конгрессе и достижение независимости провинции от бразильцев.

В это время среди португальско-бразильских сил начался раскол: одни поддерживали регента Педру, который вел себя все более независимо, другие оставались верны королю Жуану VI. Орибе встал на сторону генерала-роялиста Алвару да Коста, продолжавшего удерживать Монтевидео, в то время как генерал Лекор (как и его соратник Ф. Ривера) разместился в Канелонесе и поддержал Педру.

Упования Орибе и его «кабальерос» на Сисплатинский конгресс 1821 г. и мирный переход власти к кабильдо Монтевидео не оправдались. Туда были допущены лишь те уругвайцы, которые сотрудничали с оккупантами. И они единодушно проголосовали за присоединение к Португалии. Делегаты добились лишь минимума автономии – признания провинции «особым регионом», имеющим свои границы, некоторые местные законы, обычаи, традиции, гарантии от дополнительных налогов и поборов, религиозную автономию. Политиканы, торговцы, священнослужители и землевладельцы восхваляли решения конгресса как «триумф посибилизма» [119].

В октябре 1822 г. «кабальерос» выпустили манифест, в котором указывали на необходимость предоставления членам кабильдо «права самоуправления для обеспечения индивидуальной и общественной безопасности, права собственности, восстановления прав, узурпированных у граждан Монтевидео». Завершался документ призывом к мирному соглашению с Буэнос-Айресом, так как «именно там находятся наши дети, а не на территории Бразилии»[120].

В 1822 г. Бразилия провозгласила независимость, и португальские войска в Сисплатинской провинции были заменены на бразильские. А в 1824 г. А. да Коста отплыл со своими войсками в Лиссабон, оставив на произвол судьбы тех, кто поддерживал его. Орибе и его соратники, сознавая, что их ожидает, если они попадут в руки Лекора, вновь отправились в Буэнос-Айрес. Лекор и Ривера вступили в Монтевидео без единого выстрела и потребовали, чтобы местные власти присягнули на верность бразильскому императору Педру I.

Хотя бразильцы неоднократно заявляли, что не собираются вторгаться в пределы Буэнос-Айреса, Британия давала понять, что целью новых властей Рио-де-Жанейро было расширение владений в Южной Америке. Надо было в очередной раз стравить два гиганта, чтобы затем в «миротворческой миссии» создать буферное, независимое государство.

Не только поддерживались выпады из Буэнос-Айреса в сторону Бразилии, но всячески поощрялись местные движения, направленные на обретение независимости. Так в 1823 г. в кабильдо Монтевидео созрел заговор с целью организации восстания против бразильских оккупантов. Бывший известный «артигист» Х.А. Лавальеха был одним из его организаторов. После провала заговора Лавальеха бежал в Буэнос-Айрес.

Власти Буэнос-Айреса вынуждены были вести осторожную политику в отношении Бразилии, армия которой была значительно сильнее. Поэтому вели дипломатические переговоры, хотя и однозначно утверждали о непризнании аннексии Восточного берега. В ходе переговоров стало очевидно, что бразильцы не собираются отдавать Восточный берег. Тогда на авансцену выступили сами жители Восточного берега, недовольные оккупантами. Это было на руку англичанам, которые уже сделали ставку на независимость Восточного берега.

Тридцать Три героя и аргентино-бразильская война 1825–1828 гг

19 апреля 1825 г. (этот день отмечается как национальный праздник Уругвая) группа революционеров, вошедших в историю страны под именем «Тридцати Трех героев», под предводительством Хуана Антонио Лавальехи (также одного из бывших артигистов) и М. Орибе, получив материальную поддержку и оружие от Аргентины, выступила из Буэнос-Айреса, пересекла Ла-Плату, и подняла восстание, которое охватило Восточный Берег.

Постепенно повстанцы установили контроль над внутренними, сельскими районами. Лавальеха организовал выборы в конгресс, который открылся 17 июня 1825 г. в г. Флориде. И 25 августа (этот день также стал национальным праздником Уругвая – Днем Независимости) представители из провинций Восточного Берега объявили о независимости от Бразилии, вхождении Восточного Берега в Объединенные Провинции Рио-де-Ла-Плата и учредили временное правительство во главе с Лавальехой.

Власти Буэнос-Айреса, предвидя неизбежность войны с Бразилией в случае удовлетворения запроса конгресса патриотов, решили заручиться поддержкой самого Боливара, отправив на встречу с Освободителем К. Альвеара и Х.М. Диаса Велеса. Боливар был не против поддержки жителей Ла-Платы против бразильской империи, но хотел увязать этот вопрос с участием представителей Объединенных провинций в Панамском конгрессе. Однако запуганные английскими мифами о «гегемонизме» Боливара и стремлении подчинить все испано-американские государства под властью «тирана», аргентинцы отказались участвовать в конгрессе. Встреча посланцев Рио-де-ла-Платы с Боливаром закончилась безрезультатно.

Клятва 33 героев 19 апреля 1825 г.

Все же после побед патриотов Восточного берега при Ринконе (24 сентября 1825 г.) и Саранди (12 октября 1825 г.) конгресс в Буэнос-Айресе 25 октября решился включить Восточный берег в состав Объединенных провинций, а 10 декабря 1825 г. в ответ на это император Бразилии Педру I объявил войну Аргентине.

Все нити войны находились в руках англичан, и они с легкостью могли прекратить ее в любой момент, особенно учитывая, что военно-морские силы и Аргентины, и Бразилии были сформированы из английских моряков, так что они формально воевали против своих же соотечественников. Не говоря уже о полной финансово-экономической зависимости двух стран от Лондонского Сити. Однако англичанам надо было создать обстановку «неразрешимости» противоречий без их посредничества и необходимости нового государства. Поэтому трехлетние кровопролитные бои были нужны лишь для «закрепления» на долгие годы враждебности между двумя латиноамериканскими гигантами, а также реализации долгосрочных целей Лондона.

Конфликт, который продолжался с 1825 по 1828 гг., стал первым в длинной череде «классических» войн в Южной Америке. Несмотря на частые и кровопролитные стычки, ни одна из сторон не получала решающего преимущества. В этом проявилась воля «неформальной империи», которая, за счет этих столкновений получала для себя все новые преимущества и поддерживала враждебность в отношениях между своими сателлитами.

Сэр Чарльз Стюарт (1779–1845) – создатель идеи независимого Уругвая

Британские планы создания независимого государства на Восточном берегу зародились задолго до войны (и отнюдь не были «следствием неразрешимости конфликта иным способом», как писали и пишут до сих пор британские историки), и это подтверждается тем, что в регион были направлены лучшие кадры Форин-офис. Прежде всего, занимавший ключевой пост «министра во Франции» сэр Чарльз Стюарт, был отправлен в качестве посла в Бразилию.

Именно он, («блестящий и экстравагантный дипломат») по данным английского историка Кауфмана, первым предложил еще в 1824 г. создать на Восточном берегу независимое государство. Однако, пишет Кауфман, это предложение было «холодно отвергнуто Каннингом», который тогда еще, якобы, придерживался плана передачи этих земель Буэнос-Айресу[121].

Глава Форин Офис отметил, что «реакцией на такое решение сразу же станет обвинение Великобритании в эгоизме. Это будет выглядеть так, как если бы она стремилась создать буфер между Буэнос-Айресом и Бразилией, зону британского влияния, которую можно было бы использовать для контроля над их политикой, плацдарм в Южной Америке или замаскированную колонию»[122].

Из этого заявления очевидно, что Каннинг прекрасно осознавал все выгоды создания независимого государства, но его беспокоило лишь то, как это будет выглядеть в глазах европейских держав и молодых государств Южной Америки. Самым идеальным вариантом стала бы война между «гигантами», результатом которой стала бы патовая ситуация, которую сможет разрешить лишь «мудрое посредничество» Англии.

Для этого надо было подтвердить суверенитет как Бразилии, так и Аргентины. Британия признала Декларацию о независимости Объединенных провинций Рио-де-ла-Плата в декабре 1823. Однако полное дипломатическое признание состоялось именно накануне войны, в 1825 г., когда был подписан «Договор о дружбе, торговле и навигации» между Буэнос-Айресом и Британией.

Дипломатический представитель Буэнос-Айреса в Лондоне Б. Ривадавия пытался в 1825 г. заручиться поддержкой Англии по вопросу Восточного берега, ссылаясь в беседе с Каннингом на гарантии, данные Лондоном еще испанцам в 1812 г. о принадлежности этой территории вице-королевству Рио-де-ла-Плата. Однако получил в ответ ледяной душ от министра, который в ригористической манере намекнул на полную некомпетентность собеседника в вопросах мировой политики: «ни одна страна не предоставляет гарантию без серьезнейших причин или высшего интереса»[123]. В преддверии войны главе Форин Офис отнюдь не были нужны никакие разговоры о «гарантиях». С этого момента Ривадавия полностью потерял расположение Каннинга[124].

Война не должна была вовлечь европейские державы, и для этого надо было также подтвердить суверенитет Бразилии (которая объявила о своей независимости от Португалии в 1822 г.). Король Жуан VI, после того как его сын Педру провозгласил независимость Бразилии, формально находился в состоянии войны со своими американскими владениями. Согласно своей тактике «разделяй и властвуй» Англия стремилась отделить Португалию от Бразилии, и эту задачу блестяще реализовал Ч. Стюарт.

Он уже имел опыт дипломатической работы в регионе, так как в 1810–1814 гг. служил в качестве Чрезвычайного и полномочного посланника в Португалии и Бразилии. В 1825 г. вновь в статусе посланника он прибыл в Лиссабон. Используя все находившиеся в его распоряжении рычаги, Стюарт добился экстраординарного успеха – Жуан VI назначил его своим послом с правом ведения переговоров и подписания с Бразилией договора о признании независимости этой страны. Имея такие полномочия, 29 августа 1825 г. Стюарт подписал с бразильцами договор о независимости Бразилии, а 22 ноября (за месяц до начала аргентино-бразильской войны) Жуан VI ратифицировал этот документ. Он признал независимость Бразилии под властью своего сына дона Педру (получившего официальный статус императора Педру I Бразильского) и отказался от прав на бразильский престол, хотя пользовался формальным титулом «монарха соединенного королевства».

Однако затем, на пике успеха Стюарт совершил «промашку» – решил «улучшить» торговое соглашение между Британией и Бразилией (хотя по инструкции Каннинга должен был лишь пролонгировать существовавший договор). В итоге вызвал ярость шефа тем, что внес туда пункт о статусе Англии как «наиболее благоприятствуемой нации». Это обычное в коммерческих отношениях право уже давно не устраивало амбициозный Альбион, претендовавший на исключительное положение в регионе.

Каннинг написал Стюарту послание, которое, по свидетельству историков, «могло бы занять первое место среди шедевров брани в официальной переписке политических деятелей»[125]. Полностью отметая возможность ратификации этого документа (новый торговый договор с Бразилией был подписан в 1827 г., через семь дней после смерти Каннинга) он устроил настоящую выволочку подчиненному по поводу того, что пункт о «наиболее благоприятствуемой нации» сводит на нет все преимущества гегемонизма Англии: «Если бы такой договор был подписан, Франция могла бы заключить точно такой же договор, и тогда нам пришлось бы стыдиться того, что мы ухватились за него и при этом лишились всех преимуществ нашего эгоизма» (selfishness)»[126]. Как видим, в те времена не стеснялись прямо называть вещи своими именами и словосочетание «национальный эгоизм» отнюдь не носило негативного оттенка в переписке английских политиков.

Стюарт был отозван в Лондон, и, несмотря на критику Каннинга, получил множество наград за выполнение миссии в Бразилии (в том числе звание «пэра Англии»). Его карьера продолжалась по-прежнему в Европе, а последним стало назначение в 1841 г. послом при дворе российского императора Николая I.

Начало боевых действий на Ла-Плате между «двумя суверенными государствами» англичане представили как «настоящую катастрофу». Целью противоборства было обладание Восточным берегом, стратегической территорией, которая находилась между Бразилией и Аргентиной и контролировала судоходные маршруты вверх по Рио-де-Ла-Плате, в самую сердцевину континента. «Неожиданный» для них конфликт, горько сетовали британские политики, угрожал разрушить финансовую состоятельность и политическую стабильность как воюющих сторон, так и нанести немалый урон торгово-экономическим интересам Британии. Все силы и вся мощь британской дипломатии, заявляли в Лондоне, была направлена на то, чтобы добиться окончательного урегулирования путем мирных переговоров[127].

Теперь уже можно было готовить почву для выдвижения вопроса о независимости Восточного берега. На Ла-Плату был отправлен главный персонаж, который и завершил комбинацию Лондона по созданию Уругвая – лорд Джон Понсонби. Один из лучших британских дипломатов той эпохи, светский красавец, остроумный джентльмен, любовник фаворитки короля (по этой причине впавший в немилость при дворе и отправленный в начале 1826 г. по настоянию Георга IV «полномочным министром» в далекий Буэнос-Айрес для разрешения конфликта между Аргентиной и Бразилией), стал легендарной личностью после событий, связанных с Французской революцией. Будучи в начале 90-х гг. XVIII в. в Париже, Понсонби был захвачен толпой санкюлотов, которая намеревалась казнить аристократа, однако, согласно рассказам очевидцев, его красота вызвала такое сочувствие у парижанок, что они отбили молодого человека у революционеров и спасли его.

Дипломат полностью разделял взгляды Каннинга на необходимость создания независимого государства на Восточном берегу. Он отмечал в своей переписке с Форин-офис, что «независимый Уругвай позволит Британии контролировать водные пути во внутренние районы континента», и помимо того, Монтевидео является лучшим портом в регионе. Понсонби также предвкушал, что новое государство станет торговым центром обширного бассейна реки Ла-Плата и центром быстрой экспансии британской торговли, капитала и иммиграции. Ла-Плата, по его словам, станет «английской водной артерией и обеспечит господство британской торговли и влияние на всю южную часть континента». Более того, создание Уругвая, британского сателлита, поставит непреодолимый заслон возможным притязаниям европейских конкурентов и «североамериканских выскочек»[128].

Посол получил в марте 1826 г. инструкции от Каннинга отправиться в Рио-де-Жанейро и «привести Педру в благоразумное состояние духа». Исходя из полученных указаний, Понсонби представил императору заведомо неприемлемую альтернативу: либо передать Восточный берег Буэнос-Айресу, либо создать там независимое государство. Уже шли военные действия, и любой из предложенных англичанами вариантов рассматривался бы как позорная капитуляция. Педру в ответ заявил, что при заключении мирного договора может пообещать, что Монтевидео получит статус «свободного порта на Ла-Плате». Понсонби сразу же охарактеризовал уступку бразильцев как «неудовлетворительную» и «оскорбляющую правительство Буэнос-Айреса и английскую корону, к посредничеству которой решили прибегнуть воюющие стороны». Педру, писал Понсонби своему шефу, находится «в возбужденном состоянии и заявляет, что не собирается ничего уступать». И затем посол отправился в Буэнос-Айрес[129].

Война продолжалась, и Каннинг отнюдь не впал в уныние из-за этой неудачи и не стал критиковать Понсонби за «неисполнение» инструкций (что свидетельствует об истинных намерениях Лондона). Он явно предпочитал, чтобы военные действия продолжались и истощали силы обеих сторон, которые должны «сами» прийти к заключению договора о мире. В его письме послу очевидно удовлетворение от хода событий: «Возможно, вы закладываете гораздо лучшую основу для более эффективного вмешательства во имя Его Величества в будущем, когда события войны вызовут отвращение и истощат обе стороны, чем заявив, что вы выполнили все данные вам инструкции по вопросу о посредничестве, и в итоге ваше правительство сможет только глубоко сожалеть о том, что они не привели к хорошему результату»[130].

Каннинг по-прежнему на словах поддерживал уступку Восточного берега Буэнос-Айресу, зная, что аргентинцы готовы заплатить Педру солидную сумму «откупных», чтобы получить эту территорию. Но в своих речах и письмах глава Форин-офис стал особенно подчеркивать «опасность» сохранения и усугубления конфликтов, которые остались в наследство от прежней колониальной истории. Это уже была подготовка к радикальному варианту независимости Восточного берега: «Если только по общему молчаливому соглашению не будет допущено, чтобы государства Нового Света стояли друг против друга в отношении географических границ и пределов точно так же, как они действовали, когда были колониями, – писал Каннинг лорду Понсонби, – то из их соперничающих и конфликтующих притязаний неизбежно возникнут вопросы величайшей запутанности; и весь американский континент, будь то испанский или португальский, будет в конечном счете открыт для замыслов любых предприимчивых авантюристов, которые сочтут нужным создать для себя новые колонии и доминионы»[131].

Полное взаимопонимание между Каннингом и Понсонби дополнялось назначением в 1826 г. на пост посла в Бразилии сэра Роберта Гордона, который продолжал оказывать давление на двор императора Педру. Гордон приобрел известность не только как один из ведущих британских дипломатов, но и как арендатор знаменитого замка Балморал. После нелепой смерти дипломата (он подавился рыбной костью во время одного из приемов), замок был выкуплен королевой Викторией и до сих пор является резиденцией английской королевской семьи в Шотландии.

Лорд Джон Понсонби (1770–1855), британский посол в Буэнос-Айресе

Весьма любопытна поистине фарисейская аргументация Каннинга, которая была направлена на создание независимого Уругвая (он изложил ее в одном из писем лорду Понсонби). Трудность урегулирования вопроса, заявил Каннинг, «заключается в том, что ценность Монтевидео для каждой стороны состоит, возможно, не столько в положительной выгоде, которую они могут ожидать от него сами, сколько в ущербе, который они ожидают от того, что он будет находиться во владении противоположной стороны»[132].

В ходе военных действий аргентинцы (для которых обладание Восточным берегом имело принципиальное значение как символ завершения Войны за независимость и единства Аргентины) под командованием Альвеара одержали в 1827 г. победу над бразильцами в сражении при Итусайнго и добились своей главной цели – освобождения Восточного берега, создав также благоприятные возможности для захвата Монтевидео и Колонии-дель-Сакраменто, которые все еще оставались в руках противника.

В феврале 1826 г. конгресс избрал Ривадавию президентом Объединенных провинций Рио-де-ла-Платы (Аргентины), и президент взял курс на победу в войне с Бразилией. В своей инаугурационной речи Ривадавия заявил, что Восточный берег должен принадлежать Объединенным провинциям и без него страна не может существовать.

Англичане были заинтересованы в истощении ресурсов обеих стран, поэтому заняли позицию «нейтралитета» и зарабатывали огромные барыши на военных субсидиях, которые предоставляли и Бразилии, и Аргентине.

Как только аргентинцы приблизились к победе более мощный бразильский флот (укомплектованный английскими моряками) организовал блокаду аргентинских портов. Причем Британия не только признала блокаду, но и усугубила ее, так как торговцы и судовладельцы не могли страховать корабли и грузы, предназначавшиеся в блокированные порты. Британская торговля в этом районе быстро сократилась, и в 1827 г. только два английских судна достигли Буэнос-Айреса. Каннинг, хотя его со всех сторон бомбардировали просьбами о вмешательстве, тем не менее воздержался от принуждения Бразилии отказаться от своих прав на ведение морской войны и блокаду аргентинских портов[133].

В ответ на письма британского консула В. Пэриша из Буэнос-Айреса, описывающего бедственное положение, в котором оказались английские купцы[134], Каннинг фарисейски ответил: «Наша страна не должна возбуждать ненужные дискуссии по абстрактным вопросам права ведения войн, пока ее собственные нейтральные права неукоснительно соблюдаются, и не должна пытаться ограничить применение какой-либо страной морской мощи, к которой Британия, как воюющая держава, так часто прибегала и, вероятно, должна будет прибегать снова в будущем»[135].

Шеф Форин-офис вполне сознательно пожертвовал материальным положением английских торговцев в предвкушении гораздо более значимой добычи. Морская блокада «придержала» натиск аргентинцев и привела к патовой ситуации. Хотя британский адмирал У. Браун, командующий аргентинской флотилией (его до сих пор почитают как «отца аргентинского флота») смог прорвать блокаду, однако это не решило исход войны. Обе стороны понесли ощутимые потери (более 10 тыс. убитых), а «финансовая помощь» Англии привела Бразилию и Аргентину к колоссальным долгам и инфляции.

Понсонби настойчиво требовал от правительства Буэнос-Айреса согласия в превращении территории Восточного берега в независимое государство. В 1826 г. он представил вариант «компромисса», который был предложен бразильским императором (несмотря на то, что сам же отверг его в ходе переговоров в Рио-де-Жанейро): Буэнос-Айрес признает права Бразилии на Восточный берег, а в обмен Бразилия объявляет Монтевидео «свободным портом с правом беспошлинной торговли для Аргентины». Ривадавия категорически отверг этот вариант. Это вполне устраивало Лондон, целью которого была долгосрочная война между «клиентами».

Финансовый кризис и инфляция, которые сопровождались растущим сепаратизмом провинций, заставили все же Ривадавию принять проект создания независимого Восточного берега. В конце 1826 г. правительство согласилось на план Понсонби в качестве основы для переговоров с Бразилией, а в январе 1827 года Каннинг «любезно согласился принять участие в поддержании свободного судоходства по Ла-Плате для Бразилии, Буэнос-Айреса, а также для вновь образованного государства Монтевидео»[136].

Ривадавия все еще надеялся на военное решение вопроса о Восточном береге, тем более, что фактически вся эта территория уже находилась в руках аргентинцев. Тогда Понсонби, испытывавший антипатию к Ривадавии, сделал ставку на известного аргентинского политика, бывшего министра М. Х. Гарсию. Он передал Гарсии неофициальный меморандум, в котором содержались британские условия, среди них главные: «Восточный берег объявляется независимым государством и будет действовать в рамках собственной конституции; он не станет частью какого-либо государства; на его территории не могут находиться иностранные войска; будет проведена демилитаризация Монтевидео и Колонии-дель-Сакраменто, а также эвакуированы войска Аргентины и Бразилии»[137].

Ривадавия, узнав о содержании меморандума и желая угодить англичанам, отправил Гарсию на переговоры относительно подписания мирного договора в Рио-де-Жанейро с условием включения в него пункта о независимости Восточного берега. К этому времени разразился крупнейший финансовый кризис (который охватил не только воюющие стороны, но и в целом Европу и все страны Латинской Америки). Аргентина «отметилась» первым в своей истории дефолтом и смогла возобновить платежи по долгам лишь через тридцать лет, в 1857 г.

Гарсия, находясь под давлением императорского двора, английских дипломатов и впечатлением от экономического коллапса Аргентины, подписал мирное соглашение, в котором, вопреки полученным от Ривадавии инструкциям, Восточный берег сохранялся в составе Бразилии. Буэнос-Айрес обязался отказаться от всех прав на эту территорию и вывести оттуда войска. В навязанном англичанами парадоксальном и унизительном соглашении Восточная провинция признавалась «оккупированной Бразилией» (хотя к тому времени аргентинская армия освободила практически всю территорию Восточного берега!). Более того, Аргентина должна была выплатить Бразилии большие репарации.

Гарсия посчитал, что заключение мира на этих условиях сократит издержки на продолжение войны и поможет стране выйти из бедственного положения.

Этот вариант был согласован с Понсонби, поскольку тот стал открыто защищать Гарсию перед правительством Буэнос-Айреса после его возвращения из Бразилии. Предательский удар со стороны Гарсии должен был лишить Аргентину последних иллюзий относительно возможности победоносного завершения военных действий. Когда Ривадавия стал просить Понсонби о личной встрече, всесильный посол отказал президенту, мотивировав тем, что «пока не будет заключен предварительный договор с Бразилией, он не видит разумной основы для продолжения контактов»[138].

Аргентинцы восприняли подписанный договор как позорную капитуляцию. По стране прокатилась мощная волна протеста. Гарсию обвинили в измене, англичан – в том, что они навязывают свою антиаргентинскую политику подобно тому, что происходило во времена интервенции Бересфорда и Попхэма[139]. В этих условиях Ривадавия отказался от признания договора, и это решение было поддержано конгрессом.

Однако провинции уже более не желали подчиняться «унитариям» из Буэнос-Айреса, вспыхнуло вооруженное восстание (безусловно не без участия англичан), в результате которого Ривадавия в июне 1827 г. был вынужден подать в отставку, распустить правительство и затем эмигрировать в Европу.

В условиях фактического развала страны на передний план выступил губернатор Буэнос-Айреса М. Доррего, которого Понсонби после соответствующей «обработки» убедил в необходимости заключить мирный договор на британских условиях. Губернатора заботило лишь то, что необходимо как-то «сохранить лицо», чтобы не прослыть среди граждан предателем национальных интересов. Поэтому он просил британского посла разъяснить, останутся ли в составе нового государства Монтевидео и Колония-дель-Сакраменто, либо они получат статус «свободных городов» (наподобие ганзейских городов в Европе). Понсонби втолковал Дорреге, что оба города станут неотъемлемой частью нового государства, и это вполне «удовлетворило» губернатора.

Не лучше обстояли дела и в Бразилии. По мере того как поражение следовало за поражением, популярность Педру падала, в провинциях стали появляться выражения недовольства, и вскоре встал вопрос, который представлял в глазах императора самую серьезную опасность – либо вторжение аргентинцев на территорию Бразилии, либо внутренняя угроза государственного переворота[140].

Причем последняя стала очередным «фейком», умело изобретенным Понсонби. По якобы полученным через секретные каналы сведениям, бразильские военные намеревались свергнуть императора и создать вместо единой страны пять независимых республик. «Утку» отправили в Рио-де-Жанейро, и там Гордон стал уверять Педру, что это – не более, чем слухи. Однако такой «успокоительный» тон еще больше встревожил императора, который изъявил готовность заключить мир на британских условиях[141].

В итоге 27 августа 1828 г. в Рио-де-Жанейро была подписана Предварительная мирный конвенция при посредничестве Англии и Франции (британские дипломаты смогли привлечь французов в качестве статистов только для того, чтобы создать видимость «совместных действий европейских держав» – тактика, которую до сих пор используют американцы в своих агрессиях, называя их «коллективными миротворческими акциями»). По «договору Монтевидео» Бразилия и Аргентина признали Восточный берег независимым от обеих стран и согласились на создание там свободного и независимого государства, отказавшись от любых территориальных претензий к тем территориям, которые должны были войти в новое государство с 3 октября того же года. Утешительной пилюлей стало то, что Аргентине и Бразилии оставили возможность вмешиваться во внутренние дела нового государства в случае гражданской войны, а также право на одобрение конституции нового государства[142].

Новая страна получила название Уругвай (по названию протекающей в ней реки, что переводится с языка индейцев гуарани как «река разноцветных птиц»), а восточная часть территории провинции была передана Бразилии.

Успех Понсонби в реализации сложнейшей комбинации (о которой изначально даже не шло речи ни в Аргентине, ни в Бразилии) был бы невозможен без огромной работы по созданию мощного сепаратистского движения на Восточном берегу.

Еще задолго до начала войны, английские дипломаты в Монтевидео (прежде всего Т. Худ, ставший впоследствии первым временным поверенным в делах Британии в независимом Уругвае) склоняли местную «элиту» к борьбе за «суверенный Восточный берег». Итогом их работы стало то, что в 1824 г. местные олигархи даже сами настаивали на превращении Восточного берега в британскую колонию[143]. Однако исходя из основ британской политики, заложенных еще при Каслри, Форин-офис отклонил их просьбу, решив, что не стоит тратиться на создание колониальных органов власти, переброску войск, если можно получить гораздо большие выгоды без всяких обременений.

После приезда Понсонби, дипломат не преминул заверить местных англофилов, что «независимый Уругвай будет пользоваться полной английской защитой и туда будут направлены основные потоки товаров, капитала и квалифицированных иммигрантов»[144]. Планы Понсонби были с восторгом встречены торговой и политической «элитой» Монтевидео, которая предпочитала английское господство как гарантию социальной и политической стабильности и экономического роста.

Заверяя воюющие стороны о британском «нейтралитете», Понсонби наладил отношения со всеми «авторитетными» каудильо с Восточного берега. Причем, в соответствии с обычной тактикой англичан, поощрял всех и в то же время подталкивал к противоборству друг с другом.

Через посредников он установил контакт с Лавальехой и пообещал ему помощь от Лондона. В ответ на это он призвал известного каудильо организовать внутри своей собственной партии (которая до того выступала за единство с Объединенными провинциями) группу диссидентов и заявить о курсе на независимость Восточного берега. И к декабрю 1827 г. Понсонби мог доложить, что этот совет принес свои плоды и что теперь «восточники» достаточно окрепли, чтобы заявить о своей независимости[145].

В переписке с Каннингом Понсонби указал на «неоспоримый факт, что «восточники» не желают подчиняться Буэнос-Айресу лишь в чуть меньшей степени, чем Бразилии, и независимость является их самым заветным желанием»[146].

С другой стороны поддержку оказывали сопернику Лавальехи – также бывшему артигисту Фруктуосо Ривере, который во время аргентино-бразильской войны возглавлял аргентинские войска.

В Великобритании заключение мирной конвенции получило всеобщее одобрение. Премьер-министр герцог Веллингтон в своей обычной резкой манере подытожил сложившуюся ситуацию. «Я первым скажу, что Республика Буэнос-Айреса сошла с ума, если она не согласится на эти предварительные условия, но если аргентинцы не попытаются захватить Монтевидео, как только дон Педру уйдет оттуда, они в моих глазах перестанут быть истинными республиканцами»[147].

Однако вопреки прогнозам Веллингтона сети, сплетенные лордом Понсонби оказались настолько прочными, что удалось добиться всех поставленных целей и обеспечить долгосрочное существование Уругвая. (Любопытно, что Понсонби стал, видимо, единственным дипломатом, сыгравшим ведущую роль в создании двух современных государств, так как после успеха на Ла-Плате его отправили с похожей миссией в Бельгию, которая в то время была частью Нидерландов. И во многом благодаря его усилиям, бельгийцы получили в 1830 г. независимость, став суверенным королевством во главе с Леопольдом I).

Более всего пострадали от британских планов Бразилия и Аргентина, которые не только лишились прав на Восточный берег, потеряли в ходе войны десятки тысяч убитыми и раненными, но и погрузились в пучину политического хаоса и острейшего экономического кризиса.

В Бразилии потеря Сисплатинской провинции стала важнейшим поводом для недовольства населения правительством императора Педру I. Хотя дорогостоящая и непопулярная война не являлась главной причиной отречения императора от трона в 1831 г., но она внесла свой значительный вклад.

Аргентина к моменту подписания договора нанесла самые серьезные поражения бразильской армии. Тем не менее из-за англичан эта победа обернулась расколом, кризисом и созданием нового государства Уругвая. Вернувшиеся с войны аргентинские военные ошибочно приписали заключение унизительного мира М. Дорреге. И в 1829 г. его сместили с поста губернатора, а затем расстреляли, что стало одной из причин кровавой войны между унитариями и федералистами в Аргентине.

Конституция 1830 года и политический раскол

Британское «посредничество», помимо прочего, привело к перманентной гражданской войне на территории Уругвая[148]. Среди уругвайских военных, участвующих в войне против Бразилии, сразу же начались распри, которые привели к серии кровавых конфликтов – Х. А. Лавальехи против Ф. Риверы, М. Орибе против Ф. Риверы и т. д.

На выборах в 1830 г. первым президентом страны был избран Х. Ф. Ривера.

После того, как военные части Аргентины и Бразилии вывели с Восточного берега, была созвана Конституционная Ассамблея, которая разработала конституцию новой страны, утвердила ее флаг, гимн, форму военного мундира.

Конституция была официально принята 18 июля 1830 г., после того, как была ратифицирована Аргентиной и Бразилией. Страна получила название «Восточная Республика Уругвай» (слово «восточная» было оставлено для преемственности обозначения данной территории, прежде называвшейся «Восточной провинцией»). Конституция официально узаконила основные либеральные права и свободы граждан, установила высокий имущественный ценз для голосования на выборах, подтвердила, что католицизм является ее официальной религией и разделила территорию на девять административных округов – «департаментов». Основной документ страны оставался неизменным до 1918 г.

Хосе Фруктуосо Ривера – первый президент Уругвая (1830–1834, 1838–1843, 1853–1854)

Во многом копируя основные документы французской и американской революций[149], конституция устанавливала разделение исполнительной, законодательной и судебной властей, провозглашала Уругвай унитарной республикой с централизованной формой правления. Глава исполнительной власти, президент, избирался на четыре года двухпалатным парламентом (Asamblea General). Президенту подчинялись министры, но он мог принимать решения только при условии, что их одобрят не менее трех министров.

Генеральная Ассамблея состояла из сената (Cámara de Senadores) и палаты представителей (Cámara de Representantes), избираемых от каждого из департаментов. Депутаты утверждали законы, но у них не было права снять с поста президента, министров или ратифицировать вотум недоверия (хотя в 1834 г. была введена поправка, позволяющая снимать со своих постов министров за «недостойное поведение»).

Верховный суд (Suprema Corte de Justicia) и суды низшей инстанции исполняли судебную власть. Члены Верховного суда избирались Генеральной Ассамблеей, и далее они назначали судей низших инстанций. Конституция разделяла страну на департаменты, во главе которых стояли губернаторы, утверждаемые президентом и возглавлявшие местные советы (Consejos de Vecinos)[150].

Хотя основной документ оставался неизменным 87 лет, он довольно часто нарушался де-факто. Так например, в 1878–1890 гг. партии Колорадо и Бланко задумали создать более стабильную политическую систему на основе «межпартийных пактов». Эта политическая реформа, названная «соучастием» (coparticipación), означала совместное политическое господство формальных и неформальных бюрократических структур, которое начало практически применяться с 1872 г.[151]

Внутри «нео-государства» постоянно шли войны за власть между соперничавшими группировками. Эти конфликты подогревались «спонсорами» из Аргентины и Бразилии, а также англичанами, кровно заинтересованными в постоянно раздувании вражды между «латиноамериканскими гигантами».

При создании страны ее население составляло около 100 тыс. человек, из которых 20 % проживало в Монтевидео, ставшем столицей государства. Таким образом, большинство находилось в сельских районах. Политическая власть сосредоточилась в руках местных лидеров, каудильо, которые привлекали сторонников благодаря своей военной мощи, храбрости или богатству.

Празднование Конституции 18 июля 1830 г.

После создания независимого Уругвая местные пособники «неформальной империи» заняли ведущие места в правительстве молодого государства и проявили полную готовность к сотрудничеству, превращению Монтевидео в главный перевалочный пункт для английских товаров и основной центр британской сферы влияния на континенте. Они сразу же резко снизили тарифы на британский импорт и униженно добивались британского посредничества во всех внутриполитических конфликтах и вопросах защиты от внешнего вмешательства. Помимо того, англичане получили право беспошлинной торговли в стратегическом районе Ла-Платы[152].

Британия добилась своего – создала буферное государство между Аргентиной и Бразилией для обеспечения своих торговых и политических интересов в регионе. Создание «маленькой страны» (paisito) как некоей «прокладки» между двумя гигантами, Аргентиной и Бразилией, было навязано для того, чтобы наилучшим образом обеспечить коммерческие интересы англичан, дать им возможность зарабатывать на посреднической торговле через «окно» свободной торговли, обеспечить эксклюзивный выход прямо в центр континента через огромную речную сеть Ла-Платы.

И далее в течение XIX в. Британия продолжала господствовать в Уругвае, захватив сырьевые ресурсы, железные дороги, газ, инфраструктуру, торговлю. Такова была «благородная» цель, которой англичане добились на переговорах 1828 г.[153]

Мало того, что «посредничество» Британии закрепило ее господствующие позиции в экономике и политике огромного региона – оно заложило «мины замедленного действия», которые привели к тому, что в течение продолжительного периода Уругвай оставался «яблоком раздора» в отношениях между Аргентиной и Бразилией, создавая напряженность на всем континенте.

Неудивительно, что посланник Соединенных Штатов в Буэнос-Айресе Дж. Форбс охарактеризовал «независимый» Уругвай как «слегка замаскированную колонию» Великобритании[154].

Глава 3

Латиноамериканское «яблоко раздора» (XIX в.)

После получения независимости на политической арене страны было три главных действующих лица – Ф. Ривера, М. Орибе и Х. А. Лавальеха. Первые два вскоре были избраны президентами: Ривера с 1830 по 1835 г., Орибе с 1835 по 1838 г. и вновь Ривера с 1838 по 1843 г.

В большинстве исторических исследований пишут о каудильизме как главном феномене латиноамериканской политической жизни после обретения независимости. Действительно, как и в других странах региона в турбулентной среде революций и переворотов уругвайские каудильо чувствовали себя как рыба в воде. Они обладали тем магнетизмом, который привлекал к ним многочисленных сторонников, вооружались до зубов и присваивали себе звание «генералов». Их популярность была основана на симпатиях народных дружин и сельской милиции, которые стали костяком сил, боровшихся за освобождение Восточной провинции от метрополии – Испании, а затем и от португальских войск.

Репутация героев Войны за независимость позволяла каудильо пользоваться народной поддержкой, и если не все поддерживали их, то лишь очень немногие отваживались осуждать. Некоторые «авторитеты» происходили из семей крупных землевладельцев, но большинство выдвигались из народной среды, «низов» с помощью незаурядных качеств.

Личное мужество, безусловная харизма, способность создать вокруг себя группу соратников, возглавить победоносное войско, административный талант в управлении своим регионом – все эти качества были характерны для этих лидеров. Они начинали как противники олигархов, но обычно приходили к защите статус-кво, своего личного положения, своих накоплений и традиционных структур власти (включая церковь).

Главное отличие Лавальехи, Риверы и Орибе от «Освободителя Уругвая» Артигаса состояло в том, что он исходил в своих действиях не из желания получить личные выгоды, а из демократических идеалов и принципов, последовательно проводимых им в жизнь[155]. Несмотря на то, что указанные каудильо были в свое время артигистами и приверженцами идей классического либерализма, они стремились прежде всего к защите своих привилегий и расширению своей власти. Достижение этих целей приводило к беспринципности, вероломству и поддержанию состояния «войны всех против всех».

Для политической жизни новой, слабой и уязвимой во всех отношениях страны, господство каудильо означало поддержание нестабильности, которое играло на руку англичанам. Власти этих «вождей» были чужды какие-либо законы или государственные органы, ограничивавшие их произвол. Любой из каудильо мог править, имея при себе органы государственной власти или командуя единолично; он мог руководствоваться конституцией или руководить без нее, но его власть и легитимность были личными и не зависели от формальных институтов.

Успех этих вожаков, как и в других странах, зависел от силы или слабости государственной власти. В уругвайском обществе, где признаки уязвимого «буферного государства» были заложены изначально, каудильизм заполнял эту нишу. Политическая конкуренция выражалась в вооруженных конфликтах, и победитель правил с помощью насилия, а не по праву выборов. Такое правление по определению должно было вызывать сопротивление и конкуренцию, и поэтому не могло гарантировать постоянство и стабильность власти. Политика каудильо – в русле дарвиновского «выживания сильнейших» – противоречила заявленным либерально-демократическим принципам и «общественному договору», однако это мало беспокоило тогдашних уругвайских либералов и англофилов.

Засилье этих деятелей в политической истории Уругвая в XIX в. было возможно тогда, когда государство находилось в состоянии слабости, анархии, развала, полной зависимости от британских «спонсоров», когда политический процесс был подмят авторитаризмом, и общество находилось в состоянии разброда. Персонализм и насилие торжествовали над законами и демократическими институтами, а право сильнейшего господствовало над идеей представительного правления.

На первых порах судьба благоволила Хуану Антонио Лавальехе (1784–1853), выходцу из семьи небогатого помещика. С началом войны за независимость он вступил в армию Х. Артигаса и вскоре стал одним из командиров. После захвата Восточной провинции португальскими войсками перебрался в Буэнос-Айрес. В апреле 1825 г. именно Лавальеха был вдохновителем и организатором похода Тридцати Трех героев.

Под его руководством войска патриотов нанесли поражение бразильским войскам в битве при Саранди. Затем он был главнокомандующим войсками Восточной провинции и губернатором (фактически получив диктаторские полномочия). В конце 1827 г. он распустил Конгресс и сместил Х. Суареса с поста губернатора. Он мотивировал свои действия «идейными соображениями»: защитой принципов федерализма в противовес унитаризму властей Монтевидео. В 1828 г., в соответствии с условиями мирного договора, Лавальеха был вынужден уступить пост губернатора генералу Х. Рондо.

В 1830 г. состоялись первые официальные выборы президента Уругвая, и Лавальеха потерпел поражение от Ф. Риверы. Но в последующие годы он активно боролся за власть на стороне М. Орибе.

Хуан Антонио Лавальеха (1784–1853), уругвайский генерал и политик

Их главный антагонист Хосе Фруктуосо Ривера-и-Тоскана (1784–1854) стал основателем одной из двух ведущих политических партий страны (Колорадо) и первым президентом Уругвая.

Биография Риверы типична для латиноамериканских каудильо той эпохи. Родился в семье крупного землевладельца. Выступал против торговых ограничений, установленных метрополией, и это стало побудительным мотивом для вступления в освободительную борьбу под руководством Х. Артигаса. Он участвовал во всех крупных сражениях и вырос до командующего основными силами артигистов во время вторжения португальцев.

Несмотря на то что Артигас всегда благоволил «дону Фрутосу» и отдал под его командование свои самые лучшие войска, тот довольно часто допускал просчеты и терпел поражения от португальцев. После серии неудач усилилось дезертирство офицеров, а затем и сам Ривера предал своего вождя, перейдя на сторону португальцев.

До провозглашения независимости Бразильской империи Ривера служил в португальской армии, затем вслед за своим покровителем К.Ф. Лекором перешел на сторону Бразилии. Части португальцев засели в Восточной провинции, и Ривера участвовал в боях за освобождение Сисплатинской провинции от португальцев. Долгое время он не присоединялся к патриотам, желавшим освобождения от оккупантов, отвечая им: «За всю свою историю Восточная провинция никогда не была более несчастной, нежели во времена независимости»[156].

В 1823 г., когда войска Лекора вошли в Монтевидео, Сисплатинскую провинцию присоединили к Бразильской империи, а Ривере даровали титул «барона де Такуарембо» и назначили одним из командующих войсками[157].

Во времена бразильского господства оккупанты вовсю занимались мародерством, и использовали на мясозаготовках (saladeros) рабский труд, в результате чего резко снизилось число свободных скотоводов-ранчерос и гаучо, обезлюдели сельские районы.

Когда «Тридцать три героя» собрались на территории Уругвая в апреле 1825 г. и начали освободительный поход, согласно официальной историографической легенде, 29 апреля Лавальеха и Ривера встретились на ранчо неподалеку от селения Монсон и там братски обнялись и заключили союз в борьбе против бразильцев[158]. Но генерал Х. Брито дель Пино в «Дневниках бразильской войны» описывает этот эпизод несколько иначе. Ривера, в подчинении которого находилось 70 солдат бразильской армии, наткнулся на засаду неподалеку от Монсона. Его отряд разбежался, а сам он попал в плен. И перед лицом неминуемой гибели, когда его вели на расстрел, обратился к Лавальехе с мольбой: «Друг мой, неужели ты позволишь меня убить?!»[159].

И Лавальеха помиловал его, тем более, что присоединение к нему Риверы (а затем и тысяч его сторонников) означало создание решающего перевеса в борьбе за освобождение провинции. И уже 25 августа в местечке Флорида («Флоридский конгресс») была провозглашена Декларация независимости Восточной провинции, согласно которой она «присоединялась к другим аргентинским провинциям, будучи изначально их неотъемлемой частью»[160].

В битве при Саранди в октябре 1825 г. совместные силы Лавальехи и Риверы добились победы над бразильцами, и их дальнейшие успехи создали волну энтузиазма в Буэнос-Айресе, приведшую к официальному присоединению Восточной провинции к «Объединенным провинциям Ла-Платы»[161]. На этой волне к власти в Буэнос-Айресе пришел Б. Ривадавия, целью которого стала победа в войне с Бразилией.

Однако в 1826 г. военная кампания шла не так успешно, как вначале, и во многом из-за особой позиции, которую занял Ривера. После того, как он отказался преследовать бразильские отряды под предводительством полковника Б. М. Рибейру, Лавальеха отдал приказ об аресте Риверы по подозрению в измене. Однако Ривера сбежал по пути в Буэнос-Айрес и нашел убежище у губернатора провинции Санта Фе Э. Лопеса[162]. После двухлетнего перерыва он вновь стал участвовать в борьбе, возглавив части, воевавшие за освобождение провинции Мисьонес[163].

Понятия о субординации были чужды Ривере, и он не выполнил приказ командующего Лавальехи о продвижении в провинцию Энтре Риос, и вошел в Восточную провинцию. Лавальеха приказал своему заместителю М. Орибе преследовать Риверу, однако тот ускользнул на север региона. Собрав четыре сотни солдат, он в апреле 1828 г. вторгся в провинцию Мисьонес и захватил ее. Затем, после подписания перемирия между Аргентиной и Бразилией и договора о независимости Уругвая, перебрался на родину.

По возвращении в Уругвай Ривера получил пост главнокомандующего уругвайской армии. К тому времени политическая звезда Лавальехи закатилась после серии неудачных сражений, резкой критики его деятельности на посту губернатора Восточной провинции, ухода в отставку, а также неудачного государственного переворота в конце 1827 г.[164]

Ривера же заручился поддержкой глав регионов, а также политической элиты Монтевидео (большинство которой, как и Ривера, были в свое время сторонниками бразильского генерала Лекора, а затем стали такими же ревностными «друзьями» новых английских господ). И на президентских выборах в октябре 1830 г. одержал убедительную победу над Лавальехой, став первым президентом независимого Уругвая.

С самого начала своего правления Ривера столкнулся с тремя главными проблемами: неэффективностью и недееспособностью политических структур; отсутствием четкой демаркации на границе с Бразилией и Аргентиной; наличием огромного государственного долга. Ривера не был государственным или политическим деятелем – его сила (как и у его соперников – каудильо) заключалась в авторитете среди своих сторонников, личном богатстве и мощи преданных ему войск. Поэтому он редко выезжал из своей сельской резиденции, оставив многочисленные проблемы формирования политических институтов новообразованного государства группе экспертов-англофилов («los doctores»), во главе с Л. Обесом. В нее входили Н. Эррера, Х. Альварес, Х. А. Хельи, С. Васкес и Х. Эльяури. Они пытались организовать политическую структуру страны с помощью законов и декретов, однако это оказалось невозможным без наличия крепкой политической власти[165].

В результате политическая жизнь представляла собой анархию, внутри которой министры правительства Риверы выполняли волю олигархов, британских «спонсоров» и принимали решения, направленные на личное обогащение. Единственное, что их интересовало (по требованию англичан) – четкое функционирование торгового порта Монтевидео (они даже вложили довольно значительные бюджетные средства в его реконструкцию). Также была произведена первая денежная эмиссия, казна пополнялась за счет беспрецедентной распродажи земель. А из казны деньги перекочевывали в карманы коррумпированных чиновников.

Практические все бунты, восстания и «революции», которые раздирали страну, инициировались и поддерживались из-за рубежа – прежде всего англичанами, но участниками интриг и конфликтов были также Аргентина, и Бразилия. Их войска также не стеснялись вторгаться на территорию Уругвая при первом же удобном случае. Так в 1832 г. Лавальеха поднял восстание с помощью бразильцев, и после его подавления бежал в Бразилию. А 1834 г. он же получил помощь у оппонентов Бразилии – аргентинцев, и, соответственно, после бесславного окончания бунта нашел прибежище в Аргентине. Каудильо и их последователи часто устраивали вооруженные стычки и конфликты из-за споров по поводу границ земельных владений, между скваттерами, захватывавшими участки земли и «старыми» владельцами, между «законными» владельцами и теми сторонниками генерала Артигаса, которым были дарованы участки, конфискованные у прежних владельцев и т. д.

«Ученые мужи» (doctores), привлеченные для составления Конституции 1830 г., не проводили никаких водоразделов между политическими партиями. Более того, согласно европейским идеологическим меркам XVIII – начала XIX в. существование политических партий противоречило интересам государства. Для таких авторов как Болингброк, Руссо или Мэдисон само слово «партия» означало раскол, партикуляризм, эгоизм, доминирование страстей над разумом.

При составлении Конституции, «эксперты» исходили из предпосылки мирной интеграции народа, гражданского мира, «общественного договора» и игнорировали жестокую реальность в угоду либеральным принципам европейского Просвещения. Поэтому они, как писал Ф. Бауса, создали изначальный конфликт между «иллюзиями Конституции 1830 г. и динамичной реальностью политической жизни той эпохи».

В частности, из рассмотрения вычеркивался важнейший элемент в Латинской Америке – каудильизм. Интеллектуальные круги спорадически присоединялись к каудильо либо уходили от них в зависимости от политической и военной конъюнктуры. Но в этой жестокой игре на задний план уходили политические права граждан, социальный мир и сама идеологическая борьба. В итоге «доктора» приходили к горькому выводу о том, что был прав Сармьенто, который клеймил варварство в противовес цивилизации. В приложении к тогдашнему Уругваю это означало, что путь к развитому либеральному государству лежал через уничтожение всех видов «варварства», а затем и самого феномена каудильизма.

Либералы против «варварства»

Общим местом для всех работ, посвященных либерализму XIX в., является подчеркивание его умеренности и «респектабельности». Даже идейный противник либералов, известный социолог И. Валлерстайн, в одной из своих центральных работ пишет: «Либерализм, по сути своей, всегда оставался доктриной центристов. Его сторонники были уверены в собственной сдержанности, мудрости и гуманности. Они выступали одновременно и против архаического прошлого с несправедливостью его привилегий (которое, по их мнению, олицетворяла собой идеология консерватизма), и против безрассудного уравнительства, не имевшего оправдания ни в добродетели, ни в заслугах (которое, как они считали, было представлено социалистической / радикальной идеологией)». «Либералы всегда заявляли, – продолжает он, – что либеральное государство – реформистское, строго придерживающееся законности и в известной степени допускающее свободу личности – является единственным типом государства, которое может быть гарантом свободы; они всегда заявляли, что только либеральное государство может гарантировать порядок без репрессий»[166].

Премьер-министр Англии Б. Дизраэли (представитель английских либералов – партии тори) писал: «У того, кто в шестнадцать лет не был либералом, нет сердца; у того, кто не стал консерватором к шестидесяти, нет головы».

В целом подобный облик «мягкотелого» и «добросердечного» либерала поддерживался повсеместно. Даже в России, где все без исключения классики – от А. С. Пушкина до Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого и А. П. Чехова – яростно критиковали либералов, их главный удар наносился по космополитизму либералов, их неприятию российских традиционных ценностей, ориентацией на Европу. Например, у Пушкина:

«Ты просвещением свой разум осветил,

Ты правды лик увидел,

И нежно чуждые народы возлюбил,

И мудро свой возненавидел».

Достоевский также критиковал либералов прежде всего за отчуждение от России: «Либерализм не есть грех; это необходимая составная часть всего целого, которое без него распадется или замертвеет; либерализм имеет такое же право существовать, как и самый благонравный консерватизм; но я на русский либерализм нападаю, и опять-таки повторяю, что за то, собственно, и нападаю на него, что русский либерал не есть русский либерал, а есть не русский либерал. Дайте мне русского либерала, и я его сейчас же при вас поцелую…».

Да и в человеческом плане либералы в русской литературе вполне вызывают симпатию. Вот например, Степан Трофимович Верховенский – типичный русский либерал в романе «Бесы». При всей иронии автора по отношению к нему, этот персонаж (благодаря стремлению к респектабельности, «широте взглядов», склонности к компромиссам) вполне вызывает сочувствие у читателя – в противовес «бесам» (Ставрогину, Петру Верховенскому, Шигалеву), и его смерть в финале воспринимается трагически.

Примерно такой же облик либерала рисует Толстой. Для Стивы Облонского из «Анны Карениной» либерализм был неотъемлемой частью его принадлежности к «избранному» обществу: «Либеральное направление сделалось привычкой Степана Аркадьича, и он любил свою газету, как сигару после обеда, за легкий туман, который она производила в его голове».

«Сторонники прогресса, цивилизации, политических свобод, всеобщего избирательного права, создания функциональной системы представительной демократии – идеалов, которые они во многом воплотили в благополучной Европе». Так относились к либералам в XIX в. (а многие продолжают относиться и в XXI-м).

Находясь под полным идеологическим влиянием этого направления, многие лучшие умы в Латинской Америке пытались копировать этот образец в своих странах. Но почему-то происходили странные «сбои».

Вот например, приверженец европейского либерализма, первый президент Уругвая Фруктуосо Ривера. В одной из энциклопедий о нем говорится следующим образом: «Фруктуосо Ривера был президентом Уругвая трижды: в 1830–1834, 1838–1843 и 1853–1854 гг. В Уругвае широко оценивается его деятельность в сфере военной политики, однако многие действия президента, как, например, геноцид индейцев Чарруа в 1831 г., считаются абсурдными и безрассудными». Такими же «абсурдными и безрассудными» выглядят многие другие действия либеральных уругвайских лидеров, например, уничтожение гаучо в 70-х годах XIX в.

Документы и материалы эпохи показывают, что уругвайские либералы совершали эти кровавые преступления отнюдь не в состоянии некоего «помутнения разума». Они руководствовались именно принципиальными, центральными идеями европейского либерализма!

Как и в других молодых государствах Латинской Америки, в Уругвае большой популярностью пользовались идеи либерализма и прогресса (тем более, что их проталкивали всемогущие и «цивилизованные» англичане). Либералы группировались вокруг власти, требуя проведения «прогрессивных реформ». А прогресс в их понимании был связан с европейской цивилизацией, которую противопоставляли «варварству» пампы, индейцев и гаучо. В Уругвае, как нигде на континенте, были популярны взгляды Д. Ф. Сармьенто, который считал, что только уничтожив «человека-зверя» (к которым он относил индейцев и гаучо)[167], можно построить «светлое будущее» на фундаменте свободного рынка, правового государства и идеологии либерализма (разумеется, в ее британской интерпретации).

И, как это проиходило (и происходит) с либералами почти всегда, «сладкие идеалы» при их воплощении в жизнь обернулись чудовищной социальной катастрофой. Президент Ф. Ривера дословно понял идею ликвидации «дикости» и уничтожил поголовно (!) всех коренных обитателей пампы – индейцев-чарруа.

Эта страшная резня произошла 11 апреля 1831 г. у ручья Сальсипуэдес (дословно «убеги, если сможешь» – верх циничного издевательства со стороны тех, кто планировал эту акцию). Племянник президента Бернабе Ривера назначил встречу с племенем, передав индейцам письмо президента, в котором было сказано, что правительство призывает их участвовать в защите страны. Вожди доверяли Ривере, и когда, ничего не подозревая, подошли к месту встречи, из засады выскочили солдаты и устроили бойню, уничтожив без разбора всех мужчин, женщин и детей. Лишь немногие смогли убежать, но и их вырезали через четыре месяца в местечке Матаохо, на северо-западе Уругвая. Оставили лишь четырех человек – знахаря, воина и молодую пару, которых в 1833 г. привезли в Париж и показывали образованной публике в зоопарках как диковинных «зверо-людей». Через некоторое время, не вынеся чудовищных условий, они все умерли (включая младенца, которого родила молодая женщина)[168].

Этот геноцид был, пожалуй, единственной акцией, которую первый президент страны выполнил на 100 %…

Изображение индейцев как «варварских племен» характерно для первого уругвайского либерального историка – Хуана Мануэля де ля Сота, опубликовавшего свою книгу в 1841 г.[169] Де Сота повторяет легенду испанских хронистов о том, что индейцы в 1516 г. съели первооткрывателя региона Хуана Диаса де Солиса[170]. Что с тех пор они мало изменились и остаются «дикими и жестокими варварами»[171]. А местные племена чарруа, по его мнению, вообще можно назвать «спартанцами среди всех американских индейцев, которые живут в условиях варварства и занимаются людоедством»[172]. Он пишет, что индейцы были «устранены» с территории страны первым президентом Риверой, однако стыдливо умалчивает о том, как это было сделано.

Презрительное отношение к коренному населению страны и замалчивание геноцида по отношению к нему стало характерным и для других уругвайских либералов XIX века. Ф. Бауса, например, доходит до того, что объявляет индейцев «неполноценной расой», которая застряла в своем развитии на этапе неолита. Они не способны вписаться в общество, построенное по западному образцу, и обречены на вымирание. «Будучи нашими современниками, они остались в историческом прошлом человечества»[173].

Один из первых уругвайских археологов, занимавшихся раскопками индейских курганов, Хосе Фигейра, также присоединяется к оценкам Баусы. Он считает, что у индейцев чарруа не было законов, религии – только «смутные понятия о чем-то сверхъестественном»[174] Они «безнадежно отстали от цивилизации», поэтому их образ жизни мало изменился за века испанской колонизации. Для предотвращения преступлений, совершаемых индейцами, «надо было их уничтожить»[175]. Здесь автор впервые после целой эпохи замалчивания, называет почти все своими собственными именами. У Фигейры даже нет особого отличия чарруа (как «особо опасных») от других племен, населявших бассейн р. Ла-Плата. Все они представители «отсталой, варварской цивилизации»[176], чьи мыслительные способности находятся на стадии инфантилизма[177]. В конце исследования Фигейра признается, что его взгляды сформировались под влиянием идей Г. Спенсера.

Даже открытие сооружения из камня (завезенного в пампу за сотни километров из горной местности) искусственного происхождения («Дворец Поронгос»), которое совершил в Уругвае аргентинский археолог и археолог Флорентино Амегино, который в 1877 г. опубликовал 650-страничное исследование «Древние поселения на р. Ла Плате»[178] и находки проживавшего в Уругвае итальянского ученого Хсола (он, кстати, открыл признаки этой развитой цивилизации – помимо огромной пещеры искусственного происхождения, отесанные каменные шары как оригинальное индейское метательное оружие – болеадорас)[179], – не разубедили либералов в крайне низком уровне индейской цивилизации.

Вторым многочисленным слоем населения, «препятствующим прогрессу и цивилизации» были объявлены гаучо (субэтническая группа в Уругвае, Аргентине и Бразилии, образовавшаяся от смешанных браков между испанцами и индейцами). Этническую чистку на этот раз произвел «светоч либерализма и модернизации» (по мнению большинства уругвайских историков) президент Лоренсо Латорре (1876–1880 гг.).

Известный уругвайский историк Роберто Арес Понс пишет: «В том же 1876 г., когда к власти пришел полковник Латорре, на выставку в Монтевидео прибыл пробный экземпляр «Le Frigorifique» – холодильной установки, которая в корне изменила экономику страны. Велась непримиримая борьба с “варварством” в лице гаучо. Огромные участки земли обносились колючей проволокой, был введен запрет на “ничейный” скот, который позволял существовать гаучо. Их самих стали жестоко преследовать как “бездельников”, “бродяг” и “преступников”. Для ликвидации этого традиционного слоя применялись методы чудовищной жестокости, включая физическое уничтожение»[180].

О чрезвычайном садизме и беспощадности, с которой проводилось уничтожение этого слоя населения (и которой не могут найти объяснение либеральные историки), говорится практически во всех исследованиях, касающихся этого периода[181].

Таким образом, либералы в Уругвае, действовавшие в полном соответствии с идеологемами, почерпнутыми из самых авторитетных европейских источников, продемонстрировали себя сторонниками «окончательного решения» в отношении «диких» слоев уругвайского населения. Безжалостная ликвидация индейцев чарруа и гаучо свидетельствует о том, что либерализм отнюдь не являлся (и не является) идеологией социального мира, компромисса и «порядка без репрессий».

Могут возразить, что это были «ошибки», допущенные в отдельно взятой стране (в крайнем случае – на «отдельно взятом» латиноамериканском континенте, где было множество сходных событий и сходных стереотипов поведения либералов).

Будут указывать на «основополагающие различия» между становлением демократии и либерализма в Европе и Латинской Америки. Так, например, основываясь на европейском опыте, появление либеральной демократии всеми исследователями связывается с индустриальным прогрессом и соответствующим ростом и укреплением класса буржуазии. Такие далекие по времени друг от друга ученые, как Карл Маркс и И. Валлерстайн, пишут, что главным «ингредиентом», необходимым для либеральной демократии является существование «энергичного и независимого класса городской буржуазии».

Однако либерализм появился задолго до создания «энергичного и независимого». Более того, этого «энергичного и независимого» не было бы в Европе без массового уничтожения, покорения и кровавой эксплуатации «дикарей» в колониях европейских стран – вполне в русле либеральной идеологии. Без массового уничтожения либералами индейцев в Северной Америке, без рабовладения в «самой свободной и демократической стране мира».

«Колорадо» и «Бланко»

В первые десятилетия независимости политические баталии еще не проходили по линии идеологических разделов. И «орибисты» и «риверисты» в равной степени были приверженцами либерализма. Однако их вражда была обусловлена не только борьбой за личную власть, но и жерновами внешнеполитических и внешнеэкономических обстоятельств – противоборством Бразилии, Аргентины и прежде всего, интересами Британии.

На вторых президентских выборах победил Мануэль Сеферино Орибе-и-Виана (1792–1857) – также одно из главных действующих лиц в политической жизни того периода. Парадоксально, но Ривера сам выдвинул кандидатуру Орибе в качестве своего преемника на выборах, которые состоялись в марте 1835 г.

Мануэль Орибе, президент Уругвая (1835–1838)

Сын капитана Франциско Орибе и Марии Франциски Виана, (чья родословная шла от первого губернатора Монтевидео, Хосе Хоакина де Виана), Мануэль, как и другие каудильо, в самом начале Войны за независимость добровольно поступил на службу в ряды патриотов-артигистов.

Его боевое крещение состоялось в конце 1812 г., во время второй осады Монтевидео. В 1816 г. он принимал участие в сопротивлении вторжению бразильских войск на территорию Уругвая. В конце 1817 г., когда Монтевидео уже оказался в руках бразильцев, Орибе бежал в Буэнос-Айрес вместе с частями добровольцев и артиллерийским дивизионом. Дезертирство из армии (вызванное как успехами бразильцев, так и недовольством назначением Ф. Риверы командующим армией) привело к непримиримой вражде двух лидеров.

Затем, как и другие каудильо, он был одним из организаторов экспедиции «тридцати трех героев», участвовал во всех перипетиях политической борьбы, а после прихода Риверы к власти обосновался в созданном им же городке Дурасно («персик») в центральной части страны. Он плел интриги против первого президента, но не присоединился открыто к восстаниям Лавальехи 1832 и 1834 гг.[182]

Президентство Орибе по внешним признакам мало чем отличалось от Риверы – те же воинственность, постоянные вооруженные конфликты, отсутствие политической воли, размытость границ с соседями, интриги (на сей раз со стороны экс-президента Риверы). Единственный итог состоял в более четком противопоставлении двух враждующих политических группировок. И эта линия противостояния прямо затрагивала интересы англичан, так как Орибе представлял крупных землевладельцев и скотоводов сельскохозяйственных районов страны, а Ривера – торговцев и «портовиков» Монтевидео и Колонии-дель-Сакраменто, тесно связанных с Британией.

В июле 1836 г. Ф. Ривера, недовольный результатами расследования финансовых злоупотреблений, допущенных им на посту президента, а также лишением его звания главнокомандующего вооруженными силами, собрал своих сторонников и начал вооруженную борьбу. К М. Орибе присоединился Лавальеха, вернувшийся на родину после двухлетнего пребывания в Аргентине. Правительственные войска одержали победу над частями Риверы в битве при Карпинтерии в сентябре 1836 г. Там впервые солдаты и кавалеристы войск Орибе, для того чтобы отличать «своих» от «чужих», использовали белые повязки на шляпах с надписью «Защитники законов» («Defensores de las Leyes»). Сторонники Риверы повязали красные ленты. С той поры в Уругвае началось разделение политических оппонентов на “Бланко” («белых») или Национальную партию (так она стала называться с 1872 г.), постепенно дрейфовавшую в сторону консерватизма, и “Колорадо” («красных» или «цветных» – так как помимо красного цвета уругвайские либералы использовали и голубой)[183].

«Великая война» и британская интервенция на Ла-Плате

Для британского поколения Каннинга Южная Америка была континентом сказочно богатых ресурсов, которые английскому «предпринимательскому гению» стоило только освободить от испанского ига, чтобы использовать в свою пользу. Поначалу события в бассейне р. Ла-Плата, казалось, подтверждали этот оптимизм. Сами южноамериканцы объявили о своем отделении от Испании и соперничали друг с другом за британскую торговлю, займы и защиту от других европейских держав.

Создание нового государства стало одновременно триумфом и квинтэссенцией британской «неформальной империи». Десятилетия, последовавшие за обретением Уругваем независимости, показали, что планы Понсонби (и его шефа Каннинга) были слишком оптимистичными. Независимость оказалась недостаточной гарантией экономической интеграции региона с Британией и прочности «неформальной империи» перед лицом внутренних конфликтов и конкуренции со стороны других империалистических хищников – как европейских держав, так и США.

Правящие круги Британии постоянно сетовали на «неспособность торговых элит Буэнос-Айреса и Монтевидео навязать свои приоритеты в хаосе внутренних конфликтов и войн», что представляло собой, с их точки зрения, значительное препятствие для дальнейшей экономической экспансии. Но на самом деле «контролируемый хаос» играл на руку именно британцам, а главная опасность в их глазах состояла в росте националистических элементов среди местных олигархов и предпринимателей.

Лидером противников британской (и в целом европейской) ориентации в регионе стал богатый аргентинский латифундист и каудильо Хуан Мануэль де Росас, который в течение 23 лет (1829–1852) был генерал-капитаном (губернатором) Буэнос-Айреса и главой аргентинской конфедерации. Его приверженцы протестовали против монополизации итогов Войны за независимость торговцами прибрежных портов и их британскими «спонсорами», предлагая перейти на самодостаточное развитие в рамках так называемой «американской системы» вместо экономической зависимости и беспомощной имитации европейских моделей.

Росас сплотил вокруг себя ранчерос, гаучо, ремесленников и предпринимателей находящихся в постоянном кризисе внутренних районов, низшие и средние слои в столице Аргентины, а также консервативных и католических противников британского гегемонизма. К 1840 г. эта коалиция вынудила многих представителей англофильских кругов Буэнос-Айреса уехать в изгнание в Монтевидео, препятствовала получению британцами эксклюзивных выгод от торговли и свободному доступу во внутренние районы страны, ратовала за повышение импортных тарифов. У Росаса появилось немало сторонников в Уругвае, и это представляло прямую угрозу позициям англичан в их главном бастионе на Ла-Плате.

Политическая нестабильность в Уругвае, на фоне усиливающихся дебатов о целесообразности поощрения британских торгово-экономических интересов, свидетельствовала о сходных в Аргентиной процессах внутри уругвайской землевладельческо-скотоводческой элиты, и рост напряженности усугублялся волнениями среди безземельных гаучо внутренних сельскохозяйственных районов, а также низших и средних слоев европейских иммигрантов, сконцентрированных в столице[184].

Слабость уругвайских англофилов и коллаборационистов перед лицом растущего национализма проявилась в отказе правительства в 1834 г. от заключения торгового договора, предложенного Англией, и приходе в следующем году к власти деятелей, которые стремились заключить союз с Росасом и проводить в жизнь в Уругвае подобную же антибританскую политику в интересах национального (прежде всего сельскохозяйственного) капитала.

К 1841 году Росас и его уругвайские союзники Орибе и Лавальеха перешли в наступление, и сторонники британского влияния проигрывали на всех фронтах. Торговля с Англией резко сократилась, долги не выплачивались, и ситуация усугублялась резким ухудшением экономической конъюнктуры в самом Альбионе. Там, как и повсюду в Европе, наступили «голодные сороковые» – время кризиса, сокращения производств, ориентированных на экспорт, роста социальных и политических волнений.

Британские производители и торговцы рассчитывали выйти из кризиса за счет роста поставок на емкий рынок Латинской Америки, используя для этого надежные перевалочные пункты в Монтевидео и Буэнос-Айресе, а также завоеванные в предыдущие десятилетия эксклюзивные права по речному судоходству в акватории Ла-Платы.

Сам Палмерстон провозгласил, что английское правительство берет на себя ответственность за обеспечение надежности и безопасности речных путей к обширным потенциальным рынкам в Латинской Америке, и обратил внимание на Ла-Плату как на одну из главных транспортных артерий, «которая обязана обслуживать интересы британской коммерции»[185].

Хотя британская торговля с Уругваем в 1830-е гг. постоянно расширялась, она была гораздо скромнее милленаристских ожиданий промышленников Манчестера. Это было связано прежде всего с низкой платежеспособностью местного населения и небольшими доходами от местного экспорта, но британские торговцы обвиняли во всем националистически настроенных вождей (типа Росаса и Орибе), которые препятствовали экспансии англичан во внутренние районы Ла-Платы и созданию инфраструктуры, наиболее благоприятной для их бизнеса[186].

И это отношение не ограничивалось только средой коммерсантов и промышленников. В меморандуме Министерства иностранных дел Великобритании бассейн Ла-Платы был объявлен «страной, которая по своим масштабам может потреблять большую часть того, что производит Великобритания, даже с учетом стремительно растущей мощи наших паровых двигателей»[187].

Данный документ был отражением тогдашнего «состояния умов» в британском обществе, которое было пронизано мифами о «великом парагвайском рынке» (выход туда по Ла-Плате должно было обеспечить господство англичан в Уругвае) – блаженном видении кишащего населения внутренних районов Южной Америки, которому только «самостийный деспотизм» Росаса и его сторонников мешает стать обширным рынком и источником дешевого сырья для станков и рабочей силы промышленных предприятий Британии[188]. (В те времена ошибочно считалось, что население Парагвая превышало совокупную численность жителей Уругвая и Аргентины)[189].

На пороге 1842 г. в специальном меморандуме Министерства иностранных дел, посвященном Британской торговой политике говорилось о необходимости «вмешательства в защиту свободной торговли и судоходства в целях самосохранения империи». При этом утверждалось: «Самосохранение (self-preservation) Великобритании никоим образом не может состоять лишь в поддержании политической мощи (в примитивном понимании этого термина), поскольку торговые и коммерческие интересы Великобритании настолько переплетены с ее политическим могуществом, что для сохранения одного жизненно необходимо поддерживать другое»[190]. Трудно найти более ясное и лаконичное определение британского «империализма свободной торговли».

Под растущим давлением британских банкиров и коммерсантов, требующих решительных действий в защиту уругвайских «друзей» (коллаборационистов) и снятия всех ограничений для свободного судоходства по внутренним водным путям Ла-Платы, министр иностранных дел лорд Джордж Гамильтон-Гордон, граф Абердин (возглавлявший Форин-офис в 1841–1846 гг.) развязал интервенцию, уверенный в том, что для подавления антибританских настроений будет достаточно демонстрации мощи английского флота. Главной целью стало устранение с политической арены главного «смутьяна», сторонника национального пути развития стран региона М. Росаса[191].

Политика Абердина, направленная на сколачивание союза с Францией (кульминацией которого стала Крымская война 1853–1856 гг. против России) стала главной причиной организации «совместной гуманитарной операции»[192]. Между союзниками возникали и трения, однако до середины XIX в. британские позиции в регионе были непререкаемы и незыблемы. Например, к концу 30-х гг., когда на Ла-Плате оживилась торговая политика Франции, лорд Генри Дж. Палмерстон (возглавлявший Форин-офис с небольшими перерывами в 1830–1851 гг.), усмотрел в этом «попытку превращения Уругвая во французский протекторат, а бассейна реки Ла-Плата во французскую сферу влияния». Он направил в Париж грозное предупреждение о том, что «вмешательство в дела региона со стороны французских агентов и представителей неизбежно приведет к соответствующему вмешательству в противоположную сторону и вызовет столкновение между Францией и другими европейскими державами» (естественно подразумевая Британию)[193]. В Париже сразу же поняли «намек» и быстро свернули деятельность своих торговцев и предпринимателей в этом регионе.

Главную роль в подрыве позиций Росаса должен был сыграть Уругвай. Гражданская война, разразившаяся там между сторонниками Риверы и Орибе, была искусно перенесена в Аргентину.

В июле 1836 г. Ривера попытался поднять вооруженное восстание против законно избранного президента Орибе, однако в сентябре оно было подавлено, и Ривера сбежал в Бразилию. Оттуда устраивал вооруженные вылазки против Орибе. После серии поражений, его отряды совместно с бразильскими войсками вторглись на территорию Уругвая и одержали победу над силами законно избранного президента 15 июня 1838 г. в битве при Пальмаре.

Этот исход был предопределен отсутствием помощи правительству Уругвая со стороны Аргентины, на которую весьма рассчитывал Орибе. А поддержка не могла быть оказана, поскольку порт Буэнос-Айреса был заблокирован в то время французским флотом, выступившими против аргентинского диктатора М. де Росаса. В этом тугом узле противоречий президент М. Орибе, войска которого оказались зажатыми между риверистско-бразильской армией на суше и французским флотом на море, сложил с себя полномочия в октябре 1838 г. и перебрался в Аргентину, где был принят Росасом как законный президент Уругвая[194].

Ривера путем закулисных интриг обеспечил себе большинство в Национальной Ассамблее, и вновь занял пост президента.

А в октябре 1840 г. англичане, недовольные повышенной активностью французов на Ла-Плате, заключили с ними договор, согласно которому французский флот прекращал блокаду Буэнос-Айреса. Верные своей тактике, давшей «блестящие результаты» при создании Уругвая, британцы желали втянуть Росаса в долгосрочную войну с соседями, измотать его силы и нанести поражение руками самих же латиноамериканцев.

Поэтому снятию блокады предшествовало объявление войны Аргентине со стороны Риверы в 1839 г. и развязывание гражданской войны в Аргентине между унитаристами (Х. Лавалье), поддержанными Риверой, и силами Росаса.

Пользуясь снятием блокады с Буэнос-Айреса силы Росаса, возглавляемые уругвайским экс-президентом Орибе, нанесли в 1840–1841 гг. ряд поражений аргентинским унитаристам из Северной коалиции (куда входили Тукуман, Сальта, Ла Рьоха, Катамарка и Жужуй). Уругвайские Колорадо во главе с Риверой в тот период поддерживали унитаристов и называли Орибе не иначе как «убийцей» и «головорезом» (как и его покровителя Росаса). Однако стоит отметить, что сами они не в меньшей степени были отмечены кровавыми преступлениями.

Битва при Арройо-Гранде 6 декабря 1842 г.

Битва при Арройо-Гранде 6 декабря 1842 г. до сих пор считается самым кровопролитным сражением в южной части Латинской Америки, (в ней было убито и ранено около 5 тыс. человек). Она стала важным событием, завершавшим первый цикл конфликтов, революций и гражданских войн, продолжавшихся более десяти лет. Войска Росаса, возглавляемые М. Орибой, одержали победу над силами уругвайских Колорадо и аргентинских унитариев. Ривера бежал в Монтевидео. Путь на столицу был открыт, и с 16 февраля началась осада города[195].

Победоносные войска Росаса осаждали бастион англофилов в Монтевидео, и «смута» на Ла-Плате стала для Лондона самой приоритетной после победы в 1842 г. в первой опиумной войне в Китае, (обеспечившей тогдашним английским наркодилерам гигантские доходы от продажи китайцам опиума).

Подход сил Росаса – Орибе к столице Уругвая знаменовал собой начало «Великой Войны» (Guerra Grande), которая продолжалась почти десять лет. Ее события концентрировались вокруг осады Монтевидео, продолжавшейся девять лет. Александр Дюма в романе, посвященном «Великой осаде» назвал город «новой Троей»[196], хотя город пострадал в сравнительно небольшой степени.

Анализируя причины «Великой войны», большинство исследователей считают, что именно интриги Британии (вовлекшей в войну Францию) превратили внутренний конфликт в международный. В итоге в войне участвовали противоборствующие в Уругвае политические группировки Колорадо и Бланко, Бразилия, Аргентинская конфедерация, Британия и Франция.

С разгромом армии Риверы при Арройо-Гранде существовала реальная угроза падения Монтевидео. Однако осада города длилась девять лет. Столицу обороняли бывшие рабы, которым была дарована свобода (около 5 тыс. человек), а также эмигранты из Буэнос-Айреса – противники Росаса. Большую роль сыграли также французские, испанские, баскские и итальянские легионеры во главе со знаменитым революционером Джузеппе Гарибальди. Приезд либерального «интернационала», как и шумная кампания в европейской прессе в защиту Риверы и Колорадо, во многом были вызваны романтическим ореолом, созданным средствами массовой информации вокруг «маленькой либеральной страны», зажатой в тиски двумя «авторитарными гигантами» (Бразильской империей и диктатурой Росаса в Аргентине). Во времена Священного Союза и подавления революционных выступлений в Европе, европейские либералы нашли отдушину в поддержке «собратьев» на другом конце света. Тем более, что Ривера, как и его сторонники из партии Колорадо, не скрывали своих либеральных, пробританских симпатий[197].

Итальянский революционер обосновался в Монтевидео в 1841 г. после долгой борьбы в Бразилии и участии в восстании «фаррапос» («оборванцев») в Риу-Гранди-ду-Сул (1835–1845 гг.). Познакомившись в Бразилии с Аной Рибейру-да-Силва («Анитой») Гарибальди перебрался в Уругвай. Там он женился, и у четы появилось четверо детей. Гарибальди занимался торговлей и преподавал в школе. Однако он быстро бросил мирные занятия и включился в борьбу, когда Бланко подошли к Монтевидео. В 1842 г. известный революционер стал командовать уругвайской флотилией и сформировал итальянский легион для защиты города. Его борьба продолжалась до 1848 г., когда в ходе европейской революции изменилась ситуация в Италии, и Гарибальди отправился на родину[198].

Несмотря на усилия защитников Монтевидео, вряд ли удалось бы отстоять его без помощи англичан. Британский военный флот фактически спас город, обеспечив беспрепятственный доступ судам в его порт. И никто не осмелился оспорить это решение. Английские и французские корабли защищали Монтевидео с моря. В то же время в декабре 1845 г. была объявлена морская блокада Буэнос-Айреса[199].

Во время войны в Уругвае было два правительства – Колорадо в Монтевидео (так называемое «правительство обороны») и Бланко в г. Серрито – неподалеку от Монтевидео.

Причиной вмешательства Британии (вновь подтянувшей Францию для создания имиджа «европейской коалиции») в конфликт было желание укрепить доминирующие позиции во внутренней торговле региона, а для этого обеспечить свободную навигацию по рекам Парана и Уругвай, добившись тем самым доступа на внутренние рынки и отодвинув на второй план влияние Буэнос-Айреса. Эти попытки, как считают историки, не привели к желаемым результатам[200].

Вначале британцы, как всегда, предложили свое посредничество в урегулировании конфликта, но латиноамериканцы уже хорошо знали цену этой «благотворительности», поэтому инициатива Лондона потерпела неудачу. На следующем этапе она уже была преобразовано в блокаду Буэнос-Айреса, а затем переросла в неудачную вооруженную интервенцию, сигналом к которой стала попытка конвоировать флотилию британских торговых судов в легендарные порты вверх по Ла-Плате. Главным же достижением англичан стала помощь своим «друзьям» в Монтевидео, которая позволила отстоять столицу страны.

Несмотря на большое значение, придаваемое Ла-Плате (и прежде всего, Уругваю) для создания «неформальной империи» в Латинской Америке, на кону там не стояли глобальные стратегические интересы Британии, и, при всех громких заявлениях и угрозах, британский гегемонизм не требовал в этом регионе постоянного военного присутствия. Более того, за период 1838–1848 гг. правительство Уругвая неоднократно предлагало Англии уступки, равносильные установлению там протектората[201]. Однако все они были отвергнуты, и Палмерстон прямо заявил, что британский протекторат над Уругваем является «затруднительной и ненужной обузой»[202].

Если британские коллаборационисты в Уругвае не смогли упрочить свою власть и обеспечить интересы заокеанских «спонсоров», то Англия не желала углубляться еще дальше в дельту Ла-Платы и брать на себя эту задачу самостоятельно. Палмерстон предпочел признать, что Лондон совершил ошибку, сократить потери, связанные с интервенцией и отступить. Вернувшись на свой пост в Форин-офисе в 1846 г., он быстро положил конец английской интервенции, заключив с Росасом сделку, которая обеспечивала англичанам немалые экономические выгоду. При этом в жертву были принесены уругвайские «друзей» Альбиона[203].

Вывод английских войск и флота означал завершение первой попытки создать «неформальную империю» в бассейне реки Ла-Плата, которая (при огромном обогащении английских банкиров, торговцев и предпринимателей за счет беспошлинной торговли и «ножниц цен» между экспортом и импортом) не принесла все же ожидаемых «сказочных богатств».

Свободное судоходство по внутренним водным путям (по поводу которого англичане вели борьбу с Росасом и его сторонниками в Уругвае) было достигнуто по договору 1853 г., но принесло очередное разочарование, так как притоки реки были почти недоступны для судоходства, а население Парагвая оказалось гораздо меньше и беднее, чем представлялось ранее.

Первоначальная попытка Англии создать неформальную империю в Уругвае продемонстрировала, что Британия не способна принудить местные элиты к сотрудничеству с помощью «мягкой силы», если коллаборационисты слабы или им противостоит достаточно мощная национально ориентированная оппозиция.

К 1849 г. две великие державы решили прекратить войну (они уже начинали готовиться к схватке с Россией). В 1850 г. они отозвали свои флоты, подписав договор, который неожиданно сделал Росаса триумфатором в Аргентине и главным «авторитетом» в Уругвае[204].

Казалось, что со дня на день Монтевидео падет. Но англичане, использовав в качестве тарана своих сторонников среди уругвайцев, аргентинцев и бразильцев, заложили мощную «мину», которая привела к падению Росаса. Против него поднял восстание губернатор провинции Энтре-Риос Хусто Хосе де Уркиса, и участие в боях уругвайского военного контингента и бразильских войск склонило чашу весов в пользу пробританских сил. Повстанцы нанесли поражение Росасу – Орибе в 1851 г., прекратив тем самым конфликт на территории Уругвая и позволив Колорадос установить полный контроль над страной. Орибе капитулировал, и победители сохранили ему жизнь, поставив условие, что он не будет выезжать за пределы своего сельского имения (он умер в 1857 г.)

Покровитель Орибе, глава Аргентины М. Росас потерпел окончательное поражение от Уркисы (которого поддержали войска Бразилии и Уругвая) в 1852 г. в битве при Касеросе, близ Буэнос-Айреса. У некогда всесильного диктатора не осталось иного выхода, как бежать (куда бы вы подумали?) в Англию, которая приложила столько сил для его падения! Огромная собственность Росаса была конфискована, а сам он приговорен в 1861 г. заочно к смертной казни. Но англичане не выдали своего поверженного противника (тем более тот в конце 40-х гг. удовлетворил их условия), и он благополучно дожил в Саутгемптоне до своей кончины в 1877 г.

Падение Росаса стало следствием союза уругвайцев с Бразилией, а не с Англией, и привело не к политической стабильности, а к новому витку гражданской войны. В мае 1851 г. англичане способствовали вовлечению Бразилии в войну на стороне осажденных в Монтевидео англофилов. Бразильцы поддержали уругвайцев финансами и военно-морскими силами. После поражения Росаса осада Монтевидео была снята силами Уркисы, сражавшимися на стороне Колорадо[205].

Уругвайские либералы, выполнявшие волю своих спонсоров из Англии по уничтожению национально ориентированной оппозиции в Аргентине и Уругвае, продемонстрировали не только предательский характер своей политики, стремление отдать страну на откуп Британии (и Бразилии), но и готовность играть роль «агентов влияния» для проталкивания на континенте британских интересов.

Попытки стабилизации. Fusión. Бразильская «суб-империя»

В результате «Великой войны» страна была разорена. И вплоть до 1865 г. практически все ведущие политические деятели проповедовали идею национального единства («fusión»), направленную на то, чтобы отложить в сторону все «цвета и знамена», которые разделяли их в прошлом и заняться восстановлением страны. Эта идея превалировала во время президенства Х. Ф. Хиро (1852–1853), которого свергли в результате военного переворота, осуществленного Венансио Флоресом. Тот решил отменить запрет на возвращение в страну первого президента Риверы, установленный по окончании гражданской войны. И вместо единоличного президентства назначить для управления страной триумвират из себя и бывших непримиримых врагов, Риверы и Лавальехи (оба находились в изгнании). Однако Лавальеха скончался прежде, чем смог вернуться и занять должность. А Ривера, по странному стечению обстоятельств, умер через два месяца после своего главного оппонента в январе 1854 г. в г. Мело на северо-востоке Уругвая. Колорадист Флорес оставался у власти до 1855 г. и после «революции консерваторов» (несогласных с ним представителей той же партии) был отстранен от власти и перебрался в Аргентину.

Идеи «единства» проповедовались также при президентстве Г. Перейры (1856–1860) и Б. Берро (1860–1864). Последний даже создал «правительство единства», чтобы спасти страну от политического коллапса и экономической разрухи. Были уничтожены таможенные пошлины, открыты двери для иностранных инвестиций, началось строительство железных дорог, портовых сооружений и мясоперерабатывающих предприятий, поощрялся экспорт мясопродуктов[206].

Венансио Флорес, президент Уругвая (1854–1855, 1865–1868)

Но в политике и идеологии мало что изменилось. Хиро вынудили выйти в отставку. Перейра испытал на себе шесть попыток государственного переворота, а Берро, последний президент от Национальной партии (Бланко) в XIX в., столкнулся с «революцией» под предводительством колорадиста Венансио Флореса. Гражданская война началась в 1863 г., когда Флорес поднял восстание против Берро. Аргентина и Бразилия сразу же оказали ему вооруженную поддержку, затем осадили и взяли приступом Монтевидео в феврале 1865 г. Флорес создал «временное правительство», которое было призвано закамуфлировать его личную диктатуру. И это был ход, который впоследствии многократно использовали в Латинской Америке (да и в других регионах) для того, чтобы придать некую «законность» насильственным захватам власти и государственным переворотам[207].

После взятия власти генерал Флорес предпочитал, вместо многочисленных дел по управлению страной, заниматься своим любимым делом – командовать армией. В итоге его ждала печальная участь. Он был застрелен в Монтевидео 19 февраля 1868 г., и в тот же день был убит его политический противник Берро (убийц так и не нашли)[208].

Обострились отношения между церковью и государством. В этом немалую роль играли масоны, которые укоренились в правительственных кругах. Конфликт привел к изгнанию из страны иезуитов в 1859 г. (им разрешили вернуться в 1865 г.) и секуляризации кладбищ в 1861 г. До того времени католическая церковь почти полностью контролировала кладбища и процедуры захоронения[209].

По-прежнему страна продолжала оставаться в политическом отношении «яблоком раздора» в отношениях между соседними государствами и великими державами. Продолжались интервенции и приграничные конфликты. Они напрямую были связаны с ситуацией в соседних странах. Так, после того как аргентинский лидер Росас бежал в Британию, внутренние конфликты в Аргентине продолжались до 1861 г., когда страна наконец пришла к относительному единству.

И положение в Уругвае соответствовало коллизиям аргентинской истории, так как соперничающие силы в Уругвае поддерживали соответствующие враждующие фракции в Аргентине и в свою очередь получали поддержку от них[210].

Усилилось вмешательство Бразилии в Уругвае как по причине временного ослабления Аргентины, так и в силу того, что Бразилия стремилась расширить свои границы до р. Ла-Плата. Бразилия вводила свои войска на территорию Уругвая так часто, как считала необходимым в соответствии с договорами 1851 г.[211]

К 1850-м гг. британцы усвоили урок двух бесплодных попыток военных интервенций на Ла-Плату. Да и «неформальная империя» с грабежом сырьевых ресурсов региона, использованием рынка сбыта для своих промышленных товаров также не соответствовала фантастическим ожиданиям Альбиона. Однако главным было отвлечение ресурсов на военное столкновение с Российской империей, которое длилось в 1853–1856 г. и было несравнимым с другими британскими военными экспедициями (общие потери воюющих сторон составили около 500 тыс. чел., среди них англичане потеряли убитыми и раненными 40 тыс.). Это также (как и для уругвайских англофилов) была война, которая, по заявлениям Палмерстона и главы Форин-офис лорда Кларендона велась вовсе не за ограничение «экспансии» России и обеспечение безопасности своих позиций в Индии. «Британия не нуждается ни в чем для своей торговли, а лишь благородно и принципиально ведет битву цивилизации против варварства». В выступлениях политических лидеров и передовицах самых влиятельных газет писали, что «надо вырвать клыки у русского медведя», «загнать московитов вглубь лесов и степей» и т. д.[212]

Довольно долго после окончания войны ее последствия сказывались на сокращении активности Британии в Латинской Америке. Военные неудачи и послевоенный экономический кризис стали причиной ухода в отставку правительства Абердина, которого сменил на посту премьера Палмерстон.

На этот период было решено передать полномочия «заместителя гегемона» Бразилии. Министерство иностранных дел даже выдвинуло идею бразильской «суб-империи» (sub-imperium) на Ла-Плате и поручило британским торговым и дипломатическим представителям действовать через Рио-де-Жанейро для реализации британских целей в регионе[213].

Уроки взаимодействия с англичанами не прошли даром и для уругвайских коллаборационистов. Отказ Англии от поддержки англофилов в критический момент обороны Монтевидео заставил ранее услужливых уругвайцев усомниться в пользе низкопоклонства перед столь далеким и ненадежным покровителем. Многие стали симпатизировать Бразилии, чья помощь в недавней войне была столь эффективной и чья географическая близость гарантировала постоянную возможность близких контактов и взаимодействия в будущем[214].

Когда британские войска и (в значительно степени) субсидии и капиталовложения были выведены из Монтевидео, Бразилия пришла на замену и пожинала плоды своевременной помощи и военной победы над Росасом. Во время войны, бушевавшей на Ла-Плате, бразильцы закрепили свое неофициальное господство над Уругваем, предоставленное им в неравноправных союзных договорах 1851 г., которые Рио потребовал подписать в качестве цены за бразильскую помощь против Буэнос-Айреса.

По пяти документам Бразилия получила право размещать войска в Уругвае и вмешиваться во внутренние дела Уругвая, давать свое толковании и вносить изменения в конституцию Уругвая[215]. Договоры содержали также положения о выдаче Бразилии беглых рабов и преступников, бежавших в Уругвай (во время войны как Колорадо, так и Бланко отменили рабовладение в Уругвае с целью рекрутирования бывших рабов в свои военные части), устанавливали режим совместной навигации по р. Уругвай и ее притокам, вводили режим беспошлинной торговли скотом и солониной (во многом это обусловливалось тем, что скотоводство и мясозаготовительная отрасли пришли в упадок во время войны). Уругвай обязался вернуть задолженность, образованную за счет финансирования Бразилией войны против Бланко, и Бразилия «милостиво» соглашалась предоставить Уругваю дополнительный заем.

Уругвайское правительство согласилось на незыблемость государственных границ, несмотря на то что прежде претендовало на территории к северу от р. Куарейм (сократив тем самым территорию страны на 176 тыс. кв. км) и признало исключительное право Бразилии на навигацию в озере Лагоа-Мерин и по р. Жагуаран, пролегающим вдоль границы между государствами[216].

Бразильское господство было дополнительно обеспечено уругвайской финансовой зависимостью и поддержкой влиятельных сил политической элиты страны – в прошлом сторонников британской ориентации. Экономическое положение уругвайской элиты было подорвано в ходе бесконечных войн, а политической власти угрожали сельские и городские «низы», которые привыкли добиваться своих прав с применением холодного и огнестрельного оружия. Британия на время отвлеклась от своей «неформальной империи» на Ла-Плате, и в этих условиях уругвайские «верхи» повернулись к Бразилии для установления и поддержания взаимовыгодных отношений с целью восстановления хоть какой-то стабильности в экономике и политике.

Взамен они были готовы пожертвовать национальными интересами и предоставить бразильцам значительные экономические и политические уступки[217].

Однако в течение 1860-х гг. популярность и власть Бразилии в Уругвае стали ослабевать и все больше росли сомнения по поводу желательности бразильского гегемонизма, особенно после того, как Рио-де-Жанейро отказался от отсрочки уругвайских платежей по долгам и стал настаивать на пунктуальном выполнении обязательств[218].

Парагвайская война

С 1864 г. Уругвай участвовал в Парагвайской войне в качестве союзника Аргентины и Бразилии.

Хотя традиционная историография возлагает ответственность за начало войны на парагвайского президента Ф. Солано Лопеса и его «агрессивную политику»[219], современные историки и «ревизионисты» из Аргентины отдают пальму первенства Британской империи, которая расчищала путь своим торговым и политическим интересам в регионе. Национально ориентированный курс президента Парагвая никак не устраивал Лондон (несмотря на то, что парагвайские власти стремились к установлению прочных экономических отношений с Британией и поощряли приток в свою страну квалифицированных английских специалистов).

За счет государственной монополии на внешнюю торговлю и масштабного участия государства в экономической жизни страны Парагвай, по свидетельству многих латиноамериканских деятелей, стал «образцовой страной» с развитой индустрией, заботой о социальных нуждах населения, низким уровнем преступности, порядком и стремлением к прогрессу. Это представляло разительный контраст с перманентной гражданской войной у соседей, «контролируемым хаосом», созданным англичанами для беспрепятственного разграбления сырьевых богатств и получения эксклюзивных выгод для торговцев и финансистов.

Растущая популярность парагвайского опыта в Латинской Америке вызывала крайнюю озабоченность Лондона, который развернул беспрецедентную кампанию лжи, направленную против властей Парагвая. Лопеса именовали в прессе и политических выступлениях британских деятелей не иначе как «диктатором», «тираном», «душителем свободы», создавшим в стране «режим деспотии» и т. д. Содержались прямые призывы к «устранению Лопеса», которое даст Британии «огромные выгоды в экономике и политике».

Разгром Парагвая («показательный урок» для стран региона), как и прежде, планировалось осуществить силами самих же латиноамериканцев. Причем роль «запала» в организации этой бойни сыграл именно Уругвай![220]

Обострение отношений началось с дипломатического конфликта между Бразилией и Парагваем в 1864 г. и вылилось в полномасштабную войну с 1865 г., когда в нее втянулись на стороне Бразилии Аргентина и Уругвай («Тройственный альянс»). Поводом стали приграничные территориальные споры и недовольство таможенными барьерами, установленными правительством Парагвая для иностранных товаров[221].

В апреле 1864 г. Бразилия направила дипломатическую миссию в Уругвай, которая потребовала выплаты компенсации за ущерб, нанесенный уругвайскими гаучо в приграничных конфликтах. Временно исполняющий обязанности президента (после ухода с поста Берро) председатель сената А. Агирре отказался выполнить это требование и обратился за помощью к парагвайскому президенту Солано Лопесу. Тот предложил свою кандидатуру в качестве посредника в урегулировании конфликта, однако, Бразилия отвергла это предложение.

Далее, в соответствии со сценарием, изобретенным в Лондоне, «перед лицом очевидной угрозы вторжения бразильских войск» правительство Уругвая обратилось за помощью к Лопесу[222]. В августе 1864 г. парагвайский президент, верный союзническому долгу, разорвал дипломатические отношения с Бразилией и заявил, что в случае оккупации бразильцами Уругвая он будет рассматривать это как угрозу всему региону Ла-Платы[223].

12 октября бразильские войска вторглись на территорию Уругвая. Внутри страны этим сразу же воспользовались Колорадо и их лидер В. Флорес, который пришел к власти при поддержке Аргентины и бразильских войск.

Тем временем Лопес, в полном соответствии с союзным договором, заключенным с Уругваем, объявил от имени Парагвая войну Бразилии в декабре 1864 г. и Аргентине – в марте 1865 г. Однако Уругвай, вместо того чтобы поддержать союзника, тотчас же встал на сторону его противников! Невероятное вероломство было совершено В. Флоресом, который заявил, что не обязан соблюдать договоры, заключенные его предшественниками.

Кровопролитные сражения продолжались до 1870 г. Причем англичане, как всегда, несмотря на объявленный «нейтралитет», снабжали Тройственный союз оружием, финансами, войсками (сотни британских «контрактников» воевали в сухопутных частях и на флоте альянса). Монтевидео, который использовался как основная база для бразильского флота, процветал и наслаждался относительным покоем в ходе этой войны. Военный контингент (а соответственно, и потери) Уругвая были незначительными по сравнению с Аргентиной и Бразилией (бразильские потери составили около 200 тыс., аргентинские – 20 тыс., и уругвайские – чуть больше 3 тыс.)[224].

В результате войны Парагвай потерпел чудовищное поражение, причем, если брать в совокупности потери на полях сражений, от болезней и в ходе карательных операций – по разным подсчетам погибло от трети до половины населения, среди них 90 % мужчин!)[225]. Лопес героически сражался во время битвы при Серро-Кора 1 марта 1870 г. и пал со словами «Я погибаю вместе с моей Родиной!» Страна так и не смогла впоследствии оправиться от этой страшной раны.

Каковы же были итоги для победителей? Бразилия заплатила дорогую цену за победу. Беспрецедентные расходы в годы войны (которые в 2 раза превышали поступления в казну!) покрывались за счет огромных займов от «Bank of London», «Baring Brothers» и «N. M. Rothschild & Sons». Долговая удавка привела к сильнейшему финансовому кризису в истории страны. Экономическая депрессия, начавшаяся в 70-е годы, а также рост политических амбиций генералов после войны, стали причинами низложения императора Педру II и провозглашения республиканской формы правления. Первым президентом стал генерал Деодору-да-Фонсека[226].

Несколько поправила свое экономическое положение Аргентина. После войны она вышла на второе место по ВВП в Латинской Америке (после Бразилии)[227].

По окончании войны Аргентина и Бразилия аннексировали значительную часть территории Парагвая (около 140 тыс. кв. км). От побежденной страны потребовали выплаты огромных репараций, однако так и не получили ничего от обезлюдевшего и разоренного государства.

По окончании войны для большинства политической элиты Уругвая не существовало проблемы, по какому образцу строить новое национальное общество. Англофилы вновь заняли ведущие места в органах власти и заявляли, что будут строить в Уругвае общество по образцу Британии. На том, что независимость страны необходимо рассматривать как данность, и это обязывает граждан создавать условия для форсированного создания «европеизированной» нации, настаивал, например, известный уругвайский общественный деятель Анхель Флоро Коста[228].

Звезда Бразилии как «суб-империи» закатилась, так как она оказалась в условиях тяжелейшего экономического и финансового кризиса. Для ликвидации последствий бразильского гегемонизма уругвайские власти обратились к англичанам, и лондонское Сити не отказало им в новых займах (затянув потуже долговую петлю на их шее). Элита Монтевидео уже с брезгливостью говорила о бразильской «недоразвитой империи» (тогда еще не был в ходу политкорректный термин «развивающиеся страны», и говорили прямо – «underdeveloped countries»).

Долговые обязательства Уругвая перед Бразилией были перекуплены британскими банкирами в качестве «первого английского кредита» (1864), а в 1871 г. был выдан второй заем в фунтах стерлингов. Причем во время переговоров в Лондоне уругвайцы не стеснялись в выражениях в адрес ведущего банкира Бразилии барона де Мауа (Иринеу ди Соза) и просили англичан о займе «для ликвидации роковых последствий его деятельности в Уругвае» (видимо не зная, что банкирский дом Мауа теснейшим образом связан с лондонским Сити)[229].

Временная стабилизация

С закатом позиций бразильского «Banco Mauá» (он обанкротился в 1875 г.) в Уругвае резко активизировались английские банки, и их кредиты сыграли значительную роль в строительстве железных дорог и городской инфраструктуры Монтевидео и других городов в 60-е – 70-е гг.

Для Уругвая (не получившего никаких территориальных или денежных выгод от Парагвайской войны) политический результат состоял в том, что в послевоенное время был установлен баланс сил между Аргентиной и Бразилией – «гарантами» независимости Уругвая. Власти после войны, пользуясь поддержкой Англии, смогли, наконец, договориться о невмешательстве соседей во внутреннюю политику страны. Таким образом, уругвайцы могли приступить к решению своих внутренних проблем, главному условию консолидации в качестве независимой нации.

Немалую роль сыграло также обострившееся соперничество между Англий, США, Германией, другими европейскими странами за свою долю латиноамериканского «пирога». В этих условиях уругвайцы могли (пусть и в ограниченных масштабах) играть на межимпериалистических противоречиях.

Политическая власть почти на 100 лет (до 1958 г.) сосредоточилась в руках партии Колорадо[230]. Упрочение политических позиций либералов во многом было связано с улучшением экономической конъюнктуры в 60-е годы XIX в. Резко возрос приток иммигрантов, в основном из Испании и Италии. Бразильцы и британцы также потянулись в Уругвай и приобрели сотни «эстансий» (земельных наделов) и ранчо. Пропорция иммигрантов в населении Уругвая возросла с 48 % в 1860 г. до 68 % в 1868 г. Приехало много басков из Испании и французов. В 70-е годы еще около 100 тыс. европейцев обосновались в стране. К 1879 г. общая численность населения Уругвая составляла 438 тыс. человек.

Монтевидео, где проживало около четверти населения, вырос и улучшился по качеству жизни. В 1853 г. было введено снабжение газом, в 1860 г. – канализация, в 1866 г. – телеграф, в 1869 г. начали строиться железные дороги, которые связали город с провинциями, а в 1871 г. появился водопровод. Столица, благодаря своему порту, стала перевалочным центром для огромных товарных потоков, идущих из Аргентины, Бразилии и Парагвая в Англию и другие европейские страны, а также в США[231]. Этот период также ознаменовался прокладкой англичанами подводного трансатлантического телеграфного кабеля, обеспечившего коммуникационную связь Уругвая с Европой, резким ростом числа пароходов, курсирующих между континентами.

К началу 70-х гг. британские инвестиции в Уругвай составляли огромную по тем временам сумму около 10 млн ф. ст. Из них 3 млн были вложены в строительство железных дорог[232].

Под руководством английских специалистов стало развиваться овцеводство и мясопереработка, ориентированные на европейский рынок. Эти отрасли стали доминировать в экономике страны. Животноводство росло быстрыми темпами, и Уругвай превратился в страну с самым высоким в мире поголовьем скота на душу населения[233]. Из Англии были ввезены новые элитные породы скота, введено огораживание пастбищ, а в период с 1860 по 1868 гг. поголовье овец возросло с 3 млн до 17 млн голов, что было вызвано спросом со стороны английских мануфактур.

Большую роль в переменах играли «hacendados» (землевладельцы), значительную долю которых составляли иностранцы. В 1871 г. они создали Сельскую Ассоциацию (Asociación Rural) для улучшения качества продукции скотоводства, введения новых прогрессивных пород и новых технологий[234].

Железные дороги обеспечивали быструю доставку экспортной продукции в порты, новые технологии мясопереработки (производство экстрактов, консервирование, заморозка) повышали разнообразие обеденного стола англичан, поставки шерсти были весьма важны для британской текстильной промышленности. Экспортная ориентация сырьевой экономики страны, навязанная «неформальной империей», вызывала уродливые перекосы в экономике Уругвая, способствовала обогащению англичан за счет «ножниц цен» между дешевым экспортом уругвайского сырья и дорогими промышленными товарами, импортируемыми из империи[235].

Экономический кризис и гражданские конфликты. Principistas и Netos

Относительному благополучию в который раз пришел конец в 70-е гг., когда разразился самый длительный в XIX в. мировой экономический кризис 1873–1878 гг. В Уругвае он начался даже раньше – в 1871–1872 гг. и привел не только к резкому сокращению промышленности, но и к массовому падежу скота в 1874 г., который нанес большой урон экономике страны[236]. Пик кризиса пришелся на 1875 г., который вошел в историю страны под названием «ужасного года» («año terrible»)[237].

Правительство пыталось разрядить обстановку мерами фискального характера – увеличением выпуска бумажных денег, установлением принудительного курса банкнот и приостановлением выплат государственного долга. Но все это вызвало лишь резкие протесты со стороны местных предпринимателей и иностранных кредиторов[238].

На фоне кризиса вновь обострились отношения во внутренней политике. Либеральное правительство генерала Лоренсо Батлье-и-Грау (1868–1872 гг.) было вынуждено подавлять силой оружия восстание, организованное Национальной Партией (Бланко).

Предыстория конфликта состояла в том, что в свое время В. Флорес проводил политику жестоких репрессий по отношению к оппонентам из Национальной партии. В итоге приверженцы Бланко стали в массовых масштабах эмигрировать из страны. Только в северных провинциях Аргентины в конце 60-х годов обосновались более 25 тыс. беженцев – представителей Национальной партии.

В марте 1868 г. президентом Уругвая был избран Л. Батлье, который стремился воссоздать внутрипартийное единство в рядах Колорадо, разбившихся на мелкие фракции после убийства Флореса. Но репрессии против Бланко не прекращались, и недовольство последних вылилось в восстание под руководством полковника Тимотео Апарисио.

В марте 1870 г. части Бланко, сформированные на территории Аргентины, вторглись в Уругвай. Требования восставших, изложенные в декларации за подписью Т. Апарисио, сводились к установлению и поддержанию законности, проведению честных и справедливых выборов[239].

У восставших было немного стрелкового оружия, основу вооружения составляли пики (поэтому конфликт получил название «Революция копий» – «Revolución de las Lanzas»).

В конце декабря восставшие потерпели поражение в бою у Саусе (департамент Канелонес). Правительственные войска не церемонились с раненными и захваченными в плен – по приказу их командира Г. Суареса 600 человек были обезглавлены прямо на поле боя[240].

Апарисио был вынужден отойти на север, временами нападая на преследовавшие его группу войска, но чаще спасаясь на территории Бразилии. Продолжительный конфликт, без перспектив решительной победы, на фоне ухудшавшегося экономического положения, заставил Батлье пойти на компромисс.

В ноябре 1871 г. при посредничестве правительства Аргентины начались мирные переговоры. В апреле 1872 г. было подписано соглашение об амнистии всем восставшим, лидеры Колорадо клятвенно пообещали впредь проводить только «чистые и прозрачные» выборы на всех уровнях. Национальной партии предоставлялась доля постов и функций в правительстве, а также гарантировался контроль над четырьмя департаментами страны. Это новшество в либеральной политике – введение “соучастия” (coparticipación) представляло собой один из этапов в поиске новой формулы компромисса, основанной на соучастии в политической жизни страны как партии власти, так и оппозиции[241].

Но беспрерывные вооруженные стычки и конфликты продолжались и во время президентства Хосе Эльяури (1872–1875 гг.). В администрацию были призваны люди с университетским образованием, сам президент ратовал за достижение консенсуса между враждующими группировками на основах «либерального гуманизма». Тем не менее к извечному противоборству между Колорадо и Бланко прибавился конфликт внутри правящей либеральной партии.

Группировка «принципистов» («principistas») склонялась к более умеренной политике по отношению к Бланко. Но ей противостояли «Netos», недовольные «мягкотелостью» власти.

«Принциписты» выделились из партии Колорадо (хотя к ним примкнули и многие члены Национальной партии) и обвинили политическую элиту в создании обстановки политического хаоса в стране. Политическая группировка состояла из молодых интеллектуалов, происходивших из самых влиятельных и состоятельных семей Уругвая. Приверженцы классической доктрины либерализма, «принциписты» были стойкими защитниками законности и порядка, основанных на классических европейских идеях и образцах. В частности, они поощряли критику и недоверие к государству со стороны граждан, а также считали, что права человека являются фундаментальными для нормального функционирования общества. Эти принципы, а также приверженность молодых людей пунктуальному и строгому соблюдению конституции, не совпадали с устремлениями правящих кругов к максимальному укреплению централизованного государства, невзирая на любые законы и нормы.

Традиционные фракции политических партий победили на выборах 1872 г., однако это не помешало занятию «принципистами» значительного количества мест в парламенте, который находился под их влиянием до 1875 г. Хосе Эльяури был вынужден мириться с этой группировкой и даже попытался удовлетворить ряд их требований. Так, в 1873 г. конгресс принял программу административных, судебных и избирательных реформ, которые были направлены на усиление индивидуальных прав и свобод в противовес власти государства.

Землевладельцы и торговцы быстро отреагировали на эти инициативы, считая их главным препятствием на пути обеспечения их интересов и прибылей. Под их нажимом программа реформ была отложена «до лучших времен».

Так как у «принципистов» не было широкой, массовой поддержки и значительных материальных средств, их удалось быстро заблокировать и силами армейских офицеров, решивших прекратить «смуту», удалить от власти. Установление военного режима в 1876 г. и удаление принципистов было главным содержанием диктатуры полковника Л. Латорре. Пятнадцать самых радикальных «принципистов» попросту погрузили на утлый корабль «Пуиг» и отправили в принудительную ссылку на Кубу[242].

Во фракции же «Netos» преобладали выпестованные в ходе Парагвайской войны и «революций» кадровые военные. В череде стычек между «принципистами» и «нетовцами» дело дошло до политического абсурда – так известный каудильо из Национальной партии А. Саравия в начале 1875 г. предложил военную помощь президенту-либералу для подавления восстаний его же однопартийцев – колорадистов. Но президент отказался, и тогда Саравия признал законным очередное «временное правительство», которое пришло к власти после того, как генерал Лоренсо Латорре вынудил Эльяури уйти в отставку. В течение года пост «временно исполняющего обязанности президента» занимал П. Варела[243].

Ему также не удалось избежать гражданских конфликтов. В ноябре 1875 г. началось восстание под названием «Трехцветная революция». Инициаторами выступили «принциписты», которых годом ранее сослали на Кубу. Они сложными путями, через США, вернулись в Аргентину, где организовали военный комитет и установили контакты не только со своими сторонниками из партии Колорадо, но и некоторыми каудильо из Национальной партии. Их лозунг состоял в объединении всех сил демократии против «тирании» – поэтому они выбрали в качестве своего знамени трехцветный флаг «тридцати трех героев» (с тремя продольными полосами синего, белого и красного цвета), объединяющий всех уругвайцев.

В сентябре и октябре восставшие одержали несколько побед над правительственными войсками. Но затем последовала череда поражений (после которых, как обычно в истории Уругвая с бунтовщиками не церемонились – согласно хроникам, обезглавили более 400 пленных и раненных «революционеров»). В декабре восстание было полностью подавлено, его вождь А. Мунис бежал в Бразилию.

Военные режимы. Militarismo. Реформы Латорре

Несмотря на подавление восстания, Латорре был недоволен «нерешительностью» Варелы и в марте 1876 г. собрал форум, на который пригласил крупнейших землевладельцев, торговцев, предпринимателей и политиков. Там, особенно не церемонясь с президентом (его же «назначенцем»!), назвал в качестве главной причины неудач «безмозглость» («acefalía») Варелы[244]. Подобранные им же участники «народной ассамблеи» единогласно проголосовали за введение чрезвычайного положения и назначили Латорре «временным правителем» страны.

Приход к власти генерала знаменовал собой начало «милитаристского» периода в истории страны («Militarismo», как называют его уругвайские историки). В последующие 15 лет в Уругвае правили военные: Лоренсо Латорре (1876–1880 гг.), Максимо Сантос (1882–1886 гг.) и Максимо Тахес (1886–1890 гг.)[245].

Лоренсо Латорре – правитель (1876–1879) и президент (1879–1880) Уругвая

Латорре пытался править «железной рукой», подавлять насильственными методами все ростки оппозиции. Он усилил армию, стремился оснастить ее новейшим оружием, навести дисциплину. Восстановил (уже после того, как в 1879 г. «конституционным» путем стал президентом страны) дипломатические отношения с Британией, разорванные в 1871 г. Правительство снизило таможенные пошлины на 50 %, что способствовало притоку иностранных капиталовложений в местную экономику, некоторому смягчению кризисных явлений.

Многими историками генерал рассматривается как один из выдающихся уругвайских деятелей второй половины XIX в., «модернизатор» («Modernizador»), поскольку много сил уделял развитию национальной промышленности, внешней торговле, реформе центрального аппарата правительства, совершенствованию административных и судебных органов, укреплению полиции.

Для подавляющего большинства уругвайских либералов Латорре был «главным протагонистом развития уругвайской государственности по образцу развитых стран Европы». А. Метол Ферре прямо называет Латорре «основателем уругвайской государственности». И для него национальное государства является синонимом нации[246]. Подобные взгляды характерны и для Арес Понса. В его работах Латорре «создал и реализовал потенции государства, устранив главные препятствия для его строительства (прежде всего сопротивление гаучо) и подготовив страну, посредством применения силы и законодательных методов, к вступлению в современную эпоху либерального капитализма, считая ее наиболее производительной исторической формацией»[247].

Введение различных кодексов и государственных законов, использование силы (подчас неоправданно жестокое) для наведения «закона и порядка» (естественно, олигархического «порядка», плоть от плоти которого представлял Латорре) уругвайские либералы оправдывали тем, что эта «сильная личность» дала стране некую «безопасность», помогла ей более плавно влиться в мир капитализма (или капитализму влиться в нее). Короче говоря, пополнить список так называемых современных государств.

Апологеты Латорре отмечали, что, начиная с 1876 г., государство модернизировалось, стало более эффективным и использовало все средства для повсеместно установления своего господства. Сеть железных дорог позволила правительственным войскам быстро пресекать беспорядки в провинции, она также способствовала (как говорили современники) «монтевидеоизации» страны – радиальному распространению городского влияния на окраины. Система образования, церковь и полиция способствовали сплочению граждан, создавали благотворную среду для развития экономики – задавали тон и темп жизни, диктовали новые ценности индивидуумов – максимальная эффективность, трудолюбие, стремление к образованию[248]. Именно в 70-е годы правящие круги стали придавать государству облик респектабельности и помпезности, в русле европейских буржуазных националистических доктрин. В новом обществе не было места для гаучо, которых уничтожали как рудименты «варварства», примерно так же как за короткий период 1831–1832 гг. на территории страны были почти полностью истреблены индейцы.

Во время президентства Латорре был в целом установлен контроль над сельскими районами страны. Его администрация использовала политику жестоких репрессий по отношению к бездомным и безработным (безработные причислялись к «бродягам») в целях защиты крупных землевладельцев. Колючая проволока играла такую важную роль в четком разграничении границ земельной собственности («огораживании»), что в 1875 г. был принят закон, который предусматривал беспошлинный ввоз в страну этого «стратегического товара». Данная мера дополнялась принятием Аграрного Кодекса (1875), который устанавливал «незыблемое право собственности» на землю и скот, способствуя тем самым установлению буржуазных порядков в сельской местности и ликвидации «варварского» слоя гаучо.

Генерал также не упускал из вида проблемы образования (при нем начальное образование стало обязательным, значительно расширился университет Монтевидео), воспитание уругвайского патриотизма. При «Модернизаторе» большое внимание уделялось развитию инфраструктуры, строительству железных дорог. Диктатор был приверженцем принципов меркантилизма, строгой экономии казенных средств («austeridad»), искоренения коррупции[249].

Однако и ему оказалось не под силу оседлать политическую ситуацию в стране, и уже через год после законного прихода к власти, в марте 1880 г. он написал в своей декларации об отречении от власти, что «страна стала неуправляемой» («ingobernable») – такого аргумента для выхода в отставку, пожалуй, не было ни у одного из политиков в мировой истории! Затем «железный правитель» покинул родину и перебрался в более спокойную Аргентину (где умер в эмиграции в 1916 г.)[250]

Вслед за тем два года у власти в качестве «ВРИО президента» был Ф.А. Видал, который также не дотянул год до формального окончания срока, и после его добровольной отставки к власти пришел генерал Максимо Сантос (1882–1886 гг.). Этот приверженец «militarismo» оказался более устойчивым и «досидел» на своем посту до окончания президентского срока. Может быть частично причиной такого «долгожительства» было то, что он уделял немного внимания политическим делам, будучи любителем развлечений и роскоши. Памятником его правления стал шикарный «дворец Сантоса», в котором в настоящее время размещается уругвайский МИД. Несмотря на прохладное отношение к делам и обремененность коррупцией, кое-что делалось и для страны. Президент не забыл о торговле: были потрачены немалые средства на реконструкцию и расширение порта Монтевидео. Его правительство также поощряло проекты по улучшению системы образования, приняло решение об отделении церкви от государства, вернуло Парагваю трофеи, захваченные в годы войны (благодарные парагвайцы назвали в честь Сантоса одну из центральных улиц Асунсьона)[251].

Временная передышка в череде кровавых конфликтов, которую некоторые уругвайские историки торжественно называют «консолидацией государства», была вызвана частичной стабилизацией экономики. Повышение цен на мясо на мировом рынке, а также замещение импорта национальной промышленной продукцией привели к улучшению положения. Торговый баланс был сведен с превышением доходов над расходами, а иностранные займы даже превысили сумму денег в обращении[252].

Однако наличие огромной денежной массы привело к резкому росту банковских и кредитных спекуляций, раздуванию финансового «пузыря». Чиновники, при полном попустительстве власти, активно участвовали в разворовывании казны, общественных фондов. Выжимание соков из рабочих и «среднего класса» сопровождалось насилием в отношении недовольных.

Протестные настроения распространились не только в оппозиционной партии Бланко. Однопартиец генерала, будущий великий реформатор страны Хосе Батлье-и-Ордоньес, стал самым яростным критиком Сантоса, называя его в своей газете «El Día» не иначе как «душителем свободы», «коррупционером» и «диктатором»[253].

Как и раньше, «революционные» импульсы зародились в Аргентине. В начале 1886 г. в Буэнос-Айресе собралась «Революционная хунта», в которую вошли экс-президент от Колорадо Л. Батлье, его сын Х. Батлье-и-Ордоньес, несколько видных деятелей от Бланко (Х. Х. де Эррера, М. Агирре и др.). Они наметили план военной кампании и во главе небольшого отряда вторглись на территорию Уругвая. Однако в первом же бою у местечка Эль Кебрачо (департамент Пайсанду) потерпели поражение. 200 человек были убиты и 600 взяты в плен. Генерал М. Тахес, который командовал правительственными частями, помиловал пленных (в отличие от предшествовавших «революций»). Среди них был и Х. Батлье-и-Ордоньес[254].

Несмотря на победу, репутация Сантоса падала с каждым днем. В августе на него в театре во время спектакля совершил покушение поручик Г. Ортис. Ранив генерала в лицо, он не дал себя арестовать и на глазах публики пустил себе пулю в лоб[255].

По истечении срока правления Сантос пытался передать власть своему ставленнику, чтобы с его помощью вновь стать президентом, но не добился успеха. После неудачной попытки покушения на его жизнь, он также предпочел выйти в отставку и уехал на постоянное место жительства в Европу.

Переходный период и «революция» А. Саравиа

Пост президента республики в ноябре 1886 г. занял генерал Максимо Тахес. Он искренне пытался восстановить в русле либерализма конституционные порядки, привлекать к политической деятельности гражданских лиц. Однако его положение было немногим лучше, чем у предшественника. Несмотря на относительную стабилизацию экономики, нарастали кризисные тенденции в банковской и финансовой сфере. Этот период ажиотажных спекуляций уругвайцы прозвали «эпохой Реуса» (по имени испанского банкира, основавшего в Уругвае «Banco Nacional»)[256].

После Тахеса в истории страны началась полоса «цивилизма» («civilismo»), когда в противовес периоду «милитаризма» на высшие государственные посты избирались гражданские лица. Первым из них был президент Хулио Эррера-и-Обес (1890–1894 гг.). Будучи одним из основных политических лидеров национальной буржуазии, авторитетным членом руководства партии Колорадо, он занял пост министра в правительстве Тахеса и добивался полной ликвидации влияния военных на политический процесс в стране. На него возлагали надежды все либерально настроенные слои уругвайской интеллигенции, в том числе и Хосе Батлье-и-Ордоньес, который в правительстве занимался реорганизацией партии Колорадо, ликвидацией фракционности, не оставляя огромной публицистической деятельности в своей газете.

Основная политическая идея Эрреры, «пресиденсиализм» («presidencialismo») состояла в необходимости поддержания жесткой «вертикали власти» при безусловном соблюдении конституционных норм и соблюдении права на оппозиционную деятельность в рамках закона. Президент обладал правом назначать и снимать любых государственных служащих, включая военных, полицейских чинов, губернаторов, глав органов самоуправления и т. д. В то же время он был убежден в том, что политическая стабильность может быть установлена только при наличии «коллективизма» – привлечении к принятию решений деятелей оппозиции[257].

При полной поддержке прогрессивной интеллигенции, национальной буржуазии и крупных землевладельцев «пресиденсиализм» Эрреры не помог ему преодолеть полномасштабного финансового кризиса, который разразился в 1890 г. и был непосредственно связан с британской «неформальной империей».

Начиная с 70-х гг. усиливалась зависимость Уругвая от Британии и в 1883 г. начался новый инвестиционный бум. Лондонский Сити предоставил городскому совету Монтевидео заем в размере 11 млн ф. ст. В целом во время 1880-х гг. англичане выделили Уругваю кредиты и займы на сумму более 25 млн ф. ст.[258]

Резко возросли и частные капиталовложения в экономику Уругвая. Английские монополии вкладывали значительные средства в транспорт и инфраструктуру, мясоперерабатывающую промышленность. В 1876 г. британские инвесторы приобрели в собственность национальную железнодорожную компанию, «Северные трамвайные пути» («North Tramway») и «Railway Company». Впоследствии они занимали господствующие позиции в строительстве железных дорог, и их стратегия состояла в обеспечении контроля над инфраструктурой страны, в том числе над газо— и водоснабжением Монтевидео, приобретенными британцами соответственно в 1872 и 1879 гг. Принятие Уругваем золотого стандарта облегчило торговлю для британцев[259].

В столице процесс модернизации сопровождался появлением телефонной сети и электрического освещения улиц. Торговая эйфория и банковские спекуляции 70-х и 80-х годов привели к лавинообразному росту числа корпораций и банков, стимулировали массовую скупку земель и недвижимости, а также строительство многоэтажных домов[260]. Процветали банковские операции, резко взлетели цены на землю и недвижимость, была построена разветвленная железнодорожная сеть, а иммиграция и импорт достигли рекордных уровней.

Однако этот спекулятивный рост зависел от постоянного притока капиталов и займов из Лондона. Когда британские инвесторы стали опасаться за ситуацию на Ла-Плате, приток английской валюты резко сократился, и в 1889 г. финансовый пузырь (как было всегда в мировой истории) лопнул. Кульминацией кризиса стал коллапс в 1890–1891 гг. главного кредитора стран Ла-Платы (и одного из крупнейших банков в мире) – «Банка братьев Берингов» («Baring Brothers»). Он, правда, был спасен от банкротства консорциумом, который возглавил «Банк Англии» (естественно, за счет вкладчиков – рядовых англичан), однако по всему финансовому миру прокатилась «паника 1890 года», которая сопровождалась падением экономики, массовыми банкротствами. На Ла-Плате последствия были особенно тяжелыми. Президент Аргентины М.Х. Сельман объявил о дефолте и ушел в 1890 г. в отставку. В Уругвае также резко сократился приток капиталовложений, прокатилась волна банкротств, краха ключевых банков и закрытий предприятий. Резко возросла безработица, ухудшилось экономическое положение населения. Последствия этого коллапса ощущались вплоть до конца столетия.

В условиях кризиса и растущей непопулярности правительства в 1894 г., после ожесточенных дискуссий, Генеральная Ассамблея назначила новым президентом члена «узкого круга» Хуана Идиарте Борду (1894–1897 гг.). Однако в результате противоречий между двумя ведущими партиями началось вооруженное восстание, предводителем которого стал лидер партии Бланко Апарисио Саравиа, каудильо из семьи ранчерос, перебравшейся в свое время из Бразильского штата Рио-Гранди-ду-Сул, и участвовавшей в вооруженных стычках по обе стороны границы. «Революция» Саравиа (поводом к ней стало то, что партии Бланко, вопреки договоренности, предоставили руководство не над четырьмя, а только тремя департаментами страны), подняла флаг установления избирательных гарантий, тайного голосования и пропорционального представительства.

Военные действия не привели к решительному перевесу ни одной из сторон. Президент был склонен продолжать борьбу, но в 1897 г. его застрелили заговорщики[261].

Борду сменил президент сената Хуан Линдольфо Куэстас, который временно исполнял обязанности президента до 1899 г. (после чего был избран в ходе выборов на пост президента, который занимал до 1903 г.). Куэстас быстро заключил мирное соглашение с Национальной партией, предоставив ей контроль над шестью уругвайскими департаментами и пообещав всем уругвайцам обеспечение их политических прав.

Апарисио Саравиа (1856–1904) – последний уругвайский каудильо

В сентябре 1897 г., после полугода вооруженных столкновений, стороны заключили пакт, согласно которому были внесены коррективы в избирательное законодательство, гарантирующие пропорциональное представительство оппозиции в органах власти; предоставлены гарантии выборов только тех кандидатов в губернаторы, которые «готовы предоставить самые широкие права и свободы гражданам»; объявлена амнистия всем участникам «революции»; даны обещания выплатить Национальной партии 200 тыс. песо «в знак примирения»; торжественно заявлено о незыблемости демократических принципов равенства всех граждан перед законом[262].

Для обеспечения своих политических позиций Куэстас провел очередную избирательную реформу в рамках стратегии «соучастия», которая давала дополнительные права Бланко. Посредством применения данного законодательства оппозиция могла занять одну треть мест в Генеральной Ассамблее при условии получения более одной четверти голосов избирателей. Политическим следствием реформ Куэстаса стала поддержка Генеральной Ассамблеей его кандидатуры и его избрание конституционным президентом в 1899 г.[263]

В действительности же, достигнутый политический мир был призрачным. Противоречия между Бланко и Колорадо были лишь прикрыты поверхностными уступками, не удовлетворявшими ни одну из сторон. Президенту Куэстасу приходилось посылать своего представителя для ведения переговоров с каудильо Саравиа, силы которого располагались поблизости от бразильской границы, для того, чтобы координировать ситуацию в стране. Хрупкое равновесие было сломлено после прихода к власти в 1903 г. Батлье-и-Ордонеса.

Президент поставил своей целью отменить пакт, заключенный с Бланко в 1897 г. Он сам назначил глав департаментов, в том числе в ряде регионов, считавшихся вотчиной Национальной партии. Саравия не замедлил ответить военными действиями, поставив под ружье 15 тыс. своих сторонников.

После серии кровопролитных сражений Бланко потерпели сокрушительное поражение. В битве при Масольере (на севере страны, неподалеку от границы с Бразилией) 1 сентября 1904 г. Саравия был смертельно ранен в бою и скончался на территории Бразилии через десять дней. Стороны подписали соглашение о мире, и в нем уже не было никаких уступок со стороны победителей (лишь амнистия участникам боевых действий)[264].

С окончанием «революции» в 1904 г. завершилась почти столетняя эпоха, связанная с каудильизмом в сельских регионах, с беспрестанными переворотами, «революциями», бунтами и восстаниями. Наступил новый период в истории страны, связанный с либеральным реформизмом, рабочим движением, городскими слоями, средним классом и интеллигенцией.

В целом, несмотря на кровавые конфликты, которые разрывали страну в последней четверти века, страна была подготовлена к прогрессивным либеральным реформам Батлье-и-Ордоньеса, которые заставили мировую общественность говорить о ней уважительно как о «латиноамериканской Швейцарии».

Реформа образования, начатая Варелой и дополненная в 1877 г. при Латорре, ввела обязательное начальное обучение. Кроме того, государство заботилось о среднем и высшем образовании. В «Университете Республики» (известном также как Университет Монтевидео, созданный в 1849 г., который являлся единственным университетом страны до 1984 г.), в 1876 и 1877 г. были открыты новые факультеты медицины и математики[265].

Продолжался процесс секуляризации, отделения церкви от государства. Под предлогом необходимости наведения порядка в «хаосе церковных архивов» Латорре ввел в 1876 г. Государственный Гражданский Реестр, который передал в руки государства регистрацию актов рождения, смерти и браков[266]. Во время президентства Сантоса был принят Закон об обязательной гражданской регистрации браков (1885), согласно которому законными стали считаться лишь браки, заключенные в соответствующих государственных органах[267].

Характерным признаком наступления новой эпохи стало развитие профсоюзного и социалистического движения. Первой организацией был профсоюз типографских рабочих, организованный в Монтевидео в 1865 г. В 1875 г. 800 рабочих создали Международную ассоциацию трудящихся (Associacion Internacional de trabajadores). Вожаками в ней были эмигранты из Франции и Испании, которые активно участвовали в работе I Интернационала.

В 1878 г. сформировалась Региональная федерация трудящихся (Federacion Obrera Regional del Uruguay). В ее памфлетах также проповедовались идеи I Интернационала. В середине 80-х по стране прокатилась довольно мощная забастовочная волна, и усилиями региональных групп в 1885 г. была основана Федерация трудящихся Уругвая. А еще через десять лет активисты рабочего движения создали «Рабочий социалистический центр» (так до 1904 г. называлась Социалистическая партия Уругвая)[268].

Либералы из партии Колорадо были вынуждены считаться с ростом рабочего движения, и уже на рубеже веков в идеологии наиболее дальновидных деятелей (в том числе Батлье-и-Ордоньеса) наметилась линия на «классовое сотрудничество», вовлечение рабочих в различные социальные проекты государства. Однако «верхи» не пренебрегали и традиционным насильственным подавлением протестных выступлений трудящихся. Так, например, в 1901 г., когда по стране прокатилась волна забастовок, Куэстас санкционировал масштабные репрессии против рабочих организаций[269].

Либеральные правительства стремились предпринимать шаги по модернизации экономики страны и поощряли меры, направленные на экономические и социальные преобразования. Сформировались мощные «группы давления» из числа торговцев, асендадос и промышленников, которые оказывали определяющее воздействие на внутреннюю политику правящих кругов.

Несмотря на все экономические, политические и военные перипетии, приток иммигрантов не прекращался. С 70-х годов XIX в. до начала ХХ в. население Уругвая удвоилось и превысило 1 млн человек, и 30 % из них проживали в Монтевидео[270].

В конце XIX в. экономическое развитие вновь пошло по восходящей линии, однако накопление капитала происходило медленно, так как большие средства шли на погашение долгов по иностранным займам. Крупные скотоводческие латифундии производили продукцию в основном на экспорт, а доходы переводили в зарубежные банки, что также ослабляло экономику страны.

Как и прежде относительный рост экономики зиждился прежде всего на британских займах и кредитах. К рубежу столетий английские инвестиции превысили 40 млн ф. ст. и были громадными, учитывая небольшие размеры страны и численность ее населения. Достаточно сказать, что они примерно равнялись британским капиталовложениям в Китае и огромном регионе Западной Африки[271].

Стремясь поощрять местную индустрию, либеральные правительства в некоторых случаях стали устанавливать протекционистские тарифы для тех товаров, которые могли производиться внутри страны. Они поощряли развитие транспорта и связи, предоставляя налоговые и иные льготы компаниям, работающим в этих областях. Государство также реорганизовало и взяло в свои руки почтовую службу и соединило все департаменты при помощи телеграфной связи[272].

На рубеже веков наиболее дальновидные представители либеральной элиты занялись разработкой моделей, которые могли бы обеспечить поступательное, прогрессивное развитие страны. Они понимали, что необходимо всячески поощрять сельскохозяйственное и промышленное производство, а также пересмотреть прерогативы, которыми обладало государство в экономической и социальной сфере. Несмотря на значительную зависимость от британских инвестиций, на рубеже веков в стране росли силы, ратовавшие за национальный путь развития, более активное вмешательство государства в экономику.

В 1896 г. электрическая компания была передана в ведение муниципалитета Монтевидео, был создан Банк Уругвая («Banco de la República Oriental de Uruguay» – BROU), который получил статус «автономного» (то есть государственного) предприятия[273]. Более того, в период президентства Куэстаса правительство взяло на себя строительство современного порта в гавани Монтевидео. Импульс к национализации и полномасштабному вовлечению государства в экономическую жизнь получил полное развитие с приходом к власти Хосе Батлье-и-Ордонеса.

С развитием политической культуры, самосознания, повышением роли общественности, интеграцией опыта европейских и латиноамериканских стран постепенно выкристаллизовались контуры уругвайских либералов и консерваторов. В отличие от либералов, взывающих к «правам человека» и ратующих (чаще всего демагогически) за «полновластие народа» в рамках избирательной системы, консерваторы доказывали, что самый оптимальный путь состоит в том, что реальная власть будет фактически передана в руки тех, кто традиционно отправляет ее и кто представляет «мудрость непрерывной традиции»[274].

Не случайно, руководители Национальной партии Уругвая, как и Колорадо, неизменно подчеркивали свою преемственность от либеральной идеологии эпохи Просвещения. Но с течением времени изменилась их социальная база – либералы стали во многом опираться на городские средние слои, часть рабочего класса, крестьянства, интеллигенцию. Консерваторы же стали партией латифундистов, олигархов, крупной и средней буржуазии, духовенства, генералитета и офицерства.

Глава 4

«Латиноамериканская Швейцария» (первая половина ХХ в.)

Хосе Батлье-и-Ордоньес: выдающийся уругвайский реформатор

На рубеже XIX–XX вв. либерализм был вынужден развиваться в жестком противоборстве с социал-демократическим (а позже с коммунистическим) движением. По мере усиления рабочего движения либеральным политикам приходилось все чаще идти на компромиссы, удовлетворять справедливые требования введения прогрессивного трудового законодательства, пытаться вывести тред-юнионизм в русло системного политического процесса.

В Уругвае социалистические, коммунистические и анархистские идеи значительно оживились за счет массовой иммиграции рабочих из европейских стран. Беспокойство, а зачастую и страх «верхов» перед массовыми выступлениями трудящихся, вылились в поиски путей выхода из сложившейся ситуации не только за счет традиционного применения полицейского насилия, но и на путях социального реформизма.

Хосе Батлье-и-Ордоньес (1856–1929) оказался самым мудрым и дальновидным представителем уругвайского правящего класса, намного опередившим в своем реформистском новаторстве не только латиноамериканских, но зачастую и европейских либеральных политиков. Он по праву считается одним из выдающихся политических деятелей Латинской Америки ХХ в. Во время своего двукратного пребывания на посту президента Уругвая (1903–1907 и 1911–1915 гг.) Батлье смог осуществить целую серию либеральных реформ, благодаря которым страна вышла из беспрерывной череды кризисов и кровавых «революций» предшествующего века и превратилась в «первое государство всеобщего благосостояния на территории Латинской Америки», как восторженно писали об Уругвае многие исследователи[275].

Хосе Батлье-и-Ордоньес (1856–1929), президент Уругвая (1903–1907, 1911–1915)

Его вклад в экономическую и политическую жизнь Уругвая в ХХ веке был настолько весом, что не выглядит слишком большим преувеличением оценка, данная ему известным американским исследователем Р. Фитцгиббоном. «Ни Наполеон, ни Гитлер, ни Ататюрк, ни Ганди, – считает этот историк, – не смогли оказать такого мощного и всеобъемлющего воздействия на свои страны, как Батлье-и-Ордоньес на горячо любимый им Уругвай».[276]

Им был внесен значительный вклад в установление и упрочение в Уругвае парламентской демократии, которая продержалась в стране вплоть до военного переворота 1973 г. Кроме того, антиимпериалистическая направленность его реформистского курса, усилия по модернизации страны и всемерному развитию социального законодательства и социального обеспечения снискали ему славу одного из первопроходцев идеологии национал-реформизма, завоевавшей популярность не только в Латинской Америке, но и в освободившихся после Второй мировой войны из-под колониального гнета странах Азии и Африки[277].

Первый президентский срок

Хосе происходил из семьи потомственных уругвайских аристократов и политиков. Был сыном президента Уругвая (1868–1872 гг.) Лоренсо Батлье-и-Грау. Эта традиция продолжалась и в последующих поколениях. Сыновья Хосе – Сесар, Рафаэль и Лоренсо – стали известными государственными деятелями страны. Племянник, Луис Батлье Беррес, занимал высший исполнительный пост в 1947–1951 гг., а внучатый племянник Хорхе Батлье был президентом в 2000–2005 гг.

Молодой человек получил хорошее образование на юридическом факультете университета Монтевидео и в Сорбонне. В 1886 г. он основал газету «El Día», которая стала его главным идеологическим и политическим органом в борьбе против оппонентов и постановке на повестку дня широкого круга либеральных реформ, коренных преобразований государственной власти и системы управления.

Критика диктаторской власти президентов Латорре и Сантоса несколько раз приводила его к аресту и тюремному заключению. Он, вместе со своими соратниками, представлял небольшое, но сплоченное меньшинство «батльистов» в партии Колорадо. В 1893 г. Батлье был избран в палату депутатов уругвайского Конгресса, а в 1896 г. стал сенатором. В 1899 г. в течение короткого срока исполнял обязанности президента страны (между двумя президентскими сроками Х.Л. Куэстаса). Одержав победу на выборах, с марта 1903 г. занял пост президента.

Главным итогом его первого президентского срока стала победа в кровопролитной гражданской войне, которая опустошала страну в течение многих лет. В битве при Масольере 1 сентября 1904 г. был смертельно ранен предводитель второй крупнейшей политической партии страны, Национальной партии («Бланко») Апарисио Саравия, который скончался через 10 дней на территории Бразилии[278]. Лишившись предводителя противники Батлье не смогли консолидировать свои силы, и в стране наступил период затишья. «Революция» Саравиа стала последней гражданской войной в истории страны.

Еще одним итогом первого срока стали меры по секуляризации, лишению католической церкви социальных функций и освобождению общества от ее влияния. В 1906 г. в больницах и лечебницах было запрещено размещение крестов и иной религиозной символики, в публичных клятвах уже нельзя было ссылаться на Бога и священные тексты[279].

Политика секуляризации продолжалась и в течение второго срока президентства. А после Батлье, во время правления Ф. Виеры (1915–1919 гг.) пятая статья конституции 1919 г. гарантировала свободу вероисповедания и отделение церкви от государства (уругвайское общество прошло в отношении к данному вопросу довольно значительный путь: достаточно отметить, что за 20 лет до этого, в конце XIX – начале XX в., когда президент Куэстас начал ограничивать привилегии католического духовенства, на него обрушился поток критики, приписывавший его мероприятия «проискам масонов», и реформа по секуляризации закончились провалом).

К 1919 г. католическая церковь была полностью отделена от государства, хотя ей было оставлено все ее имущество и собственность. В официальном календаре исчезли религиозные праздники. Так, например, 25 декабря стал «Семейным днем», а рождественская неделя осталась праздничной, но также под другим названием – «Креольская неделя», позже переименованная в «Туристическую неделю»[280].

Во время первого президентского срока большую известность снискали мирные инициативы Батлье. В 1907 г. он возглавил делегацию Уругвая на Второй Гаагской конференции, и его предложения по поддержанию мира заслужили высокую оценку большинства участников. Некоторые из мер, выдвинутых уругвайской делегацией, нашли отражение в итоговых документах конференции. В частности, был введен запрет на использование химического оружия, который действует в международном праве до сих пор[281].

Идеология: опора на «средний класс»?

По окончании своего первого президентского срока, когда много усилий было потрачено на подавление восстания Национальной партии (Бланко) во главе с генералом Саравиа, Батлье в течение последующих четырех лет много путешествовал по Европе, изучал системы государственного управления во Франции, Швейцарии, других странах. В этих поездках складывалась его политическая и идеологическая линия, нашедшая отражение во время второго срока правления.

Большинство исследователей сходятся во мнении, что в своем реформаторском рвении Батлье боролся за интересы «среднего класса» и что к окончанию второго президентского срока Батлье, т. е. в 1915 г., в стране прочно сложилось политическое превосходство средних слоев населения[282].

Но довольно трудно согласиться с их анализом социальной структуры тогдашнего общества. Базой для подобных выводов была перепись населения 1908 г., из которой исследователи выбрали определенные категории (по занятиям, профессиональной принадлежности и уровню доходов) и произвольно причислили их либо к «рабочему классу», либо к «среднему классу». Одним из наиболее фундированных исследований была статья Г. Рамы в «Уругвайской Энциклопедии»[283], где автор, не выделяя в обществе «высший класс» (вошедший также в «среднюю» группу), рассматривает по уровню доходов группы занятости в промышленности, строительстве, торговле и сфере обслуживания и выделяет в качестве «среднего класса» 21,6 % «самодеятельного населения», а к «рабочему классу» (как к «низшему среднему классу») относит в тех же отраслях экономики 50 %[284].

Попытки выделить «прогрессивные средние слои» в сельском населении (например в известной работе Х. Баррана и Б. Наума[285]) и противопоставить их «высшему сельскому классу», используя такие, во многом надуманные, расхождения, как опора первого на производство шерсти (т. е. овцеводство) в противовес выращиванию крупного рогатого скота вторыми, а также проводя разграничения по размерам земельных угодий; по отношению к так называемому кризису тасахо (tasajo – вяленое мясо), когда многие крупные землевладельцы в начале века потерпели колоссальные убытки по причине того, что на рынке стало котироваться свежезамороженное мясо и т. п. – также страдают указанными выше по отношению к городскому населению пороками[286].

Более того, в те годы вообще в политической риторике «средний класс» как таковой не существовал. Ни один политический деятель 20-х – 30-х гг. ни разу не упомянул этот «класс» в своих официальных речах и заявлениях. Использование данной терминологии характерно лишь для послевоенной (начиная с 1945 г.) политики. И отсутствие «среднеклассовой» риторики само по себе является мощным аргументом против тех, кто пытается определить «средний класс» в качестве массовой опоры политики Батлье.

Но могут возразить, что Батлье, сам того не зная, «объективно» в своей политике действовал в интересах этого «среднего класса». Например, утвердил закон о бесплатном среднем и высшем образовании. Но если посмотреть аргументы самого «дона Пепе» (так звали Батлье его сторонники) в «El Día», то он говорил, что данный закон будет действовать «в интересах всех, без всякого подразделения на классы», и «талантливые бедняки станут выдающимися учеными, в то время как бесталанные богачи будут сажать и выращивать картофель»[287]. В этой фразе (классической для традиционного стремления к меритократии) Батлье явно апеллирует к беднякам, а не к «среднему классу».

В целом пафос батльистских реформ был направлен на «гуманизацию капитализма», как об этом писал один из известных исследователей Батлье, М. Вангер[288]. «Дон Пепе» либерализовал законодательство о браке – был принят закон о возможности развода не только по желанию мужа (как было раньше), но и жены. Введен высокий налог на наследство, на землю; подготовлен план земельной реформы, исходящей из принципа, что только государство является единственным законным собственником земли.

«Рабочий вопрос»

В условиях развертывания профсоюзного движения, создания левых рабочих партий главной задачей Батлье было сохранение социального равновесия в обществе. В отличие от большинства тогдашних олигархов, полагавшихся на средства политического насилия, Батлье считал возможным установление «социальной гармонии»[289].

Причем в рабочем вопросе явно прослеживается тенденция к популизму, выдвижению привлекательных для рабочего класса лозунгов. Это прослеживалось в ходе избирательной кампании 1911 г., когда Батлье значительную часть выступлений посвящал положению рабочего класса. Тем не менее Федерация Труда (Federación Obrera), руководимая анархистами, призвала всех рабочих голосовать на выборах против Батлье. И некоторое время после его прихода к власти рабочий класс вел себя явно антибатльистски: в 1911 г. волна забастовок достигла своего пика, кульминацией стала всеобщая забастовка. Однако благодаря «благожелательному нейтралитету» президента рабочие добились реализации многих из своих требований[290].

Затем отношения стали заметно улучшаться, тем более, что в рабочей среде упало влияние анархистов, постоянно призывавших к стачкам, зачастую вопреки материальным интересам рабочих. Безработица вследствие «золотого кризиса» и разразившейся мировой войны резко снизила политическую и экономическую активность рабочего класса. И соответственно, реформы Батлье завоевывали все большее число сторонников среди рабочих. Будучи приверженцем либерально-буржуазных реформ, «дон Пепе» в своих политических заявлениях стал все чаще использовать лозунг: «Реформы, к которым в других странах лишь призывают социалисты, в Уругвае воплощают в жизнь Колорадос!», и на следующих выборах успех партии Колорадо был обеспечен именно благодаря притоку новых голосов из рабочей среды[291].

Правительство ввело целый пакет законов, невиданных доселе в Латинской Америке, установив минимальный уровень заработной платы, один обязательный выходной день в неделю, 8-часовой рабочий день для отдельных категорий работников, компенсации по несчастным случаям на производстве и пенсии по старости, предоставив рабочим реальную защиту от несправедливостей в отношениях с работодателями.

Для него была характерна апелляция ко всем слоям населения, с осторожным использованием «рабочего» аспекта в качестве перспективы для привлечения новых голосов на будущих выборах. Данная позиция отвечала чаяниям тех деятелей политической элиты страны, которые верили в экономический национализм и «разумную» социальную справедливость.

Для Батлье, как и его ближайших сторонников, был характерен субъективистский, идеалистический подход к истории и политике (в русле традиций Просвещения), квинтэссенцией которого стала фраза «дона Пепе»: «Мы способны сделать все, что угодно» (или как он же писал в 1907 г., «мы можем совершать чудеса»)[292].

Именно поэтому основной реформистский пыл был направлен на изменения законодательства, конституционную реформу, так как «хорошие законы должны привести к хорошей жизни» (забывая в своем рвении по созданию «правового государства» известное изречение предшественника просвещенцев, Т. Гоббса, о том, что «сила создает право, а не право – силу»).

Второй срок: пик реформ

По возвращении в Уругвай Батлье был избран президентом на второй срок (1911–1915 гг.), и идеи, которые пропагандировались в его газете «Эль Диа» с 1886 г., начали воплощаться на практике. Была введена государственная монополия на страховое дело, электроэнергетику и электросеть. Президент выдвинул инициативу введения 8-часового рабочего дня, обязательного одного дня отдыха в рабочую неделю, состоящую из шести рабочих дней, инспектирование условий труда, провел реформу образования и реорганизацию Государственного банка[293].

Он отменил смертную казнь, запретил корриду и бои быков. В сфере экономики и финансов президент способствовал созданию Государственного ипотечного банка, строительству уругвайских государственных железных дорог в дополнение к существующим британским, и введению государственной монополии на производство алкогольных напитков и табачных изделий.

Было внесено предложение создать соответствующие научно-исследовательские институты и бюро для разработки проблем, стоящих перед отдельными отраслями экономики и установить протекционистские меры для защиты национальной промышленности. Батлье ратовал за введение пенсии по старости, выплат женщинам по уходу за детьми, возмещения для увольняемых служащих, всеобщего бесплатного начального образования и принятие законов по защите незаконнорожденных детей[294].

Реформы включали также перестройку и реконструкцию столицы страны, законодательные гарантии «свободы слова» и политического инакомыслия, прекращение преследований по политическим мотивам, выдвижение программ, направленных на улучшение социального положения населения. Они заслужили высокую оценку в глазах большинства уругвайцев[295].

Для решения национальных экономических и социальных задач были приглашены иностранные эксперты. Впервые стали проводиться статистические исследования заработной платы, уровня жизни, спроса и предложения на рабочую силу. Власти отменили импортные пошлины на семена и сельскохозяйственные культуры. Ввели высокий налог на покупку драгоценностей и предметов роскоши. В июне 1914 г. конгресс начал рассмотрение закона о предоставлении женщинам равных прав с мужчинами.

Типичным для Батлье было высказывание: «Существует огромная несправедливость в том колоссальном разрыве, который мы наблюдаем между богатыми и бедными». Игнорируя классовые противоречия, он писал: «Истинный источник неравенства состоит в сложности создания справедливой системы распределения благ, а разрыв между богатством и бедностью должен неизменно сокращаться, и это является главной задачей государства»[296].

Власть имущие в Уругвае с возрастающим напряжением наблюдали за правотворчеством их выдающегося современника. Даже некоторые из его сторонников не были готовы к фейерверку предложенных проектов. П. Манини предупреждал, что надо двигаться «медленно, но верно»; Х. Э. Родо выступил против закона о 8-часовом рабочем дне; Х. Рамиреса охватил ужас, когда он узнал о готовящемся установлении государственной монополии в области страхования[297]. (По этому поводу он даже вызвал Батлье на дуэль, но поединок, к счастью закончился бескровно, поскольку оба противника выстрелили в воздух).

Ассоциация землевладельцев бойкотировала аграрное законодательство и добилась того, что один из его пунктов, проект по увеличению вдвое налога на необрабатываемые земельные владения (так называемый проект Вильимана) даже не был допущен к обсуждению в законодательном органе власти[298].

Те же силы, которые создали в 1910 г. «Лигу мира» для отпора «националистической революции» (готовящемуся восстанию «бланкистов») под лозунгом «Батлье лучше, чем война» – Ассоциация землевладельцев, биржевики, Торговая палата и Центр розничных торговцев – к 1915 г. заняли откровенно враждебную позицию по отношению к президенту (показательно, что при окончания срока его правления ни одна из крупных компаний не стала соблюдать обычную в таких случаях формальность – подписать памятный альбом с выражением «почтительных уверений в своем уважении»).

Таким образом, правление Батлье характеризовалось наличием явно выраженных противоречий: с одной стороны, слабое рабочее движение, приверженность большей части политической элиты лозунгу «медленно, но верно», высокий уровень организации сил крупных городских предпринимателей и землевладельцев; с другой – динамичная государственная политика экономической модернизации и трансформации, стремление к освобождению из-под гнета зарубежного экономического засилья, расширению функций и роли государства, обеспечению достойных условий жизни для всех граждан.

На фоне невысокой поначалу массовой поддержки и противодействия со стороны значительной части политической элиты успехи политики Батлье в создании «образцового государства» выдают в нем выдающегося политика, сумевшего добиться максимума возможного в существовавших условиях.

Некоторые исследователи критикуют Батлье за то, что он не создал новую партию, основанную на классовом принципе[299]. Однако этот шаг даже не приходил (и не мог прийти) в голову Батлье, который всеми своими корнями был привязан к господствующей экономической и политической элите, сложившейся партийной системе, к партии Колорадо, которая была партией его отца, тестя и других родственников.

Конституционная реформа. Колехиадо

Батлье считал, что реформы неосуществимы без глубоких преобразований в конституции страны и основной законодательной базе. Во время своего визита в Европу Батлье хотел найти некое «универсальное» средство против бунтов и восстаний, которые потрясали Уругвай в течение всего XIX в. Он пришел к выводу, что данные пороки являются следствием чрезмерной централизации исполнительной власти страны.

«Дон Пепе» призывал к реформе существующей конституции по трем направлениям: введение коллегиального органа исполнительной власти; опора на референдумы как средство мирного разрешения политических противоречий; узаконение местного самоуправления с широкими полномочиями (по примеру швейцарских кантонов). Центральная идея состояла в том, что исполнительная власть должна осуществляться коллегией (ejecutivo colegiado), состоящей из 9 лиц.

Однако предложения Батлье о введении «плюралистической» или «коллегиальной» исполнительной власти оставили большинство уругвайцев равнодушными. Некоторые деятели, (например, Балтасар Брум), поддержали его, но противников было так много, что они создали даже свою партию под названием «антиколлегиалисты».

В итоге бурных дискуссий была принята новая Конституция, вступившая в силу с 1 марта 1919 г., (дня провозглашения новым президентом страны Балтасара Брума). Среди изменений можно отметить пункт, по которому президент приходил к власти в ходе всеобщих выборов (ранее он избирался конгрессом). Был введен Национальный совет. Он состоял из 9 членов, утверждаемых по итогам всеобщих выборов сроком на 6 лет и должен был готовить к обсуждению в конгрессе бюджет, контролировать и наблюдать за ходом и законностью избирательных кампаний и выборов.

Президент по-прежнему остался главой исполнительной власти, представлявшим нацию внутри страны и за рубежом. Ему непосредственно подчинялись «силовики» – министры внутренних дел, армии и ВМФ, а также министр иностранных дел. Однако контроль над всеми вопросами, которые не были прямо предписаны конституцией для президента, перешли в ведение Национального совета. К ним относились министерство образования, торговли и промышленности, общественных работ.

Хотя двухчленная система исполнительной власти (президент – Национальный совет) вызвала шквал критики, но она на практике не привела к каким-либо серьезным изменениям внутри властных структур общества.

Батлье и батльизм

Влияние Батлье сохранялось в Уругвае в течение всего ХХ в. Деятели партии Колорадо неизменно подчеркивали преемственность их политики от великого уругвайского реформатора. Любопытно, что смена правящего двухпартийного режима (Национальной партии и Колорадо) была также вызвана борьбой за «чистоту» батльизма. Президенты Т. Васкес и Х. Мухика, пришедшие к власти от Широкого Фронта, утверждали, что именно политика их партии является «неискаженным и безукоризненным продолжением реформизма Батлье в новых исторических условиях»[300].

Стратегия Батлье в области социального и трудового законодательства была продолжена его сторонниками. 19 ноября 1920 г. был введен один выходной день после 6-дневной рабочей недели для водителей и государственных служащих. В 30-е годы служащим коммерческих предприятий была предоставлена так называемая «английская неделя» (semana inglesa), когда в дополнение к воскресному дню работники могли отдыхать и вторую половину дня в субботу.

18 ноября 1926 г. установлен минимум заработной платы для портовых рабочих. Затем приняли соответствующие законы и для других отраслей экономики. Появились законы о выплате «семейных пособий» для работников, имевших детей, о выделении служащим ежегодной премии в размере месячной оплаты труда за каждый проработанный на предприятии год, о безопасности труда на предприятиях, об ответственности предпринимателей перед гражданским судом за любой несчастный случай на производстве. Государственные предприятия, департаменты и муниципалитеты были обязаны застраховать своих работников в Государственном страховом банке; был создан Фонд компенсаций по безработице для работников мясоупаковочной промышленности.

Пенсии по старости были предусмотрены впервые в законе от 11 февраля 1919 г. Они распространялись на лиц, достигших 60 лет, а также «всех нетрудоспособных и находящихся в бедности» (вне зависимости от возраста). Для создания пенсионного фонда использовались налоги на предпринимателей и землевладельцев, а также поступления в казну от повышенных налогов на азартные игры и алкогольные напитки[301].

Государственный сектор экономики

Батлье предпринял энергичные усилия по многоплановому и многостороннему вмешательству государства в экономическую жизнь страны. Государство стало выполнять регулирующие функции в экономике, заняло ключевые позиции в отдельных отраслях, создавая госпредприятия, и поставило перед собой цель сократить влияние иностранных монополий на экономическую жизнь страны.

При «доне Пепе» появились (в основном в сфере услуг) «автономные предприятия» (entes autonomos), среди них страховые агентства, компании в сфере инфраструктуры, а также ипотечные банки. Позже, в 20-е – начале 30-х гг. было создано 20 госпредприятий и в сфере производства, среди них такие гиганты (по уругвайским меркам) как Национальное предприятие по производству горючего, спирта и цемента (Administración Nacional de Combustibles, Alcohol y Portland – ANCAP). К 1931 г. на этих производствах было занято около 9 процентов самодеятельного населения страны (среди них около 16 процентов рабочей силы Монтевидео).

Комиссия по тарифам США следующим образом описывала отличия Уругвая от других стран Латинской Америки: «Государственные монополии использовались в других латиноамериканских странах в основном как фискальные агентства и источники государственного дохода. В Уругвае, однако, коренным образом отличаются мотивы существования подобных предприятий; система государственных предприятий была создана для обеспечения определенных экономических и социальных выгод для уругвайского народа; таких, например, как дешевое страхование, расширение занятости, низкие ставки банковского процента, относительно дешевые и прошедшие жесткий санитарный контроль поставки мяса в Монтевидео. Кроме того, данные предприятия использовались для сокращения степени воздействия иностранного капитала на индустриальную жизнь страны и обеспечения достаточной независимости от иностранных источников сырья и готовой продукции».[302]

Государство стало монополистом в сфере страхования. Оно, посредством своих предприятий, являлось одним из крупнейших производителей алкоголя и продуктов нефтепереработки, было собственником мясоперерабатывающего завода и рыболовецких траулеров, производило рыбные продукты и химикаты, контролировало основные банковские учреждения, телефонную систему и порты страны.

Скотоводы долгое время тщетно жаловались на то, что иностранных мясоперерабатывающие предприятия, которые устанавливали квоты на поставки мяса и имели доступ на Лондонский рынок, устанавливали слишком низкие закупочные цены на мясо. И для противодействия иностранному капиталу в 1928 г. правительство создало национальное мясоперерабатывающее предприятие «Национальную мясохладобойню (“Frigorífico nacional”), которое поддерживалось государством и возглавлялось советом, состоявшим из представителей от правительства, Сельскохозяйственной Ассоциации и Сельскохозяйственной Федерации.

Государство также стремилось облегчить положение предприятий в сфере животноводства за счет предоставления кредитов на льготных условиях через Государственный банк («Banco de la República»). Эти кредиты использовались, в частности, для улучшения породы скота, закупки (в основном из Англии) племенных быков Герефордской породы.[303]

Кроме создания государственного сектора в экономике власти всемерно поощряли развитие местной промышленности. Так, за десятилетие с 1920 по 1930 гг. в стране было построено 4408 новых промышленных предприятий.[304]

Согласно переписи 1930 г., в стране насчитывалось 7403 промышленных предприятий, время основания и количество которых определялись следующими данными.

До 1876 года было основано 137 предприятий:

С1876 по 1900 г. – 577;

С 1901 по 1914 г. – 1272;

С 1915 по 1919 г. – 1009;

С 1919 по 1930 г. – 4408.

Всего 7403 предприятия, из которых более половины было создано в эпоху батльизма[305]. При поддержке государства получили развитие различные отрасли, относившиеся в основном к легкой промышленности, что способствовало сохранению внутри страны крупных денежных сумм, которые ранее вывозились за границу с целью приобретения большей части потребляемых промышленных товаров.

Новая экономическая политика способствовала тому, что национальный доход значительно возрос как за счет расширения собственной промышленной базы, так и за счет увеличения экспортных доходов. В стоимостном выражении экспорт удвоился к началу 20-х гг., и за период 1926–1930 гг. поставки мяса за рубеж продолжали расти быстрыми темпами, составив в среднем ежегодно 206 тыс. тонн – рекордная цифра, которая никогда не была превышена вплоть до настоящего времени.

Некоторые из государственных предприятий были убыточными и существовали только за счет дотаций. Другие же приносили неплохую прибыль, и в итоге чистый доход государственных предприятий за период 1937–1940 гг. составлял в среднем ежегодно более 10 млн песо[306].

Три фактора – рост денежных поступлений от экспорта мяса, улучшение условий труда и успешная деятельность госпредприятий – действовали параллельно и одновременно, и именно из них вырос феномен «уругвайского экономического чуда», прочно закрепившего в массовом сознании неразрывную взаимосвязь между экономическим процветанием и вмешательством государства в «свободную игру рыночных сил».

Экономические достижения привели к бурному притоку иммигрантов из Европы, охваченной войнами и кризисами. В 1875 г. население Уругвая составляло менее 500 тыс. человек. В 1914 г. оно утроилось и достигло цифры 1,5 млн К середине же 40-х годов, согласно данным ООН оно выросло до 2,3 млн чел.[307]

Так как индейцы были истреблены в XIX в., а завезенные из Африки негры составляли незначительную прослойку и жили в основном вдоль границы с Бразилией, костяк населения в исследуемый период, как и прежде, составляли белые потомки испанских конкистадоров. В сельских районах встречался этнический тип с индейскими признаками, но эта группа метисов насчитывала не более 10 % населения. Иммигранты (большую часть которых в первой трети XX в. составляли испанцы и итальянцы) легко ассимилировались с местным населением.

Отношение Великобритании и США к батльистским реформам

В начале ХХ в. Великобритания продолжала играть доминирующую роль в экономике и политике страны. Уругвай являлся одним из главных поставщиков шерсти для текстильной промышленности Англии. Кроме того, англичане высоко ценили говядину, импортируемую из этой страны. Пастбищное животноводство, развивавшееся с колониальных времен, получило новый мощный импульс с конца XIX в. Для того чтобы быстро доставлять крупный рогатый скот в порт Монтевидео была создана разветвленная сеть железных дорог, строительство которых взяли на себя британские инвесторы.

Крупнейшие сектора экономики находились под контролем английских банкиров и финансистов. Однобокое развитие экономики привело к тому, что процветание страны зависело от мировых цен на шерсть и мясо. Их резкие колебания приводили то к экономическому буму, то к падению в пучины кризисов[308].

Экспорт мяса накрепко привязывал страну к рынкам ведущих капиталистических держав (прежде всего, Британии) и зависел от многих, зачастую непредсказуемых факторов. Например, в 1926 г. уругвайские экспортеры оказались в очень тяжелом положении из-за перебоев в поставках, связанных и забастовками шахтеров в Англии, которые затем переросли во всеобщую стачку. Недостаточно надежными оказались также рынки сбыта во Франции, Италии и Бельгии. Большие потери принесла засуха летом 1927 г., вслед за которой наступили резкие холода, что привело к массовому падежу крупного рогатого скота.

Пользуясь своим монопольным положением на рынке британцы (а затем и компании из США) установили непомерные «ножницы цен», навязывая минимальные закупочные цены на сырье и взвинчивая цены на свою промышленную продукцию.

Кредиты и займы, полученные в лондонском Сити использовались не только для развития экспортных отраслей экономики и строительства железных дорог. Они позволяли коррумпированным англофилам в среде чиновников оплачивать имитацию «британского шикарного образа жизни», красть деньги из казны для личного обогащения, строительства вилл и дворцов в Европе, обучения своих отпрысков в престижных школах и университетах Англии и других стран Старого Света, а также поддержания своего влияния и власти в экономике и политике.

На рубеже веков дряхлеющий британский лев стал все чаще уступать позиции агрессивным хищникам из США. На этих межимпериалистических противоречиях и строил свою политику национал-реформизма президент Батлье. Более того, ему «повезло» в том отношении, что главные империалистические державы ввязались в Первую мировую войну, и им было не до локальных событий в маленькой латиноамериканской стране.

Начиная со второго года войны (1915) и вплоть до 1917 г. уругвайская экономика работала на полную мощность, поставляя свою продукцию сначала на фронты войны, а позднее – для восстановления пострадавших от войны стран. Так сформировалась и укрепилась прослойка местной буржуазии, ставшей финансовой опорой батльизма. Она во все большей степени тяготела к новому «гегемону», Соединенным Штатам. Часть разбогатевших городских «олигархов» связала свои интересы с североамериканскими монополиями, тогда как большинство крупных землевладельцев сохраняли верность своим старым союзникам – английским компаниям. Таким образом одни привилегированные слои вступали в столкновение с другими.

В послевоенные годы США, пользуясь падением экономики в Британии, стали захватывать все новые позиции в Уругвае (как и в целом в Латинской Америке).

В 1926 г экспорт в денежном выражении составил 94,8 млн песо, а импорт (по официальной оценке) – 73,3 млн, таким образом положительное сальдо торгового баланса составило 21,5 млн песо.[309]

Однако за счет занижения цен при прохождении через таможню (обычный и поныне способ уклонения от выплаты таможенных пошлин и сборов) реальная стоимость импорта составила около 95,3 млн песо и таким образом, за благополучными официальными цифрами скрывался дефицит торгового баланса.

К нему добавлялись выплаты по страхованию и фрахту, которые уменьшали стоимость экспортной выручки, возврат Уругваем процентов по иностранным кредитам, а также прибыль, полученная в стране иностранными компаниями и «уплывшая» за рубеж.

Таким образом при внешнем благополучии в показателях скрывались «прорехи», сквозь которые исчезали денежные резервы, которые могли бы смягчить для страны в 30-е годы последствия мирового экономического кризиса.

США прочно обосновались на первом месте в импорте Уругвая, навсегда вытеснив с этих позиций «неформальную империю».

Таблица 1

Импорт Уругвая по странам в 1924–1926 гг.(тыс. долл.)

Источник: Report on the Financial and Economic Conditions in Uruguay. September, 1927. Department of Overseas Trade. L., 1927. P. 25.

Из таблицы видно, что Уругвай завозил (в стоимостном выражении) из США и Англии в середине 20-х годов приблизительно столько же продукции, сколько из всех остальных стран, входящих в число его крупнейших контрагентов вместе взятых.

Таможенная политика Уругвая сводилась, по формулировке властей, к «мягкому протекционизму», то есть к установлению повышенных ввозных ставок на те, преимущественно сельскохозяйственные продукты, которые могли производиться внутри страны.[310]

Что касается экспорта, то здесь ситуация была иной – все ведущие позиции занимали Британия и другие европейские страны (что было вызвано нехваткой продовольствия после окончания войны).

Таблица 2

Экспорт Уругвая по странам в 1924–1926 гг.(тыс. долл.)

Источник: Report on the Financial and Economic Conditions in Uruguay. September, 1927. Department of Overseas Trade. L., 1927. P. 26.

После окончания войны начался переходный период к гегемонизму США в Уругвае (как и других странах континента). Американцы активно вытесняли британский капитал, занимали господствующие позиции в экономике.

Самые крупные предприятия в главном для Уругвая секторе экономики – мясопереработке (мясохладобойни) принадлежали американцам. Это были такие гиганты как «Свифт» (переработавшая в виде охлажденного, замороженного или консервированного мяса для целей экспорта в 1926 г. 345 тыс. голов крупного рогатого скота и 500 тыс. голов овец), «Уругвайя» (соответственно 120 и 105 тыс.) и «Артигас» (189 и 404 тыс. голов). Англичанам пришлось довольствоваться единственной крупной компанией «Англо» (160 и 221 тыс.). И замыкающей в этом ряду стала единственная уругвайская компания по производству вяленого мяса («тасахо» или, как его называют уругвайцы, «Charqui»), переработавшая в том же году 100 тыс. голов крупного рогатого скота[311].

Большая часть сельскохозяйственных машин и оборудования закупалась в США и Канаде. В импорте стали и проката США также успешно вытеснили Англию и другие европейские страны, поставляя в Уругвай железнодорожные рельсы, балки для строительных работ и другие товары. В импорте автомобилей 80 % приходилось на США. Американские компании «Форд» и «Дженерал моторз» построили первые в Уругвае сборочные заводы в Монтевидео. В 1924–1926 гг. на улицах Монтевидео курсировали 360 автобусов (омнибусов), 90 % которых были завезены из США.[312] Оттуда же начали импортировать первые в Уругвае трактора, механические плуги, сеялки и другое оборудование.

Расширяющееся строительство потребовало создания собственных предприятий по производству цемента, и в те же годы появилась Уругвайская компания по производству портландцемента, которая являлась филиалом нью-йоркской «Международной цементной корпорации». Причем после создания государственного предприятия ANCAP в 1931 г. американцы не позволили уругвайскому госпредприятию стать монополистом в этой области, и два предприятия продолжали существовать одновременно.

Весь потребляемый в стране бензин, керосин и смазочные масла импортировались из США. Топочный мазут как для целей отопления, так и в качестве горючего для уругвайской государственной тепловой электростанции поступал оттуда же.

Очень важный для нужд хладокомбинатов жидкий аммиак полностью завозился из США. Местное государственное предприятие «Национальный институт химической промышленности» использовал завозные химикаты для производства сельскохозяйственных удобрений и бытовых нужд.

Большая часть лекарств и фармацевтических товаров также импортировалась из США, хотя в стране было построено 8 своих фармацевтических заводов.

Зависимое положение в экономике страны создавалось не только за счет внешней торговли и засилья иностранных предприятий в Уругвае, но и за счет кредитных пут, которыми связали страну «щедрые» североамериканские инвесторы.

Так, в апреле 1926 г. по просьбе уругвайского правительства частные американские банки предоставили стране кредит в размере 30 млн песо. Он был использован для покрытия существующих долгов министерства финансов, а также для развития системы общественных работ, включая портовые сооружения и канализационную систему, строительство школ, расширение таможни, строительство железной дороги Сан-Карлос – Роча, выплаты жалования военнослужащим и полицейским.

Этот и прочие американские кредиты использовались для расширения порта Монтевидео, а также для модернизации портовых сооружений в Ла-Паломе, Нуэва-Пальмире, Мерседесе, Фрай-Бентосе, Сальто, Колонии-дель-Сакраменто. Кроме того, правительство субсидировало строительство шоссейных дорог, мостов. То есть помимо получения солидных дивидендов, иностранные инвесторы за счет уругвайцев создавали для себя же благоприятные возможности для дальнейшей торгово-экономической экспансии.

Страна же все глубже погружалась в долговую кабалу. Государственный долг Уругвая, который в 1860 г. составлял 2,8 млн песо, в 1914 г. возрос до 141 млн, а на 1 января 1926 г. достиг 221,5 млн песо (Стоимость указана, исходя из эквивалента золотого песо, который был по номиналу чуть ниже американского доллара). Из них 72,3 млн приходилось на внутренний долг, а 146,7 – на внешние долги перед иностранными банками[313].

Что касается государственного бюджета, то после затяжного периода дефицитов в 1924–1926 гг. годовые бюджеты стали сводиться с положительным сальдо (в основном за счет возраставших поступлений от экспорта). Но среди статей государственных расходов оплата процентов по существующим внешним долгам прочно закрепилась на втором месте после затрат на заработную плату работников государственного сектора[314].

Необходимо отметить, что в 20-е годы господство США на уругвайском рынке еще не было таким заметным как в период после окончания второй мировой войны. Между англичанами и янки во многих сферах еще шла борьба на равных.

Британский капитал продолжал доминировать в животноводстве, сфере коммунального хозяйства и инфраструктуре, имея в своем распоряжении железные дороги, городской транспорт, газификацию, водоснабжение, телефонную и телеграфную связь. Значительную роль продолжали играть английские банки и крупные коммерческие фирмы, страховые компании и кредитные организации. В руках британских инвесторов по-прежнему находились важнейшие рычаги национальной экономики.

Представители могущественных английских компаний были тесно связаны с латифундистами и крупными скотоводами и для поддержания своего господства искусственно тормозили полноценное развитие производительных сил страны.

Они поощряли лишь необходимые для них сырьевые отрасли и всеми силами подавляли ростки местной индустрии, что обрекало Уругвай на роль вечного поставщика сырья и потребителя ввозимой извне промышленной продукции.

Уругвай являлся одной из тех стран Латинской Америки, где латифундизм достиг наибольшего распространения. Согласно сведениям, опубликованным в 1925 году, 8375 тыс. га, другими словами, почти половина национальной территории, были заняты 3196 поместьями; при этом количество собственников выражалось еще меньшим числом, так как многие из них владели несколькими латифундиями [315]. Общая картина аграрного строя в Уругвае представляла собой господство латифундистов, эксплуатировавших крестьянское население. Интересы внутренних потребителей – рабочих, крестьян, мелких и средних предпринимателей, скотоводов, приносились в жертву личным интересам отдельных владельцев, связанных с крупным британским капиталом.

При создании разветвленной сети железных дорог англичане учитывали не обеспечение нормальной транспортировки товаров диверсифицированной национальной экономики, а только связь скотоводческих районов с Монтевидео – основным центром переработки продуктов животноводства и главным портом для их вывоза.

Одним из британских гигантов была компания «Либих», названная в честь немецкого ученого («отца агрохимии») и производившая по его технологии мясные экстракты. Считается, что эта компания, открывшая свое производство в 1865 г., «облагодетельствовала» уругвайцев. И в г. Фрай-Бентос, где были расположены ее предприятия, воздвигнут даже монумент в ее честь «от благодарных жителей страны».

Хотя владельцы компании действительно построили современный промышленный комплекс на берегу р. Уругвай, однако он был предназначен лишь для первичной обработки продукции, после чего мясо отправлялось в Британию. Задача состояла в том, чтобы закупать скот по минимальной цене, производить забой, перерабатывать сырье практически без отходов, отправлять через океан и уже в Англии получать максимальную прибыль от всех этих операций. В результате «Либих» установил рекорды по дивидендам, которые составляли к началу первой мировой войны более 20 %. Однако уругвайцам из этих денег не досталось ровным счетом ничего.

Хотя владельцы компании «Либих» располагали внушительным капиталом, технологиями, квалифицированной рабочей силой, они никогда не расширяли свою деятельность в Уругвае, не вложили ни пенса в местную обрабатывающую промышленность, которая могла бы использовать побочные продукты скотобоен, и не позволяли другим создавать такие предприятия. Шкуры крупного рогатого скота, забитого во Фрай-Бентосе, сушили, солили и отправляли для последующей обработки в Европу. В Уругвае из нее не могли производить обувь, ремни или даже просто продавать кожу в листах или рулонах.

Памятник в честь британской компании «Либих» (г. Фрай-Бентос)

Несмотря на то, что шерсть была одним из ведущих экспортных товаров Уругвая на протяжении десятилетий, англичане зорко следили за тем, чтобы в стране не было своей текстильной промышленности. В 1910 г. лишь 0,01 % (!) из 40 млн кг добытой шерсти использовалось уругвайцами. Все ткани завозились из Британии, и даже армия (обычно самый емкий и надежный рынок сбыта для местной текстильной промышленности) была одета в форму, сшитую из английского сукна.

Благодаря британским инвестициям в Уругвае (по сравнению с другими странами континента) имелась хорошо развитая транспортная система, которая также обслуживала прежде всего коммерческие интересы «неформальной империи». Пароходная линия, совершавшая регулярные рейсы от Монтевидео до Буэнос-Айреса могла доставить пассажиров и грузы от одной столицы до другой в течение нескольких часов. Кроме того, существовали пароходные линии по р. Парана и ее притокам. К началу 20-х годов было проложено около 2 тыс. км. железнодорожных путей, что обеспечивало надежную связь практически со всеми крупными центрами в сельскохозяйственных районах.

Англичане практически полностью обладали сетью национальных железных дорог (государству принадлежала их незначительная часть, общей протяженностью лишь 257 км.)[316] Они также владели трамвайными линиями в Монтевидео протяженностью 288 км и компанией «Ла Трансатлантика».

В руках британцев также находилось прибрежное судоходство – в основном между Монтевидео и Буэнос-Айресом. По каботажным маршрутам шла оживленная торговля промышленными товарами, солью, кожами, шерстью, автомобилями, картофелем, мукой, вяленой говядиной. Те же товары перевозились по морю в Бразилию, а оттуда шли поставки леса, пиломатериалов, кофе, риса, табака, сахара и бананов.

Помимо транспорта англичане проявляли активность и в области связи. Длина телефонных линий в Уругвае составляла в 20-е гг. около 57 тыс. км, и телефонная сеть была поделена между Национальным телефонным кооперативом Уругвая и Британской телефонной компанией.

В сфере транспорта проявляли активность и немцы. В 1926 г. компания «Юнкерс» открыла первую пассажирскую воздушную линию между Буэнос-Айресом и Монтевидео. На ней использовались четырехместные гидропланы, преодолевавшие расстояние между городами за полтора часа[317].

Радиотелеграфная связь находилась в ведении государства, на ней использовалось немецкое оборудование «Телефункен», позволявшее устанавливать радиосвязь на расстоянии до 4 тыс. миль. В 20-е годы появились первые коммерческие радиостанции, хотя слушателей было немного, и передачи отличались низким качеством, с сильными помехами.

Большая часть судов, швартовавшихся в Монтевидео, принадлежала англичанам. В 1926 г. туда зашло 817 британских судов, общим тоннажем 3,7 млн т. На втором месте была Франция (221 корабль), затем Италия (208), Германия (183), США (165) и Греция (72)[318].

Таким образом благодаря Англии Уругвай оказался включенным в «империю, где никогда не заходит солнце». Однако в огромном глобальном «авто» ему не нашлось места среди ездоков или шикарной отделки салона, и пришлось довольствоваться лишь ролью горючего и выхлопных газов.

Позорной страницей в этом «новом глобализме» стала причастность страны к порнотрафику. Организаторы этого отвратительного криминального гешефта из Британии, пользуясь связями со своими собратьями по бизнесу (в основном из России и стран Восточной Европы) и разветвленной транспортной системой империи, развернули невиданную доселе по размаху деятельность. Используя рекламу, они заманивали девушек перспективами «достойной и хорошо оплачиваемой работы за рубежом» в качестве гувернанток, официанток и т. п. (а иногда просто похищали их на улицах), а затем отнимали документы и заставляли работать в борделях.

Для того, чтобы «белые рабыни» не смогли сбежать, их часто перевозили из одной страны в другую. Было организовано несколько подпольных маршрутов, опоясывающих весь земной шар (они до сих пор используются порномафией), но самой распространенной в начале ХХ в. была переброска «живого товара» из Москвы, столиц восточноевропейских государств в Германию, затем Британию и морским путем в дома терпимости и перевалочные пункты в Уругвае, Аргентине и Бразилии. Там проституток могли переправить на север (в Мексику и США), либо заставляли работать в Монтевидео, Рио или Буэнос-Айресе, пропуская через них по 50–60 клиентов в день. В результате продолжительность жизни «ночных бабочек» после похищения (из-за венерических болезней, насилия и побоев) не превышала пяти лет.

Известный британский исследователь Р. Хаим с возмущением пишет, что состоятельные британцы как правило устраивали для своих юных отпрысков туры в Латинскую Америку для «сексуальной инициации». В результате «был создан аморальный, циничный, дикий, деградирующий, привыкший к низменным плотским наслаждениям класс британцев из высших слоев, которым было наплевать на традиции, ценности и устои викторианского общества»[319].

Батлье с негодованием относился к порокам, занесенным из Британии в его страну с преобладанием католической морали. Однако считал, что надо начинать с легальных сфер, вытесняя иностранцев из различных секторов экономики – прежде всего услуг и промышленности. Он был уверен в способности государства успешно заменить в этих отраслях англичан. В своей экономической политике Батлье стал пионером в использовании государства для поощрения диверсификации национальной экономики и развития промышленности (то, что впоследствии назвали «импортозамещением»).

При этом он руководствовался отнюдь не социалистическими идеалами планового хозяйства, а традиционным либеральным экономическим национализмом. Батлье понимал, что единственным источником для развития экономики и укрепления позиций страны может быть только государство. И его примеру последовали в годы Великой депрессии не только страны Латинской Америки. Некоторые исследователи полагают, что этот опыт использовал президент США Ф. Рузвельт в разработке своего «Нового курса»[320]. А после Второй мировой войны батльистский курс, направленный на расширение государственного сектора экономики, подхватили развивающиеся страны всего мира.

Став во главе правительства, Батлье-и-Ордоньес после некоторых колебаний развернул кампанию против британского доминирования на уругвайском рынке, что усилило позиции национальной буржуазии (хотя в то же время объективно способствовало укреплению позиций североамериканского капитала).

Возможности маневра между интересами ведущих держав мира были достаточно ограниченными, учитывая те колоссальные ресурсы, которыми обладали в Уругвае западные предприниматели и банкиры для сворачивания опасного для них курса «экономического национализма» батльистов. Позиция «дона Пепе», направленная на полную компенсацию (включая даже потери от неполучения будущей выгоды) западным предприятиям при их национализации, которую он считал самой справедливой, никоим образом не устраивала империалистов – как оказалось, деньги для них имели второстепенное значение по сравнению с контролем, расширением сферы влияния и господства. Продать предприятия означало для них прежде всего – создать тревожный прецедент выхода из-под их власти для других стран Латинской Америки. Именно поэтому батльистскую схему приобретения иностранных предприятий вспоминают в наши дни в аристократических лондонских клубах с иронией как «древний музейный экспонат, не выдержавший испытания временем».

Более того, даже попытки какой-то «игры», направленной на противопоставление интересов империалистических держав, также имели свои четкие границы, и в случае угрозы самой сложившейся системе империалистического господства сразу же забывались все прежние расхождения, и империалисты были готовы действовать сообща. Так, например, Батлье заключил соглашение с американцами о строительстве государственных железных дорог, которые должны были конкурировать с господствующими в этой сфере британскими предприятиями и создать некий противовес всевластию англичан. Но французский посол в Уругвае написал письмо американским акционерам, в котором предостерегал их: «Уругвай враждебно настроен по отношению к любым иностранным интересам; в намерения его руководства входит удаление иностранного влияния из экономики; оно собирается с помощью вашей компании создать параллельную структуру британским железнодорожным линиям, чтобы лишить их доходов и добиться сворачивания бизнеса»[321]. И сделка была сорвана.

В Уругвае шла острая борьба между утрачивавшей свои прежние позиции британской империей и расчищавшим себе путь североамериканским и немецким «новым империализмом». Однако это соперничество между группами янки и британского капитала было недолгим и завершилось сотрудничеством – образованием так называемого «пула». Другими словами, был создан орган, призванный регулировать всю деятельность внутри главной отрасли хозяйства Уругвая – мясоперерабатывающей промышленности, включая установление экспортных квот с целью предотвращения потерь в ходе конкурентной борьбы.[322]

Таким образом, «правила игры» были против уругвайского руководства, и в условиях, когда британское господство подошло после первой мировой войны к закату, новые североамериканские хищники занимали освободившиеся места, и их гегемония никоим образом не улучшила положение уругвайцев.

Местным властям приходилось действовать в жестких рамках, установленных извне, и даже известные западные исследователи в русле «мейнстрима» признают, что «система инвестиций, производства, распределения и потребления, созданная британской неформальной империей, стала главным препятствием для экономического развития Уругвая, и формулировка Гобсона и Ленина о “полуколониальной зависимости стран Латинской Америки” полностью соответствовала сложившемуся там положению»[323].

Батльизм и национал-реформизм

Политика Батлье являлась преддверием взлета национал-реформизма – идеологии, особенно популярной в странах Латинской Америки, в которой сочетались антиимпериализм (опора на собственные силы, выросшая из экономического национализма и протекционизма, характерные для батльизма) и положительное решение «рабочего вопроса» (в батльистском социальном законодательстве и его сближении с рабочим классом были заложены основы национал-реформистского подхода).

Уругвай после Первой мировой войны стал для многих стран лабораторией социального и политического экспериментирования, что было в первую очередь с деятельностью Батлье. Однако его реформистский курс сочли слишком радикальным даже внутри партии Колорадо. Видный деятель этой партии Фелисиано Виера, ставший президентом страны (1915–1919 гг.), поспешил встать на путь уступок антиреформистским силам под победный аккомпанемент «свободной» прессы. Через несколько дней после объявления результатов выборов Ф. Виера опубликовал манифест, в котором, в частности, говорилось: «Передовые экономические и социальные законы, принятые в течение последних законодательных периодов, растревожили многих наших единомышленников, и они отказали нам в поддержке на выборах. Хорошо же, господа, мы не будем больше продвигаться в области экономического и социального законодательства и примирим капитал с трудом. Мы шли достаточно быстро. Сделаем передышку в проведении дальнейших мероприятий в области заработной платы, не будем больше покровительствовать законам такого рода и приостановим принятие тех, которые находятся на рассмотрении законодательных органов»[324].

Причем съезд батльистской партии Колорадо одобрил без всяких колебаний декларацию президента. Это стало показателем отката партии, руководимой Батлье-и-Ордоньесом, перед объединенными антиреформистскими силами.

В 1929 г. Хосе Батлье-и-Ордоньес умер, и не оказалось никого, кто, обладая необходимыми качествами, мог бы возглавить реформистское движение, созданное им. Он ушел в тот момент, когда стали особенно нарастать противоречия в стане батльизма. Эти противоречия были вызваны возникновением новых отношений в уругвайской экономической и политической жизни, резким усилением конфликтов между империалистическими державами, что ощущалось также и в Уругвае. Наряду с относительно ускоренным развитием в стране различных отраслей промышленности в Уругвае появилась новая буржуазия, которая все более и более отличалась от буржуазии тех лет, когда она делала свои первые шаги.

Закончилась эра сильного однопартийного правления, и начался период сложных межпартийных перипетий и комбинаций для обеспечения консенсуса. Будучи центральной фигурой в политической жизни страны, Батлье продолжал бороться за осуществление свой главной задачи – превращения Уругвая в «образцовую страну» вплоть до своей смерти. Но и после ухода из жизни «дона Пепе» батльистская партия и ее идеология оставались «спинным хребтом» уругвайской политики и уругвайского образа жизни.

Судьбы наследия «дона Пепе»

В «добрые» для Уругвая времена по окончании второй мировой войны (обиходным стало тогда словосочетание «Uruguay feliz» – «счастливый Уругвай»), когда уровень безработицы был минимальным, отсутствовали межнациональные и межэтнические трения, не было даже обычных для эпохи Холодной войны гонений против левых сил, – утвердилось прочное представление о том, что страна – это «гениальный шедевр Батлье». Однако эти времена закончились, когда на мировом рынке после войны в Корее резко снизились цены на шерсть, которая составляла основу послевоенного экономического благополучия страны, и Уругвай не смог приспособиться к новым неблагоприятным условиям.

Тогда появился новый, критический подход к наследию «дона Пепе». Его суть была в наиболее острой форме изложена в книге К. Асуа «Импульс и его крах»[325]. На Батлье возлагалась ответственность за то, что благодаря его реформам уругвайцы привыкли к «легкой жизни» за спиной у государства, что они потребляют гораздо больше, чем могут производить. Батлье, в его изложении отражал «имманентные тенденции уругвайского общества», в особенности его среднего класса.

Уругвайские экономические беды не прекращались, и экономическая стагнация вкупе с гиперинфляцией произвели на свет две политические крайности: с одной стороны, откровенный цинизм и разложение «верхов», с другой – городскую партизанскую герилью «тупамарос». Эти процессы завершились военным переворотом 1973 г., который смел с лица страны всю политику, но не остановил экономический кризис. В данных условиях вновь некоторые из историков возложили «историческую ответственность» за эти беды на плечи Батлье. Логика упоминавшихся выше Х. Баррана и Б. Наума состояла в том, что Батлье не учел «консерватизма и реакционности» среднего класса (заметим, что до переворота 1973 г. практически все исследователи отмечали, напротив, «прогрессивность» этого же класса), а также «умеренности и робости» рабочего класса (опять же до переворота все писали о «боевитости» рабочих). Дескать, «подспудный» консерватизм среднего класса нашел выражение в лозунге «закона и порядка», с которым в конце концов одержала победу военная хунта.

Итак, за каждым крупным переломом в политической жизни Уругвая ХХ – XXI вв. незримой тенью присутствует фигура Батлье, к наследию которого обращались и будут обращаться историки и политологи.

Трудно сказать, что было бы, если у Батлье была бы возможность полной реализации его экономических проектов. Многим кажется, что они в те отдаленные времена были выполнимы. В самом деле, почему бы Уругваю не стать «образцом для подражания» в глазах всего мира, не проводить свои научные разработки и развивать свою собственную технологическую базу, не поставлять на мировой рынок «ноу-хау» и наукоемкую продукцию, как мечтали уругвайские реформаторы? Но видимо эта сладкая мечта преувеличивала реальные потенции батльистского реформизма. Его границы очерчены прежде всего теми обычными буржуазными принципами частного предпринимательства, индивидуального эгоизма, социального паразитизма, внутри которых этот либеральный реформизм был вынужден развиваться.

Для полномасштабной реализации всех батльистских проектов требовалась концентрация усилий большинства граждан страны, их единый волевой порыв, что уже изначально противоречило мотивации эмигрантов, приехавших в Уругвай для улучшения своих условий существования, а не для осуществления каких-то идеалистических планов по созданию «образцового общества».

Условия политической демократии и откровенная оппозиция со стороны «вненационального» бизнеса способствовали бы росту напряженности во внутренней политике с каждым новым этапом реформирования. Более того, по мере продвижения вперед требовалось все больше средств для реализации различных проектов, а эти дополнительные средства могли быть почерпнуты только за счет роста налогового бремени, и следовательно, должны были вызвать рост недовольства и сократить без того небольшую массовую базу поддержки реформистского курса.

Успех в 20-е годы экономики Уругвая рассматривался современниками как личная заслуга Батлье и батльистов, хотя он стал во многом следствием благоприятной мировой конъюнктуры, в частности роста цен и спроса на мясо, мясные продукты и шерсть в Европе, находившейся в состоянии разрухи и кризиса после первой мировой войны.

По существу реформы Батлье и его преемников по перестройке экономики не смогли затронуть сердцевину аграрного сектора страны – животноводство. Причины состояли в том, что массовая политическая база батльизма находилась в Монтевидео, и реформисты не могли активно привлекать на свою сторону аграрные регионы, которые составляли оплот их основных оппонентов из партии Бланко. Кроме того, Батлье считал, что сами рыночные законы и использование государством такого рычага как налоги на собственность будут подталкивать скотоводов к более эффективному ведению хозяйства.

Батлье оставил сельское хозяйство на произвол судьбы во многом вынужденно, так как тонко чувствовал баланс политических сил, и понимал, что радикальные реформы могут вызвать новую вспышку гражданской войны с “бланкистами”. Мирным же способом его попытки провести земельную реформу натыкались на мощное и непреодолимое сопротивление скотоводов-ранчерос и их главных спонсоров из Национальной партии и иностранных компаний. В итоге отсталость и косность аграрного сектора стали той ахиллесовой пятой, благодаря которой страна оказалась не готовой как к мировому экономическому кризису 30-х годов, так и к последующим переменам в мировой экономике.

Для полного осуществления своей программы «дону Пепе» было необходимо отказаться от условий представительной демократии, чего он не мог сделать по причине своей искренней приверженности политической доктрине либерализма, и (или) вплести свои реформы в ткань иной идеологии, способной мобилизовать энергию «низов» и заставить их пройти необходимый этап лишений для выхода на путь экономической и политической независимости. Но президент, всеми своими корнями прочно связанный со своим классом, никогда не смог бы совершить этот переход.

Конечно можно предположить, что Батлье и его сподвижникам все же удалось бы каким-то чудом убедить большинство избирателей в необходимости временных лишений для осуществления планов модернизации общества в рамках сложившейся общественно-политической системы. Ведь большинство уругвайцев задним числом осознали же правильность батльистского курса, и многие из них с радостью согласились бы на временные трудности, зная, что впереди страну ждут такие суровые испытания, как мировой кризис 1929–1933 гг., череда беспрерывных кризисов 50–60-х годов и жестокости военной хунты 1973–1985 гг., которых можно было избежать, имея мощную и неуязвимую перед лицом мирового рынка экономику.

Но чтобы вырваться из железного кольца изложенных выше внутренних и внешних обстоятельств требовались (и требуются по сию пору) некие героические усилия, на которые не оказался способен уругвайский электорат. Батлье в своих попытках вывести страну из исторического тупика, добился многого, хотя и не обладал яркой «харизмой», присущей ряду известных деятелей ХХ в.

Он не был «прирожденным политиком»: чувствовал себя неловко в людской толпе, никогда не наслаждался своей популярностью, с отвращением относился к популистским жестам – пожиманию рук, похлопыванию по плечам, не любил произносить торжественные речи. Вообще чувствовал себя «не в своей тарелке», общаясь с незнакомыми людьми, особенно иностранцами, и скрывал свою неловкость под личиной формальных манер и старомодности в привычках и одежде.

Но за этим фасадом несколько мешковатого, тучного, не любящего пышные общественные мероприятия и обожающего свою семью «дона Пепе» скрывался острый, проницательный ум политика, просчитывающего свои действия на много ходов вперед. Данью обуревавшему его желанию реформировать и модернизировать Уругвай, было и отношение к друзьям, отличавшееся от принятого среди политиков цинизма и лицемерия. Батлье ставил дружбу в зависимость не от «интересов», а от «идей»: «В политике у меня нет друзей, за исключением тех, кто разделяет те же идеи, что и я»[326].

Несмотря на добродушный вид «дона Пепе», он не колеблясь ставил на карту свою жизнь, если дело шло о его репутации. Для него принципиальным вопросом была защита чести и достоинства. Выше уже говорилось, что он согласился на дуэль с однопартийцем, Х. А. Рамиресом. А уже после окончания второго президентского срока уругвайцы были потрясены еще одной дуэлью – между Батлье и известным публицистом и депутатом конгресса из стана Бланко, В. Бельтраном. Тот опубликовал в апреле 1920 г. в газете «El País» клеветническую статью под названием «Какой негодяй!», в которой, в частности называл экс-президента «чемпионом по мошенничеству», обвинял его в махинациях во время выборов, использовании для подавления оппозиции солдат, переодетых в форму полицейских и т. п.

На следующий день Батлье отправил в редакцию своих секундантов, и противники договорились стреляться в Центральном парке, на расстоянии 25 шагов, используя 2 патрона. После первых промахов, Батлье вторым выстрелом попал сопернику в грудь, после чего тот скончался через несколько минут. Это вызвало настоящий шок, так как дуэли были запрещены, и закон обязывал арестовать «дона Пепе» за убийство. Однако законодатели были внутренне солидарны с Батлье и всеми правдами и неправдами пытались найти выход из создавшегося положения. В итоге был принят уникальный для ХХ в. «закон о дуэлях», допускавший («в определенных обстоятельствах») разрешать разногласия между оппонентами в ходе поединка «лицом к лицу» (он действовал до 1992 г., и к этому орудию возмездия прибегали известные уругвайцы – например будущий президент Сангинетти, вызвавший в 1970 г. на дуэль на саблях своего оппонента Ф. Мору). Причем, в нарушение одного из основных постулатов юриспруденции о том, что нормы права не имеют обратной силы, этот закон специально оговаривал его применимость по отношению к дуэли Батлье и Бельтрана. Таким образом, «дона Пепе» оправдали, и он смог закончить свою жизнь не в тюрьме, а в окружении родных и близких в итальянском госпитале Монтевидео.

Сжигавшей его страстью была идея превратить Уругвай в «образец для подражания», в свободную, независимую страну, где каждый гражданин мог бы получить максимум возможного в соответствии со своими заслугами. Он стал одним из первых либеральных политиков в Латинской Америке, открывших в ХХ в. полосу борьбы с международным империализмом с позиций национал-реформизма, борьбу, в которой он в условиях, ограниченных внутриполитическими и внешними обстоятельствами, а также его собственным социальным статусом и классовой принадлежностью, добился максимума возможного.

Его положительной чертой было необыкновенное упорство в достижении поставленных целей, а также стремление в любых, даже безнадежных, ситуациях добиваться пусть небольшого, но продвижения вперед во благо своей страны. Как говорил он сам: «Для сеньора Батлье политическое действие означает постоянные усилия по продвижению от одного политического состоянию к другому, более благоприятному. В любой момент, даже тогда, когда казалось бы не остается ничего, кроме крайнего отчаяния, что-то можно предпринять. Иногда воздержаться от каких-либо действий, иногда поднять революцию, иногда принять участие в деятельности режима, который способен к эволюционированию, и всегда оказывать открытую, решительную и энергичную поддержку тому правительству, которое основывает свою политику на учете общественного мнения, которое выражает решимость добиться осуществления национальных интересов и чаяний»[327].

Одну из лучших оценок деятельности Батлье дал Э. Галеано: «Уругвайский президент Хосе Батлье-и-Ордоньес выступал глашатаем буржуазной революции в Латинской Америке. Восьмичасовой рабочий день был введен в законодательном порядке в Уругвае раньше, чем в Соединенных Штатах. В своем опыте «welfare state» Батлье не только не ограничился претворением в жизнь самого передового для своего времени социального законодательства, но и изо всех сил способствовал культурному развитию и просвещению масс; он национализировал сферу общественных услуг и некоторые существенно важные с экономической точки зрения сферы производства. Однако он не затронул власти землевладельцев, не национализировал ни банковское дело, ни внешнюю торговлю. В настоящее время Уругвай страдает от последствий этих упущений Батлье (возможно, неизбежных) и от предательства его преемников»[328].

Политическое положение в 20-е гг

В 20-е гг. в политической жизни наступило относительное затишье после череды гражданских конфликтов начала века. Главными на политической арене оставались партии Колорадо и Бланко. Последняя традиционно ориентировалась на сельскохозяйственные регионы и считалась оплотом консерватизма, тогда как «колорадисты» привлекали в свои ряды городские средние и зажиточные слои и выдвигали либеральные лозунги.

Хотя благодаря батльизму в 20-е гг. лидерство в политической жизни неизменно принадлежало партии Колорадо, Национальная партия активно участвовала в политической борьбе, и «колорадисты» побеждали на выборах с небольшим перевесом. Относительный политический паритет между двумя ведущими партиями, а также свежесть воспоминаний о кровавых «разборках» недавнего прошлого побуждали политических соперников к разумной осмотрительности и совершенствованию законодательства страны.

Батлье искал некое «универсальное» средство против бунтов и восстаний, которые потрясали Уругвай в течение всего XIX в. и пришел к выводу, что данные пороки являются следствием чрезмерной централизации исполнительной власти страны. Существующая система, по его мнения, должна быть радикальным образом изменена по трем направлениям: введение коллегиального органа исполнительной власти; опора на референдумы как средство мирного разрешения политических противоречий; узаконение местного самоуправления с широкими полномочиями (по примеру швейцарских кантонов).

Под влиянием личности Батлье и его аргументации, многие политики из Колорадо поддержали план президента, однако было и немало противников. В итоге Колорадо раскололась на две фракции. В стане же Национальной партии, естественно, всячески поносили саму идею того, что Уругвай будет управляться неким «комитетом».

Предложения Батлье о введении «плюралистической» исполнительной власти не были оценены современниками. Некоторые известные политические деятели, как например, Бальтасар Брум, поддержали его, но противников было так много, что они создали даже свою партию под названием «антиколлегиалисты».

В итоге 15 октября 1917 г. была принята новая конституция страны, которая стала отражением компромисса между идеями батльистов и их противников как из своей партии, так и из стана консерваторов из партии “Бланко”. Было решено, что исполнительная власть будет поделена между президентом и Национальным советом администрации. Президент должен был избираться всеобщим голосованием на срок четыре года, и не мог выдвигаться на второй срок подряд. Девять членов Совета также должны были избираться в ходе прямых всеобщих выборов. Они должны были работать в данном органе в течение шести лет, при том, что треть из них переизбиралась каждые два года. Если в ходе перевыборов, происходивших каждые два года, какая-либо партия набирала большинство голосов, она получала два места в Совете, а ее оппоненты – одно. Данным пунктом «бланкисты» добились того, что даже при отсутствии в их поддержку в ходе выборов одной трети населения, они гарантировали себе постоянные места в органах государственной власти, хотя в обмен на эту гарантию лишались предлога для вооруженных выступлений.[329]

Конституция вступила в силу с 1 марта 1919 г., со дня провозглашения новым президентом страны Бальтасара Брума (президент в 1919–1923 гг.).

В результате серии уступок и компромиссов новый основной закон уругвайского общества сохранял во многом черты централизованной политической системы, которая была введена прежней, первой конституцией в 1830 г.

Ряд статей были посвящены правам и социальным гарантиям граждан, и это было одним из завоеваний батльистов. Конституция устранила последние ограничения для участия мужского населения страны в выборах и узаконила довольно частое (почти ежегодное) проведение выборов для обновления различных государственных органов.

Она лишила президента ряда прав и привилегий. Он по-прежнему остался главой исполнительной власти, представлявшим нацию внутри страны и за рубежом. Ему непосредственно подчинялись «силовики» – министры внутренних дел, армии и ВМФ, а также министр иностранных дел. Однако контроль над всеми вопросами, которые не были прямо предписаны конституцией для президента, перешли в ведение Национального совета администрации. И это были такие важные сферы как министерство образования, торговли и промышленности, общественных работ.

Кроме всего прочего, конституция 1917 г. дала больше автономии местным органам власти в провинциях и муниципалитетах. Она же узаконила отделение церкви от государства[330].

Бальтасар Брум (1883–1933), президент Уругвая (1919–1923)

Помимо Конституции той же цели смягчения остроты внутриполитической борьбы и препятствованию ее выхода на уровень вооруженного противоборства и гражданских беспорядков служили изменения в избирательном праве. С 1924 г. был узаконен Избирательный суд, который занимался вопросами подготовки и контроля за соблюдением законности в ходе национальных выборов.

Две основные политические партии страны не были монолитными, и внутри каждой из них существовали противоборствующие фракции, характеризовавшиеся зачастую противоположными подходами по идеологическим, экономическим и социальным вопросам. В 20-е годы к продолжавшим активную деятельность внутри партии Колорадо «риверистам»[331] и «вьеристам»[332] добавилась «Партия Колорадо за поддержание традиций», основанная Х. М. Сосой в 1925 г., а также «Группа движения вперед» (Agrupacion Avanzar), созданная Х.С. Грауэртом в 1929 г.

Внутри Национальной партии были сформированы фракции «Радикальная партия Бланко», основанная Л. Гарнелли в 1924 г, и «Социальная Демократия» во главе с К. Кихано (1928).

Небольшая по численности Социалистическая партия Уругвая (СПУ) раскололась в 1920 г., и из нее выделилась Коммунистическая партия Уругвая (КПУ), в которой при ее создании было довольно сильным влияние анархизма и троцкизма.[333] Самое деятельное участие в формировании компартии приняли известные деятели – чилиец Л.Э. Рекабаррен (1876–1924), вдохновленный идеями пролетарского интернационализма, а также уругвайские коммунисты Р. Арисменди и Ф. Пинтос (редактор центрального органа КПУ – газеты «Хустисиа»). Несомненным было значительное воздействие на коммунистическое движение Уругвая идеологии и практики Великой Октябрьской социалистической революции в России.[334]

В программных документах КПУ ставилась цель борьбы не только за удовлетворение непосредственных требований, касающихся улучшения условий жизни, труда и прав трудящихся, но и за «освобождение страны от двойного гнета – латифундий и иностранного монополистического капитала, для последующего движения вперед, к строительству социалистического общества»[335].

Коммунисты проявляли высокую активность в создании центров революционного профдвижения. В 1923 г. был учрежден Уругвайский союз синдикалистов, в котором сильные позиции заняли анархо-синдикалисты и коммунисты; а в 1929 г. создана Генеральная конфедерация уругвайских рабочих, в которой лидирующие позиции заняли коммунисты. Во многом благодаря усилиям КПУ в мае 1929 г. на конгрессе в Монтевидео была создана Латиноамериканская конфедерация профсоюзов, которая ставила в качестве одной из ключевых задач расширение рабочего движения за счет вовлечения в него сельскохозяйственного пролетариата, женщин, иммигрантов, молодых рабочих.[336] В обращении Конфедерации к рабочим-аграриям говорилось: «Сельскохозяйственный пролетариат должен стать направляющей силой для всех аграрных работников в борьбе против землевладельцев, империалистических предприятий, капиталистического режима, за справедливое распределений земельных наделов, за создание правительства рабочих и крестьян”.[337]

КПУ поддерживала самые тесные контакты с Коминтерном. Выступая на заседании Южноамериканского секретариата этой организации 12 июля 1929 г. видный деятель ИККИ Ж. Эмбер-Дро отмечал заслуги КПУ в работе с профсоюзным движением: «В организации нового профсоюзного центра партия достигла больших успехов, и вообще эта партия по проводимой ею работе является одной из лучших»[338].

Большую роль в развитии коммунистического движения в стране сыграло участие КПУ в первой латиноамериканской конференции компартий, которая состоялась в 1929 г. в Буэнос-Айресе. На ней обсуждались такие вопросы, как антиимпериалистическое и аграрное содержание революционного процесса на континенте, рост профсоюзного движения, возросшая роль компартий в установлении единства действий прогрессивных сил, а также в дальнейшем развертывании революционной борьбы.[339]

Таким образом весь спектр политических партий Уругвая подразделялся на так называемые «традиционные» (Колорадо и Бланко) и «малые» или «идеологические» партии (СПУ, КПУ).

Лидеры Колорадо, воспользовавшись законом 1910 г., который ввел возможность одновременного голосования избирателей и за какую-либо партию, и за фракцию внутри нее (sub-lema), превратили партию в своеобразную «федерацию» из групп с различными программными установками и могли привлекать на свою сторону избирателей из различных, даже противоположных по своим политическим убеждениям слоев общества.

Внутрипартийные противоречия заставили Батлье-и-Ордоньеса заключать предвыборные соглашения с его оппонентами внутри партии Колорадо с тем, чтобы предотвратить возможность победы Национальной партии. Эта политика компромиссов во многом снизила реформистский потенциал батльизма. Балтасар Брум, президент страны в 1919–1923 гг., который был одним из верных сподвижников Батлье и возглавлял до своего избрания президентом министерство иностранных дел, уступил свой президентский пост «нейтральному» Хосе Серрато (1923–1927 гг.). Тот, в свою очередь был сменен активным «риверистом» Хуаном Кампистеги (1927–1931 гг.).

Для сторонников батльизма было довольно сложно в 20-е годы продолжать линию их лидера, хотя они и пользовались значительной поддержкой широких слоев общества. Реформаторский пыл «дона Пепе» несколько угас в 20-е годы. Но неизменной оставалась приверженность наиболее стойких сторонников батльизма идеям национального пути развития и социальной справедливости, сформулированной их лидером в лаконичной формуле: «Неравенство не должно сознательно сохраняться и усугубляться со стороны тех, кто оказался более удачливым; разрыв между богатством и бедностью должен неизменно сокращаться, и это является главной задачей государства»[340].

В 20-е гг. батльистам удалось провести ряд прогрессивных реформ. С 1920 г. действовал закон о 8-часовом рабочем дне и 48-часовой рабочей неделе[341]. Была введена компенсация за несчастные случаи на производстве. Стали выплачиваться пенсии по старости государственным служащим (пенсионный возраст составлял 60 лет, а для полицейских 55 лет). Была установлена минимальная ставка заработной платы для государственных служащих. В 1923 г. был принят закон о минимальной заработной плате для сельскохозяйственных рабочих (хотя он никогда впоследствии не был введен в действие). В ноябре 1926 г. установлен минимум заработной платы для портовых рабочих (затем эту норму распространили на другие отрасли экономики). Систему социального страхования для работников государственного сектора с 1928 г. распространили и на частные предприятия.

Благодаря законодательным инициативам батльистов начальное, среднее и техническое образование стали бесплатными и свободными для всех граждан. Для тех, кто хотел совмещать учебу с работой, существовали вечерние школы (по программе обычной средней школы)[342]. В итоге уругвайцы стали одними из самых образованных в Латинской Америке. Уровень неграмотности среди взрослого населения составлял к концу исследуемого периода около 20 %, что являлось отнюдь неплохим показателем для континента[343]. В Монтевидео постоянно росло количество студентов в Университете Республики, имевшем в 20-е гг. факультеты правоведения, социальных наук, медицины и математики.

В эти годы росло профсоюзное движение, хотя оно и не было значительным по своей численности. Забастовочная борьба концентрировалась вокруг требования о повышении заработной платы, и довольно часто представляла собой как бы «низовой», массовый уровень поддержки батльистских реформ, выступая за пунктуальное соблюдение закона о 8-часовом рабочем дне, а также других норм, ограничивавших произвол работодателей[344]. Проводником либеральной политики в русле батльеризма внутри рабочего движения была Генеральная Конфедерация труда (Confederación General de Trabajo).

Несмотря на внутреннюю противоречивость экономической и политической жизни страны, она в 20-е гг. наслаждалась относительным покоем и благополучием. Была даже выдвинута теория, согласно которой Уругвай является «уникальной» страной, «латиноамериканской Швейцарией», «первым государством всеобщего благосостояния» в Латинской Америке, избавленным от потрясений и войн, которые раздирали другие страны континента (да и всего остального мира).

В 1930 г. пиком этой эпохи «просперидада» стало широкое празднование столетия уругвайской конституции, а также проведение первого чемпионата мира по футболу, на котором блестящую победу одержала команда Уругвая. В том же году состоялись президентские выборы, и президентом избрали Габриэля Терру, представителя крайне правого крыла в Колорадо. Его приход к власти породил в 30-е гг. значительные проблемы.

Батлье и Ордоньес умер 20 октября 1929 г., не оставив после себя преемника на роль лидера в созданном им политическом течении. До начала острейшего в ХХ веке экономического кризиса – «черного четверга» 24 октября 1929 г. с крахом на нью-йоркской бирже оставалось три дня.

Мировой экономический кризис. Государственный переворот и диктатура Г. Терры (30-е гг.)

Мировой экономический кризис, начавшись в США, прокатился по всем странам Латинской Америки и привел к резкому спаду экономики, снижению уровня жизни населения. Для Уругвая наряду с вышеизложенными чертами, был характерен огромный дефицит госбюджета.

В результате кризиса цены на сельскохозяйственную продукцию резко упали. С 1932 г. Британия, традиционно занимавшая ведущее место в уругвайском экспорте, стала вводить ограничения на закупки мяса. Упадок экономики привел к девальвации уругвайской валюты и быстрому росту безработицы. Исключительная опора на экспорт мяса оказалась весьма ненадежной в годы «Великой депрессии», когда основные страны-импортеры стали применять протекционистские меры. В результате за период с 1930 по 1932 гг. доходы страны от экспорта упали на 40 процентов. Животноводство погрузилось в состоянии глубокой стагнации: согласно официальной статистике в 1930 г. поголовье скота было меньше, чем в 1908 г.[345]

Для выхода из кризиса вначале решили использовать рычаг государственного кредитования местной индустрии через Государственный банк[346]. Пакет антикризисных законов включал мероприятия по расширению протекционизма. Таможенные пошлины были повышены с 31 % до среднего уровня 48 %, а в некоторых случаях доведены до 100 % с целью создания благоприятных условий для развития национальной экономики.[347] И значительная часть таможенных сборов и пошлин (от 50 до 100 процентов) должна была выплачиваться золотом, что было особенно важно в условиях быстрого обесценения американского доллара и девальвации фунта стерлинга[348]. Ввели лимиты на импорт, направленные на уменьшение дефицита платежного баланса и стимулирование промышленного роста. В 1931 г. создали Контрольную комиссию по валютным и экспортным операциям. В 1932 г. установили ограничения на въезд в страну иммигрантов, Кроме того, были предприняты попытки сократить дефицит госбюджета.

Однако эти меры вызвали недовольство местных олигархов и их иностранных спонсоров. Власть имущие стали предпринимать меры, чтобы переложить тяжесть кризиса на плечи низших слоев. Для этого надо было ликвидировать завоеванные прежде демократические права и свободы, ужесточить внутреннюю политику. Итальянский опыт прихода к власти фашистов в 1922 г. стал во многих странах Латинской Америки некоей «моделью», которой воспользовались высшие слои для создания консервативного, «национально ориентированного» консенсуса, а при отсутствии массовой низовой поддержки прибегая к открытой диктатуре. К 1939 г. лишь немногие латиноамериканские государства (как например, Колумбия и Чили) оставались в русле либеральной демократии[349]. Большинство из стран, одна за другой, перешли от более или менее демократических режимов к диктатурам – Х. Ф. Урибуру в Аргентине (1930), Х. Буш в Боливии (1936), О. Бенавидес в Перу (1933) и др.[350]

На низовом уровне их поддерживали профашистские партии и движения – «Аргентинская патриотическая лига» и «Национальный фашистский союз» в Аргентине, интегралисты в Бразилии, «Национал-социалистическое движение» в Чили, «корпоративисты» в Парагвае, «ультранационалисты» в Перу и др. Подобные тенденции были характерны и для Уругвая. С 1935 г. издавался журнал, проповедующий фашистский корпоративизм («Corporaciones»), в 1937 г. создана профашистская партия «Уругвайское ревизионистское действие» (RAU – Acción Revisionista del Uruguay), крайне правых взгядов придерживалась и «Сельская партия» (PR – Partido Ruralista), сформированная латифундистами в 1936 г.

Контрнаступление реакционных сил в Уругвае стало возможным из-за слабостей батльизма. Его преобразовательский порыв мог действовать только в условиях пресечения коррупции, фискальных подлогов, мошенничества со стороны чиновников госаппарата. А такая обстановка могла существовать только в условиях определенной «идеалистической» среды, созданной самим «доном Пепе» и его ближайшими сподвижниками. С их уходом с политической арены, на ней возобладал прагматизм и цинизм – самая питательная среда для вышеуказанных пороков, приводящих к стагнации и стопорящих любое продвижение вперед. К концу 20-х гг., как с горечью отмечали современники, среди батльистов истощился дух реформаторства и по своему моральному разложению партия Колорадо мало чем отличалась от Бланко[351].

Уже во время президентства «колорадиста» Хуана Кампистеги (1927–1931 гг.) стала намечаться угроза государственного переворота. Ответом на нее была статья в батльистской газете «El Ideal» в январе 1930 г, в которой теплились надежды на «героя-одиночку»: «Если во мраке готовится мятеж, то можно спокойно подготовить и демократический ответ. Лишь только появится какой-нибудь диктатор – сразу же поднимется и тот герой, который сразит и уничтожит его»[352].

Эта флегматическая позиция отдавала поле соперничества реакционным силам, которые методично готовили переворот. Руководители батльистов не воспринимали серьезно активную деятельность Луиса Альберто де Эрреры (1873–1959) – крайне правого деятеля из стана Бланко. Они также игнорировали опасность, исходившую от «ривериста» Манини-и-Риоса, известного приверженца итальянского фашизма.

Бюрократизация, коррупция и аморализм проявились в ходе президентских выборов в ноябре 1930 г., когда против Колорадо были выдвинуты многочисленные обвинения в подкупе должностных лиц и подтасовке результатов голосования. Однако по рассмотрении многочисленных жалоб и исков Избирательный суд, как и в многочисленных случаях ранее, признал результаты действительными, и к власти пришел кандидат от Колорадо Габриэль Терра, который называл себя «батльистом-гетеродоксом», что выразилось впоследствии в отказе от основных постулатов батльизма и дистанцировании от центристов и левого крыла Колорадо.

В сентябре 1931 г. Терра начал пропагандистскую кампанию по изменению конституции (чтобы пересмотреть ее в соответствии с нормами законодательства, у него не было большинства в Генеральной ассамблее). К 1933 г. критика основного закона страны достигла апогея. В журналах и газетах пытались всячески опорочить форму правления, существовавшую в стране. Утверждали, что ответственность за все беды, обрушившиеся на Уругвай, лежит на коллегиальном управлении государством, «слишком широкой» муниципальной автономии, частых выборах. Терра обвинил Национальный совет администрации в «бездействии и отсутствии плана по выводу страны из кризиса». Он предлагал ограничить до минимума вмешательство государства в экономику, свернуть батльистский курс социальных реформ и сократить налоги на бизнес.

В условиях роста безработицы и снижения уровня жизни политический климат в стране становился все более напряженным, и власти все чаще использовали репрессивный аппарат. Нередкими стали кровавые столкновения между демонстрантами и полицией, в которых гибли люди.

На втором этапе Терра и его сторонники перешли к полицейским провокациям. В феврале 1932 г. в полиции сфабриковали фейк – так называемый «план захвата и свержения государственных учреждений Уругвая». Печать трубила о «раскрытом заговоре», хотя полиция не представила на одного доказательства его существования. Однако фальшивку использовали в качестве предлога для репрессий. Начали с того, что закрыли газету «Хустисиа» – центральный орган компартии. Несмотря на парламентскую неприкосновенность был арестован один из депутатов Генеральной ассамблеи, член КПУ. В тюрьмы бросили более 400 рабочих и студентов, протестующих против произвола властей, и закрыли большинство рабочих клубов.

Стало ясно, что правые готовят переворот. Однако даже в этот критический момент центристы из Колорадо демонстрировали полное безволие. Одна из газет, основанных Батлье, писала: «Хотя и не соглашаясь полностью с президентом, мы уверены, ввиду его репутации добропорядочного человека, что он исходит только из общественных интересов и примет мудрые решения, которые нормализуют обстановку»[353]. Не уделялось практически никакого внимания активной деятельности политиков, сгруппировавшихся вокруг Терры и участвующих в заговоре: крайне правого лидера партии Бланко Луиса Альберто де Эрреры (1873–1959), «ривериста» из стана Колорадо Манини-и-Риоса.

В марте 1933 г. правые и профашистские организации объявили о «марше на Монтевидео», по аналогии с «маршем на Рим», который за десять лет до этого привел к власти в Италии Бенито Муссолини. Он был назначен на 8 апреля.

31 марта Терра выступил с обращением к Генеральной ассамблее, в котором сообщил о «чрезвычайных мерах, принимаемых во избежание беспорядков». Согласно его распоряжению были распущены обе палаты парламента, освобождены от своих постов члены Национального совета администрации. Президент, опасавшийся народной волны протеста, сменил свою резиденцию на казармы противопожарной службы (входившей в полицейское управление, возглавляемое его зятем, Альфредо Бальдомиром).

Однако бесхребетность лидеров Колорадо и отсутствие вожаков, готовых повести уругвайцев на борьбу против заговора, привели к дезориентации людей, отсутствию организованного сопротивления. Спонтанные акции возмущенных граждан были подавлены полицией. Не последнюю роль сыграли массовые аресты и преследования левых и центристских лидеров.

В знак протеста против государственного переворота экс-президент и советник Республики Б. Брум покончил жизнь самоубийством. В тот момент смерть Брума явилась для прогрессивных деятелей символическим актом, который предварял наступление реакционных, антидемократических сил, прорвавшихся к власти.

Хосе Луис Габриэль Терра – президент Уругвая (1931–1938)

Стремясь как можно быстрее воспользоваться шоковой ситуацией от «мартовской революции» (как помпезно назвали путч сами его организаторы), Терра распорядился провести выборы в учредительное собрание, которое должно было разработать проект новой конституции, отвечавшей требованиям правых сил (последователей Терры и Эрреры). При неявке более половины избирателей и массовых подтасовках в июне 1933 г. состоялись выборы, и в 1934 г. была принята новая конституция, которая отвечала интересам правых из Колорадо (Терра) и Бланко (Эррера).

В соответствии с ней упразднили Национальный совет администрации (colegiado), и его прерогативы передали президенту. Однако в этом документе остались пункты, ограничивающие исполнительную власть. Так, из 9 членов кабинета министров трое назначались из партии, занявшей второе место на президентских выборах. Генеральная ассамблея могла вынести вотум недоверия правительству (если за него проголосуют не менее двух третей депутатов). Партия, занявшая второе место на выборах автоматически получала половину мест в верхней палате – сенате Уругвая. Верховный суд мог вынести решение о неконституционности принятых законов.

Благодаря этим ограничениям власть Терры назвали «мягкой диктатурой» (dictablanda) в отличие от других властителей, не стеснявших себя конституционными рамками. Однако для граждан она означала ликвидацию их завоеваний, ужесточение насилия и репрессий. «Диктатурой мачете» назвал режим Терры лидер социалистов и известный писатель Эмилио Фругони, имея в виду широкое использование этого холодного оружия полицейскими отрядами для разгона манифестантов.

К середине 30-х годов оппозиция власти безуспешно пыталась консолидироваться, чтобы оказать организованный отпор диктатуре. В 1935 г. не удалась попытка одного из противников режима застрелить Терру. «Малые» партии (СПУ и КПУ) боролись за сохранение демократических гарантий и свобод, против фашистских и реакционной тенденций в русле широко распространенной в те годы стратегии «Народного Фронта».

В 1934 г. на Конференции компартий Южной Америки и Карибского бассейна была поставлена цель развертывания борьбы против фашизма, который был представлен в Уругвае членами организации «Авангард Отечества», а также нацистскими группами в местах компактного проживания немецких иммигрантов. Кроме того компартиям рекомендовалось создавать антиимпериалистические союзы и объединения, проводить кампании солидарности с СССР. Лозунг единого антиимпериалистического фронта требовал создания широких демократических коалиций, защиты демократических завоеваний, «подготовки антиимпериалистических революций для уничтожения реакционных режимов и установления народовластия»[354]. Однако стратегия и тактика «Народного фронта» не увенчалась успехом.

Причины состояли прежде всего во внутренних факторах – нежелании противников Терры из Колорадо и Бланко консолидироваться с левыми силами. Батльист-оппозиционер С. Пачеко и «независимые националисты» Э. Ларрета и Х. Рамирес вели беспрестанную полемику с социалистами и коммунистами, что препятствовало объединению прогрессивных сил. Однако не последнюю роль играла жесткая, порой догматическая «линия», навязываемая компартии Коминтерном.

Для внесения раскола в ряды оппозиции режим ввел, начиная с 1934 г., ряд избирательных законов. Согласно одному из них, «Закону о политических партиях», использовать лозунги и символику партий Колорадо и Бланко могли лишь те, кто принимал участие в выборах, то есть придавал законность режиму своим голосованием. И, соответственно, те, кто бойкотировал незаконные выборы, лишались права выступать под лозунгами ведущих политических партий, обрекая себя автоматически на положение «маргиналов» в политической жизни страны.

Экономическая политика режима ориентировалась как на рост поголовья скота, так и на развитие местной промышленности, хотя приоритеты отдавались первому направлению. В то же время для развития местной промышленности Терра был вынужден продолжать линию, намеченную батльистами в 1931 г., хотя и в значительно усеченном варианте. В 1934 г. правительство санкционировало создание Контрольной комиссии по импорту, в добавление к комиссии по экспорту, созданной в 1931 г. В 1935 г. был принят закон о льготах и привилегиях для местной промышленности. К числу антикризисных мероприятий, правда со значительными оговорками, относилась также девальвация местной валюты (она, как известно, благоприятствует экспорту). А в 1938 г. был введен режим принудительного валютного обмена для снижения негативных последствий «ножниц цен», что создавало дополнительные сложности для местных импортеров промышленных товаров и облегчало экспорт мяса и шерсти из Уругвая[355]. Кроме того безработица в стране действовала в сторону снижения уровня заработной платы, и соответственно, уменьшению для уругвайских капиталистов издержек производства, росту конкурентоспособности уругвайских товаров.

Правительство пыталось также регулировать внешнюю торговлю. Государственный банк осуществлял контроль над ценами на иностранную валюту и объемами продаж. Вопросами внешнеторговой деятельности занимались Контрольные комиссии по валютным операциям, экспорту и импорту. Правительство использовало национальную валюту, песо, для оплаты сократившихся процентных ставок по иностранным долгам. Оно также провело в 1937 г. успешные переговоры с США, и в 1939 г. с Англией по вопросу изменения сроков оплаты долговых обязательств.

Правящие круги не стали приватизировать существовавшие государственные предприятия, как ожидали от него правые из числа «эрреристов» и «риверистов». Однако на положении госсектора негативно отразился принятый в 1936 г. закон, который отменил льготы, направленные на расширение госсектора. «ANCAP» начала строить нефтеперерабатывающий завод и пыталась установить монополию на уругвайском рынке нефти и нефтепродуктов, но в 1938 г. была вынуждена отдать этот важнейший сегмент экономики на откуп американским компаниям.

Терра не осмелился отменить ряд социальных программ батльистов. Проводились мероприятия по созданию так называемых «чрезвычайных рабочих мест» для безработных через «Национальный институт по жилищному строительству для малоимущих слоев населения», а также снабжению бедняков продуктами питания через отделения «Института научной диетологии для народа». Были приняты законы, ограничивавшие применение детского труда, дававшие женщинам право на декретный отпуск, а также предоставившие право на получение пенсий всем работникам частных и государственных предприятий, включая госслужащих.

В 1935 г., создав авторитарное государство, Терра «вспомнил» о своем «итальянском происхождении» и стал демонстрировать все большую близость к фашизму. Были разорваны дипломатические отношения с СССР и республиканской Испанией, в то же время укреплялись связи с Италией и Германией.

Увлечение латиноамериканских диктаторов фашизмом, нацизмом и тоталитаризмом (которые рассматривались олигархами как самый предпочтительный выход из болота либерализма и демократии) не осталось незамеченным в Италии. В одном из органов итальянских фашистов заявлялось: «Семь республик Латинской Америки решительно идут к стабилизации под эгидой фашистских принципов. Это Аргентина, Бразилия, Боливия, Перу, Венесуэла, Парагвай и Уругвай»[356]. Фашистская пресса утверждала о стремлении народов Латинской Америки к поддержке со стороны Италии и Германии, чтобы освободиться от гегемонии США и Британии.

В 1937 г. состоялось турне по странам континента видного деятеля в правительстве Муссолини, министра внутренних дел, председателя сената Луиджи Федерцони. С июня по август он посетил несколько стран с целью расширения фашистского влияния в Латинской Америке. Особый оптимизм у него вызвал Уругвай, который в своем отчете о путешествии, отправленном Муссолини в октябре 1937 г., он описывает как «страну, созревшую для фашизма и способную стать бастионом Италии в Южной Америке»[357].

Весьма любопытна аргументация соратника Муссолини. Он отмечает прежде всего демографические факторы: «Уругвай – единственная страна в Южной Америке без коренного и черного населения. Здесь доминирует смесь испанской и итальянской крови, причем больше половины жителей имеет итальянское происхождение». Отмечается также значительная доля мелкой буржуазии (основная массовая база фашизма), «приличное и упорядоченное общество, которое не может не вызывать симпатий настоящего фашиста». При этом «обстановка в столице создает образ скромного и в то же время элегантного буржуазного процветания, где нет места как колоссальным богатствам, так и нищете».

Этот идеализированный облик столицы дополняется восторгом по поводу восприимчивости итальянской общины к фашистским идеям: «Ни в одной южноамериканской стране я не встречал так много людей, прекрасно осведомленных о политике Муссолини, о наших достижениях в различных областях экономики, политики и культуры».

Федерцони связывает это с пропагандистской деятельностью посла Италии в Уругвае Маццолини, «под идейным контролем которого находятся 90 тысяч итальянцев, проживающих в стране». Он описывает разветвленную сеть фашистских групп, созданных при содействии посольства, отмечает большую роль пропаганды наследия Гарибальди, которая создает «эмоциональное чувство принадлежности к итальянской нации».

Отдавая дань мифу о «красной угрозе», министр отмечает, что «Москва пыталась использовать мировой экономический кризис и превратить Уругвай во вторую Мексику, чтобы осуществить большевизацию Южной Америки». Однако, пишет он, правительство Терры сплотило «здоровые силы» уругвайского общества и «поставило непреодолимый заслон на пути большевизма»[358].

Президент Уругвая, заметил Федерцони, относится к послу Маццолини как к «своему особо доверенному советнику и другу, и не испытывает подобной симпатии ни к одному из дипломатических представителей других великих держав». Во время беседы министра с самим Террой, тот «выразил бесконечное восхищение по отношению к дуче и нашей Родине»[359].

Вдохновленный итогами визита сподвижник Муссолини был уверен в том, что Уругвай может стать фашистской цитаделью в Южной Америке. Он даже выдвинул проект переброски туда в качестве иммигрантов 50 тыс. молодых итальянцев, «преданных делу фашизма», которые смогут завершить исторический поворот и обеспечить надежный союз с «латиноамериканской Италией».

Озабоченность визитера вызывало лишь то, что Терра, в соответствии с конституцией, должен уйти со своего поста. В марте 1938 г., пишет он, во время президентских выборов придет другой человек, который не будет обладать «мощными качествами мужества, мудрости и харизматичности, присущими Терре» и, вполне возможно, «станет проявлять независимость в отношении итальянского посольства».

Нынешний президент, пишет Федерцони, конечно мог бы совершить «еще один маленький переворот, отменив устаревшую конституционную норму», однако откровенно признался эмиссару из Рима, что слабое здоровье не позволит ему продолжать политическую карьеру (Терра умер в 1942 г. после продолжительной болезни).

Неизвестна реакция дуче на проект Федерцони, однако ясно, что молодежь была нужна ему и в самой Италии в качестве «пушечного мяса» в надвигающейся второй мировой войне.

Немалую лепту в распространение фашизма сыграли и германские нацисты, которые рассматривали в качестве своей базы довольно сплоченную немецкую общину Уругвая. Они также опирались на предприятия, созданные в различных сферах экономики – прежде всего, радио— и телефонной связи, авиационного сообщения. В конце 30-х гг. Берлин предоставил Уругваю значительные средства на создание ГЭС на р. Рио-Негро. Контракт был подписан незадолго до начала войны 25 мая 1939 г. Построенная плотина создала в центре страны огромное рукотворное водохранилище Ринкон-дель-Бонете (самый большой резервуар пресной воды на территории Уругвая).

В связи с крупномасштабным проектом состоялся обмен письмами между Террой и Гитлером. Рейхсканцлер написал: «В связи с монументальными работами на Рио-Негро выражаю Вашему Превосходительству самые искренние поздравления. Адольф Гитлер, канцлер Третьего Рейха». Ответ Терры был гораздо более многословным: «Благодарю Вас за сердечные поздравления в связи с началом строительства гидроэлектростанции на Рио-Негро. Я уверен в успехе проекта, поскольку в нем будут участвовать немецкие специалисты, имеющие высочайшую репутацию в мире и обладающие великолепными традициями в науке и технике. Наша страна никогда не забудет все, что Ваше правительство сделало для нас. И я уверен, что благодаря начавшимся работам, которые уругвайский народ отмечает сегодня как великий праздник, узы прочной дружбы между нашими государствами будут укрепляться с каждым днем. Габриэль Терра, Президент Республики»[360].

Однако в завершении строительства ГЭС в 1945 г. участвовали уже не немцы, а американцы.

Уругвай во время Второй мировой войны

Несмотря на заигрывания с фашистами, Терра понимал, что главными «спонсорами» и гегемонами в Латинской Америке являются англичане и американцы. Поэтому его внешняя политика состояла прежде всего в упрочении отношений с США (кульминацией этого процесса стал официальный визит Ф.Рузвельта в Уругвай в 1936 г.), а также Англией. По пакту, подписанному с Британией в 1935 г. Уругвай обязался полностью оплатить все причитающиеся к оплате англичанам долги, покупать английский уголь, а также оказывать предпочтительное отношение британским компаниям – в обмен на обещание англичан содействовать Уругваю в реализации его мясопродуктов.

Терра в глазах большинства уругвайцев всегда был «агентом влияния» североамериканского империализма. Было известно, что он напрямую связан с крупными американскими банковскими консорциумами, и народ прозвал его «маклером по займам», в частности из-за того, что он активно лоббировал в правительстве и Генеральной ассамблее в 1926 и 1929 гг. получение займа от инвестиционной компании «Хеллгартен» (разумеется за немалый «откат»).

Эта компания входила в так называемую «Нашу шоблу» (Our Crowd) – банки и финансовые компании Уолл-стрита, созданные с середины XIX в. выходцами из Германии и объединенные родственными узами – «Леманы» (Lehman Brothers), «Кун, Леб» (Kuhn, Loeb & Co), «Бах и компания» (Bache & Co), «Голдман Сакс» (Goldman Sachs), «Зелигман» (J. & W. Seligman & Co) Именно они сыграли в 20-е – 30-е гг. ведущую роль в укреплении германского фашизма и его ориентации «Drang nach Osten».

Видимо они и советовали Терре укреплять контакты с Муссолини и Гитлером (в том числе и по линии «братьев-масонов», так как президент занимал видное место в уругвайской ложе шотландского ритуала с достойным 33 градусом). Дело в том, что американцы вплоть до 1941 г. по сути не противились росту экономического и политического влияния фашизма в Уругвае, и это объяснялось тем, что в ту пору они сами шли на уступки германскому нацизму, ожидая нападения гитлеровских войск на Советский Союз.

Однако после начала войны, когда была выполнена основная задача – столкновение Германии и Советского Союза, отпала нужда в заигрывании с фашистами. И Терра, забыв «голос крови», отвернулся от Рима и Берлина.

В 1938 г. состоялись президентские выборы (впервые в них участвовали женщины). Терра оказал на них поддержку двум кандидатам, состоящим с ним в родственных связах – Эдуардо Бланко Асеведо и генералу Альфредо Бальдомиру.

Лидеры оппозиции диктатуре Терры в Колорадо и Бланко отказались от союза с социалистами и коммунистами, выступили против провозглашения единого кандидата от демократических сил. Батльисты из Колорадо, независимые националисты и радикалы из Бланко бойкотировали выборы.

В итоге президентом стал генерал Альфредо Бальдомир (1938–1943), зять Габриэля Терры (муж его сестры Сары), который занимал посты начальника городской полиции Монтевидео и министра национальной обороны. После пышной инаугурации и подавления попытки государственного переворота, Бальдомир провозгласил о своем намерении провести конституционную реформу с целью внесения поправок в конституцию 1934 г., однако был вынужден отложить ее проведение.

Несколько месяцев спустя оппозиция организовала одну из самых массовых политических демонстраций в истории страны (около 250 тыс. человек)[361] с требованием введения новой конституции и возврата страны к демократии.

Сопротивление властям шло также по конкретным и актуальным вопросам. Так, в связи с нападением германского и итальянского фашизма на Испанскую республику по всей стране распространилось движение солидарности с испанским народом, создавались комитеты помощи, которые собирали деньги, продовольствие, одежду и обувь для солдат республиканской Испании, разъясняли антифашистскую суть сопротивления испанцев фашистской диктатуре. Затем, после некоторого спада движения в результате подавления республиканцев в Испании, оно выступило против связей «диктабланды» с правительством генерала Франко.

С новой силой массовое движение возродилось в 1941 г., когда началась немецкая агрессия против Советского Союза. Это было движение солидарности с великом государством, принявшим на себя всю тяжесть войны против нацизма.[362]

Под давлением со стороны оппозиции Бальдомир был вынужден признать свободу участия в выборах, свободу печати и необходимость введения новой конституции. Он сознательно пошел на уменьшение президентских властных прерогатив, восстановив (хоть и в ограниченном варианте) прежний институт Национального совета администрации («колехиадо»).

В сфере внешней политики администрация Бальдомира была вовлечена в события, связанные со второй мировой войной, во многом под давлением со стороны англичан и американцев. Хотя Бальдомир объявил о нейтралитете страны в 1939 г., в декабре того же года он был вынужден пересмотреть свою позицию после морского сражения у Ла-Платы – первой морской битвы Второй мировой войны.

Немецкий тяжелый крейсер «Адмирал фон Шпее» (названный в честь германского флотоводца времен Первой мировой войны, погибшего, по стечению обстоятельств, в тех же водах Южной Атлантики, в битве у Фолклендских островов в декабре 1914 г.), занимался рейдерством вблизи берегов Латинской Америки, потопив с сентября по декабрь 1939 г. девять торговых судов и транспортов.

13 декабря, находясь неподалеку от Уругвая, командир рейдера В. Лангсдорф увидел мачты английских кораблей. Приняв их за военное сопровождение торгового конвоя, он отдал приказ атаковать противника. Лишь сблизившись с ним, обнаружилось, что это была британская эскадра, в которую входили три крейсера («Аякс», «Ахилл» и «Эксетер»).

Несмотря на перевес сил англичан, Лангсдорф решил принять бой и продолжал сближение на максимальной скорости. Орудиями главного калибра «карманного линкора» (pocket battleship – так называли англичане корабли этого типа) были нанесены серьезные повреждения «Эксетеру» (разрушены носовые башни и вызван пожар, 60 матросов были убиты и 30 ранены). Затем корабль накренился, и выпрыгнувшие в воду матросы попали в плен к немцам. Серьезный ущерб был нанесен также «Аяксу».

Англичане не остались в долгу, их орудия привели к разрушению части палубных конструкций «фон Шпее», 36 человек были убиты, 60 ранены (среди них командир корабля, стоявший во время боя на капитанском мостике и получивший осколочные ранения). Однако самым главным было то, что из строя вывели топливную систему, а без ее ремонта рейдер не смог бы возвратиться в Германию.

Зная о нейтралитете, объявленном правительством Уругвая, капитан Лангсдорф решил найти прибежище в порту Монтевидео. Британские корабли, получившие повреждения, не стали преследовать его и встали в устье Ла-Платы. По прибытии в порт раненые члены экипажа были доставлены в местные больницы, погибших похоронили на местном кладбище. Пленные моряки союзников, находившиеся на борту корабля, были освобождены.

Выяснилось, что для ремонта «фон Шпее» потребуется не менее двух недель, в то время как нормы Гаагской конвенции 1907 г. предписывали 72-часовой лимит для нахождения военных кораблей в портах нейтральных стран. Конечно, уругвайские власти могли бы оказать любезность немцам (учитывая уверения в «горячей дружбе» по случаю строительства ГЭС за полгода до этого) и позволить им закончить ремонтные работы, однако британские «спонсоры» были им гораздо ближе. Поэтому правительство заявило, что после 72-часового пребывания в порту «фон Шпее» будет интернирован.

Лангсдорф понимал, что принудительное задержание отдаст корабль в руки англичан. Поэтому у него не было иного выхода, кроме подрыва крейсера на рейде Монтевидео.

Подрыв крейсера «Адмирал фон Шпее» в Монтевидео (1939)

Он отдал приказ об уничтожении новейшего оборудования и рассредоточении оставшихся боеприпасов по всему кораблю. Вечером 18 декабря 20-тысячная толпа зевак на пирсе и близлежащей территории наблюдала как «фон Шпее» вышел в акваторию порта, затем команду (во главе с Лангсдорфом) сняли буксиром и отвезли обратно. Раздались многочисленные взрывы, корабль охватило пламя и клубы дыма скрыли корабль, который горел на мелководье в течение двух суток.

Экипаж был перевезен в Аргентину и интернирован до конца войны. 20 декабря Лангсдорф застрелился в одном из отелей Буэнос-Айреса, и его тело обнаружили лежащим на боевом знамени корабля.

Как и предполагал капитан «фон Шпее», англичане провели тщательную инспекцию полузатопленного крейсера. Их прежде всего интересовала точность артиллерийской стрельбы, и они предполагали, что немцы использовали для этого радарные установки. Их расчеты оказались верными, и найденное оборудование значительно ускорило работы в британском радиолокационном центре под руководством Ф. Хойла.

Так как обломки корабля представляли опасность для судоходства, власти постепенно поднимали и утилизировали их. Последнюю подобную операцию провели в 2006 г. Тогда, помимо других конструкций, со дна подняли 400-килограммовый медный герб с орлом и свастикой, установленный на рубке. Его отчистили и выставили на обозрение, однако затем убрали на склад по требованию немецкого правительства, которое усмотрело в этом «пропаганду нацистской атрибутики».

После инцидента с «Адмиралом фон Шпее» (ставшего для Уругвая одним из центральных событий Второй мировой войны) власти отошли де-факто от нейтралитета в пользу союза с англичанами и американцами (хотя де-юре невмешательство в дела воюющих стран продлилось до февраля 1945 г., когда правительство официально объявило войну странам «оси»).

В 1940 г. в стране прошла кампания по чистке государственных учреждений от лиц, симпатизирующих нацистам, в начале 1942 г. (после вступления США в войну) правительство официально объявило о разрыве дипломатических отношений с Германией и другими странами «оси». А в 1943 г. восстановило дипломатические отношения с Советским Союзом, прерванные Террой в 1935 г.

Партия Бланко, тесно связанная с англичанами, устраивала обструкцию законодательным инициативам Бальдомира и критиковала внешнюю политику Колорадо, направленную на подчинение интересам США в западном полушарии. «Эрреристы» выступали за пунктуальное соблюдение нейтралитета, и когда в 1940 г. правительство выразило согласие на строительство на территории Уругвая американской военно-морской баз, обрушились на Бальдомира с резкой критикой.

В феврале 1942 г. президент распустил Генеральную Ассамблею и вменил ее законодательные функции Государственному Совету (Consejo de Estado), составленному из числа батльистов и других представителей Колорадо. Этот квази-переворот произошел без насилия, арестов, депортаций и закрытия газет. Он был осуществлен при молчаливом согласии большинства влиятельных политических сил страны, ожидавших от президента преодоления политического кризиса, который начался с мартовского путча 1933 г. Таким образом, с разрывом в девять лет в стране произошло два государственных переворота («плохой» в 1933 г. и «хороший» в 1942 г.).

Вопреки закону от 1939 г., который препятствовал созданию избирательных коалиций, угрожающих двухпартийной системе, в преддверии президентских выборов 1942 г. «независимым националистам» из Бланко было разрешено участвовать в выборах в качестве самостоятельной партии, независимой от «эрреристов». Таким образом был узаконен раскол в Национальной партии, который продолжался до 1958 г. Социалисты и коммунисты также выступали на выборах независимо друг от друга, и эта ситуация сохранялась вплоть до 1971 г., когда был создан «Широкий Фронт» с участием всех левых сил.

В ходе ноябрьских выборов 1942 г. партия Колорадо, как всегда победила с большим перевесом. Президентом стал Хуан Хосе Амесага, который находился на этом посту в 1943–1947 гг.

Помимо избрания президента, на тех же выборах на решение плебисцита был представлен проект новой конституции, который одобрили 77 % избирателей. Введенный в действие с 19 ноября 1942 г., главный закон страны ликвидировал авторитарную форму правления, сохранил исполнительную власть за президентом, восстановил законодательную власть Генеральной Ассамблеи, ввел пропорциональное представительство в Сенате и отменил обязательную процедуру «соучастия», введенную конституцией 1934 г. при распределении постов министров и руководителей государственных предприятий[363]. Полностью восстанавливались те права и обязанности, которые были ущемлены или ликвидированы в годы диктатуры Терры.

До избрания на пост президента политическая деятельность Хуана Хосе Амесаги не отличалась большой активностью – долгое время он работал адвокатом английской компании «Центральные железные дороги Уругвая», затем был министром промышленности, послом в Аргентине. Во время своего президентского срока Амесага в целом придерживался конституционных и профсоюзных свобод, отвоеванных народом во время президентства Бальдомира, и Уругвай вступил в новый этап развития, характеризовавшийся ростом экономики, повышением уровня жизни практически всех слоев населения.

Государство восстановило свои регулирующие функции в экономике, социальное законодательство и социальные гарантии. В 1943 г. правительство ввело систему «советов по заработной плате» (в них входили представители от государства, профсоюзов и предпринимателей) для установления уровня зарплаты, а также начало осуществлять программу государственной помощи многодетных семьям.

По закону от 6 июня 1944 г. служащие коммерческих предприятий получили право на выделение им ежегодной премии в размере месячной оплаты труда за каждый проработанный на предприятии год. Согласно закону о безопасности труда, каждый предприниматель отвечал перед гражданским судом за любой несчастный случай на производстве.

В 1944 г. был создан Фонд компенсаций по безработице для работников мясоперерабатывающей промышленности. В 1945 г. подобный фонды были созданы для складских работников, рабочих шерстяной и кожевенной промышленности.

В 1945 г. Генеральная Ассамблея приняла законы, гарантирующие оплачиваемые отпуска для всех работников государственных и частных предприятий, а также устанавливающие нормы труда и оплаты сельскохозяйственных рабочих – самой обездоленной части уругвайского рабочего класса.

Расширилась категория лиц, получавших пенсии по старости. Для создания пенсионного фонда, как и в годы правления Батлье, использовались налоги на предпринимателей и землевладельцев, а также доходы от налогов на азартные игры и алкогольные напитки. В 1943 г. нормы пенсионного обеспечения распространили на сельскохозяйственных работников, а в 1946 г. был приняли Статут сельскохозяйственных работников, который обеспечивал их права, а также гарантировал равноправие условий труда и оплаты между мужчинами и женщинами.

Развод был разрешен только по инициативе жены. Многие политики боролись за то, чтобы это право признавалось и за мужем, но их предложения неизменно проваливались. Видимо из-за этой оригинальной нормы права количество разводов было весьма невелико – в 1942 г. по всей стране зарегистрировали лишь 803 расторжения брака[364].

В ходе второй мировой войны в Уругвае организационно оформилось большинство профсоюзов. В 1942 г. создали единый профсоюзный центр – Всеобщий союз трудящихся (Unión General de los trabajadores). Согласно конституции 1942 г. профсоюзы имели право на забастовку; однако государственные служащие не имели право на создание своих профсоюзов. Работники государственных предприятий, которые игнорировали запреты на забастовки, могли быть арестованы и заключены в тюрьму сроком от трех месяцев до полутора лет. Но эти меры в 40-е гг. никогда на практике не применялись, а требования забастовщиков чаще всего (хотя бы частично) удовлетворялись.[365]

Улучшение экономических и социальных условий, особенно на фоне разрухи и бедствий, выпавших на долю стран, участвовавших во Второй мировой войне на европейском континенте, подстегнули новую волну иммиграции. С конца 30х гг. за счет притока переселенцев из Европы резко возросло население Монтевидео и других городов. Население столицы увеличилось с 660 тыс. в 1939 г. до 900 тыс. в 1943 г.

Так как основные потоки иммигрантов шли из тех же стран Европы, что и в годы первой мировой войны, это не привело к существенным сдвигам в демографической структуре населения[366]. Сразу же по окончании Второй мировой войны были введены жесткие нормы, по которым в страну свободно допускались для въезда лишь фермеры и квалифицированные рабочие, нанимаемые по контрактам[367].

Период динамичного экономического роста продолжался и в последующее десятилетие: с 1945 по 1955 гг., стоимостные показатели экономического развития выросли в 2 раза.

Именно в эти годы появились выражения «счастливый Уругвай» («Uruguay feliz»), «рай на Земле» («paraíso»). Наиболее красноречиво этот период сводился к фразе, выражавшей гордость и даже тщеславие уругвайцев по поводу «исключительности» их страны и народа: популярной в то время среди уругвайцев: «Нет другой такой страны, как Уругвай!» («Como el Uruguay no hay!»). В вольном переводе сотрудников советского посольства в Монтевидео получился зарифмованный афоризм: «Если есть на свете рай – так это точно Уругвай!».

Видимо для уругвайцев первая половина ХХ в. и была настоящим «раем». Подобно известному выражению «счастье – это отсутствие несчастья», в глазах уругвайцев их «рай» можно охарактеризовать как отсутствие «ада».

А как иначе можно назвать весь XIX век с господством «неформальной империи», беспрерывными войнами, кровавыми гражданскими конфликтами и «революциями», резней коренного населения и гаучо, жестокими военными диктатурами?

Первая половина ХХ в., несмотря на сильнейший экономический кризис и «диктатуру мачете», в целом прошла под оптимистичным лозунгом строительства «первого государства всеобщего благосостоянии в Латинской Америке», «просперидада», когда были созданы сносные условия жизни для большинства населения.

Возможность этого «рая» появилась лишь за счет того, что главные мировые хищники конкурировали друг с другом за господство в Латинской Америке, ослабив свою мертвую хватку. И далее контуры уругвайского «paraíso» стали особенно отчетливыми на фоне созданного теми же империалистическими монстрами настоящего кромешного ада в Европе в ходе двух мировых войн.

Глава 5

Уругвай в 50-е – 80-е гг. XX века

Экономический бум и необатльизм

С конца 40-х годов, особенно после создания либеральным правительством «советов по заработной плате», продолжался рост реальных доходов трудящихся, повышение уровня жизни, развитие внутреннего рынка страны.

Подъем охватил и сферу сельского хозяйства. Параллельно экономическому подъему расширялось социальное законодательство, улучшилась система пенсионного обеспечения. Курортная зона вокруг Монтевидео росла за счет продажи прибрежных участков на аукционах по правительственному плану развития туристического бизнеса. Пунта-дель-Эсте стал всемирно известным курортом, куда съезжались для отдыха и развлечений богачи со всего света. Золотые резервы в Государственном банке достигли рекордного уровня. В 1950 г. уругвайская сборная завоевала в Бразилии во второй раз золотые медали чемпионов мира по футболу, обыграв в финале грозную команду страны-хозяйки мундиаля. «Счастливый Уругвай!», не уставали повторять о стране повсеместно в Латинской Америке[368].

Батльизм вернулся с приходом к власти в 1947 г. президента от партии Колорадо Томаса Берреты, победившего на выборах 1946 г. Беррета внезапно умер через шесть месяцев после занятия своего поста, и его преемником со 2 августа 1947 г. стал вице-президент Луис Батлье Беррес, племянник Хосе Батлье-и-Ордоньеса. Он возглавил прогрессивную фракцию батльистов, ставшую известной под названием «Единство и реформа» (Unidad y Reforma) или «Список 15», так как под этим номером фракция выступала на всех последующих выборах. Постепенно Батлье Беррес дистанцировался от своих двоюродных братьев, сыновей Батлье-и-Ордоньеса, Лоренцо и Сесара, также известных уругвайских политиков, которые стали проповедовать со страниц батльистской газеты «Эль Диа» консервативные взгляды и создали свою фракцию в партии Колорадо, так называемый «Список 14».

Батлье Беррес начал выпускать с 1948 г. свою газету «Аксьон», купил радиостанцию и стал центром притяжения для прогрессивных молодых политиков. Его умеренно-либеральные идеологические и политические взгляды, направленные на реформы и прогрессивное развитие страны, получили известность под названием «необатльизм». Он выступал как против социализма, так и против авторитарного популизма в других латиноамериканских странах, например, политики Хуана Доминго Перона в соседней Аргентине.

Идеология Батлье Берреса состояла в создании некоего «многоклассового» общества, которое бы основывалось на принципах компромисса и примирения. Он утверждал, что историческая роль государства состоит в поддержании «классового мира», корректировке путем соответствующих реформ, «несправедливых различий» между классами, которые создаются внутри социально-экономической сферы. В отличие от перонизма, необатльизм с пониманием и уважением относился к автономии и самостоятельности рабочего движения, поддерживал принципы социального партнерства и сотрудничества, отвергал корпоративизм, характерный для мексиканской модели государственного управления[369].

Президент с энтузиазмом поддерживал развитие импортозамещающей промышленности как основы развития национальной экономики, а также расширения сельскохозяйственной сферы и поощрения экспорта продукции животноводства. Он проводил довольно смелые государственные меры в русле этой политики, порой использовал протекционистские меры по ограничению импорта промышленных товаров, невзирая на окрики Международного валютного фонда.

Луис Батлье Беррес, президент Уругвая (1947–1951)

Батлье Беррес оказывал поддержку сельскому хозяйству и промышленности, давая указания о выделении кредитов и субсидий, а также о контроле над валютными курсами, что привело к конфликту власти с латифундистами. Дело в том, что с целью аккумуляции средств, необходимых для развития промышленности, закупки сырья и оборудования, правительство дало указание Государственному банку, осуществлявшему контроль над покупкой иностранной валюты, платить ранчерос по заниженному курсу за иностранную валюту, вырученную от экспортных поставок продукции животноводства. Эта разница в курсе песо помогла стимулировать развитие обрабатывающей промышленности, более 90 % продукции которой потреблялось на местном уругвайском рынке.

Государство не забывало и о сельском хозяйстве, пытаясь увеличить его прибыльность и стимулируя закупки техники для агропромышленного комплекса. Правительство поощряло развитие тех отраслей сельского хозяйства, которые обеспечивали бы сырье для местной промышленности, а излишки можно было экспортировать. Однако объемы производства главных традиционных экспортных товаров страны, – мяса, мясопродуктов и другой продукции животноводства, – в этот период стали сокращаться из-за изменений в мировой конъюнктуре. Поголовье скота снизилось по сравнению с 20-ми годами ХХ в.[370]

Согласно соглашениям с Англией, правительство Уругвая для погашения задолженности по кредитам могло приобретать компаний, принадлежащие британцам (это было уступкой со стороны Альбиона, быстро терявшего свои позиции в Уругвае и в целом на латиноамериканском континенте). С покупкой этих предприятий, в число которых входили трамвайные линии Монтевидео, железные дороги и система водоснабжения роль государственного сектора в экономике значительно возросла.

Важным шагом в социально-экономической сфере стало создание в 1948 г. «Национального института по землепользованию». Он был призван стимулировать проведение земельной реформы, более справедливое распределение земельных наделов, урегулирование споров по границам земельных участков и собственности на поголовье скота. Институту было предоставлено право покупать и даже экспроприировать необрабатываемые земельные владения и пустоши. Однако работа этого учреждения блокировалась отсутствием финансирования на проведение реформы, и в итоге она так и заглохла, едва начавшись.

Единственным реальным средством поддержки уругвайских «низов» стали государственные субсидии на производство основных продуктов питания, и в 1947 г. был создан Национальный совет по субсидиям, который установил контроль над ценами на эти продукты[371].

У традиционных партий Колорадо и Бланко (Национальная партия) сохранялись различия в политических платформах и электорате, хотя они не были принципиальными. За Колорадо голосовали в основном представители средних городских слоев, тогда как за Бланко отдавали свои голоса высшие слои олигархов, латифундисты, аграрии. «Закон о политических партиях», который позволял на выборах аккумулировать голоса, отданные за партийные фракции («сублемы»), гарантировал в условиях организационного раскола в рядах Национальной партии победу представителям Колорадо. За две основные партии в конце 40-х – начале 50-х годов отдавали свои голоса более 90 % уругвайских избирателей[372].

Отсутствие существенных антагонизмов между партиями, а также острая межфракционная борьба в партии Колорадо побудили Батлье Берреса искать союзников в Национальной партии и правых фракциях Колорадо. Он нашел точки так называемого «патриотического совпадения» с Эррерой и предоставил некоторые посты в правительстве политикам, запятнавшим себя участием в диктаторском режиме Терры, несмотря на то, что они рассматривались ранее как «враги либерализма» даже внутри собственной партии[373].

Консервативные круги, особенно среди латифундистов, отрицательно относились к растущему государственному вмешательству в экономику, расширению социального законодательства и политике перераспределения прибылей в пользу промышленного сектора за счет сельского хозяйства. В 1950 г. Бенито Нардоне, известный радиожурналист, критиковавший правительство с правых позиций, при поддержке Хуана Доминго Бордаберри, одного из директоров Аграрной Федерации (отца президента страны в 1972–1976 гг. Хуана Мариа Бордаберри), создал «Федеральную лигу аграрных действий» (Liga Federal de Acciоn Rural – LFAR). Она была оформлена как организация, претендовавшая на объединение мелких и средних землевладельцев, особенно производителей шерсти, вне их партийной принадлежности. Нардоне выдвинул свою идеологическую платформу, которая ратовала за «свободную рыночную экономику» и приватизацию государственных предприятий в противовес политике Батлье Берреса, опиравшейся на государственный сектор в экономике[374].

Фракция либералов «Единство и реформа» в партии Колорадо победила на выборах 1950 г. Президент Андрес Мартинес Труэба (1951–1953 гг.) не замедлил ввести конституционную поправку, одобренную парламентом, которая вновь воплощала в жизнь идею Батлье-и-Ордоньеса о коллективном высшем органе исполнительной власти («колехиадо»). Его поддержал лидер Национальной партии Эррера, который стремился путем поддержки популярного шага руководства страны усилить как свои личные, так и партийные позиции консерваторов.

Президента поддержали также представители правых фракций Колорадо, которые не желали повторного прихода к исполнительной власти Батлье Берреса.

Новая конституция была одобрена на референдуме 1951 г. и вошла в силу с 1952 г. «Колехиадо» стал называться «Национальным советом правительства» (Consejo Nacional de Gobierno). Он состоял из девяти членов, шесть из которых представляли ведущую фракцию партии, победившей на выборах, а трое – от партии, занявшей на выборах второе место. Из последних двое должны были представлять ведущую фракцию, получившую на выборах самое большое количество голосов, и один – вторую «сублему» по численности полученных голосов. Исполняющий обязанности президента страны избирался из числа шести членов «колехиадо» от партии, победившей на выборах, при условии ежегодной ротации[375].

Соответственно с 1 марта (традиционная дата вступления президента в должность по уругвайской конституции) 1953 г. по 1 марта 1954 г. обязанности президента исполнял Луис Батлье Беррес, затем шли Альберто Субириа, Артуро Лезама, Карлос А. Фишер.

Конституция предусматривала также соучастие двух партий в государственных предприятиях и министерствах, используя схему «три плюс два» (трое членов соответствующего совета предприятия или коллегии министерства от партии, победившей на выборах, и двое – от партии, занявшей второе место)[376].

В период до середины 50-х гг. уругвайцы продолжали наслаждаться относительно высоким уровнем жизни, экономическим «процветанием». Однако развитие, основанное на монокультурном экспорте продукции животноводства, зависело от мировых цен на мясо и шерсть. Эти цены были столь высокими в десятилетие после окончания Второй мировой войны, что в 1956 г. ВВП Уругвая не только достиг рекордной отметки в истории страны, но в пересчете на душу населения опередил все страны Латинской Америки.

Рост экспорта был связан прежде всего с поставками в США шерсти, которая использовалась для зимней униформы американской армии в годы Корейской войны (1950–1953). Часть экспортной выручки использовалась для развития местной промышленности. Средний ежегодный рост продукции обрабатывающей промышленности достиг в 50-е гг. рекордной для всего региона цифры 6 %.[377]

Однако «просперидаду» наступил конец к середине 50-х годов, когда мировые цены на шерсть пошли вниз.

Кризис и оппозиционные движения

Конец 50-х и 60-е годы стали временем экономического застоя и кризиса. С 1956 по 1972 г. валовой внутренний продукт страны упал на 12 %, а заработная плата за десятилетие, с 1957 по 1967 г., сократилась на 40 %[378].

Длительный период «процветания» Уругвая был связан с мировыми войнами, когда резко подскочили цены на основные экспортные товары Уругвая – мясо и шерсть[379]. Специфика однобокой, ориентированной на экспорт сырья экономики дополнялась зависимостью от импорта топлива. Создалась ситуация, когда любой сбой (например, понижение цен на мясо) мог привести экономику Уругвая к катастрофическим последствиям, вызвав паралич сельского хозяйства.

Внутри главной отрасли экономики страны, животноводства, постепенно накопились проблемы, которые привели ее позже в состояние постоянной стагнации. Ранчерос продолжали опираться на экстенсивные методы ведения хозяйства, унаследованные еще с колониальных времен. Поэтому производительность хозяйства зависела лишь от размеров территории пастбищ. В течение многих десятилетий объемы мясной продукции увеличивались только одним способом – приобретением или арендой дополнительных территорий, но к концу 40-х гг. свободных земель просто не осталось.

Тем не менее скотоводы твердолобо отказывались от использования интенсивных методов, таких как улучшение породы скота и расширение кормовой базы за счет выращивания кормовых культур и внесения минеральных удобрений. Проблема состояла отнюдь не в отсутствии средств – просто для ранчерос существовали более привлекательные перспективы капиталовложений, такие как строительство и покупка роскошных вилл за рубежом и в престижных пригородных зонах Уругвая, а также пополнение банковских счетов в иностранных финансовых учреждениях (в послевоенные годы резко возросла популярность офшоров), что приводило к существенному оттоку денежных средств из страны.

Основная слабость страны состояла в сохранении экономической и политической зависимости от империалистических стран. По окончании войны резко усилились позиции США. Североамериканский империализм воспользовался послевоенной обстановкой, ослаблением Англии и поражением Германии. Американские монополии в Латинской Америке стремительно захватывали все новые позиции, закрепляли свое экономическое и политическое господство. В Уругвае они опирались не только на традиционные проимпериалистические круги среди латифундистов, но и на батльизм, особенно ту часть «новых батльистов», которая сосредоточилась вокруг газеты «Эль Диа».

На примере экономической экспансии США (как прежде и британской «неформальной империи») уругвайцы убедились в том, что империализм никогда не предоставляет «помощь» и не делает уступок экономического характера, не сопровождаемых в то же время политическими требованиями. Займы и концессии, политика содействия инвестициям финансового капитала стали с начала двадцатого века, благодаря опыту американского экспансионизма в Латинской Америке, одними из главных разновидностей «мягкой силы», с помощью которой устанавливалась глобальная гегемония США.

Элементы стагнации стали проявляться в экономике Уругвая с 1955 г., а затем они вылились в полномасштабный кризис, потрясший экономику страны. Насколько высокими были показатели экономического роста в предшествующий период, настолько глубокой оказалась пропасть кризиса, одного из самых острейших на континенте. С 1955 г. года ВВП в реальном исчислении не был превышен вплоть до 1966 г. Но незначительный рост в этом году был похож на ремиссию тяжело больного перед окончательным крахом. И уже в 1967 г. ВВП опять оказался ниже уровня 1955 г.

В условиях постоянного роста населения (ежегодный прирост составлял в среднем 1,3 %) кризис экономики оказал самое негативное воздействие на уровень реальных доходов. В 1970 г. ВВП в пересчете на душу населения сократился до уровня начала 50-х годов[380].

Безработица удвоилась с 4 % в период 1945–1955 гг. до средней цифры 9 % в период 1955–1970 гг.[381] Эти официальные цифры не дают истинного представления о масштабах проблемы (особенно в годы кризиса), так как в них не учитывались частично безработные, имевшие возможность устроиться на работу хотя бы на несколько часов в неделю, а также та многочисленная прослойка населения, которая отчаялась найти работу и перестала регистрироваться на бирже труда.

Рост безработицы привел к резкому ухудшению общих показателей уровня жизни по стране, драматическому росту пропасти между богачами и бедняками. А вкупе с сокращением государственного сектора, социальных выплат и пособий, ростом иностранных предприятий в банковской сфере и покупкой иностранцами земельных владений и латифундий, резким скачком задолженности правительства по иностранным займам и кредитам, привел к обострению политических антагонизмов[382].

На завершающем этапе президентского срока А. Мартинеса Труэбы начались перебои в экономике страны, связанные со снижением цен на экспортную сельскохозяйственную и животноводческую продукцию. Выросла безработица, начались забастовки и демонстрации протеста трудящихся. Финансовые средства, получаемые от экспорта, постоянно сокращались, и их не хватало для обеспечения развития жизненно важной для страны импортозамещающей промышленности[383].

С 1955 г. начался кризис в промышленности, сопровождавшийся ростом инфляции и цен. В то же время экономические трудности усугублялись негативными последствиями торговой политики США, – в частности, протекционистскими барьерами на пути импорта сельскохозяйственной продукции, а также помощью своим фермерам по реализации на внешних рынках (в том числе и в Латинской Америке) излишков сельскохозяйственной продукции по демпинговым ценам. Правительство Уругвая было вынуждено обратиться к финансистам с Уолл-стрита для получения займов, затем девальвировать песо. Темпы инфляции выросли до 60 % в год и выше, рушилась сфера услуг, закрывались промышленные предприятия[384].

Пытаясь сдержать забастовочную волну, под мощным давлением со стороны главного профсоюзного центра США АФТ-КПП (развернувшего антикоммунистическую истерию в Латинской Америке в годы Холодной войны), был инициирован раскол во «Всеобщем Союзе трудящихся» (Union General de Trabajadores), профсоюзном центре страны. Из него вышла фракция, создавшая «Всеобщую конфедерацию труда». Однако распри в профсоюзных верхах не смогли остановить мощную волну забастовочного движения. Правительство пыталось подавить выступления репрессивными мерами, но было вынуждено пойти на ряд уступок.

В 1958 г. Генеральная Ассамблея приняла закон о государственном страховании рабочих на период забастовок, а также закон о выплатах женщинам по уходу за ребенком. Студенческие и рабочие организации своей борьбой вынудили парламент принять так называемый «Органический закон об университетах», согласно которому правительство признавало автономию Университета Республики, а также права университетского органа самоуправления, состоящего из профессорско-преподавательского состава и студентов, на управление университетом[385].

Однако борьба против правительства не стихала. На ее гребне в 1958 г. впервые после 94-летнего перерыва, на президентских выборах победили консерваторы. «Независимые националисты», которые образовали «Демократический союз Бланко» (Uniоn Blanca Democrаtica – UBD), согласились отдать свои голоса консерваторам из Национальной партии, сторонникам Луиса Альберто де Эрреры (1873–1959), крайне правого деятеля, лидера партии Бланко. Таким образом, победа была достигнута за счет восстановления единства Бланко после раскола 1939 г., когда «независимые националисты» добились участия в выборах в качестве самостоятельной партии[386].

Помимо того Эррера объединил усилия с Нардоне и его группировкой, которая трансформировалось из правого аграрного союза в политическое движение. Все эти объединительные шаги на правом фланге в условиях тяжелейшего экономического кризиса способствовали приходу к власти консерваторов. Национальная партия победила и на следующих выборах.

Бланко не стали менять введенную при правлении Колорадо систему «колехиадо», поэтому в 1959–1966 гг. обязанности президента страны исполняли поочередно Мартин Эчегойен, Бенито Нардоне, Эдуардо Виктор Аэдо, Фаустино Аррисон, Даниэль Фернандес Креспо, Луис Джаннаттасио, Вашингтон Бельтран, Альберто Эбер Ушер.

Правление консерваторов

С марта 1959 по февраль 1967 г. в стране сменилось восемь правительств, сформированных Национальной партией (с каждым новым исполняющим обязанности президента страны в составе Национального совета правительства менялся и состав кабинета министров). Смерть Эрреры в 1959 г. усилила трения внутри партии Бланко и продемонстрировала шаткость тех предвыборных пактов, которые привели партию к победе. Экономический кризис и социальные волнения масс не стихали, а, напротив, усилились, и начало 60-х гг. было встречено уругвайцами в обстановке тревоги и мрачных предчувствий. Во время выборов 1962 г. инфляция достигла рекордного по тем временам 35 %-го уровня[387].

Партия Колорадо второй раз потерпела поражение, но на сей раз с гораздо меньшим отрывом (если в 1958 г. он составил 120 тыс. голосов, то теперь лишь 24 тыс.). В Национальной партии произошел раскол. «Демократический союз Бланко» примкнул к одной из отколовшихся фракций эрреристов, так называемым «ортодоксам», во главе с Эдуардо Виктором Аэдо. Вторая фракция из числа эрреристов во главе с Мартином Эчегойеном, продолжала поддерживать альянс с аграрной фракцией во главе с Нардоне. В то же время усилились расхождения и в партии Колорадо, где наметился раскол между фракцией «Список 14» и движением «Единство и реформа».

Консерваторам также приходилось считаться с изменениями, которые происходили среди так называемых малых партий. Часть традиционного консервативного электората, католики, сформировали Христианско-демократическую партию (Partido Demócrata Cristiano – PDC). Коммунисты вошли в коалицию с другими левыми группами и сформировали «Левый фронт за победу» с весьма многозначительным сокращенным названием «Фидель» (Frente Izquierda de Libertad – Fidel) с намеком на революцию, победившую на Кубе. А Социалистическая партия установила связи с группами интеллигенции, разочарованной положением в стране и сформировала свою коалицию «Народный Союз» (Unión Popular)[388].

Незначительный перевес, который консерваторы получили на выборах, а также внутрипартийные расколы усугубили обстановку неуверенности и политического ступора, которая проистекала из упорного нежелания партийных «верхов», связанных с олигархами и латифундистами, проводить в обществе какие-либо преобразования в интересах народа. В 1964 г. произошла очередная перегруппировка политических сил внутри традиционных партий после смерти двух известных уругвайских политиков – Батлье Берреса и Нардоне.

С экономической точки зрения победа партии Бланко в 1958 г. дала значительные преимущества олигархам и латифундистам. Их ориентация на внешний рынок, отсутствие заботы о национальной экономике (и даже об интенсивном развитии своей же собственной, животноводческой отрасли), эгоистическое радение только о «баксах» и вкладах в иностранные банки, определили характер экономической политики в годы правления Национальной партии.

Бланко с готовностью пошли на внедрение в стране модели «свободного рынка», направленной на уничтожение государственного сектора экономики, ускоренную приватизацию, ликвидацию умеренного протекционизма, (характерного для либеральной политики Колорадо), и фактическое уничтожение местной индустрии под ударами «свободной конкуренции» со стороны дешевых, субсидируемых государством, товаров из США. Дополнительным ударом для национальной промышленности стала отмена дифференцированных обменных курсов валют, которые частично перераспределяли выручку от экспорта в целях стимулирования местной импортозамещающей промышленности. В 1960 г. Бланко подписали первое «соглашение о намерениях» с МВФ, и с этого момента на шее страны с каждым годом все туже стала затягиваться удавка внешних долгов, процентов, выплат по процентам и т. д. и т. п.[389]

В соответствии с указаниями МВФ правительство девальвировало песо, ввело унифицированный обменный курс, единый «свободный» обменный рынок валют, а также отменило все протекционистские меры и декларировало введение «свободного экспорта и импорта товаров и услуг». Все эти меры встречали полное одобрение со стороны местных олигархов, крупных землевладельцев и ранчерос, однако рикошетом ударили по ним после того, как кризисные явления в стране не только не снизились, но, напротив, достигли максимальной остроты.

За период 1963–1967 гг. инфляция ежегодно росла в среднем на 50 %, и в дополнение к ней масштабные финансовые аферы и спекуляции, невозможность правительства платить по фантастически растущим долгам привели страну в 1965 г. к сильнейшему банковскому и финансовому кризису[390]. Ответом на борьбу стремительно нищавших «низов» стало введение в 1965 г. временного чрезвычайного положения с приостановкой действия гражданских прав и свобод (в том числе права на собрания и манифестации).

«Модернизация по-американски» и уругвайские консерваторы

В годы Холодной войны американские правящие круги неизменно поддерживали правоконсервативные, авторитарные режимы в Латинской Америке, рассматривая их как гарантов стабильности, противовес «разрушительному влиянию Советов». Вашингтон считал, что, при значительном многообразии различных течений латиноамериканского консерватизма, общим для него, в отличие от либерализма, была поддержка «нового гегемона» (США), авторитарной политической системы и иерархической структуры общества.

Соответственно латиноамериканские консерваторы придерживались той точки зрения, что либерализация политической системы порождает «хаос и беспорядок». Поэтому ими всячески поддерживалась традиционная классовая стратификация и воздвигались барьеры на пути либеральных реформ государственной власти. Причем традиционными элементами латиноамериканского консерватизма считались каудильизм, авторитаризм и опора на военных, что также импонировало правящим кругам США.

Вашингтон традиционно выступал с позиций «превосходства» по отношению к Латинской Америке (как и другим развивающимся странам). Т. Рузвельт говорил о «предопределенности» американского империализма, его миссии по «искоренению варварства» в странах Азии, Африки и Латинской Америки. Самоуправление в них, считал он, будет означать «лишь лень, голод и бесконечные войны». Люди в Латинской Америке «неуправляемы изнутри», поэтому ими надо «управлять извне, и их потребности будут в высшей степени удовлетворены твердым и справедливым правлением»[391] (под ним подразумевалась власть Вашингтона и его диктаторов – марионеток на местах).

После Второй мировой войны мало что изменилось в американском политическом мышлении и реальном отношении к странам Латинской Америки. Но беспощадная борьба с Советским Союзом потребовала внесения изменений в политическую риторику, густо замешанную прежде на расистских измышлениях о «богоизбранности» США и «американской исключительности».

В политическом лексиконе появилось слово «модернизация», однако этот термин лишь камуфлировал старые идеи о «превосходстве западных идеалов и ценностей» и «праве США» диктовать латиноамериканским правительствам как им надо себя вести. Введение в оборот идеи «модернизации» вместо старых избитых расистских клише позволило правящим кругам США расположить страны в той же иерархии, но используя при этом псевдообъективные критерии «уровня развития», «зрелости политических систем» и «политической культуры». Все для того, чтобы прийти к прежним выводам о праве США определять судьбу «недоразвитых» (underdeveloped) стран[392].

Пропагандистская версия «теории модернизации», распространяемая в Латинской Америке, сводилась к идее, что экономическое развитие шло примерно одинаковыми путями в развитых странах Европы и США, и этот путь не только приложим ко всем остальным странам, но и «объективно неизбежен». Все без исключения народы проходят путь от традиционных обществ к индустриальным капиталистическим странам. Все, что требуется для подобного экономического роста – это принятие развивающимися странами западной системы ценностей и экономических моделей и институтов. Как только начнется подобное Западу экономическое развитие, «модернизированные» (т. е. осовремененные и модифицированные по западным образцам) политические идеи и учреждения распространятся повсеместно в социальной и политической сферах. Это станет гарантией стабильности, порядка и в то же время поставит мощные преграды на пути развития коммунизма[393].

«Теория модернизации» разрешала для правящих кругов США казалось бы неразрешимую дилемму: стоит ли поддерживать демократию в Латинской Америке в противовес коммунизму либо традиционно поддерживать диктаторов? Ведь поддержка крайне правых деятелей, прямое использование их в качестве марионеток США, помощь авторитарным режимам всегда была крайне важной для сохранения порядка на латиноамериканском «заднем дворе» США.

В новой теории диктатуры и хунты заняли еще более «высокое» место, так как стали неотъемлемой частью мифологемы «модернизации». Исходя из нее «недоразвитые» страны идут по долгому и трудному пути от традиционного к «модернизированному» обществу. А диктаторы рассматриваются как часть этого процесса – они необходимы до тех пор, пока, якобы, экономический рост не позволит создать необходимую стабильность на основе упрочения положения среднего класса, и, соответственно, укрепления западных ценностей и институтов[394].

Следуя этой псевдо-теории США в послевоенные годы не церемонились со странами, отнесенными к «заднему двору» гегемона. Перевороты в Бразилии (1945, 1964), Колумбии (1948), Пуэрто-Рико (1950), Гватемале (1954), Эквадор (1961), Боливия (1964) – лишь неполный перечень подрывных действий США по насаждению военных хунт и диктаторов.

Эта политика вызвала адекватную реакцию в Латинской Америке. В 1958 г., когда вице-президент США Р. Никсон вознамерился совершить «турне доброй воли» по странам континента, он мог убедиться в единодушии граждан многих стран в антиамериканизме (anti-yanquismo).

Первым пунктом в поездке значился визит в Уругвай, куда Никсон прибыл 28 апреля и на пути кортежа выстроилось около полусотни студентов, которые выкрикивали антиамериканские лозунги. Однако в целом, считали сотрудники Госдепа, все прошло хорошо, и вице-президент имел возможность обсудить планы «модернизации по-американски» с исполняющим обязанности главы Уругвая (в рамках «колехиадо») К. Фишером Брускони, а также экс-президентом Л. Батлье Бересом. В интервью прессе вице-президент сказал, что при встрече с экс-президентом Уругвая на его вилле он обсудил возможность приобретения крупнейшего в Уругвае мясокомбината. Когда один из корреспондентов спросил, было ли это официальным предложением, Никсон осознал свою оплошность (этот вопрос мог решаться только на уровне государственных переговоров) и быстро поправился: «Я обсуждал этот вопрос только как друг Батлье Берреса».

Одним из главных пунктов стала встреча с бизнесменами, госчиновниками, банкирами и финансистами (не освещаемая прессой), в ходе которой обсуждалось распространение банковской системы Swift на Уругвай, выделение стране очередного кредита, а также возможность сохранения внутреннего рынка страны от американских дешевых сельскохозяйственных товаров, (благодаря государственной поддержке американских феремеров от «Экспортно-импортного банка» – «Эксимбанка», их продукция, реализуемая по демпинговым ценам, наводнила рынки всех латиноамериканских стран).

В составе американской делегации был директор «Эксимбанка», бывший сотрудник Госдепа С. Во, который не дал определенного ответа на этот важнейший вопрос. А Никсон заметил, что «дешевый вирджинский табачок только улучшит жизнь уругвайцев».

Во время банкета высокий гость похвалил уругвайские фрукты («они напоминают мне калифорнийские»), а затем отважился на выступление в Университете Республики, в ходе которого пришлось отвечать на многие нелицеприятные вопросы студентов.

Карикатура на Р. Никсона в уругвайской газете «Хорнада» 29.04.1958 (Надпись: «Я помогаю вам»)

Затем проблемы пошли по возрастающей. В Аргентине после официальных встреч и присутствия на инаугурации президента А. Фрондизи (ярого антикоммуниста, полностью подчинявшегося США и передавшего нефтяную и ряд других отраслей в руки американцев), встречи со студентами и представителями профсоюзов были еще более острыми по сравнению с Монтевидео.

В Перу во время выступления в Национальном университете Сан-Маркос американцев забросали камнями (один из них задел шею Никсона) и вынудили ретироваться. А в Венесуэле толпа набросилась на автомобиль, в котором ехал «вояжер доброй воли», разбила окна и пыталась перевернуть лимузин. При этом пострадали охранники, сотрудник ЦРУ В. Уолтерс.

Никсон остался цел, но ему и его команде едва удалось вырваться из рук разъяренных жителей Каракаса. В этих условиях адмирал Берк приказал выдвинуть 12 кораблей ВМФ США к берегам Венесуэлы «для защиты американских граждан». Президент Эйзенхауэр объявил о готовящемся вторжении в Венесуэлу, «если вице-президента вновь будут подвергать унижениям»[395]. Дальнейшая программа турне была свернута, и Никсон срочно вернулся в США. Так бесславно завершилась эта попытка «модернизации».

На фоне этого провала американцев триумфом выглядел визит Ф. Кастро в ряд государств континента. Показательно то, что менее чем через полгода после Кубинской революции, в мае 1959 г. он приехал именно в Уругвай (подтвердив тем самым уважение к стране, которая смогла добиться в ХХ в. впечатляющих успехов). Несмотря на то, что власти (по инструкциям из американского посольства) зорко следили за всеми встречами и выступлениями кубинского лидера, его речи в аэропорту, Университете Монтевидео, на митинге в столице, телевизионное интервью, выезд в районы, пострадавшие при наводнении, произвели неизгладимое впечатление на многих уругвайцев, прежде всего молодежь.

Идеи Фиделя падали на благодатную почву в условиях кризиса и роста радикализации населения, пишет уругвайский историк Р. Гарсия Феррейра. Они стали «лучом света» в темном царстве коррумпированных политиков, слепо выполняющих роль сателлитов американского империализма, и «ворвались на латиноамериканскую арену, как будто здесь их ждали давным давно». Страны континента, пишет автор, пожинали плоды североамериканского гегемонизма – диктат Вашингтона во внутренней и внешней политике; подавление любых инициатив национального развития под лозунгом «сплочения в условиях коммунистической угрозы»; выкачивание из континента по бросовым ценам ресурсов и сырья; навязывание несовместимых с суверенитетом экономических и политических требований; и, главное, имперское высокомерие, с которым США относились к Латинской Америке (примером стала операция ЦРУ и интервенция в Гватемалу в 1954 г., свергнувшая законного президента Х. Арбенса).

Ф. Кастро в Уругвае (май 1959 г.)

Кастро обратился к молодым радикалам с призывом уничтожить гниль старой эпохи, начать новую эру «революционной морали». Он заявил, что борьба с диктаторами необходима и возможна, и это доказано победой над Ф. Батистой, примером Кубы, небольшого острова, находящегося в непосредственной близости от США, который был превращен американцами в свое время в «сахарную плантацию, публичный дом и казино». Молодежь должна готовиться к революционным боям, вооружаться не только идеями, но и запасаться оружием[396].

Этот визит вызвал настоящую бурю в Госдепе, который использовал его как самое очевидное доказательство «подрывной деятельности коммунистов» в Латинской Америке и необходимости активизировать правые силы на Южном конусе континента (включая Уругвай, Аргентину, Боливию и Чили)[397].

О предпочтительности диктатур стали говорить в официальных документах Госдепартамента США: «Главная цель во время Холодной войны – поддержка стабильности в недоразвитых странах, где нестабильность может стать дорогой к коммунизму. Авторитарные режимы, хотя и менее демократичные по сравнению с предшествующими, позволят создать стабильность и заложить основы для возвращения в будущем к демократии, ставшей на прочную основу»[398].

В то же время некоторые американские дипломаты вполне справедливо замечали на рубеже 60-х годов, что «отождествление нас с авторитарными режимами и их политикой превращает США в мишень для противников диктатуры… и создает впечатление как внутри, так и вне страны, что мы поддерживаем авторитаризм и репрессии, ибо это соответствует нашим эгоистическим целям. Это впечатление способствует изоляции нас от любых прогрессивных сил в данной стране, и дискредитирует нашу приверженность принципам свободы, демократии, экономического прогресса и развития, а также уважения прав человека»[399].

Кроме того, нет никаких гарантий, что авторитарные лидеры «успешно поведут свои нации по пути прогресса». Имея в виду кубинский опыт, эти сотрудники Госдепа предупреждали, что «провалы в осуществлении революций развития (так в «теории модернизации» стали называть приход к власти военных диктаторов – Н. И.)… подпитывают тенденции к «революциям второй стадии» – т. е. революциям, вызванным разочарованием в итогах деятельности диктатуры со стороны оппозиционных групп (профсоюзов, студентов, интеллигенции, диссидентов в офицерской среде)». Помимо того, «авторитаризм ослабляет ткань демократических ценностей и прокладывает путь к легкому захвату режимами экономических рычагов в обществе, что также действует в пользу коммунистов»[400].

Однако правящие круги США посчитали, что выгоды поддержки военных переворотов и диктатур в Латинской Америке перевешивают риски. А опасности, угрожающие стабильности военных хунт и американским интересам, вполне могли быть минимизированы. «В биполярном мире Холодной войны, – указывалось в документе, представленном на рассмотрение СНБ в 1959 г., – наш отказ от сотрудничества с военными или авторитарными режимами почти наверняка приведет к установлению ими дружественных отношений с Советским блоком».

«Необходимо сводить к минимуму, – говорилось далее, – негативные последствия путем цивилизирования военных диктаторов с тем, чтобы они всячески подчеркивали общенациональный характер своей политики, давали гарантии прогресса и социального развития». Главным же должен оставаться «идеал демократии» в США, безусловная поддержка независимости и курса на «модернизацию» развивающихся стран и помощь диктаторским режимам. США должны поддерживать сильную власть в этих странах и иметь мощные рычаги воздействия на нее. «Все это делает курс на поддержку диктатур необходимым и привлекательным для американской администрации»[401].

18 июня 1959 г. Совет национальной безопасности обсудил представленный доклад и одобрил его рекомендации. Эйзенхауэр в самых лестных тонах отнесся к этому документу, назвав его «самым лучшим из всех когда-либо представленных на рассмотрение СНБ» и заметил, что «по всей видимости, тенденция к захвату власти военными станет основной в «недоразвитых» странах и будет продолжаться в обозримом будущем». Исходя из реалий, заявил он, «мы обязаны сделать все, что в наших силах, для того, чтобы ориентировать потенциальных военных лидеров этих стран в прозападном и антикоммунистическом направлении». «Процесс модернизации, – отметил президент, – «займет немало времени и не сразу приведет к образованию демократических правительств».

Причем в своих частных беседах Эйзенхауэр глубоко сомневался в том, что в странах «третьего мира» вообще может быть установлена демократия, так как искренне считал, что «незападные» люди по своей природе неспособны установить демократическое правление. Он, например, утверждал: «Если вы поживете среди арабов, вы поймете, что они просто не понимают наши идеалы свободы и человеческого достоинства. Они так долго жили в условиях диктатуры того или иного вида, и как мы можем надеяться на то, что они смогут когда-либо создать свободное правительство? Поэтому выбор в таких странах невелик – либо прозападная, либо коммунистическая диктатура»[402].

Большинство представителей властной элиты США (включая политиков, военных, представителей ВПК, известных политологов, руководителей СМИ) считали (и считают по сию пору), что военные хунты в латиноамериканских странах представляют собой «здоровый консервативный общественный элемент», и что «в отсталых (backward) обществах желательно поощрять военных в направлении стабилизации консервативной системы». Насущной целью США является «цивилизирование (civilianizing) военных режимов, имея перед собой в конечном итоге цель победы демократического правления»[403].

В печально известной «Школе Америк», центрах подготовки латиноамериканского генералитета в Панаме, форте Ливенуорт и других местах, через которые прошла большая часть высших офицеров континента, с ними проводили не столько профессиональные занятия, сколько индоктринировали политические идеи с тем, чтобы сформировать «новый тип военных», главной задачей которых является не оборона страны от внешней агрессии, а поддержание так называемой «внутренней безопасности», защита от мифической «подрывной деятельности». Им внушалось, что вооруженные силы являются основным, незаменимым фактором национального развития, что военным жизненно необходимо участвовать во всех сферах общественной жизни и при необходимости смело брать на себя бремя власти.

Той же деятельностью занимались и внутри стран континента. Известный американский политолог Альфред Степан писал: «После Второй Мировой Войны и в начале Холодной войны Соединенные Штаты создали целую монополию из своих военных миссий в Латинской Америке, которые занимались оказанием помощи в приобретении вооружений, технических консультациях, вели широкие образовательные и пропагандистские программы, занимались инструктажом и подготовкой офицерских кадров»[404].

«Недоразвитые» страны Латинской Америки, считали американские президенты, «смогут стать по настоящему свободными только после того, как мы научим их свободе». И чем жестче будет эта «учеба», тем лучше. Эйзенхауэр, например, приводил пример «парадоксальной ситуации в Никарагуа». После долгих лет диктатуры Анастасио Сомосы, утверждал он, «его сын, пришедший к власти, стал поощрять развитие в направлении расширения свобод, таких как свобода слова, прессы и т. п. И в ответ он получил революцию против своего относительно мягкого авторитарного режима»[405]. (именно о Г. Сомосе по прозвищу «Ничтожество», яром антикоммунисте, установившем кровавый режим, Ф. Рузвельт сказал: «Хоть он и сукин сын, но это наш сукин сын»; диктатора в 1956 г. застрелил никарагуанский поэт Р. Лопес Перес).

Д. Эйзенхауэр в Уругвае (март 1960 г.). Рядом с ним президент Уругвая Б. Нардоне

С этим стандартным набором идей о «модернизации» Эйзенхауэр решил выехать в Латинскую Америку, где посетил Бразилию, Аргентину, Чили и Уругвай (предусмотрительно, помня о печальном опыте Никсона, вычеркнув из списка Перу и Венесуэлу). 2 марта 1960 г. он прибыл в Монтевидео, и его визит, писали местные газеты, резко контрастировал с пребыванием здесь Фиделя Кастро год назад. Студенты из Университета Монтевидео повесили на пути следования кортежа огромный плакат «Янки – вон из Латинской Америки! Да здравствует Кубинская революция!». И подобные надписи, плакаты, листовки постоянно сопровождали движение Эйзенхауэра по городу. Шофер лимузина был вынужден ускорить движение, чтобы избавить президента от шквала негативных впечатлений, и машины прибыли к президентскому дворцу намного раньше запланированного времени[406].

Манифестации молодежи были жесточайшим образом подавлены полицией (с применением войск). Противопожарная служба не знала покоя, разъезжая по городу и срывая со стен и крыш антиамериканские плакаты. Власти, заискивающие перед Вашингтоном, пуще огня боялись осложнений с могущественным «северным гигантом». Многие исследователи считают, что репрессии 1960 г., продолжавшиеся и после окончания визита Эйзенхауэра, ознаменовали сдвиг в сторону резкого ужесточения внутренней политики, направленной против левых сил, которая проложила путь к «варварству и военной диктатуре в 1970-х и 80-х гг.»[407]. (Этому в немалой степени способствовала договоренность между американским президентом и правительством Уругвая об установлении прочных связей между местной полиций и армией с американскими «коллегами»; грантах на обучение уругвайских сил безопасности в США; командировании американских «инструкторов» для обучения местных сил правопорядка «анти-повстанческой стратегии и тактике»).

В своих мемуарах Эйзенхауэр назвал главу, посвященную визиту в Уругвай (и другие страны) «Amigos». Он лицемерно пишет о «своем давнем, неподдельном и благожелательном интересе к Латинской Америке», «заботе о дружеских и добрососедских отношениях со странами региона». «Любой непредвзятый человек, – «заливает» Эйзенхауэр, – понимает, что мы самым тесным образом связаны с нашими южными соседями, имея незащищенную границу, протяженностью более 2000 миль, и кровным образом заинтересованы в их развитии мощной экономики западного типа, создании высокого уровня жизни населения и поддержании веры в свободу»[408].

Далее он с умилением рассказывает об «огромной благодарности», которую испытали латиноамериканские политики, получившие американскую «помощь» от «Межамериканского банка развития», предоставленную в качестве доказательства «доброй воли» Вашингтона[409]. На самом деле «помощь» никогда не была безвозмездной, и набивала мошну американских банков за счет огромных процентов (а также в значительной части пропадала в бездонных карманах латиноамериканских коррумпированных госчиновников).

Идеи «модернизации по-американски» стали определяющими и во внешней политике администрации Дж. Кеннеди. Комитет по планированию внешней политики отметил в мае 1962 г., что «из-за резких структурных и социальных сдвигов, которые обычно сопровождают процесс модернизации, все развивающиеся страны подвергаются угрозе подрывных действий со стороны коммунистов и различных беспорядков и бунтов …, до тех пор, пока каждая нация не установит жесткие рамки для обеспечения национального единства и политической стабильности». Тогда как целью США во внешней политике является «всемерная помощь социальным и политическим системам, которые основаны на согласии граждан и развитии социальной справедливости, при сохранении национальной независимости», для перехода к такой системе «нет простой формулы». И в деле обеспечения стабильности и независимости некоммунистических режимов «военные должны играть центральную роль».

А это, в свою очередь, предполагает, что «правительство США не всегда будет взаимодействовать с демократическими силами внутри развивающихся стран». Вашингтон должен опираться на военных в развивающихся странах как «гарантов внутренней безопасности», так как «офицерский корпус почти всегда состоит из прозападных антикоммунистических элементов, которые способны принять на себя бремя ответственности за власть в стране и пользоваться поддержкой в недоразвитых обществах». Более того, «они представят собой мощную силу модернизаторов и последователей современной западной идеологии и будут разделять западные ценности, если в полной мере использовать их таланты и знание внешнего мира»[410].

С рубежа 60-х годов активизировались известные американские политологи, такие как C. Хантингтон и Э. Нордлингер, которые пропагандировали позитивный облик военных как «главной опоры общества в развивающихся странах»[411].

Ведущий теоретик «модернизации», член совета национальной безопасности в администрации Кеннеди Уолт Ростоу утверждал, что в «третьем мире» необходим «революционный процесс модернизации» для того, чтобы избежать перехода этих стран в лоно коммунизма. Однако «слабые переходные правительства этого этапа модернизации могут стать легкой жертвой коммунистов, так как в высшей степени уязвимы для подрывной деятельности». И коммунисты, говорил Ростоу, будут действовать с удвоенной силой, так как понимают, что «как только модернизация принесет свои плоды, и будут решены проблемы, оставшиеся в наследство от периода традиционного общества – их шансы прийти к власти будут равны нулю».

Поэтому коммунизм, провозглашал этот «гуру», можно рассматривать как «болезнь роста, сопровождающую общество при переходе к модернизации». Именно поэтому «болезненный период» диктатуры просто незаменим в «третьем мире» до тех пор, «пока модернизация не разовьется настолько, что позволит этим странам выбирать свою собственную модель того, что мы называем демократическим, открытым обществом»[412].

Кеннеди был убежден, что идеи Ростоу особенно актуальны для Латинской Америки, которая, на его взгляд, продемонстрировала ряд черт, описанных теоретиками «модернизации» как «предпосылки для взлета экономики»[413].

В начале 60-х годов, для того, чтобы снизить популярность Кубинской Революции в странах Латинской Америки, администрация Кеннеди начала широко разрекламированную программу «Союз ради прогресса». В ее рамках предполагалось потратить десятки миллиардов долларов для оказания «помощи» странам Латинской Америки с единственной целью – доказать, что можно добиться роста экономики и повышения уровня жизни, не прибегая к социальным революциям и социализму.

Только что избранный президентом США, Кеннеди выступил в марте 1961 г. с заявлением, в котором предложил принять десятилетний план развития и «модернизации» Латинской Америки: «Мы должны завершить Американскую революцию, сделать так, чтобы в нашем полушарии все люди могли надеяться на высокий уровень жизни и прожить свою жизнь достойно и свободно. Для достижения этой цели материального прогресса нужна прежде всего политическая свобода… Давайте подадим пример всему миру и докажем, что свобода и прогресс идут рука об руку. Давайте покончим с империализмом силы и страха и утвердим господство мужества, свободы и надежды на будущее человечества»[414].

Эти возвышенные слова (на самом деле чистая демагогия, к которой всегда прибегали империалисты США, а до них британцы), конечно были не главной приманкой для латиноамериканских президентов (уже давно привыкших к этой риторике и использовавших ее для собственных политических нужд). Они соблазнились прежде всего перспективами получения «многомиллиардной помощи» от американских «спонсоров».

Президент США Дж. Ф. Кеннеди на пресс-конференции, посвященной созданию «Союза ради прогресса» (2 августа 1961 г.)

В августе 1961 г. в Пунта-дель-Эсте, престижный уругвайский курортный город съехались главы латиноамериканских стран. Делегацию США возглавлял министр финансов К. Д. Диллон.

В Хартии, принятой 17 августа, подтверждалось стремление всех стран-участниц к «модернизации» и социальным реформам, прежде всего в землепользовании и налогообложении, а также в области здравоохранения и образования. Латиноамериканские правительства, считавшие себя «обделенными» (так как послевоенный план Маршалла распространялся лишь на Европу), с энтузиазмом откликнулись на американскую инициативу, полагая, что она приведет к тем же позитивным процессам в экономике, что и в Старом Свете. Этот оптимизм, не только помог США укрепить антикоммунистическое единство стран региона, но и зародить надежды на искоренение бедности и нищеты[415].

Однако мечтам о «золотом дожде» не суждено было сбыться. «Помощь» оказывалась только в виде кредитов (затягивая туже долговую петлю вокруг шеи этих стран) и с жесткими условиями использования ее для закупки американских товаров (прежде всего вооружения и залежалых промышленных товаров). Более того, деятельность «Союза» не улучшила, а значительно ухудшила экономическое положение стран Латинской Америки. В исследованиях бразильских экономистов отмечалось, что за годы существования «Союза» американские корпорации вывезли из страны гораздо больше средств, чем инвестировали в ее экономику[416].

Правительство Уругвая слепо следовало всем указаниям, идущим от США и МВФ, рассчитывая получить максимум выгод от программы «Союза ради прогресса». Для получения дополнительных кредитов и финансовой «помощи» (которая использовалась бы, как всегда, для финансовых афер и обогащения «элиты») уругвайские власти были готовы исполнить любые прихоти «дяди Сэма». Они даже, в соответствии с рекомендациями США подготовили десятилетний план развития страны. Но ни один из пунктов этого плана не был выполнен, как не были получены и вожделенные суммы.

Нельсон Рокфеллер в докладе 1969 г. (он был тогда губернатором Нью-Йорка и подготовил по просьбе президента Никсона итоговый отчет о деятельности «Союза») пришел к неутешительным выводам: «В Латинской Америке распространена всеобщая неудовлетворенность в связи с неспособностью добиться быстрого повышения уровня жизни. В этом обвиняют Соединенные Штаты, отождествляя их с провалами «Союза ради прогресса». Во время встреч с деятелями из этих странах они демонстрировали свое полное разочарование… Демонстрации протеста были использованы и усугублены антиамериканскими и подрывными элементами, стремившимися ослабить влияние США»[417].

К началу 70-х годов программа зачахла и ушла в небытие, но весьма любопытен документ, разработанный по заказу правительства США и опубликованный в 1970 г. фондом «Двадцатое столетие». Его эксперты рассмотрели экономическое развитие стран Латинской Америки за предшествующее десятилетие и пришли к горькому для США выводу: «Несмотря на то, что «Союз ради прогресса» был направлен против воздействия кубинского опыта, парадокс состоит в том, что ближе всех к реализации его амбициозных целей оказалась Куба, хотя она не получила ни цента из средств, выделенных под эту программу. Ни одна из стран Латинской Америки не смогла добиться таких выдающихся результатов в области здравоохранения и образования. Кубинская централизованная плановая экономика принесла значительно больше выгод и достижений для аграрного и индустриального секторов экономики, нежели рыночная экономика для остальных стран Латинской Америки»[418].

Несмотря на провал «Союза», американцы продолжали свою «модернизационную» деятельность, стремясь повсюду насадить военные диктатуры. Государственный департамент настаивал на том, что «история развивающихся обществ подтверждает суждение о том, что военные, при всех их недостатках, представляют собой неотъемлемый и важнейший элемент в процессе модернизации». «Современный анализ динамики модернизации, который направлен на эволюционный характер движения от традиционного к современному демократическому обществу, демонстрирует неизбежность участия военных в этом процессе, легитимизирует их значительную роль и обеспечивает основу для формирования внешнеполитических доктрин США и политики, которая, в конечном итоге, не противоречит нашим базовым установкам на развитие демократии»[419].

В Латинской Америке, заявляли представители Госдепа, «военные режимы представляют собой наилучшую гарантию против революций или политической стагнации, а также зарождения контр-элит, враждебных США, что обеспечивается посредством благожелательного (benevolent) авторитаризма, который поддерживает чувство национальной гордости и единства, … дает место для участия в государственном управлении интеллигенции и допускает к власти граждан и их представительные организации». Таким образом, американская политика, согласно базовым документам эпохи Кеннеди, должна была поддерживать военные режимы, «направленные на экономическое развитие», так как они «служат интересам США посредством сохранения стабильности, проведения реформ, от которых увиливают гражданские политики (имеются в виду неолиберальные меры по приватизации экономики и ее подчинению диктату МВФ. – Н. И.), и символизируют национальное единство во времена кризисов и лишений – что крайне важно для процесса развития»[420].

Латиноамериканская политика США в 60-е гг. продолжала придерживаться «доктрины сдерживания» эпохи Холодной войны, которая использовала пропагандистские лозунги «глобальной угрозы американской безопасности и процветанию со стороны коммунизма», а также «морального долга Америки защищать повсеместно в мире идеалы свободы и прав человека». В созданном правящими кругами США биполярном мире все государства находились по одну или другую сторону баррикад.

Правые консервативные режимы Латинской Америки занимали антикоммунистические позиции, поэтому, по взглядам Вашингтона, были частью «свободного мира», невзирая на все жестокости и насилие, которыми сопровождалось правление военных хунт. «Теория модернизации» обещала решение дилеммы и установление демократических режимов в отдаленном будущем, если эти государства «не падут жертвами коммунизма во время трудного и длительного перехода от традиционного к современному обществу». Поддержка правых диктаторов рассматривалась как меньшее зло по сравнению с установлением власти коммунистов, и оправдывалась целью «защиты свободы и демократии».

Если Дж. Кеннеди в своей внешней политике по отношению к южным соседям полагался на посулы денежных подачек и приманку «латиноамериканской демократии», то после его гибели новый президент Л. Джонсон решил, что гораздо надежней использовать привычные средства – диктатуру лояльных США «сукиных сынов» и подавления силой оппозиционных движений. В итоге с 1964 г. началась полоса военных переворотов, охвативших Бразилию, Аргентину, Чили, Эквадор и Уругвай.

Рауль Сендик и «тупамарос»

Репрессии властей против левых, оппозиционных партий и движений, очевидный курс на создание правого, авторитарного режима в стране с богатейшими демократическими традициями, вызвали ответную реакцию.

На политической арене появилась новая организация, которая получила впоследствии всемирную известность – «Тупамарос». Ее создателем и лидером стал Рауль Сендик. Он родился в 1926 г. в департаменте Флорес, в семье мелких землевладельцев. После окончания школы талантливый юноша поступил на юридический факультет университета Монтевидео. Там он познакомился с социалистическими идеями и стал одним из лидеров молодежной организации Социалистической партии.

Молодой человек вполне мог зарабатывать большие деньги, работая в одной из адвокатских контор и жить счастливой и беззаботной жизнью. Однако принадлежность к респектабельному социальному слою интеллигенции и наличие престижной профессии не ослабило, а, напротив, усилило его стремление бороться за интересы рабочего класса.

В 1957 г. он активно участвовал в создании профсоюзов среди сельскохозяйственных работников на севере страны, которым он также предоставлял бесплатные юридические консультации. Он с негодованием выступал против местных латифундистов, которые платили сборщикам тростника (и сахарной свеклы) мизерную зарплату и вдобавок большую часть заработка выдавали талонами, по которым рабочие были вынуждены покупать еду и товары по завышенным ценам в магазинах, принадлежащих тем же олигархам. Работники жили в убогих лачугах, построенных по периметру плантации, и по окончании сбора тростника, хозяева поджигали их, вынуждая людей уходить в другие места. Рабочий день длился по 16 часов в сутки. И любые попытки организовать забастовку заканчивались жесточайшими полицейскими репрессиями.

Благодаря энергичной организаторской работе молодого юриста было создано несколько профсоюзов среди сборщиков тростника и свеклы, работников сахарной промышленности. Для привлечения внимания общественности к положению трудящихся Сендик и его товарищи провели в Монтевидео первый марш работников сахарной промышленности с требованием установления 8-часового рабочего дня (он был разогнан полицией, а участники подвергнуты репрессиям).

Возможно Сендик надеялся на пробуждение сознания сограждан, которые должны возмутиться (как и он сам) и потребовать от властей коренных перемен в жизни обездоленных людей. Но знавшие его люди говорят, что он был по натуре пессимистом и не верил в окончательную победу (или даже успех) идей социальной справедливости. Главным побудительным мотивом для него было чувство долга перед поверившими в него людьми, желание честно и верно служить им.

Однако, «общественности», на сознательность которой рассчитывал Сендик, было не до бедняков на севере страны. Городской «средний класс» был озабочен своими проблемами – сокращением доходов, инфляцией, безработицей, растущим внешним долгом, коррупцией. Остроту последней проблемы усугубляли американцы, которые поощряли казнокрадов, считая это лучшим способом создания своей «пятой колонны». Поэтому граждане, не давшие взятку чиновнику могли годами ждать получения пособия по безработице. В этой вакханалии казнокрадства и взяточничества участвовали все, занимавшие «сладкие» места – банкиры, судьи, полицейские, прокуроры, госслужащие.

Сендик попытался организовать еще один марш протеста, но вскоре осознал, что все это бесполезно и вызывает только раздражение у функционеров соцпартии и профсоюзных боссов. В 1961 г. он стал одним из членов уругвайской делегации на международном конгрессе Социалистического Интернационала в Риме. Однако соглашательская, оппортунистическая платформа Социнтерна также перестала удовлетворять Сендика, который порвал с социалистами, профсоюзными функционерами и взял курс на создание революционных групп в Уругвае.

Как и у многих миллионов латиноамериканцев, политические взгляды Рауля сформировались под влиянием Кубинской революции. В 1960 г. у него была возможность посетить Остров Свободы, стать свидетелем и очевидцем коренных социальных, политических и экономических преобразований правительства Фиделя Кастро и всего кубинского народа.

В теоретических статьях Сендик диалектически связывает воедино борьбу трудящихся (угнетаемых и собственными олигархами, и американскими империалистами) с национально-освободительным движением, направленным против «новых господ» из США. Именно поэтому новую организацию, созданную в 1962 г., назвали «Движением за национальное освобождение – Тупамарос» (Movimiento de Liberación Nacional Tupamaros – MLN-T). Название «тупамарос» было дано в честь вождя инков Тупак Амару, который возглавил борьбу индейцев с целью восстановления государства инков, потерпел поражение и был казнен в 1571 г. Впоследствии его имя принял вождь индейских племен, вставший во главе антииспанского восстания в Перу в 1780 г. Его восстание также было подавлено, а сам Тупак Амару четвертован на городской площади г. Куско.

Рауль Сендик – лидер «тупамарос» (1926–1989)

Сендик и второй по значению лидер организации Э. Ф. Уидобро взяли курс на развертывание социалистической пропаганды и революционный переход к социализму[421], а также разработали стратегию «партизанской войны в городах», которая стала популярной среди молодежи Латинской Америки в 60-е – 70-е гг. Со временем они внесли свой весомый вклад в теорию революционного движения. Но в начале деятельности практические результаты ставились ими выше теории. Их лозунг гласил: «Слова нас разделяют, действия – сплачивают».

Одной из первых акций стал налет на швейцарский стрелковый клуб в Колонии-дель-Сакраменто в 1963 г., чтобы обеспечить вооружением и боеприпасами «партизан». В акции участвовали пять человек, в том числе Сендик и один из членов клуба (по профессии врач), сочувствующий взглядам «тупамарос».

В движении, возглавленном Сендиком, активно участвовали около 400 человек и более 1000 оказывали посильную поддержку. Среди активистов был будущий президент Уругвая Хосе Мухика.

После первых же акций уругвайские власти потребовали арестовать лидера «тупамарос», и Сендик был вынужден перейти на подпольное положение.

«Городские партизаны» консолидировали свои ряды на первом национальном съезде в 1965 г. Они заявили, что считают вооруженную борьбу против уругвайской крупной буржуазии, тесно связанной с американским империализмом, единственно возможным путем для достижения целей национального освобождения и социализма.

Боевики начали совершать вооруженные вылазки в рамках тактики «городской партизанской войны». Многие из акций были весьма яркими и вызывали сочувствие у уругвайцев, ненавидящих «гусанос» («червей» – так в Латинской Америке называли сатрапов и ставленников Вашингтона). Герильерос мастерски грабили банки и казино, заняли на некоторое время небольшой город и через местную радиостанцию передали в прямой эфир свой манифест, захватывали в качестве заложников государственных чиновников и иностранных (чаще всего американских) дипломатов[422].

В 1965 г. «тупамарос» устроили несколько диверсионных актов против дочерних компаний США в Уругвае. При этом они делали все, чтобы не было пострадавших. Взрывы бомб служили лишь одной цели – обратить на себя внимание общества, создать благоприятный климат для дальнейшей деятельности.

Они грабили банки, крали бухгалтерские книги из сейфов финансовых учреждений, а затем предавали гласности попавшую к ним информацию о денежных махинациях высокопоставленных чиновников. Отношение общества к правительству воров и казнокрадов становилось все враждебнее, и власти приняли чрезвычайные меры по усилению безопасности. В частности, в прессе запретили использовать слово «тупамарос». Однако журналисты быстро вышли из положения и при освещении очередных ярких акций герильерос использовали термин «безымянные», которые сразу же понимались читателями как «тупамарос».

«Городские партизаны» действовали в обстановке нарастающего недовольства уругвайцев правительством и его «спонсорами» из Вашингтона. Одним из показателей стал скандал во время визита госсекретаря США Д. Раска в Монтевидео в 1965 г. Высокий гость возложил венок к памятнику Хосе Артигасу, после чего к нему подбежал молодой человек и плюнул в лицо. Причем этот жест был одобрительно встречен окружающей толпой (это внесло разнообразие в ставшие привычными плевки в лица местных полицейских и чиновников).

Похищения «партизанами» богачей и их освобождение за выкуп также одобрялись многими уругвайцами. Одного из самых состоятельных адвокатов, деятеля партии Колорадо и президента электротехнической компании UTE У. Ревербеля «тупамарос» выкрали даже два раза – в 1968 и 1971 гг. Причем второй раз ему пришлось отсидеть в «народной тюрьме» (Cárcel del Pueblo), созданной для подобных случаев партизанами, более года. Туда же попал в 1969 г. до выплаты 60 тыс. долларов один из богатейших уругвайцев, банкир и газетный магнат К. Пеллегрини.

Не избежали этой участи и многие дипломаты из США, Европы, Бразилии (где с 1964 г. у власти находилась профашистская военная хунта). Среди самых известных узников был посол Британии Дж. Джексон (после похищения в 1969 г. он провел в заключении более 9 месяцев, затем благодаря усилиям премьер-министра Э. Хита и посредничеству чилийского президента С. Альенде освобожден «партизанами» за выкуп в размере 42 тыс. ф. ст.), а также консул Бразилии в Монтевидео А. Гумиджи.

Одной из форм запугивания дипломатов (а чаще всего сотрудников спецслужб, работавших под дипломатическим прикрытием) стали телефонные звонки. Так например, в донесениях в Госдеп говорится, что сотруднику информационного отдела посольства США, агенту ЦРУ Д. Гоулду в июле 1970 г. позвонил неизвестный мужчина и сказал: «Мистер Гоулд, убирайтесь из Уругвая, иначе мы вас убьем» (через несколько дней была совершена попытка захватить Гоулда и его коллегу Розенфельда с парковки посольства, однако последний притворился потерявшим сознание (умершим от страха?), а Гоулд сумел выскочить из машины боевиков, которая остановилась на светофоре)[423].

Много шума в прессе США по поводу «чудовищной жестокости боевиков, хватающих мирных граждан США» вызвало похищение агронома К. Флая (позже выяснилось, что он был штатным сотрудником ЦРУ), которого «тупамарос» освободили из «народной тюрьмы» в марте 1971 г., когда у заключенного произошел сердечный приступ. Причем Флая отвезли к приемному отделению одной из больниц и оставили с ним все медицинские карты и кардиограммы, что позволило врачам быстро поставить на ноги «агронома». Однако подлый агент ЦРУ передал документы спецам из своей «конторы», которые по ним нашли докторов, лечивших Флая в «народной тюрьме» и сдали силам безопасности Уругвая. А те бросили их за решетку, где медики прошли все круги ада в годы военного режима.

Одной из форм «пропаганды действием» боевиков стали нападения на сетевые магазины, принадлежавшие иностранцам. После этих акций грузовички с реквизированным продовольствием останавливались в кварталах для бедняков, и партизаны бесплатно раздавали добычу.

В июне 1968 г., президент Пачеко, взявший курс на ужесточение внутренней политики, ввел чрезвычайное положение и отменил все конституционные гарантии. Правительство заключало в тюрьмы оппозиционеров, политических и профсоюзных деятелей левой ориентации, объявило настоящую охоту за «городскими партизанами». Полицейские жестоко подавляли демонстрации, стали применять пытки во время допросов (их обучали садистской «технике допросов» американские инструкторы).

К решительным действиям перешли и «тупамарос». 8 октября 1969 г. они захватили город Пандо в 32 км от Монтевидео, включая полицейский участок, местные отделения банков (в общей сложности оттуда было изъято 357 тыс. долларов), телефонную станцию и пожарную часть. Акция длилась 20 минут, после чего автомобили партизан собрались на окраине города и вернулись в Монтевидео под видом похоронной процессии. Полиция предприняла все меры для поимки участников нападения. Были организованы засады, в одной из них погибли три партизана и сержант полиции. В перестрелках полицейскими были убиты и ранены случайные прохожие. В облавах захватили 20 «тупамарос», но большинству (в том числе и организатору акции, Р. Сендику) удалось избежать ареста.

29 сентября 1970 г. взорвалась бомба в боулинг-клубе Карраско (район Монтевидео), где собиралась богатая молодежь и иностранцы. В результате ошибки двоих взрывников, они погибли сами, и случайной жертвой стала смотрительница боулинга. На стене танцпола осталась ироничная надпись: «Танцуют все или никто»[424]. Позже студенты Университета Монтевидео назвали в честь одного из погибших «тупамарос», Р. Рона, площадь перед факультетом химии.

Нередкими стали теракты против самых одиозных «защитников правопорядка», применявших изощренные пытки против политзаключенных. Так, в апреле 1970 г. боевики очередью из автомата убили инспектора полиции Э. Морана Чаркеро, когда тот ехал в машине на службу. Этот полицейский чин, прошедший обучение в США и окончивший Международную полицейскую школу, командовал в полиции Монтевидео секретным разведывательным отделом и для выбивания показаний из политзаключенных использовал самые жестокие пытки[425]. Также удалось серьезно ранить такого же «рьяного» инспектора Х.М. Лукаса.

Всего в вооруженных акциях было убито 30 полицейских (по сравнению с 300 «тупамарос», погибшими в полицейских засадах, боях и замученными насмерть в тюремных застенках).

Самой известной акцией «тупамарос» (позже ставшей сюжетом для голливудского блокбастера и французского фильма «Осадное положение» известного режиссера Коста-Гавраса с И. Монтаном в главной роли) стало похищение высокопоставленного сотрудника ФБР, главного американского советника по безопасности, работавшего с уругвайскими органами правопорядка, Дэна Митрионе. 31 июля 1970 г., когда он ехал на работу дорогу преградил грузовик, из него выскочили четверо боевиков и, угрожая американцу пистолетами, затолкали в машину и увезли на конспиративную квартиру.

Митрионе, который (при удачном стечении обстоятельств) мог вполне занять место уходящего в отставку всесильного шефа ФБР Дж. Э. Гувера, зарекомендовал себя «наилучшим образом» в качестве главного советника бразильской полиции в 1964–1967 гг. Именно он научил коллег, работавших на военную хунту, новейшим методам выбивания показаний из политзаключенных. С 1969 г. он занимался тем же самым в Уругвае.

В официальной версии (да и по свидетельству родных и близких) Митрионе был добрейшим человеком, отцом девяти детей, заботливым мужем, никогда не повышавшим голос на окружающих. И вот этого «образцового американца» похитили бандиты-«тупамарос», держали раненного в плечо десять дней в своих «застенках», а затем безжалостно убили. На похоронах Митрионе присутствовали высокие чиновники (глава Госдепа У. Роджерс, сын Д. Эйзенхауэра Дэвид). Лучшие певцы и актеры (среди них Фрэнк Синатра и Дж. Льюис) дали благотворительный концерт в пользу семьи погибшего.

На самом деле для всех американских функционеров системы безопасности действует правило жесткого разделения «работы» и «отдыха». Они умеют быть милейшими, улыбчивыми людьми во второй части жизни, но совершенно другими в первой (как Джекил и Хайд). Таким был и Митрионе.

Когда он между делом зашел в комнату для допросов, где подозреваемому в связях с «тупамарос» втыкали иглы под ногти, следователь пожаловался американскому коллеге, что не может выбить из «бандита» ничего. Митрионе (по воспоминаниям уругвайцев) мягким голосом сказал: «Вначале младший полицейский должен сунуть ему палец в задний проход и пригрозить кое-чем. Затем его следует бросить в карцер на три дня, не давая ему пить, а на четвертый дать кружку с мочой».

«Добрейший» Митрионе привез с собой целый набор инструментов и приспособлений: детекторы лжи, различные подслушивающие устройства и радиоаппаратуру, генераторы и провода (для пыток электрическим током), галлюциногенные препараты для испытаний на захваченных «террористах», спецсредства для разгона демонстраций (включая слезоточивые газы, светошумовые гранаты, акустические пушки, генераторы микроволн и проч.).

С его подачи уругвайские мастера пыточных дел начали применять средства, которые после занятий с Митрионе уже вовсю использовали бразильцы – через подозреваемых пропускали электрический ток (обычно электроды подсоединялись к гениталиям или рассверленным зубам), им под ногти вводили иглы, заставляли не спать и т. п.

Невзирая на то, что у захваченного американца руки были по локоть в крови уругвайских жертв государственного террора, «тупамарос» искренне хотели совершить сделку: Митрионе в обмен на освобождение из тюрем 150 политзаключенных. Многие идеалисты из числа боевиков надеялись на то, что советник с позором уедет обратно в США, и американская «помощь» уругвайским силам безопасности на этом будет прекращена. В американское посольство и полицию Монтевидео пришло уведомление от «тупамарос»: если заключенных не выпустят до полуночи в пятницу 7 августа, то Митрионе будет убит.

Однако судьба советника на самом деле решалась не в Монтевидео, а в Вашингтоне. Там шли бурные дебаты по выработке стандартной тактики в подобных ситуациях. Госдеп предложил не выплачивать выкуп и не идти на соглашения с «террористами» в случае «надлежащих мер по обеспечению безопасности американского персонала». Однако, считал глава ведомства У. Роджерс, надо будет принимать индивидуальные решения в исключительных случаях захвата представителей руководящего звена в Госдепе и правительстве США. Пока думали, относить ли Митрионе к американской «номенклатуре» или нет, свое решающее слово сказал президент.

В Белом доме заявили, что Р. Никсон решительно возражает против вступления в какой бы то ни было торг с повстанцами любой страны. Теперь у США появилась «стандартная официальная позиция». Но Митрионе, сидевший в одной из конспиративных квартир «тупамарос», даже не догадывался, что станет первой жертвой бескомпромиссной политики Никсона.

В соответствии с новыми установками, полученными из Вашингтона, правительство Пачеко подняло на ноги все силы безопасности и армейские части. Президент заявил, что считает находящихся в заключении «тупамарос» обыкновенными ворами и убийцами и не собирается освобождать их ни при каких условиях. В ходе облав 7 августа поймали 38 «тупамарос», среди них скрывавшегося более 7 лет Р. Сендика. Все арестованные, несмотря на побои и пытки, заявили, что не знают местонахождения Митрионе.

В своем проамериканском рвении Пачеко (как ранее Никсон) фактически обрек советника на гибель. Захват руководителей «тупамарос», которые могли бы дать распоряжение о продлении срока ультиматума, означал окончательный приговор Митрионе. 10 августа 1970 г. на окраине Монтевидео, в старом угнанном «Бьюике» было найдено тело Митрионе, убитого двумя выстрелами в голову.

Драматическая судьба Сендика даровала ему неожиданное освобождение. Члены организации смогли прокопать 50-метровый подземный ход в тюрьму строгого режима Пунта-Карретас в Монтевидиео из находившейся напротив лавки по продаже угля и дров. 6 сентября 1971 г. был установлен абсолютный мировой рекорд по количеству беглецов – более 100 человек вырвались на свободу!

Большинство из них сразу же перебрались в соседние страны, но Сендик, верный своему долгу, остался с единомышленниками в Уругвае. Ему удалось скрываться и вести борьбу еще около года в условиях постоянного преследования.

Роковую роль в его судьбе сыграл предатель, Э.А. Перес, который занимал ответственный пост в организации, но затем всеобщим голосованием был смещен. Из чувства мести он стал сотрудничать с органами безопасности и сообщил адреса 30 явочных квартир, рядом с которыми были организованы засады. В одну из них попал Сендик со своими товарищами. В перестрелке с полицией он был тяжело ранен – пуля прошла навылет через обе щеки, серьезно повредив челюсть, но лидер «тупамарос» остался жив. (Переса долго разыскивали оставшиеся на свободе «тупамарос», однако впоследствии выяснилось, что он сбежал от справедливого суда в Испанию и раскрыл свое местонахождение только в 2013 г.).

Затем Сендика поместили в военный госпиталь, и впоследствии он оказался в тюрьме под издевательским названием «Либертад» («Свобода»).

После окончательного поражения «тупамарос» в 1972 г. от вооруженных сил, привлеченных для помощи полиции, властями было выбрано 9 лидеров организации, которые обрекли на самые тяжелые условия содержания (с постоянными побоями и пытками). Среди них были Сендик, Ф. Уидобро (будущий политик, министр обороны с 2011 г.), Х. Мухика (ставший в 2010 г. президентом страны) и М. Росенкоф (после освобождения – известный писатель и драматург). Они оставались за решеткой 13 лет, вплоть до восстановления в стране демократии в 1985 г.

В 1979 г. жена Сендика, Виолетта подала иск в Комиссию ООН по правам человека, указывая, что ее муж постоянно подвергался пыткам, издевательствам и побоям. В частности, одна из пыток называлась «плантон» – заключенного заставляли стоять по стойке «смирно» в течение всего дня с завязанными глазами. Ему не давали спать, жестоко избивали, лишали питания, не допускали свиданий с родственниками. В мае 1978 г. впервые разрешили увидеться с родными и, по словам жены, «было ясно, что его здоровье подорвано окончательно». Сендик умер в Париже в 1989 г., через четыре года после его освобождения по амнистии в 1985 г.[426]

Путь к диктатуре. Пачекизм. Autogolpe Бордаберри

В середине 60-х годов, стремясь найти некое внеклассовое объяснение кризисных явлений в экономике как консерваторы, так и либералы обрушились с критикой на систему «колехиадо». На выборах 1966 г. проводилось голосование не только за кандидатов от партий, но и за принятие трех поправок к конституции страны. С этими принятыми поправками, одобренными двумя традиционными партиями, с 1967 г. вошла в силу новая конституция, согласно которой отменялась система коллективного высшего исполнительного органа власти, вводилась система президентского правления при увеличении полномочий президента.

Срок президентского правления увеличивался до пяти лет. Помимо того, была отменена система соучастия («три плюс два») при назначении советов государственных предприятий и коллегий министерств, а также созданы новые ведомства – Управление планирования и бюджета, Центральный Банк Уругвая и Банк социального вспомоществования[427].

Правление консерваторов из Национальной партии ухудшило положение в стране. Выборы в 1966 г. привели к власти представителей правого крыла партии Колорадо. Президентом стал Оскар Даниэль Хестидо, после смерти которого 6 декабря 1967 г. этот пост занял вице-президент Хорхе Пачеко Ареко (1967–1972 гг.).

Правительству не удалось снизить остроту экономического кризиса. С 1954 по 1972 гг. ВВП страны сократился на 12 %, что поставило Уругвай в ряд немногих в то время стран в мире, где наблюдался так называемый «отрицательный экономический рост». Спад сопровождался ростом безработицы и огромными ежегодными темпами инфляции от 60 % до 135 % в течение 1960-х гг.[428]

Недовольство населения выражалось в росте забастовочной борьбы, демонстрациях, акциях протеста. Избирательное законодательство запрещало левым партиям блокироваться на выборах, поэтому коммунисты и социалисты выступали на выборах независимо друг от друга, и эта ситуация сохранялась на всех выборах вплоть до 1971 г., когда был создан Широкий Фронт с участием всех левых и оппозиционных сил.

Рост радикализации уругвайского общества, дерзкие акции «тупамарос» вызывали возрастающую тревогу не только у местной элиты, но и у их североамериканских покровителей. Было решено взять курс на установление военной диктатуры.

В марте 1967 г. президентское кресло занял отставной генерал, представитель партии Колорадо Оскар Хестидо, который до этого занимал пост директора Государственной администрации железных дорог. Он получил на выборах поддержку главным образом от «Союза Колорадо и батльистов» (Uniоn Colorada y Batllista), в который вошли члены «Списка 14» и другие представители правого крыла Колорадо.

Хестидо пытался найти выход из создавшейся тяжелейшей экономической ситуации на путях прежнего, традиционного для батльизма, национально-ориентированного подхода с опорой на местные ресурсы и государственный сектор в экономике. Но это не устраивало местных путчистов и их вашингтонских покровителей. Под их нажимом в ноябре 1967 г. этот курс был свернут, и на место министра экономики и финансов был назначен Сесар Чарлоне, разработавший и проводивший в жизнь в свое время антибатльистскую экономическую политику правительства Терры. Он сразу же пошел на поводу у МВФ, приняв к исполнению все его указания, ввел унифицированные ставки обмена валют и девальвировал песо. Тем не менее инфляция продолжала галопировать, перекрывая все прежние «рекорды»[429].

А в декабре президент Хестидо внезапно (и весьма «вовремя») умер, и его пост занял вице-президент Хорхе Пачеко Ареко (1967–1972 гг.). Доселе малоизвестный политик и бывший редактор газеты «Эль Диа», Пачеко оставил свой специфический след в истории Уругвая, благодаря чему возник даже особый термин «пачекизм». В течение первой недели пребывания на высоком посту Пачеко подписал декрет о запрете деятельности Социалистической партии Уругвая, других левых партий и организаций, а также их органов печати, клеветнически обвинив их в «подрыве конституционного порядка и призывах к вооруженной борьбе»[430].

Для проведения монетаристской реформы под эгидой МВФ, план которой был утвержден в 1968 г., Пачеко назначил Алехандро В. Вильегаса директором Управления по планированию и бюджету. Для сдерживания инфляции в июне 1968 г. президент декретировал замораживание цен и заработной платы. Он создал также Комиссию по производительности труда, ценам и доходам. В результате антинародных экономических мероприятий правительства реальная заработная плата по стране снизилась до рекордного за десятилетие уровня, а годовые темпы инфляции достигли к июню 1968 г. максимального уровня в 183 %[431].

Правительство использовало полицейский террор против участившихся забастовок, маршей и демонстраций протеста, студенческих выступлений. Убийство полицейскими одного из студентов, Л. Арсе, во время студенческой акции протеста, вызвало массовые выступления, которые парализовали столицу. Фактически в течение всего срока правления Пачеко в стране действовал режим чрезвычайного положения. Президент ввел такую оригинальную меру по подавлению забастовочной борьбы банковских и государственных служащих как объявление этих категорий «призванными на действительную воинскую службу». В условиях почти перманентного «чрезвычайного положения», объявленного в стране, подавлялись забастовки, профсоюзных лидеров арестовывали и бросали в тюрьмы, вводились ограничения на свободу печати.

Генеральная Ассамблея дважды проголосовала за введение режима полной приостановки всех гражданских и политических свобод в стране – первый раз на 20 дней после убийства в августе 1970 г. американского «советника» Д. Митрионе, И второй раз – на 40 дней вслед за похищением «городскими партизанами» британского посла Джеффри Джексона в январе 1971 г. Наконец 9 сентября 1971 г., после побега «тупамарос» из тюрьмы Пачеко дал распоряжение о привлечении вооруженных сил страны к антипартизанской деятельности.

В ноябре 1971 г. прошли общенациональные выборы. Они отразили углубляющийся раскол в уругвайском обществе. Пачеко старался пробить через парламент принятие соответствующей поправки к конституции, которая давала бы ему возможность стать президентом на второй срок, но ему это не удалось.

Левые партии и организации смогли создать коалицию, в которую они привлекли часть сторонников из партии Колорадо (так называемый «Список 99»). Это новое общественное объединение было названо Широким Фронтом (Frente Amplio), и его популярность росла с каждым днем.

В Национальной партии фракция эрреристов избрала в качестве своего кандидата на пост президента сторонника «жесткой линии», генерала Марио Агеррондо. Либералы поддержали реформистскую программу нового движения «За отечество» (Por la Patria), возглавляемого сенатором Уилсоном Феррейрой Альдунате.

На «самых грязных в истории страны» (по мнению большинства уругвайцев) выборах победил ставленник Пачеко от партии Колорадо Хуан Мариа Бордаберри Аросена. Это произошло благодаря различным подтасовкам и махинациям[432]. Перевес составил лишь 10 тыс. голосов, и то после весьма загадочного перерыва в подсчете бюллетеней. Весьма показательно, что даже по официальным документам этих подтасованных выборов наибольшее число голосов избирателей получил Феррейра – 26 % (плюс 18 % голосов, поданных за Широкий Фронт, которые были также отданы во втором туре Феррейре) по сравнению с 24 % у Бордаберри. Но путем приписок победу отдали последнему[433].

Лишь в 2002 г., после публикации рассекреченных документов Архива национальной безопасности США стало известно, что главную роль в организации подтасовок сыграли США, «самая честная в мире страна», всегда сурово осуждающая «грязные» выборы в тех странах, которые имели несчастье попасть в число «изгоев»! 21 декабря 1971 г. во время встречи на Бермудах с британским премьером Э. Хитом, Никсон откровенно похвастался: «Бразильцы помогли сфальсифицировать результаты выборов в Уругвае»[434].

Дело в том, что в преддверии уругвайских выборов Вашингтон весьма опасался, что ситуация в Уругвае может стать повторением чилийских выборов 1970 г., на которых убедительную победу одержал лидер «Народного единства» С. Альенде. «Широкий фронт» в Уругвае (объединивший социалистов, коммунистов и левые силы из Колорадо и Бланко) по оценкам ЦРУ и Госдепа также должен был победить со значительным перевесом.

В американском Архиве национальной безопасности содержится 15 документов, свидетельствующих о лихорадочной переписке между Госдепом и их главной ударной силой в регионе – военной диктатурой в Бразилии. В посланиях указывается, что необходимо во что бы то ни стало добиться поражения левых сил, используя для этого «любые легальные и нелегальные способы».

Одно из них, отправленное американским посольством в Монтевидео в Совет национальной безопасности США озаглавлено «Анализ положения в Уругвае и стратегия Соединенных Штатов». Два раздела, «Интересы США» и «Рекомендованный план действий», в которых расписывались конкретные американские инструкции бразильцам, были впоследствии тщательно вымараны цензорами[435].

Госдеп и ЦРУ обеспечили постоянную связь между бразильскими, уругвайскими и аргентинскими силами безопасности для того, чтобы «не было никаких случайностей». В Уругвай из США была послана целая команда спецов по пиару и ведению психологической войны, которые обеспечивали местные СМИ своим отравленным варевом и фейками. Бразильцы разместили вдоль границы с Уругваем войсковые подразделения, чтобы в случае возникновения «чрезвычайной ситуации» (то есть победы Широкого Фронта) моментально осуществить вооруженное вторжение в страну под видом «военной помощи».

Никсон высоко оценил вклад Бразилии и менее через неделю после победы в Уругвае ультраправых сил пригласил главу бразильской хунты, президента Э.Г. Медиси посетить Вашингтон. Позже Киссинджер писал, что генерал произвел самое благоприятное впечатление на него и президента Никсона, который дал указание подчиненным, чтобы бразилец «получил максимум удовольствия от визита». В личной беседе Никсон заявил, что Вашингтон придает отношениям с Бразилией первостепенной значение, а любые трения между ними следует рассматривать как «ссору любящих друг друга людей». На банкете Никсон поднял тост за Медиси, сказав также: «Куда идет Бразилия, туда вслед за ней пойдет и вся Латинская Америка» (весьма двусмысленно, если учесть, что большинство бразильцев не рассматривают себя частью испаноязычной Латинской Америки).

Американские газетчики (не зная о подноготной визита) недоумевали по поводу неожиданной «любви», вспыхнувшей между Никсоном и бразильским генералом. «Говорят, что визит Медиси важен, но почему?» – называлась редакционная статья во влиятельной газете «Вашингтон пост»[436].

А Никсон уже после окончания трехдневного визита генерала подвел итоги в беседе с госсекретарем Роджерсом:

Роджерс: – Я рад, что идея с Медиси сработала, и поговорил с ним во время приема, он…

Никсон: – Не правда ли крутой парень?

Роджерс: – Да. Боже, как я рад, что он на нашей стороне!

Никсон: – Да, очень крутой, и знаешь (со смешком), я бы не возражал, если бы он заправлял всеми делами на континенте.

Роджерс: – Я тоже. Мы же теперь должны помочь Боливии. И это беспокоит и его. Мы должны быть уверены в том…

Никсон: – А ведь в Уругвае он немного помог нам, не так ли?[437]

Президент ликовал, так как ситуация на Южном конусе коренным образом изменилась: переворот в Боливии в августе 1971 г. (в результате которого к власти пришел ставленник США У. Бансер) и поражение левых сил в Уругвае стали преддверием к перевороту 1973 г. в Чили и убийству президента Альенде.

А в Уругвае правительство Бордаберри, вместо проведения антикризисных реформ, усилило репрессии против оппозиции. Было продлено чрезвычайное положение, установленное предшествующим президентом. Движение «тупамарос» было подавлено к концу 1972 г., однако это не привело (и не могло привести) к смягчению кризиса. Экономические тяготы продолжали плодить и множить ряды оппозиции.

Президент (несмотря на то, что был представителем либеральной партии Колорадо) искал поддержку среди правых фракций и движений. Он практически ничем не отличался от них в своей опоре на «свободный рынок», приватизацию госсектора, монетаристские принципы, которые по его мнению должны были расширить влияние финансовых и коммерческих структур, а также привести к притоку иностранных займов и инвестиций[438].

Показателем практического отсутствия расхождений между ним и крайне правыми консерваторами стало то, что он был активным членом ультраконсервативной даже в рамках Национальной партии «аграрной фракции» во главе с Нардоне. Президент искал поддержку среди правых фракций и движений, и получил ее от эрреристской фракции Национальной партии (во главе с Марио Агеррондо), а внутри партии Колорадо – от значительно поправевшей фракции «Единство и реформа» во главе с Хорхе Батлье Ибаньесом, сыном Луиса Батлье Берреса, который основал эту фракцию[439].

Параллельно курсу, проводимому по указке США и международных финансовых структур (прежде всего МВФ), правительство оказывало максимальную бюджетную поддержку армии, в ущерб другим сферам (образованию, науке, здравоохранению, социальным выплатам и гарантиям). Сворачивались права и свободы граждан, правительство разработало законопроект по ликвидации ограниченной автономии университетского самоуправления, в то же время постоянно расширяя полномочия полиции и армии[440].

Хуан Мария Бордаберри, президент Уругвая (1972–1976)

В апреле 1972 г. Бордаберри объявил в стране «состояние внутренней войны». Эта разновидность чрезвычайного положения сопровождалась полной ликвидаций прав и свобод граждан, и была продлена Генеральной Ассамблеей до 1973 г. 10 июля 1972 г. правительство ввело в действие драконовский Закон о государственной безопасности. К концу 1972 г., после того, как армия разгромила «тупамарос», военные не остановились на достигнутом. При поддержке Вашингтона они решили взять власть в Уругвае в свои руки[441].

Главным объектом критики военные выбрали охватившую все властные структуры коррупцию и воровство. Банковские мошенники вкупе с государственными чиновниками вывозили огромные суммы за рубеж, приводя к банкротству крупнейших кредитных учреждений. В крахе «Коммерческого Банка» в 1971 г. был замешан брат министра иностранных дел при президенте Пачеко, Хорхе Пейрано. Сам министр был вынужден уйти в отставку. Военные, которые начали самостоятельно расследовать преступные валютные операции, заявили о «беспрецедентном размахе коррупции и полном цинизме властей». Они указывали на разительный контраст этого разгул казнокрадства с честностью правительства в начале ХХ в., когда великий президент-реформатор Батьлье-и-Ордоньес уволил одного из министров лишь за то, что тот принял в качестве подарка обычные наручные часы[442].

Мотив коррупции властей стал к тому времени одним из главным в арсенале средств, рекомендуемых Госдепом и ЦРУ (которые и породили ранее эту вакханалию воровства) для свержения неугодных правительств и установления военных диктатур. Не стал исключением и Уругвай. При полной поддержке Вашингтона уругвайские военные решили взять власть в свои руки. С 1971 г. фактическим руководителем готовящегося заговора стал генерал Грегорио Альварес, амбициозный офицер, который возглавил Высшее Военное командование (ESMACO). В него вошли 22 человека, предствлявшие все рода войск. Этот орган стал центром политического и экономического планирования военных[443].

В феврале 1973 г. высшие чины армии и ВВС, вопреки законодательству, выступили против кандидатуры, выдвинутой Бордаберри на пост министра обороны. Они опубликовали два коммюнике, в которых изложили свой план борьбы против коррупции, проведения экономических, социальных и политических мероприятий для «вывода страны из кризиса». В этом ультиматуме в качестве обязательного условия для сохранения своей должности президент был вынужден принять список их требований. Известные как коммюнике № 4 и № 7, документы содержали требование перераспределения земли в пользу тех, кто ее обрабатывает, ликвидации коррупции, банковской и других реформ[444].

И Бордаберри с готовностью пошел им навстречу! Он заключил соглашение с военными, известное как «пакт Боиссо Ланса», который гарантировал последним совещательный голос в решении общенациональных проблем, а также в принятии политических решений. Президент признал, что Вооруженные силы будут «контролировать управление страной в тесном контакте с исполнительной властью» и бороться с политическими идеями, которые «несовместимы с традициями и идеалами народа». Для рассмотрения всех важнейших государственных решений был создан Совет национальной безопасности (COSENA). Хотя официально он являлся гражданско-военным органом, там уже полностью доминировали генералы и полковники. Уругвайцы назвали этот месяц начавшегося развала сложившейся политической структуры «горьким февралем»[445].

«Пакт Боиссо Ланcа», заключенный президентом с военными, стал лишь незатейливой маскировкой государственного переворота. Фактически верховная власть перешла в руки Национального совета безопасности, созданного как «совещательный орган» при президенте. Его членами стали командующие армией, ВВС и ВМФ, еще один дополнительный высший офицер от вооруженных сил, а также министры обороны, внутренних дел и иностранных дел. Дополнительный член Совета от военных был нужен для перевеса голосов в пользу вооруженных сил при принятии решений[446].

Затем военные приложили максимум усилий для введения Закона о государственной безопасности. Однако этому воспротивилась Генеральная Ассамблея, которая стала проводить в это время расследования фактов применения военными пыток в отношении членов оппозиционных движений. Слушания продолжались до 27 июня 1973 г.

В этот день, при поддержке вооруженных сил (бронетехника была введена в столицу и окружила здание парламента) Бордаберри распустил Генеральную Ассамблею и заменил ее безвластным Государственным Советом. Кроме того он предоставил вооруженным силам и полиции широчайшие полномочия для совершения любых действий по поддержанию «общественного порядка». По существу это означало введение военной диктатуры[447].

Действия Бордаберри были расценены современниками как «autogolpe» («самопереворот», «свержение самого себя с легитимной власти, чтобы приобрести статус диктатора») – тактика, которая впоследствии широко использовалась спецслужбами США в многочисленных государственных переворотах и «цветных революциях». Так к «самопереворотам» причисляют события в Боливии с президентом Уго Бансером в ноябре 1974 г., президентом Аргентины Исабель Мартинес де Перон в феврале 1975 г., президентом Перу Альберто Фухимори в 1992 г. Любопытно, что к подобному типу переворотов относят и приход Б. Ельцина к власти в 1991 г., когда между ним и М. Горбачевым был разыгран своеобразный «кооперативный мат» (так в шахматах называют ситуацию, при которой один из соперников играет на свой выигрыш, а другой на свое поражение).

В начале 2000-х гг., в ходе следствия по обстоятельствам государственного переворота 1973 г. выяснилось, что в преддверии этих событий Бордаберри неоднократно обсуждал положение в стране с американским послом Эрнесто Сиракьюза и заявлял, что «уругвайские демократические традиции и институты сами по себе представляют угрозу демократии». Кроме того, вскрылись документы, подтверждающие личное участие Бордаберри в сколачивании «эскадронов смерти», которые отвечают за сотни зверски убитых и так называемых «исчезнувших» уругвайцев (desaparecidos)[448]. В феврале 2010 г. его приговорили к тюремному заключению сроком на 30 лет за «посягательство на конституцию» и соучастие в 9 преступлениях «насильственного исчезновения» и 2 убийствах. Бордаберри умер через год в своем доме в Монтевидео, находясь в условиях домашнего ареста.

Реакционеры у власти совместно с военными распустили и объявили вне закона все левые партии и организации, профсоюзные объединения. Для подавления студенческих выступлений на территорию университета были введены войска[449].

Военная диктатура (1976–1983)

«Доктрина национальной безопасности», которую выдвинули военные и ультраконсерваторы в качестве своей основной стратегии, представляла собой псевдонаучный анализ обстановки на основе неких геополитических выкладок. В ней говорилось, что суверенитет уже не может исходить от народа, но проистекает из «императива выживания и самосохранения государства».

Путчисты солидаризовались с идеологией, которую проповедовали бразильские генералы после прихода к власти в ходе государственного переворота 1964 г. Стержнем доктрины были взгляды, изложенные бразильским генералом Артуром Голбери до ду Коуту-и-Силва в книге «Геополитика Бразилии». Там проводилась простая идея о «всемирной борьбе не на жизнь, а на смерть между силами капитализма, христианского Запада и коммунистического, атеистического Востока» при полной невозможности какого-либо примирения или компромисса.

Бразильские, а вслед за ними и уругвайские генералы рассматривали себя (с подачи их «спонсоров» из Вашингтона) верными защитниками «западных ценностей» и неутомимыми участниками глобального противоборства с «силами зла». В этой войне с жестоким и хитроумным противником не могло быть никаких колебаний или сомнений, никакого места гуманности или состраданию. Для того, чтобы сохранить и защитить государство, надо было принести в жертву права и свободы граждан – «небольшая цена в жестокой борьбе»[450].

В Высшей военней школе Бразилии проходили обучение многие офицеры из Уругвая. И американцы высоко оценивали вклад этого заведения в идейное формирование латиноамериканских военных. Там, по рекомендациям американцев были разработана особая методика так называемой «смешанной подготовки», сочетания в программах военных и общегражданских дисциплин, с тем чтобы максимально индоктринировать слушателей в русле антикоммунистической идеологии Холодной войны. Коуту-и-Силва, главный лектор, сосредоточил свою преподавательскую деятельность на изображении опасностей внутренней подрывной деятельности и коммунистической агрессии. Под воздействием этих взглядов уругвайская концепция национальной безопасности приобретала весьма широкие масштабы, включая необходимость обеспечения военными контроля над всеми сферами и видами деятельности общества[451].

Ряд исследователей игнорирует роль США в формировании крайне правых взглядов и концепций в Уругвае и других странах Латинской Америки. На самом деле, так же, как и в фашистской Германии в годы гитлеризма, большая часть фашистских идеологем латиноамериканских диктаторов была почерпнута из США. Прежде всего, это стремление к одномерной организации общества по образу и подобию американских корпораций, с жесткой вертикалью власти, беспрекословным подчинениям приказам, идущим сверху. Это крайний национализм, идея богоизбранности своей нации, ее превосходства. Это милитаризм, окружение военных неким ореолом «сверхлюдей», «Рэмбо», которые призваны спасать мир от катастрофической угрозы, будь то коммунизм или инопланетные пришельцы.

Наиболее характерными чертами военного режима в Уругвае стали меры по жесткому пресечению участия масс в политическом процессе, репрессии в отношении профсоюзов, крестьянских объединений и других организаций, частичный или полный запрет деятельности политических партий; передача экономических и политических решений в руки военных и их советников из США (так называемых «технократов»), презрение к либеральным политикам и жестокое преследование левых лидеров; полная зависимость от иностранных инвестиций, которые рассматривались как основа экономического роста; осуществление экономической политики, заимствованной у Милтона Фридмана и других экономистов «Чикагской школы»; программы приватизации, продажи предприятий и земельных наделов американским корпорациям, демонтаж сферы социального обеспечения, осуществление экономических программ так называемой «жесткой экономии», тяжелое бремя которых легло на плечи городского рабочего класса и крестьянства и привело к массовому обнищанию «низов».

Очевидно, что такая политика вызывала ненависть со стороны широких слоев населения и могла осуществляться только путем жесточайшего подавления основных гражданских свобод, ареста, тюремного заключения и физического уничтожения политических оппонентов, массового применения пыток и других репрессивных методов.

В стране были созданы так называемые «эскадроны смерти». Инициатива исходила из США. После победы кубинской революции Вашингтон взял курс на использование жесточайшего террора внутри латиноамериканских стран с целью искоренения «коммунистической заразы». Как указывал в 1962 г. разработчик «контрповстанческой стратегии в странах третьего мира», американский бригадный генерал У. Ярборо, «эскадроны» должны использоваться «для реализации тайных планов, поставленных перед ними правительством США, контрпропаганды и контрразведывательной деятельности, а также заниматься полувоенными операциями, саботажем и террористической деятельностью, направленной против коммунистических элементов; в реализации этих целей они будут пользоваться полной поддержкой Соединенных Штатов»[452].

Вашингтон и Лэнгли в рамках своей «контрповстанческой» стратегии указали латиноамериканцам, что надо преобразовывать разведотделы полиции в «национальные агентства безопасности». В Уругвае его назвали «Национальным директоратом информации и разведки» (Dirección Nacional de Información e Inteligencia – DNII). По свидетельствам, полученным позже от офицеров этого директората, он не только боролся с «терроризмом» (то есть с любыми оппозиционными группами и организациями), но и руководил деятельностью «эскадронов смерти»[453]. При этом продолжало действовать национальное разведывательное управление («Служба оборонной информации» – SID), ответственное за тысячи случаев нарушения прав человека, включая пытки, убийства и «исчезновения».

С помощью ЦРУ и американских советников в Уругвае (как и других странах континента) стали создаваться отряды «обеспокоенных граждан», которые составляли «черные списки» тех левых деятелей, профсоюзных активистов, журналистов и политиков, которые подлежали уничтожению. В «серые списки» заносились те, кто подлежал шантажу и угрозам расправы с тем, чтобы они бежали и эмигрировали из родных мест. Каждая организация обильно снабжалась оружием и амуницией, имела постоянные связи с ЦРУ, американским посольством, представителями армии и полиции.

Самым известным уругвайским «эскадроном» стала организация «Националистическая вооружённая оборона» (DAN), члены которой называли себя «командой охоты на тупамарос»[454]. Второй по численности была группа «Вставай уругвайская молодежь» (Juventud Uruguaya de Pie) во главе с М. Абелейрой. «Эскадроны» (paramilitares), сколоченные из полицейских, военных и гражданских наемников, хватали, пытали и зверски убивали левых и профсоюзных активистов, своих политических противников, занимались поджогами и взрывами. Численность этих организаций в годы военного режима почти сравнялась с количеством военнослужащих в армии[455].

Представители военного режима, привлеченные к ответственности в конце 80-х гг., полностью отрицали свою причастность к этим группам «местной самообороны», «гражданской милиции». Однако были получены неопровержимые документальные свидетельства координации деятельности между «эскадронами смерти» и правительственными войсками, участия в карательных операциях «добровольных помощников полиции» действующих офицеров, солдат и полицейских (которые за эту «сверхурочную работу» получали от начальства премии, отгулы и награды)[456].

«Превентивные» репрессии в отношении оппозиции (к которой по закону эскалации насилия стали причислять вначале коммунистов, а затем по нисходящей – социалистов, членов профсоюзов, «гнилых либералов», профессоров, студентов и просто всех неугодных лиц) отличались особой жестокостью и беспощадностью. К тысячам убитых и «исчезнувших» (зверски замученных и убитых без суда и следствия «эскадронами смерти») добавлялись десятки тысяч политзаключенных. Многих из них подвергали чудовищным, бесчеловечным пыткам. Большое число уругвайцев были уволены по подозрению в «симпатиях к оппозиции» из государственных учреждений и частных предприятий.

Многие бежали из страны в ужасе перед репрессиями. Около 10 % населения эмигрировали из страны в эти годы по политическим или экономическим причинам. Режим установил жестокую цензуру над всеми печатными изданиями, радио и телевидением, ликвидировал свободу собраний и политических объединений. Организация «Эмнести Интернешнл» произвела расчеты, согласно которым в годы военной диктатуры в Уругвае было больше политических заключенных на душу населения, чем в любой другой стране мира[457].

В отношении оппозиционеров применялись самые изощренные пытки, которым уругвайских полицейских и военных учили американские «педагоги», (такие как Д. Митрионе) как в Уругвае, так и в печально известной «Школе Америк», действовавшей под эгидой спецслужб США с 1946 г. Убийства, «исчезновения», зверские избиения, тюремное заключение стали повседневностью не только в отношении оппозиционеров, но и всех «неугодных» режиму лиц. СМИ подвергались жесточайшей цензуре, любая оппозиционная политическая деятельность была запрещена, компартия и профсоюзы объявлены вне закона.

Примеры бесчеловечного отношения к арестованным можно найти в исках, с которыми обратились в начале 80-х годов родственники ряда заключенных в комиссию ООН по правам человека. Один из них под названием «Луис Альберто Эстрадет Кабрейра против правительства Уругвая» был направлен матерью Луиса Марией де Эстрадет от имени своего сына в Комиссию по правам человека ООН в 1983 г. Суть иска состояла в том, что 25-летний Луис, по национальности бразилец, был арестован 13 июля 1972 г. в Монтевидео.

Его единственным прегрешением было то, что за три года до этого, в 1969 г., он был задержан полицией за распространение буклетов социал-демократического содержания на фабрике по производству автомобильных покрышек в Монтевидео. Эта запись в полицейском протоколе была использована военными для ареста молодого человека, которого продержали в бесчеловечных тюремных условиях 12 лет. Его подвергали пыткам электрошоком, голодом, погружением в воду, подвешиванием на веревках, избиениям и лишению пищи. Луиса, как и других заключенных, держали 23 часа в сутки в тесной камере, прогулка полагалась на один час в день и только в случае, если он не подвергался наказаниям. Запрещалось читать, в тюрьме не было ни газет, ни радио, ни телевидения.

Он постоянно подвергался унижениям и побоям со стороны охранников, суровым наказаниям за такие «нарушения» как правдивая информация об условиях заключения, рассказанная родственникам, разговоры с другими заключенными и др. Наказание состояло в заточении на «острове» («La Isla»), как называли тесный и холодный карцер, в котором заключенных могли держать 90 дней и более. Комиссия ООН признала, что «судебно-исполнительная система в Уругвае направлена на уничтожение воли заключенных, их медленное и мучительное убийство». Условия содержания были настолько чудовищны, что здоровье заключенных «подрывалось быстро и безвозвратно». Луис сообщил матери имена трех заключенных, которые погибли от побоев, а также пятерых товарищей по несчастью, которые умерли от болезней. Один из его сокамерников, Рафаэль Уинс, пытался совершить самоубийство в начале 1982 г.[458] Подобные факты содержались и в иске, представленном Комиссии ООН по правам человека женой лидера «тупамарос» Р. Сендика.

Длинная рука ЦРУ доставала уругвайских оппозиционеров и за рубежом. Американцы стали создателями своеобразного «интернационала военных хунт» в рамках «Операции Кондор», участники которой занимались физическим уничтожением левых и либеральных деятелей, даже в том случае, если они эмигрировали из своих стран за рубеж. В этом кровавом «сафари» были убиты сотни лучших людей континента. В рамках этой операции в Аргентине «неизвестными киллерами» были расстреляны находившиеся там в эмиграции лидер либерального крыла Национальной партии Уругвая Эктор Гутьеррес Руис и видный представитель уругвайского Широкого фронта Сельмар Мичелини.

В июне 1976 г. военные вынудили президента Бордаберри уйти в отставку, так как он, по их мнению, «слишком много возомнил о себе», выдвинув предложение создать режим постоянной диктатуры во главе с ним в качестве «пожизненного президента». Его заменили президентом Государственного Совета Альберто Демичели Лисасо, который своим «Институциональным актом № 1» отменил проведение выборов в стране. Тремя месяцами позже Демичели заменили Апарисио Мендесом, который находился на посту президента в 1976–1981 гг. Мендес провел «оригинальное» политическое решение – отменил все политические права у всех лиц, которые участвовали в национальных выборах 1966 и 1971 гг. В итоге вся политическая жизнь в стране была полностью прекращена[459].

В 1977 г. военная хунта обнародовала свои дальнейшие политические планы. Она собиралась в течение нескольких лет провести «тщательную чистку» партий Колорадо и Бланко, затем на референдуме принять новую конституцию, и, наконец, провести выборы с одним кандидатом на пост президента, согласованным предварительно обеими партиями. Была разработана особая «Хартия», которая предоставляла военным право вето по всем вопросам внутренней и внешней политики. В 1980 г. хунта решила узаконить свою власть, представив на референдум основные положения «Хартии» в качестве новой конституции[460].

Глава 6

Неолиберализм и «розовая волна» (конец ХХ – начало XXI вв.)

Восстановление либеральной демократии. Правление Сангинетти

Против конституционного проекта военного режима, наряду со всеми оппозиционными силами и представителями левых организаций из Широкого Фронта, выступили фракции Колорадо во главе с Батлье Ибаньесом, Феррейрой, Карлосом Хулио Перейрой, фракция «эрреристов» из Национальной партии во главе с Луисом Альберто Лакалье де Эррера, и даже «пачекисты», (которые к этому времени наконец вспомнили об «уругвайских демократических традициях»). Граждане, пришедшие в 1980 г. на избирательные участки для участия в референдуме, нанесли хунте мощный, неожиданный для нее удар, отвергнув большинством голосов (57 % против 43 %) конституцию, предложенную военной диктатурой[461].

Результаты плебисцита подорвали надежды на легитимность режима, а экономическое положение ухудшилось после сокращения в 1982 г. притока иностранных займов и кризиса аргентинской экономики (из-за Фолклендской войны), с которой предприятия Уругвая имели тесные связи. Курс песо стал резко падать, долги правительства и частных предпринимателей – расти.

Конечно военные могли подавить сопротивление слабых и распыленных сил оппозиции и править еще долгие годы, однако на этот раз поступили новые указания из Вашингтона, и хунта «сообразила», что пора передавать власть гражданским лицам.

Дело в том, что США решили сворачивать режимы своих «сукиных сынов» не только в Уругвае, но и повсеместно в мире для осуществления крупнейшего «Проекта Демократия», направленного на развал СССР и социалистического лагеря.

Наднациональные структуры («Совет по внешней политике», «Бильдербергский клуб» и др.), которые все чаще называют «мировым правительством», после десятилетий восхваления диктаторских режимов, внезапно с середины 70-х гг. озаботились состоянием демократии в мире. В 1975 г., всего через два года после организованного американцами в Чили кровавого переворота и прихода к власти А. Пиночета, небезызвестная «Трехсторонняя комиссия» опубликовала совместную работу маститых политологов М. Крозье и С. Хантингтона (для соблюдения «трехсторонности» вписали и Дж. Ватануки).

В ней современные «пророки» (ратовавшие до того за военные диктатуры) «вдруг» с тревогой отметили «снижение стандартов демократии» в мире. Пользуясь присущим им талантом демагогов, они связали воедино в понятии «тоталитаризм» и проимпериалистические военные хунты, и социалистические режимы. Рекомендация состояла в том, чтобы запустить «демократическую волну», которая в итоге сметет власть компартий в соцстранах, обеспечив стратегическую победу Запада[462].

Используя «эффект домино» серия «демократических революций» повсеместно в мире должна была охватить Восточную Европу (прежде всего Польшу), а затем и произвести «кардинальные перемены» в СССР. В 1991 г., когда развал Советского Союза был уже предрешен, «Национальный фонд демократии» опубликовал работу Хантингтона, посвященную «третье волне демократии» (в этой же брошюре были также статьи с красноречивыми названиями «Выживет ли Югославия?», «Советская реакция, российская реформа»). Хантингтон, будучи одним из идеологов «Проекта Демократия», писал: «Демонстрационный эффект, усиленный новыми средствами международной коммуникации, а также первоначальным опытом перехода к демократии в рамках третьей волны сыграл стимулирующую роль и послужил моделью для последующих усилий по изменению режима в других странах»[463].

Эта «большая игра» безусловно опиралась на выпестованных спецслужбами «союзников» в СССР и других странах социализма, однако крах компартий и развал великой державы был бы невозможен без широковещательной пиар-компании по «обелению» облика США, превращению ее в сознании людей в «светоч свободы и демократии». Поэтому для того, чтобы «подчистить грязные перья» властям США временно пришлось произвести поворот оверштаг и выступить в неожиданной для них роли «противников диктатуры».

В 1974 г. произошли демократические революции в Португалии, Греции (которые, благодаря «помощи» США были развернуты в нужное для них русло). В 1982 г. Рейган выступил с «Проектом Демократия». В рамках этого «долгосрочного и амбициозного проекта по защите принципов демократии» предполагалось выделение многомиллионных сумм на создание различных фондов, таких как небезызвестный «Национальный фонд демократии» (филиал ЦРУ), «Движение за права человека», «Фонд поддержки демократии» и проч., развернувшие подрывную деятельность в Советском Союзе и странах Восточной Европы. Огромные деньги тратились на пропаганду «американских ценностей», «принципов американской демократии» и проч.[464]

А затем настала очередь Латинской Америки. И «верные друзья» Вашингтона, поставленные им в ходе путчей и переворотов во главе кровавых режимов, вдруг с недоумением почувствовали холодок от своих покровителей. Сократились (или вовсе прекратились) кредиты, деньги потекли к «гнилым либералам», а полковникам и генералам всячески намекали, что пора уходить в отставку. Военные, «взяв под козырек», беспрекословно подчинились, предварительно выторговав себе у Вашингтона обещание иммунитета от уголовных преследований.

В отличие от полной секретности участия США в прошедших путчах, «демократизаторство» со стороны Госдепа и ЦРУ не только не скрывалось, а даже рекламировалось. «Контора» стала регулярно отчитываться перед Белым домом о своей деятельности по «демократическому транзиту» латиноамериканских стран. Так, в 1983 г. (конечно не без сожаления) сообщалось, что 17 стран региона уже установили нужные Вашингтону режимы, и осталось «демократизировать» лишь 6 (среди них Уругвай)[465].

В работах американских политологов с гордостью указывается: «Посольства США в Латинской Америке приветствовали шаги в направлении либерализации и оказывали материальную поддержку местным демократам через каналы ЦРУ, Агентства по международному развитию (USAID), Национальный фонд демократии (NED). Послы стали ключевыми фигурами демократических преобразований в критический период конца 70-х – первой половины 80-х гг.»[466]. В своей оценке роли американских посольств в «демократической волне» Хантингтон пришел к выводу, что она была «решающей» в Уругвае (как и ряде других стран региона)[467].

В 1981–1985 гг. пост президента страны занимал генерал в отставке, один из организаторов путча 1973 г., Грегорио Альварес Армелино. При нем постепенно началось восстановление прав и свобод, которых уругвайцы были лишены в течение десятилетия произвола и насилия.

В 1982 г. был принят «Закон о политических партиях», который регулировал процесс выдвижения и избрания лидеров партий, работу национальных съездов, подготовку политических платформ и программ. Целью нового законодательства было контролируемое военными властями восстановление некоторых элементов прежней политической структуры общества, однако отличительной чертой было сохранение полного запрета на деятельность левых партий и движений.

В 1982 г. на общенациональных выборах были избраны лидеры и воссоздана структура Национальной партии, Колорадо и Гражданского союза (Unión Cívica), созданной в 1971 г. небольшой по численности, крайне консервативной католической партии. И вновь результаты выборов оказались неожиданными для военных, ибо победу одержали представители тех фракций, которые активнее других выступали против диктатуры. Левые группы, хотя и официально запрещенные, также участвовали в выборах. Некоторые из них выражали свой протест тем, что бросали в избирательные урны незаполненные бланки, другие же голосовали за леволиберальные фракции в традиционных партиях.

К этому времени в стране бушевал самый острый со времени «Великой Депрессии» 30-х годов экономический кризис. Протесты против антинародной, проамериканской политики хунты охватили широкие слои. В 1983 г. разрешенный властями «Межпрофсоюзный пленум трудящихся – Национальный конвент трудящихся» (МПТ – НКТ), провел 1 мая 1983 г. в Монтевидео демонстрацию, которая вылилась в массовую акцию протеста против диктатуры. В ноябре того же года все оппозиционные хунте партии и организации организовали огромную по масштабам политическую демонстрацию с требованием досрочного проведения общенациональных выборов и полного восстановления прав и свобод граждан.

В марте 1984 г. руководители МПТ – НКТ организовали всеобщую забастовку. В середине 1984 г. прошла еще одна всеобщая забастовка, на этот раз организованная политическими партиями и общественными организациями. Сенатор от партии Бланко, Феррейра, вернулся из ссылки. Но его последующий арест лишил Национальную партию возможности участвовать в переговорах между политиками и военными, который завершился подписанием «Пакта клуба ВМФ». Подписанный представителями от партии Колорадо, Католического союза и Широкого Фронта с военной хунтой, этот пакт предусматривал проведение всеобщих выборов в том же году, традиционно для Уругвая в последнее воскресенье ноября[468].

Военные были вынуждены отказаться от сохранения Национального совета безопасности в качестве милитаристского органа, который обладал бы правом вето на все решения гражданского правительства. Они также согласились пересмотреть дела политзаключенных, которые провели в тюрьме не менее половины срока, на который их осудили. Было дано разрешение на легализацию левых партий и организаций, хотя Коммунистическая партия Уругвая была официально запрещена вплоть до прихода к власти гражданского правительства в марте 1985 г. Коммунисты могли выдвигать своих кандидатов только внутри левых коалиций и блоков (Широкого Фронта). И ровным счетом ничего не было сказано о чудовищных нарушениях прав человека в годы диктатуры и необходимости расследования данных фактов.

Результаты выборов не оказались сюрпризом для большинства уругвайцев – победила партия Колорадо. Либералы получили 41 % голосов, консерваторы – 34 %, Широкий Фронт – 21 % и Католический Союз – 2,5 %. В партии Колорадо 25 % голосов получил экс-президент Пачеко, но его голоса, по существовавшему закону, перешли к получившему чуть больше Х. Мария Сангинетти, который и стал президентом страны. С 1 марта 1985 г. он вступил в должность президента, объявив о том, что своей главной задачей считает «переход к демократии»[469].

Власти намеревались вернуть страну в рамки парламентской демократии и обеспечения основных гражданских прав и свобод. Для того чтобы заручиться нейтралитетом военных, они объявили амнистию как жертвам режима, так и всем военнослужащим, участвовавшим в репрессиях против мирного населения (что вызвало взрыв негодования со стороны уругвайцев, пострадавших от диктатуры и ратовавших за привлечение мучителей к суду).

Правительство Сангинетти объявило о том, что оно будет проводить «умеренный и прагматичный» подход к решению национальных экономических и политических проблем. Имея унаследованный от диктатуры огромный по уругвайским меркам внешний долг в 4,9 млрд долларов, Сангинетти предложил в качестве решения этой проблемы поощрение внешней торговли. В августе 1986 г. президент, при полной поддержке от своих коллег из партии Колорадо, представил на утверждение Генеральной Ассамблеи законопроект об объявлении неограниченной амнистии военным и полиции за правонарушения, совершенные в годы диктатуры, а также всем «тупамарос». В парламенте, однако, этот законопроект не прошел – за него проголосовали лишь 55 % депутатов, тогда как для принятия было необходимо 60 % голосов. Тогда парламентарии в нижней палате приняли законопроект, предложенный Национальной партией, согласно которому рекомендовалось привлекать к судебной ответственности тех военных, которые были замешаны в серьезных нарушениях прав человека. Но его отверг Сенат, и это привело к серьезному политическому кризису гражданского режима.

В качестве первого шага к примирению оппозиции и администрации, правительство и Национальная партия достигли согласия по бюджету, который был, наконец, утвержден Генеральной Ассамблеей[470].

В декабре 1986 г., после ожесточенных дебатов в парламенте, доходящих до кулачных столкновений, Генеральная Ассамблея утвердила правительственный вариант амнистии, включая запрет на проведение расследования грубейших фактов нарушения прав человека, совершенных офицерами армии и полиции в годы диктатуры. По этому «Закону об истечении срока давности» все полицейские и военнослужащие страны, ответственные за нарушения прав человека, совершенные до 1 марта 1985 г., освобождались от любой ответственности, вне зависимости от того, совершали ли они эти действия по политическим мотивам или исполняя приказы вышестоящего командования.

Хулио Мария Сангинетти, президент Уругвая (1985–1990, 1995–2000)

Против правительственного «закона о безнаказанности» (как его окрестили простые уругвайцы), выступили многие политические партии и организации, в том числе Широкий Фронт, «тупамарос», Католический Союз, профсоюзные организации, крупнейшее профсоюзное объединение МПТ – НКТ. Они боролись за проведение референдума по вопросу об амнистии. В преддверии референдума представители военных, правые и умеренные фракции Колорадо и основная у Бланко фракция «За Отечество» во главе с Феррейрой провели активную пропагандистскую кампанию, утверждая, что полная амнистия, введенная администрацией Сангинетти, дала обществу возможность «жить четыре года в условиях стабильности и подчинения военных гражданским властям».

Они грозили уругвайцам тем, что отказ от Закона об амнистии может воспламенить бунт среди военных и привести к новому государственному перевороту. В итоге на референдуме 16 апреля 1989 г., в котором приняли участие 85 % избирателей, чуть больше половины (не без подтасовок) проголосовали за сохранение «закона о безнаказанности»[471]. Был принят документ, согласно которому предусматривалось, что правительство несет ответственность за проведение расследований фактов «исчезновения» граждан в годы военной диктатуры. Но правительство передало этот вопрос на усмотрение военной прокуратуры, что сразу же поставило под сомнение возможность беспристрастного расследования совершенных преступлений[472].

Референдум 1989 г. подтвердил итоги проведенной амнистии, но в следующем году партия Колорадо потеряла власть. Позиции президента Сангинетти были поколеблены неспособностью выйти из затяжного экономического кризиса, сократить внешний долг, отказом властей произвести компенсации рабочим за потери в заработках, которые были понесены в период военного режима. В итоге страну потрясла серия крупнейших забастовок трудящихся. Нужны были радикальные меры для спасения экономики, но правительство не пошло и не могло пойти на них.

Колорадо и Бланко в тисках неолиберализма

Президентом был избран представитель Бланко Луис Альберто Лакалье (1990–1995 гг.). Он, как и его предшественники, пошел на поводу у США и МВФ, проводя в социально-экономической жизни страны неолиберальный «режим экономии» и продолжая приватизацию государственных предприятий.

Обстановка недовольства со стороны трудящихся, непрерывного экономического кризиса и растущей активности со стороны левых политических сил заставила его идти на определенные компромиссы. Не имея большинства в парламенте, он сформировал коалицию, как он ее назвал, «по типу европейской» – «Национальное Совпадение» (Coincidencia Nacional), впервые за четверть столетия согласившись на раздел власти в составе межпартийной структуры. В ее рамках обе партии могли участвовать совместно в разделе четырех министерских постов и поддержке президентских мероприятий в рамках финансово-налоговой реформы.

Главными приоритетами политики Лакалье были региональная экономическая интеграция и продвижение Уругвая к идеалу «рыночной экономики», в основном посредством навязанной Вашингтоном приватизации государственных предприятий и либерализации торговых отношений. Однако, в отличие от его предшественника, Лакалье был вынужден считаться с тем, что мэром Монтевидео стал Табаре Васкес, лидер Широкого Фронта – коалиции партий, выступавших против экономической «реструктуризации» и завоевывавшей все большую популярность. В середине 90-х годов перспективы «мирного сосуществования» между неолибералом-президентом, стоящим на правых позициях, и левым мэром Монтевидео были невероятны.

Поэтому сразу же, как только оба деятеля заняли свои посты, они публично выступили с резкой критикой друг друга по вопросам прерогатив местной и федеральной власти и перспектив выхода из кризиса. Васкес стремился к сохранению власти городской администрации над инфраструктурой, транспортом, общественными работами, здравоохранением.

Лакалье же стремился сократить полномочия Васкеса под предлогом того, что мэр Монтевидео «подрывает исполнительную власть во всей стране». Конфронтация привела к разрыву «соглашения о сосуществовании», и вылилась в бурные дебаты по вопросам бюджета столицы, оказавшегося под угрозой блокирования со стороны президента. Но в поддержку Широкого фронта выступили профсоюзы, которые провели серию всеобщих забастовок. И враждебный пыл президента несколько улетучился.

Продолжалась борьба за преодоление диктатуры. В конце 90-х годов организация «Эмнести Интернешнл» требовала проведения тщательного расследования фактов нарушения прав человека в годы военного режима, включая убийства оппозиционеров, пытки, «исчезновения» активистов левого движения. Была подготовлена документация для проведения расследования по фактам «исчезновений» 32 человек в Уругвае и более 100 уругвайцев в Аргентине. Поводом для расследований стали также признания вышедших в отставку военных.

Так, в 1996 г. бывший капитан ВМФ Хорхе Трикколи написал открытое письмо в одну из газет, в котором каялся в том, что принимал участие в открытых и тайных убийствах («исчезновениях»), которые произошли за период с 1973 по 1985 г. Откровения Трикколи совпадали с фактами, изложенными другими военными, где говорилось об уничтожении активистов-оппозиционеров в ходе совместных операций за рубежом с силами безопасности Аргентины под эгидой ЦРУ[473]. В мае 1996 г. состоялся «Марш молчания» в память об «исчезнувших» уругвайцах, в котором приняли участие десятки тысяч человек[474].

Тем не менее правительство и традиционные партии поддержали военных, которые настаивали на том, что не должно быть никаких расследований, ибо референдум 1989 г. якобы полностью закрыл эту проблему. Таким образом, с момента перехода власти в руки гражданских политиков в стране не было ни одного открытого официального расследования судьбы тех несчастных уругвайцев, которые погибли без следа при военном режиме[475].

В ноябре 1994 г. к власти вновь пришел президент от Колорадо Х. М. Сангинетти, который выиграл у Национальной партии с минимальным перевесом. Его 5-летний срок президентства начался с марта 1995 г. (1995–2000 гг.) и был отмечен продолжающейся стагнацией экономики страны. Даже по данным официальной статистики наблюдался нулевой рост[476].

Конституционная реформа, утвержденная на референдуме 8 декабря 1996 г. покончила со старым законом о «сублемах», согласно которому каждая фракция в традиционных партиях имела право выставить своего кандидата на президентских выборах. Затем кандидат, получивший наибольшее число голосов из тех, которые были отданы за его партию, автоматически приплюсовывал к ним голоса, отданные за других кандидатов от фракций, входящих в его партию. И после этого окончательно определялся победитель на выборах.

Эта усложненная система была заменена обычной, при которой вначале в каждой партии проводились первичные выборы (по типу американских primaries), в ходе которых определялся один победитель, который и выдвигался в качестве кандидата на президентских выборах. Если в первом туре ни один из кандидатов не получал большинства голосов избирателей (более 50 %), то проводился второй тур, в котором участвовали два кандидата, набравшие в ходе первого тура наибольшее число голосов. Итоги второго тура определялись по тому, кто наберет большее число голосов[477].

Все большую долю избирателей как на президентских, так и на промежуточных выборах стал получать Широкий Фронт, в который вошли бывшие «тупамарос», социалисты, коммунисты и другие левые оппозиционные силы. Но этот блок все же не смог составить конкуренцию на выборах 1999 г. двум традиционным партиям. В 2000 г. президентом страны от партии Колорадо стал 72-летний племянник Хосе Батлье-и-Ордоньеса, Хорхе Батлье.

Он так же, как и предшественники, не помышлял о возрождении реформизма своего великого родственника и продолжал навязанный Соединенными Штатами путь неолиберализма, чреватый уничтожением национальной экономики и сохранением ее стагнационного монокультурного характера.

Широкий Фронт: левые силы против неолиберализма

Приход к президентской власти в 2005 г. лидера Широкого Фронта Табаре Васкеса стал эпохальным событием для Уругвая. Впервые коалиция левых партий и организаций одержала победу на национальном уровне. И впервые за всю историю страны потерпела поражение казавшаяся незыблемой «двухчленка» из буржуазных партий Колорадо и Бланко (Национальной партии).

В качестве президента Васкес принес гражданам примерно те же социальные завоевания, которые были характерны для всех лидеров «розовой волны» в Латинской Америке. Он провел реформу здравоохранения, что было вполне закономерно, учитывая то, что сам он по «основной» профессии – врач. Создал комиссию по расследованию преступлений военной хунты, которая правила страной в 1973–1985 гг. – и это нашло поддержку среди многих уругвайцев, чьи родственники пострадали в этот период.

Президент и его сторонники добились в течение первого срока правления снижения доли бедняков с 32 % до 20 %. И в целом Васкес закончил свой первый срок (второй раз он пришел к власти в 2015 г.) на пике популярности – его рейтинг зашкалил за 80 %, что являлось беспрецедентным для современной истории не только Уругвая, но и большинства стран Латинской Америки.

Табаре Васкес (1940–2020) – лидер Широкого Фронта и президент Уругвая (2005–2010, 2015–2020)

Приход Васкеса к власти отражал господствующие настроения по всему латиноамериканскому континенту. Венесуэльский президент Уго Чавес назвал его победу «одним из важнейших шагов на пути создания Новой Латинской Америки и в целом зарождающегося Нового Мира». Чавес, как и другие представители «левой волны» – аргентинский президент Нестор Киршнер, бразилец Лула да Силва – тесно сотрудничали с Васкесом по широкому кругу региональных вопросов, включая торговлю и экономическое развитие. В рамках «Меркосура», ненавидимого североамериканскими глобалистами, были заключены экономические соглашения с Египтом, Израилем и Чили.

В свете достижений в экономической и социальной сфере закономерным был приход к власти в 2010 г. Хосе Мухики, также представлявшего Широкий Фронт.

Он родился 20 мая 1935 г. на окраине Монтевидео, в семье мелких землевладельцев, баска Деметрио Мухики и Люси Кордано (итальянки по происхождению). Отец обанкротился и умер, когда мальчику было 5 лет. В юном возрасте Хосе активно занимался спортом, участвовал в велогонках. Работал на ферме, с юных лет участвовал в студенческом движении. Не окончив университет, всецело посвятил себя политической борьбе. Ему по душе пришлась программа Энрике Эрро, деятеля левого крыла Национальной партии, который некоторое время был министром промышленности и труда в 1959–1960 гг., затем порвал с Бланко и совместно с Соцпартией создал в 1962 г. «Народный союз» (Unión Popular), а в 1971 г. с другими левыми партиями и организациями, – Широкий Фронт. В его руководство вошел один из выдающихся деятелей левого крыла, генерал Л. Сереньи.

Мухика же избрал путь «городского партизана», войдя в руководящее ядро «тупамарос». Четырежды арестовывался полицией, был одним из узников тюрьмы Пунта-Карретас, совершивших знаменитый побег в 1971 г. Участвовал во многих акциях, получил шесть огнестрельных ранений в боях с полицией и армией. После ареста в 1972 г. вошел в число 9 лидеров организации, приговоренных к самым зверским «особым условиям тюремного заключения» в военной тюрьме.

Там вместо карцера использовали глубокий бетонный колодец, в котором жертвы проводили недели, и иногда и месяцы. Мухика провел в этом ужасном месте в общей сложности два года! Впоследствии он рассказывал, что в яме оказались лягушки, и он, чтобы окончательно не сойти с ума, разговаривал с ними.

В 2018 г. в Испании был поставлен фильм «Ночь, которая длилась 12 лет» (именно столько пришлось вытерпеть «тупамарос», прежде чем их выпустили по амнистии в 1985 г. Мухика же провел в тюрьмах в общей сложности 14 лет). В интервью, посвященном выходу фильма в прокат, бывший «городской партизан» сказал: «Мы сражались прежде всего с безумием, потому что наши палачи стремились сделать из нас сумасшедших. И мы победили в том смысле, что им не удалось сделать это»[478].

В условиях постоянных пыток, побоев, издевательств главными противоядиями, считал Мухика, были юмор и поэзия. В ответ на просьбу журналиста рассказать об одном из героических эпизодов борьбы, он тут же продемонстрировал первое качество: «В той жизни я менее всего думал о «героизме», просто огорчался, что не хватило скорости, чтобы сбежать от погони». «Если бы я больше занимался спортом, меня бы не схватили», – сказал он, смеясь[479].

В застенках он понял: «Для того, чтобы быть счастливым, нужно не много вещей, а много привязанностей, и из этого опыта осталась большая любовь к жизни». «Как прекрасна жизнь! Если бы мне пришлось жить снова, зная о всех предстоящих испытаниях я бы все равно сказал: «Давай, старичок, сделай это еще раз!». Несмотря на все переживания, никогда не бывает окончательного триумфа и, следовательно, никогда не будет окончательного поражения»[480].

После восстановления демократии, Мухика и его товарищи-«тупамарос», вместе с другими левыми организациями, выступили за воссоздание Широкого Фронта. В 1994 г. Мухику избрали депутатом, а в 1999 г. – сенатором. В первом правительстве Васкеса Мухика стал Министром животноводства, сельского хозяйства и рыболовства. А в 2009 г. победил на президентских выборах и вступил в должность с 1 марта 2010 г.

Первым делом он посчитал, что его зарплата президента страны (12500 долларов в месяц) слишком велика, и стал отдавать 90 % на помощь беднякам, что за 5 лет его пребывания на высшем посту составило более полумиллиона долларов. Отказался жить в роскошных апартаментах президентского дворца, сказав, что это не для него. Как обычно, с работы ехал домой, в скромный сельский домик в пригороде Монтевидео. Сократил охрану до двух человек, которые сидели в машине, припаркованной неподалеку от его фермы. Принципиально не носил галстук, и в его гардеробе не было ни одного дорогого костюма.

Живет Мухика с женой Лусией, которая также в свое время участвовала в борьбе «городских партизан», а в 2000-е гг. стала депутатом и сенатором (ей импонирует образ жизни мужа, и она также отдает значительную часть своей зарплаты на благотворительные цели). Приютил хромую (без ноги) дворняжку, дал ей кличку Мануэла, и она прижилась на ферме. У Мухики 2 га земли, которые он сам вспахивает на тракторе и выращивает хризантемы. После ухода с поста президента стал продавать цветы. В доме нет водоснабжения, поэтому носит воду из колодца во дворе. У бывшего «городского партизана» никогда не было счетов в банках и долгов, а единственным приобретением за годы президентства стал подержанный автомобиль «Фольксваген-Жук» стоимостью 1800 долл.

На Западе с презрением назвали его «самым бедным в мире президентом»[481], и это клише стали повторять до тех пор, пока Мухика не закрыл свой сайт. «Я не беден, – заявил он. – Самые бедные это те, кому всегда мало того, что у них есть. Я бодр, не обременен лишними вещами, стараюсь жить справедливо, – так, чтобы вещи не лишали меня свободы».

Жизненная философия Мухики сводится к тому, что «мы приходим на эту планету, чтобы быть счастливыми. Жизнь коротка и ускользает от нас, и никакие материальные блага не стоят столько, сколько жизнь. Но если мы постоянно работаем, напрягаемся, переутомляемся для того, чтобы иметь возможность потреблять все больше, то наша жизнь просто проскользнет сквозь пальцы».

В убедительной логике президента, он связывает деградацию политики, падение «республиканского духа» именно с современной культурой безудержного потребления. «Во-первых, появились люди, которые видят в политике средство для решения своих личных материальных проблем, а не творческую страсть, направленную на интересы общества. И, во-вторых, возродились откровенно феодальные и монархические отношения между государством и народом. Президенты живут в окружении красных ковров, роскошных предметов, несовместимых с понятием республики. От граждан их отделяет огромная пропасть. То же самое происходит с министрами, другими чиновниками. Мы забываем, что республика существует именно для того, чтобы люди были равны. Это разделяет нас и причиняет боль. Я думаю, что предстоит битва за возвращение к истокам республики»[482].

И еще одна причина «экстравагантного» стремления Мухики к скромному образу жизни состоит в его отношении к экологическим проблемам. «Если бы все жили по средствам, – утверждал президент, – были бережливыми, то 7 млрд землян могли бы иметь все, что им нужно. И глобальная политика должна развиваться в этом направлении».

Его выступление на «Саммите Земли» в 2013 г. в Рио-де-Жанейро (самой крупной международной конференции по вопросам окружающей среды под эгидой ООН) стало одним из самых ярких. Вначале он задал риторические вопросы: «Что случилось бы с планетой, если бы у жителей Индии было такое же количество автомобилей на душу населения, как у немцев? Сколько кислорода осталось бы, чтобы мы могли дышать и жить? Иными словами – есть ли в современном мире возможности для 7 или 8 миллиардов людей пользоваться тем же уровнем потребления и расточительства, что и в самых богатых западных странах?» И отвечая на них, возложил вину на монополии, которые заитересованы в гиперпотреблении для набивания своей мошны. Они умышленно сокращают сроки использования товаров, чтобы увеличить свои прибыли, создают порочный круг быстрого потребления и выбрасывания вещей на помойку, что приводит к колоссальному загрязнению окружающей среды. «И это, – заявил уругвайский президент, – проблема не экономики, а политики. Пришло время бороться за другую цивилизацию. Я не призываю вернуться во времена пещерного человека, но мы не выживем под властью рынка над нами, Наоборот, мы должны господствовать над рынком»[483].

Хосе Альберто Мухика Кордано, президент Уругвая (2010–2015)

Экономическая и социальная программа Мухики состояла в сокращении наполовину числа бедняков, расширении социальных функций государства, вложениях в здравоохранение, образование, науку. И, как он сам отмечал в своих выступлениях, знамя классического реформизма Х. Батлье-и-Ордоньеса перешло от партии Колорадо, которая в своем неолиберальном курсе ничем не отличалась от Бланко, к Широкому Фронту. Не случайно (видимо по аналогии со знаменитым предшественником) Мухику называют «Пепе».

Мухика сознательно дистанцировался от радикальной левизны У. Чавеса (Венесуэла) и Э. Моралеса (Боливия), подчеркивая «прагматический» характер его леволиберальных взглядов. Наиболее близкими ему по духу были бразилец Л. да Силва и чилийский президент М. Бачелет. Установились неплохие отношения с Аргентиной, хотя в 2013 г., во время пресс-конференции Мухика не заметил, что микрофоны включены и сказал о президенте Кристине Киршнер «Эта старуха еще хуже, чем косоглазый», имея в виду ее мужа, Нестора Киршнера, который также был в свое время президентом Аргентины. Это заявление вызвало серьезный дипломатический скандал[484].

ВВП при Мухике возрос на 40 % – с 40 до 57 млрд долл., в пересчете на душу населения достигнув отметки в 16 тыс. долл. (почти в два раза выше, чем в России)[485]. Его правительство добилось увеличения потока инвестиций в страну в 4 раза. Страна стала экспортировать не только традиционную сельхозпродукцию, но и электроэнергию[486].

«Пепе» увеличил размеры пособий для малообеспеченных граждан и безработных (в том числе средства для строительства индивидуальных домов), и в итоге уровень бедности снизился в два раза – с 20 % до 11 %. (а всего за годы правления Широкого Фронта в четыре раза, с 40 % до 11 %).

Заслугой Мухики стало расширение и укрепление «социального государства». Уругвайцы пользовались бесплатным здравоохранением и образованием. Ученики средних школ, студенты и преподаватели бесплатно получали планшеты и компьютеры с выходом в интернет. Благодаря мерам правительства грамотность взрослого населения выросла в 2015 г. до 98,5 % (один из самых высоких показателей в мире)[487]. Добились снижения уровня преступности до самых низких показателей на континенте. (Уровень умышленных убийств был на 70 % ниже, чем в России)[488]. И все эти достижения – при отсутствии нефти, газа, золота и прочих природных ресурсов!

Не все решения президента получили одобрение большинства уругвайцев. Так например, многие уругвайцы с неодобрением отнеслись к легализации марихуаны, закону об абортах, официальному признанию однополых браков.

Что касается наркотиков, то Мухика ясно выразил свою позицию: «Единственное здоровое пристрастие у людей это любовь. Понятно, что легализовать марихуану – это не очень хорошо, но еще хуже отдавать людей наркоторговцам». Один из самых известных в мире законов, принятых в годы правления Мухики, в 2013 г., передал в руки государства регулирование производства, продажи, распространения и потребления марихуаны. Логика президента была проста: запрет играет на руку наркокартелям. А разрешение на выращивание и личное потребление «самого безвредного из наркотиков», при жестком контроле со стороны государства за его распространением (запрете на продажу с рук), привело к тому, что резко сократились доходы мафии от реализации более разрушительных для здоровья кокаина, героина, ЛСД и другой отравы. В итоге без всяких военных операций, жестких репрессий, наркомафия стала сворачивать свою деятельность в Уругвае, так как она перестала быть прибыльной.

Тот же своеобразный «прагматизм» в сочетании с гуманизмом проявился и в отношении однополых браков (Уругвай принял соответствующий закон вторым на континенте, после Аргентины): «Однополые браки существуют давным-давно. Вспомните Юлия Цезаря и Александра Великого. Если люди хотят жить вместе, пусть живут. Отказать в легализации – значит пытать людей, причинять им боль»[489].

Уличные зарисовки, общение Мухики с прохожими раскрывают его самобытный характер.

Прохожий: – Спасибо тебе, Пепе. Ты лучший лидер, который когда-либо был в этой стране и должен стать пожизненным президентом.

Мухика: – Да ты, я вижу, совсем сошел с ума!

Другой прохожий: – Не может быть! Кого я вижу! Господин президент!

Мухика: – Здесь нет господ!

«Мы все одинаковы, – говорит Пепе, – различия между нами создает лишь Матушка-природа. Но хуже всего, что элита навязывает стереотип о своем “врожденном превосходстве” над народом, массами, и они покорно его принимают. Однако я верю в человека. Верю в демократию и демократическое волеизъявление. Верю, что когда-нибудь все будут жить в бесклассовом обществе, хотя я вряд ли это увижу»[490].

На волне популярности Широкого Фронта к президентской власти в 2015 г. вновь пришел Т. Васкес. Однако его деятельность происходила в новом международном контексте. Если первый срок правления характеризовался политическим оптимизмом, предвкушением долгожданного появления «Новой Латинской Америки», то ее провозвестник, Уго Чавес, умер (не без помощи американских спецслужб), и на смену пришел Н. Мадуро, который испытывал (и испытывает до сих пор) чудовищное экономическое и политическое давление со стороны США и других стран Запада, а также внутренней «пятой колонны».

Венесуэла из-за фактической блокады со стороны США была поражена трехзначными цифрами инфляции. Экс-президент Бразилии Лула да Силва находился под следствием по обвинению в коррупции. А его преемница Дилма Руссеф по тому же обвинению была отстранена от президентской власти. На смену в 2019 г. пришел откровенный неофашист Ж. Болсонару. Вместо четы Киршнеров в Аргентине у власти оказался неолиберал М. Макри, целью которого, по его собственным словам, являлось полное сворачивание социальных преобразований его предшественников. В Боливии в ноябре 2019 с помощью США произошел госпереворот, свергнувший Э. Моралеса. Многими исследователями эти события рассматривались как «начало конца» левого поворота на континенте.

Во внутренней политике Уругвая также наметились тревожные симптомы. Во-первых, резко росла инфляция (более 10 % в год). Правительство старалось снизить темпы ее роста, однако это оказалось не в его силах. Причиной стали события в Аргентине и Бразилии. Правительство Макри после его прихода к власти провело девальвацию песо. В то же время и курс бразильской валюты также резко пошел вниз в условиях политического и экономического кризиса. Эти события в соседних странах ухудшали положение Уругвая, снижали возможности вывоза своих товаров на мировые рынки в условиях понижения экспортных цен на аналогичную продукцию у соседей.

Снижение конкурентоспособности привело к сокращению продаж главной экспортной продукции – мяса, что привело к ослаблению экономики страны. Экспорт мяса упал более чем на 15 %, чему способствовали не только описанные выше события в Бразилии и Аргентине, но и сокращение импорта главных потребителей уругвайского мяса – Китая и России, которые также испытывали экономические сложности[491].

Возросла преступность. Стали гораздо чаще появляться статьи об ограблениях и убийствах. Хотя очевидно, что рост преступности был связан прежде всего с экономическими причинами (инфляцией), правые партии, игнорируя истинное положение дел, раздували тему «неспособности властей навести элементарный порядок в стране».

Например, сенатор от партии Бланко Х. Ларраньяга (потенциальный кандидат на пост президента в 2019 г.) сравнил уровень преступности в Уругвае с «Чикаго времен 30-х годов». А способ выхода из этого кризиса, по его мнению, только один – объявить «войну с преступностью» и усилить полицию армейскими патрулями на улицах (то есть пойти по той же дорожке, которая привела к военному перевороту 70-х гг.)[492].

Дополнительные проблемы создавали «коррупционные скандалы», которые сфальсифицировали и раздули (по примеру Бразилии) правые силы. Так, вице-президент Рауль Сендик (сын легендарного основателя движения «тупамарос») долгое время возглавлял государственную компанию ANCAP, которая занималась добычей и переработкой нефти. Сендик отвечал за финансовое положение фирмы. При аудите выяснилось, что долги ANCAP превысили 600 млн долларов.

Сендик заявил, что это была техническая проблема, связанная с тем, что министр экономики на некоторое время отложил процедуру списания издержек. Однако правые использовали эту надуманную историю для смещения с должности Р. Сендика (который должен был идти на выборы 2019 г. в качестве кандидата на должность президента страны). Широкому Фронту был нанесен довольно серьезный политический ущерб[493].

Согласно опросам общественного мнения, Широкий Фронт в 2017 г. поддерживали лишь 30 % уругвайцев. А между тем, перед приходом к власти Васкеса в 2015 г. уровень доверия превышал 50 %. Да и среди верных сторонников Васкеса и Х. Мухики значительно снизился уровень поддержки, что явилось следствием кризисных явлений.

В свете всего этого Васкес переместил область идеологии к достижению «прагматических идеалов», вместо социалистической риторики, которой он придерживался во время первого президентского срока. В качестве долгосрочных проектов рассматривалось расширение возобновляемых источников энергии, которой планировалось обеспечить большинство населения страны. Планы роста альтернативных источников настолько амбициозны, что предполагался даже экспорт энергии в Аргентину и Бразилию. Плюс к этому Васкес собрал на совещание всех экс-президентов страны из стана Колорадо и Бланко для обсуждения долгосрочной стратегии по добыче нефти и газа. Это рассматривалось как «первый шаг по пути преодоления узости однопартийной политики и стратегии»[494].

Известно, что в Аргентине находятся богатейшие запасы сланцевого газа, и правительство Уругвая предполагало, что на его территории должно быть нечто сопоставимое по объемам. Именно новые разработки, считал Васкес, позволят выйти из сложившегося экономического тупика (рост экономики в годы его правления составлял в среднем 1 % в год). Поэтому для открытия новых месторождений активно привлекались компании Exxon, Statoil и Total для бурения скважин на побережье и шельфе Уругвая, даже невзирая на резкое понижение цен на нефть на мировом рынке. ANCAP собирался пожинать все выгоды от любых месторождений нефти и газа.

Все бывшие президенты раскритиковали амбициозные проекты Васкеса. Так, Хорхе Батлье заявил, что не хотел бы, чтобы Уругвай попал в ближайшем будущем в самые сложные условия, наподобие Аргентины или Бразилии. Что увеличение добычи и переработки нефти и газа приведет к росту глобального потепления и катастрофически ухудшит экологическую обстановку в стране.

В своей собственной коалиции, Широком Фронте, Васкес имел прочные позиции среди тех, кто поддержал его реформу здравоохранения и торговые соглашения в рамках Меркосура. Но новые назначения на должности в правительстве отражали дальнейший дрейф в сторону неолиберализма. Многие из соратников по коалиции поддержали сделки в русле «свободной торговли», например секретное «Соглашение в сфере услуг» (подобное планам Транстихоокеанского партнерства президента США Обамы).

Довольно мощное рабочее движение и левые партии и организации подталкивали законодателей к голосованию против подобных сделок, которые снижали экспортную конкурентоспособность уругвайской промышленности. А Х. Мухика прямо высказался за отказ от «свободы торговли»[495].

Однако Васкес пытался, в рамках Меркосура, добиться соглашения о «свободной торговле» с Европейским Союзом. Об этом можно было даже не заикаться в те времена, когда Киршнеры были у власти в Аргентине, влиятельнейшем участнике Меркосура. Но при Макри это стало вполне допустимым. Более того, Васкеса поддерживали в этом члены его кабинета. В ответ на блокирование «Соглашения об услугах» в парламенте министр иностранных дел Уругвая заявил, что «Уругвай все равно должен подписать это соглашение – либо мы обречены на роль деревушки на отшибе мировой цивилизации и торговли».

Страна постоянно наращивала отношения с Западом. При Васкесе это выглядело как вынужденная мера. Однако в ходе визита президента Франции Ф. Оланда в Уругвай в 2015 г. было заявлено, что у Франции и Уругвая «одни и те же цели во внешней политике». И они «требуют все более тесного сотрудничества в политике и торговле». Васкес призвал французских предпринимателей инвестировать средства в уругвайскую экономику – что полностью отличалось от его позиции во время первого президентского срока.

Правительство создавало новые связи и контакты, которые доказывали его движение в сторону неолиберализма. Были установлены прочные торговые отношения с Аргентиной, подписано торговое соглашение с Макри. Две страны даже договорились о совместной заявке на проведения чемпионата мира по футболу в 2030 г.

Все это не означало, что Васкес (умерший от онкологического заболевания в 6 декабря 2020 г.) отказался от своих левых взглядов. Он даже отваживался поддерживать мероприятия по наведению конституционного порядка Н. Мадуро в Венесуэле (США нагло «назначили» венесуэльцам своего ставленника Х. Гуайдо в качестве «президента»). Однако все больше исследователей склонялись к тому, что взлет левых в начале XXI в. был возможен вследствие роста цен на сырьевые товары, что позволило расширить социальные расходы.

Х. Мухика в преддверии выборов 2004 г. говорил, что Широкий Фронт «никоим образом не собирается запугать буржуазию своими амбициозными планами». Это отражало стремление левых идти по пути компромиссов, ненасилия, общенародного консенсуса, даже несмотря на то что в начале 2000-х годов был пик «левой волны». В новых же условиях, по мнению ряда исследователей, наблюдалась еще более соглашательская позиция.

Конечно политика Широкого Фронта по-прежнему выгодно отличалась по сравнению с другими странами региона.

Уровень жизни и доходы на душу населения были выше, чем в соседней Бразилии. Сохранялись социальные завоевания последних десятилетий. Однако неолиберализм завоевывал все новые рубежи. А Широкий Фронт тем временем терял свои позиции, создавая условия для возврата к власти традиционных партий Колорадо и Бланко.

Показателем негативных тенденций стали всеобщие выборы в октябре 2019 г., на которых победу одержал кандидат от партии Бланко Л. А. Лакалье Поу, опередивший представителя Широкого Фронта на 28 тыс. голосов. Правнук Л. А де Эрреры (основателя влиятельной в партии Бланко фракции «эрреристов») и сын президента Л. А. Лакалье де Эррера (1990–1995), не пригласил на свою инаугурацию президентов Венесуэлы, Кубы и Никарагуа. Заявил, что в отличие от предшественников будет «действовать, а не болтать с народом». Обозначил свою лояльность Вашингтону и МВФ. А также объявил о выходе из международной организации стран Южной Америки «УНАСУР», так как «она превратилась в идеологический политический альянс вопреки целям страны».

Новый президент стал сворачивать социальные программы Широкого Фронта, однако пришлось остановить бурную деятельность, так как Уругвай (как и все страны мира) вошел в полосу пандемии коронавируса. Она не задела страну в такой степени как Бразилию (3 место в мире по числу зараженных), Перу, Мексику и Чили (в первой двадцатке).

Если средние данные по всему миру составляют 0,4 % зараженных от всего населения (в России этот показатель 0,78 %), то в Уругвае 0,05 % – то есть почти в 10 раз меньше общемировых показателей. Все – благодаря мощной системе здравоохранения, созданной Широким Фронтом. Уругвайские медики вовремя перевели значительную часть граждан на карантин и дистанционную форму работы, обеспечили всех бесплатными масками и перчатками, средствами гигиены и проч.[496]

Конечно, пандемия привела к падению экономики. Согласно подсчетам экспертов, оно составило в 2020 г. более 3 %.

Возросла инфляция, упали доходы от экспорта сельхозпродукции, так как большинство традиционных потребителей уругвайского мяса перешли на самообеспечение.

Широкий Фронт, находясь в оппозиции, активно борется за сохранение социальных завоеваний прежних лет, что особенно важно в условиях реального падения уровня жизни населения, роста безработицы. К Хосе Мухике, как «самому мудрому уругвайцу», часто обращаются с вопросами о коронавирусе. Вот его ответ: «Я не разделяю распространенную ныне точку зрения, что это новая форма мировой войны. Это вызов, брошенный нам биологией, которая напоминает, что мы вовсе не хозяева мира. Правительства считали, что все это “китайские штучки”, и можно будет быстро с ними справиться. Но теперь все в прошлом. По крайней мере, положительным явлением стало то, что у нас всех есть общая проблема, которая сближает государства». Мировые лидеры, продолжает Пепе, уже давно разочаровали его (прежде всего это относится к Д. Трампу). «Никогда в их руках не было столько денег и ресурсов, чтобы обуздать катастрофические изменения климата, однако они продемонстрировали полную безответственность»[497].

Подводя итог периоду начала XXI в. невольно напрашиваются аналогии с события вековой давности. Тогда «райский период» был связан с обострением экономического противоборства между Англией и США, а затем мировыми войнами, которые отвлекли мировых акул от Уругвая и других стран Латинской Америки.

И сейчас, несмотря на то, что США продолжают размахивать своей дубинкой «гегемонизма», спонсируя государственные перевороты и приход к власти своих ставленников, результаты не такие однозначные. Так, в октябре 2020 г. в Боливии на выборах победил представитель партии МАС (основанной Моралесом) Л. Арсе. В Аргентине в 2019 г. Макри потерпел поражение от кандидата Хустисиалистской партии А. Фернандеса. В Чили идут постоянные уличные бои, направленные против ставленника США С. Пиньеры и т. д.

В успехах национально ориентированных левых сил сказывается то, что США пострадали от крупнейшего финансового кризиса 2008 г. и до сих пор не вышли из экономических неурядиц. И главное: идет острейшая борьба за влияние на континент между США и Китаем. «Поднебесная» прочно обосновалась на континенте, занимая лидирующие позиции в торговле большинства стран. По стоимостным показателям 22 % уругвайского экспорта идет в Китай (на втором месте Бразилия, затем Нидерланды, а США лишь на 4 месте – около 5 %). В импорте лидирует Бразилия (27 %), затем Китай (16 %), и США на третьем месте (8,5 %)[498].

Вывод очевиден: «райские периоды» в истории Уругвая (безусловно, относительные и довольно редко приносящие «райские плоды» большинству уругвайцев) связаны с тем, что империалистические монстры вынуждены время от времени оставлять страну в покое, занимаясь «разборками между собой».

Полная зависимость от внешних обстоятельств не может не удручать уругвайских патриотов. Известный мыслитель, теолог (оказавший сильное влияние на нынешнего Папу Римского Франциска) А. Метол Ферре с горечью констатирует: «Уругвай не властен над своей историей, он просто существует в ней. Это “существование” основывается на нашем положении зависимой страны. Быть подчиненными, начиная с самого момента образования страны, означает для нас пассивную, выжидательную, все приемлющую позицию, что мы и можем наблюдать при всех крупных, фундаментальных переменах в истории нашей страны. Уругвай никогда не был “действующим лицом” сам по себе. А если страна не является протагонистом, история распоряжается с ней как с объектом, а не как с субъектом»[499].

Глава 7

Культура Уругвая

Тема культурного развития любой страны представляет собой необъятное поле для исследования. В Уругвае есть и национальная архитектура (туристам хорошо известны средневековые крепости Сан-Мигель и Санта-Тереса, получившее мировую известность здание «Касапуэбло» К. П. Виларо и другие шедевры современных мастеров), живопись («нативизм» К. М. Эрреры, конструктивизм Х. Т. Гарсии, пост-импрессионизм П. Фигари и др.), музыка (местный музыкальный стиль «кандомбе» ЮНЕСКО признал «нематериальным культурным наследием человечества», а есть еще «милонга» и «мурга», сохранившиеся народные танцы индейцев чарруа, «латинский рок» Хорхе Дрекслера, получившего «Оскара» за песню «На другой стороне реки»), местная национальная кухня и напитки (прежде всего знаменитый «мате») и т. д.

Автор решил остановиться на тех направлениях и персоналиях, которые принесли Уругваю международную известность в литературе и массовой культуре.

Литература XIX века

Турбулентные политические события первых десятилетий XIX в. безусловно ограничивали возможности литературного творчества. Многим поэтам и писателям приходилось постоянно делать выбор между их призванием и участием в политической борьбе, а порой и в кровопролитных военных баталиях. Их работы носили в целом публицистический и описательный характер. У истоков уругвайской литературы (и культуры) стояли Ф. Акунья де Фигероа, Д. А. Ларраньяга, Х. М. де ля Сота и И. де Мария[500].

Франсиско Акунья де Фигероа (1790–1862)

Франсиско Акунья де Фигероа (1790–1862), выдающийся поэт, историк, публицист, был сыном высокопоставленного чиновника колониальной администрации. В 1810 г. окончил колледж Сан Карлос в Буэнос-Айресе. Его современники отмечали, что Ф. де Фигероа мало интересовался политической борьбой и его главными пристрастиями были религия, схоластическая философия и латынь. В 1814 г., когда революционеры захватили Монтевидео, он, будучи лояльным по отношению к испанским властям, перебрался в Рио-де-Жанейро, где выполнял дипломатические поручения испанцев. Любопытно, что его отец не только остался в Монтевидео, но и сохранил свой пост министра финансов, который занимал до того в колониальной администрации, – что было безусловным признанием его компетентности и честности в глазах революционных властей.

В 1818 г., когда Монтевидео оккупировали португальские войска, де Фигероа вернулся туда и остался навсегда, невзирая на все превратности революционной эпохи. Он занимался литературным трудом, историческими исследованиями и общественными делами. В частности, после ухода на пенсию отца, занял его пост министра финансов, входил в состав комитета по цензуре театральных постановок, в 1840–1847 гг. был директором Публичной библиотеки и национального музея.

В 1833 г. он написал стихотворение, текст которого, положенный на музыку Ф. Х. Дебали, стал гимном Уругвая. В нем нет еще слова «уругвайцы» (uruguayos), а вместо него поэт обращается к «восточникам» («orientales»), как называли тогда жителей Восточного берега. Бодрая музыка, похожая на увертюру к итальянской опере, сопровождает патетические слова:

«Orientales, Отечество или смерть!

Свобода или гибель со славой!

Этот выбор душа подсказала,

Герои, возьмем эту твердь!

Свобода, Свобода, Orientales!

C этим кличем спасли мы Отчизну

Отважно в баталиях дрались,

С ярым пламенем идеализма.

Фанфары Славы, прогремите!

Тираны мира трепещите!»

В этом вольном переводе – лишь несколько строчек из самого длинного в мире гимна. Впервые его исполнили в 1845 г., и в 1848 г. официальным указом сделали национальным гимном Уругвая (обычно во время различных церемоний исполняют краткий вариант). Он так понравился президенту соседнего Парагвая, что в 1846 г. К. А. Лопес попросил Фигероа написать слова для гимна этой страны. Таким образом уругвайский поэт стал единственным в мире автором музыкальных национальных символов двух государств.

Среди публицистических трудов наиболее известен «Исторический дневник», в котором описаны события с 1811 по 1814 г., когда автор находился в Монтевидео. В предисловии к изданию 1844 г. автор вспоминает, что в описываемый период он еще не осознал насущной необходимости национального освобождения и с болью относился к краху «старого режима». Исходя из испанского патриотизма, Войну за независимость он рассматривал только как братоубийственный конфликт. На страницах дневника разворачивается внутренняя борьба автора, терзания между любовью к «малой родине», Монтевидео, и теплым чувством к абстрактной и далекой «великой отчизне». Большую ценность представляет подробное описание повседневной жизни города, находившегося во власти испанцев и осажденного патриотами[501].

Из литературных произведений Ф. де Фигероа известна поэтическая эпопея в стиле бурлеска «Маламбрунада или заговор старух против молодых девушек». Старухи представлены как ведьмы, а молодые девушки как нимфы. Центральный персонаж – Маламбруна, возглавляющая старух и стремящаяся одержать победу с помощью Сатаны. Нимфы же во главе с Виолантой, самой красивой среди них, находятся под покровительством Венеры. После множества козней, которые устраивают ведьмы, они переходят к открытой войне. В бою Маламбруна погибает от удара дубинкой, молодые нимфы торжествуют. А старухи, оставшись без предводительницы, убегают в отчаянии, скрываются в болоте, и Плутон превращает их в лягушек[502].

В обществе, долгое время находившемся под жестким влиянием католицизма, некоторые деятели предлагали привлечь автора к суду Инквизиции за «богохульство». В более позднее время известный уругвайский историк А. Сум Фельде, проанализировав поэму Фигероа, пришел к выводу, что в «инфернальной поэме» автор сатиры в аллегорической форме описал острую борьбу между различными литературными течениями того периода[503].

Среди современников поэта отличало блестящее чувство юмора и ироническое отношение к политикам. Шутки и анекдоты Ф. де Фигероа быстро распространялись в среде интеллигенции и становились крылатыми фразами и поговорками. А стихи, поэмы и проза, написанные в блестящей классической манере, ставили его в один ряд с самыми известными литераторами Южной Америки той эпохи – чилийцем Андресом Бельо и кубинцем Х. М. Эредиа.

Фигероа прекрасно освоил «фигурные стихи» (в России к этому стилю иногда обращались Г. Р. Державин, А. П. Сумароков, а позже В. Я. Брюсов). Одно из шутливых стихотворений написано в форме бутылки, к которой, видимо, поэт «прикладывался» не раз в поисках своей музы.

«О прекраснейшая бутылка, моя любовь! Вкусная, сладкая богиня, моя отрада, ты воспламеняешь меня, вливаешь пыл! Мне не нужны богатства, почести, заботы, душевные муки, доспехи Марса, ласки прекрасной дамы. В твоем нектаре вся моя любовь! О бутылка, мое благо и мое все! Я так жажду насладиться тобой, целовать твое горлышко сотни раз и упасть без чувств».

При всех пристрастиях поэта, он сумел сам скрупулезно собрать 12 томов своих произведений, и они были изданы через 28 лет после его смерти, в 1890 г.

Вторым по значению для этого периода уругвайской истории считается писатель, публицист и историк Исидоро де Мариа (1815–1906). По окончании школы он работал в государственной типографии Монтевидео и с 15 лет начал писать статьи в журналы и газеты.

По политическим взглядам де Мария примыкал к партии президента Риверы и стал основателем и главным редактором ежедневной политической газеты «El Constitucional» (1838–1846). В те же годы он возглавил политический еженедельник «El Censor» (1839). В 1849 г. аргентинский генерал Уркиса купил в Монтевидео две типографии для провинции Энтре-Риос. Руководить одним из издательств в г. Гуалегуай (столице провинции), пригласили де Марию. В 1852 г. он получил от Уругвая официальный статус вице-консула в Гуалегуайе, а затем и консула во всей провинции Энтре-Риос.

По возвращении на родину И. де Мария сосредоточил свои усилия на литературной деятельности, исторических исследованиях, педагогической работе и публицистике. В 1860 г. он участвовал в работе городской комиссии Монтевидео по вопросам начального и среднего образования. В 1868 г. был избран депутатом палаты представителей конгресса. Предложил законопроект об обязательном всеобщем и бесплатном среднем образовании, а также создании бесплатных вечерних курсов повышения грамотности для взрослых граждан. В течение шести лет работал государственным инспектором средних школ Монтевидео.

В 1864 г. И. де Мария начал публикацию «Компендиума по истории Уругвая», которая продолжалась до 1902 г.[504] Среди его наиболее известных работ были также «Штрихи к биографиям известных деятелей», «Анналы обороны Монтевидео», «Страницы истории Восточной республики Уругвай», «Старый Монтевидео»[505]. Все эти работы выдержаны в традиционалистском духе. Сам И. де Мария отмечал, что он не претендует на роль историка в новом, рационалистском и научном понимании. Он скорее желал выглядеть в глазах соотечественников добросовестным хронистом старой эпохи[506]. В последние годы жизни И. де Мария работал директором Национального архива.

Исидоро де Мария (1815–1906)

В 1888 г., когда писателя и историка чествовали в парламенте страны, Х. Сорилья де Сан Мартин отметил: «Он с молодости служил стране своим литературным творчеством, исследованиями в области педагогической науки и историческими трудами. В течение всей своей долгой жизни Исидоро де Мария всегда находился в передних рядах среди педагогов, литераторов и журналистов. И никогда он не требовал никакой другой награды, кроме возможности бескорыстно служить родине»[507].

Собрание сочинений И. де Марии в 30 томах до сих пор считается в Уругвае образцом классического сочетания исторических хроник и эпистолярного жанра. И хотя с точки зрения научных подходов его работы подвергались заслуженной критике, тем не менее все историки до сих пор использовали и используют его труды как бесценные источники и как свод многочисленных документов, многие из которых не дошли в оригинале до нашего времени.

В 1860 г. И. де Мария опубликовал первую в истории Уругвая биографию Х. Артигаса[508]. Долгое время до выхода этого исследования уругвайские консерваторы пытались вытравить воспоминание о прогрессивных преобразованиях генерала Артигаса (прежде всего первой в истории Латинской Америки аграрной реформе). И. де Мария впервые охарактеризовал Артигаса как «отца-основателя уругвайской нации» и попытался дать объективную биографию генерала.

Одним из самых заметных деятелей культуры 30-х – 40-х гг. стал Антонио Ларраньяга Дамасо (1771–1848).

Писатель, историк, ученый-натуралист родился в Монтевидео в семье члена кабильдо (городского совета), получил образование в Аргентине и вернулся домой в 1799 г. Работал капелланом местной милиции. Во время вторжения англичан в конце 1806 г. участвовал в обороне города в качестве медбрата. Будучи сторонником федерализма, поддержал национально-освободительную борьбу Х. Артигаса, принимал самое активное участие в составлении «Инструкций 13-го года», включавших провозглашение независимости колоний, гарантии автономии Восточного Берега. Однако организаторы ассамблеи, приверженцы унитарного централизма, даже не допустили на нее делегатов Восточного берега.

Ларраньяга остался в Буэнос-Айресе – он не смог отказаться от должности главного библиотекаря публичной библиотеки, однако через два года вернулся в Монтевидео. Одно из его самых известных произведений «Путешествие из Монтевидео в Пайсанду», стало впоследствии одним из главных источников для уругвайцев, желающих расширить знания о колониальной эпохе и Войне за независимость[509]. В книге Ларраньяга подробно и правдиво описывает жизнь сельских районов Восточного берега, бедственное состояние экономики, полное отсутствие промышленности, всеобщую бедность и нищету. Причины катастрофического положения, пишет автор, состоят в провалах политики колониальных властей, разрушающей силе латифундистской системы в сельском хозяйстве, паразитизме собственников. В книге даны живые зарисовки характеров Х. Артигаса, Ф. Риверы, с которыми автор был хорошо знаком. Большую известность получила также книга Ларраньяги «Американские басни», в которой можно проследить влияние испанского баснописца Т. Ириарте и поэта Ф. Саманьего[510].

С созданием в 1830 г. республики Ларраньягу избрали сенатором от департамента Монтевидео. Главными его достижениями на этом посту были проекты закона об освобождении рабов, ограничении применения смертной казни и реформе системы образования.

По инициативе в стране был создан первый вуз – «Курсы высшего образования», где были учреждены кафедры латыни, философии, математики, теологии и права. В мае 1838 г. по инициативе Ларраньяги президент Орибе принял декрет о создании «Главного университета Республики» (Universidad Mayor de la República). Однако закон не удалось воплотить в жизнь из-за крайней политической нестабильности и постоянных войн, и «Университет Республики» (в котором имелось четыре факультета: естественных наук, медицины, юриспруденции и теологии) был открыт лишь 18 июля 1849 г., через год после смерти Ларраньяги.

Большую роль в развитии уругвайской культуры сыграл писатель, историк и дипломат Андрес Ламас (1817–1891). С юного возраста он интересовался историей, литературой и политикой. Уже в 16 лет публиковал статьи в журнале «El Universal», c 17-ти работал в Министерстве иностранных дел, начал активно коллекционировать первоисточники по истории Уругвая. Затем был журналистом и редактором в журнале «El Sastre» и продолжал писать статьи для «El Universal».

В 1836 г. Ламас был вынужден эмигрировать в Бразилию, так как ему грозили репрессии за участие в антиправительственной деятельности. И он лишился работы в МИДе. Через год вернулся на родину и стал заниматься юридической практикой.

Был в очень хороших отношениях с британским посольством, а также вошел в «поколение 37 года» (в этом году состоялось объединение аргентинских интеллектуалов Э. Эчеверрии, Д. Ф. Сармьенто, Х. Б. Альберди, Б. Митре и ряда других важнейших фигур в интеллектуальной жизни страны, выступавших за сохранение духа «Майской революции» и критиковавших диктатуру генерала Росаса). На страницах основанных Ламасом газет «Otro diario» и «El Iniciador», он и его друзья из Аргентины позволяли себе публиковать откровенные статьи против «культа личности диктатора» (так как в Аргентине они демонстративно объявили о своем «нейтралитете» в вопросах внутренней политики).

В 1838 г. Ламас основал газету «El Nacional», где печатались работы аргентинцев из «поколения 37-го года», среди них М. Кане, Х. Р. Индарте, Х. Б. Альберди.

Благодаря покровительству пробританских (а позже, во времена «суб-империи» и пробразильских сил), занимал в правительствах Суареса и Варелы пост министра финансов. В 1847 г. был назначен послом в Бразилии, активно работал над созданием альянса против Росаса, а затем подготовкой к Парагвайской войне.

Несмотря на эту лихорадочную деятельность, он не забывал о писательском труде. Известность ему принесла первая же большая работа «Исторические записки об агрессиях аргентинского диктатора Х. М. де Росаса против независимости Восточной Республики Уругвай». Она впервые появилась в 1845 г. на страницах «El Nacional», а затем вышла отдельной книгой в 1849 г.[511] В отличие от предыдущих публицистов, историков и мемуаристов автор уделял большое внимание первоисточникам, дал детальную (хотя и тенденциозную) картину отношений между Аргентиной, Бразилией и Уругваем, показал «позитивную» роль великих держав (прежде всего Великобритании) в регионе и предоставил на суд читателей большое количество документов, характеризующих правление Росаса.

Заслугой Ламаса стала также публикация в 1849 г. материалов и документов по истории Уругвая – одно из наиболее полных собраний, которым пользовались все последующие поколения исследователей[512].

В 1855 г. Ламас опубликовал Манифест к соотечественникам, который вызвал большой резонанс в уругвайском обществе. Автор с болью в душе констатировал тяжелейшее положение, которое сложилось в стране, – прежде всего бесконечные войны и конфликты между противоборствующими политическими группировками: «Что разделяет нас на сторонников Бланко и Колорадо? Я спрашиваю самых пылких и пристрастных сторонников этих групп, и ни один из них не сможет показать мне ровно никакого национального интереса, никакой социальной идеи, никакой моральной подоплеки, никакого государственного интереса, связанного с этим разделением… Давайте же закроем эту печальную страницу нашего прошлого, она может служить лишь яблоком раздора для будущих поколений»[513].

Манифест послужил основой для центральной идеи национального единства («fusión»), которая декларировалась всеми политиками после окончания «Великой войны» и привела к такому положительному явлению как заключение «пактов» между враждующими сторонами, а впоследствии к движению «принципистов».

Однако при всем желании Ламаса сохранить в «Манифесте» примиренческий пафос, он не мог не обрушиться с яростью на каудильо, «стервятников и вандалов». И это рассматривалось современниками не только как отвращение к насилию, но и презрение городского жителя (связанного с портом и британскими торговцами) ко всему «деревенскому», желание установить окончательное господство «цивилизации над варварством», Монтевидео над народной «вольницей».

В 1875–1876 гг. Ламас занимал важные посты министра финансов и министра иностранных дел в правительстве П. Варелы, в качестве главного акционера организовал (совместно с англичанами) прокладку телеграфного кабеля между Аргентиной и Бразилией. Но в свободное время продолжал заниматься литературными и историческими штудиями. В его многотомном наследии труды, которые до сих пор считаются классическими. Так, в Бразилии Ламас опубликовал книгу «Политика Бразилии по отношению к региону р. Ла-Платы»[514]. В 1872 г. вышла «Майская революция 1810 г.»[515], в 1873 г. было опубликовано дополнение к собранию источников – «Библиотека Ла-Платы или Коллекция сочинений, документов и официальных сообщений»[516]. В 1882 г. он написал биографию Б. Ривадавии, в 1891 г. – «Генезис Революции и Независимости американской Испании»[517].

Совместно с В. Лопесом и Х. Гутьерресом Ламас стал одним из создателей популярного журнала «Revista del Río de la Plata», в котором в 70-е гг. публиковались статьи и материалы по истории и литературе стран региона. Выдающуюся роль уругвайского писателя и публициста в общественной жизни всего континента подчеркнул Х. Родо: «На страницах журналов Ламаса, от “El Iniciador” до “Revista del Río de la Plata”, чувствуется энергетическая вибрация, живительный сок, объединяющий всех талантливых людей, энтузиазм… Он создал мощное идейное движение, которое охватило весь американский мир, от океана до океана, создав блестящую плеяду, излившую с вершин Кордильер водопады мощного обновления. Политические и литературные идеи на страницах этих изданий подобны семенам, которые в самых неблагоприятных условиях пробились через твердую кору и дали прекрасные побеги, устремившиеся к солнцу, но сохранившие крепкую связь с поступками и мышлением этого блестящего поколения»[518].

«Рождение нации»

Десятилетия после приобретения независимости Уругвая были заполнены гражданскими войнами, конфликтами, острым соперничеством за власть. В этих условиях рядовые граждане, не ощущавшие никакой особой привязанности к своей «родине», бежали в соседние страны – прежде всего в Аргентину и Бразилию.

Широкое распространение получали взгляды так называемых «панплатистов» (от р. Ла-Платы), которые утверждали, что жители бассейна этой реки имеют общие корни, общую историю внутри испанского вице-королевства, общие экономические и политические интересы и поэтому им следует объединиться в одну мощную державу.

Одним из идеологов этого течения был Хуан Карлос Гомес (18201884). А. Ф. Коста, написавший биографию Гомеса, отмечает его дар поэта, полемиста, яркого оратора, знатока права[519]. Гомес принимал активное участие в политической и интеллектуальной жизни не только Уругвая, но и Аргентины, Бразилии и Чили. Свой дар литератора, журналиста и преподавателя он использовал для «создания и укрепления объединительного движения в самое бурное время зарождения новых наций, насилия и междоусобиц»[520]. Поэмы, статьи и очерки Гомеса проникнуты экзальтированным романтическим духом «панплатизма» – братства всех народов, заселяющих регион р. Ла-Платы.

Однако этот объединительный порыв менее всего устраивал Британию, заинтересованную в существовании множества подконтрольных государств, поэтому движение быстро пошло на спад, и новые территориальные образования пошли по другому пути – суверенизации, создания своей собственной национально-культурной среды.

Главная проблема, (которой никогда не было у европейских народов) состояла в отсутствии нации. Уникальность ситуации состояла в том, что вначале на территории, заселенной гомогенной массой колонистов, говорящих на одном языке и подчинявшейся одной метрополии, были созданы независимые государства, и лишь затем встала задача создать в их границах новые национальности. В Уругвае (как и других странах Латинской Америки) для воспитания местного патриотизма было необходимо на пустом месте построить фундамент национальной истории, национальной культуры и образования.

Уругвайские либералы в поисках стабильности общества как всегда обратились к европейскому опыту. Там рост национализма был непосредственно связан с наследием Просвещения, утверждавшим «суверенность народа». Выяснилось, что наибольших успехов добиваются те страны, которые смогли укрепить национальное самосознание, невзирая на этническое разнообразие населения. Ведущие страны Европы обратились к своим идеализированным «предкам» – французы к галлам, англичане к бриттам и т. п.

Так поступили и во многих латиноамериканских странах, которые постепенно вовлекали в оборот «индейскую древность», и она «удлиняла» историю стран вглубь веков, став частью национальной мифологии и придавая ей местный колорит и традиционализм. Но в Уругвае этого «поплавка» не было. Ф. Ривера, первый президент страны, считал (и это мнение разделяла практически вся креольская элита), что «цивилизация» несовместима с образом жизни местных индейцев. Поэтому в ходе чудовищной резни племен чарруа вместе с людьми был ликвидирован и весь их культурный пласт.

Различия в формировании национальности латиноамериканских стран по сравнению со странами Европы можно было найти в работах Сетона-Уотсона, оказавших большое влияние на уругвайскую интеллектуальную элиту[521]. Его классификация «старых» и «новых» наций – тех, кто приобрел национальную идентичность до формирования националистических доктрин и тех, для которых одновременно развивались процессы формирования национального сознания и создания националистических движений[522] – стала самой читаемой среди «историков-патриотов» и эти годы.

«Фикция этнического единообразия в рамках отдельной национальной юрисдикции»[523] завоевала популярность среди уругвайских деятелей культуры. Центральное место в «рождении нации» безусловно занимали история и литература. Среди первых деятелей культуры, кто понял идеологическую задачу и воплотил ее в жизнь, был публицист и историк Ф. Бауса (1849–1899). В описании Уругвая и уругвайцев колониального периода, он, по словам Х. Каэтано, создал «воображаемую общность», которая должна была в будущем спроецироваться в уругвайскую нацию[524]. Даже в названии своей основной работы «История испанского господства в Уругвае»[525] содержится сознательная аберрация, так как в эту эпоху «Уругвая» как такового не было!

Для создания нации потребовалось привлечь все ресурсы – и прежде всего начать строить фундамент национальной истории, национальной культуры, официальной системы образования. В течение многих лет интеллектуальные элиты стран континента руководствовались словами М. Пикон Саласа: «Эти (латиноамериканские – Н. И.) формы национализма не имеют тысячелетних традиций, как в Европе, поэтому необходимо усилить прежде всего их духовные мотивации»[526].

В Уругвае было достаточно много деятелей культуры, понимавших эти аспекты сложившейся ситуации. Одним из них был Бернардо Берро, который настаивал на том, что уругвайская национальность должна существовать как некая «заданность», и поэтому надо «перевернуть логику»: следствие (создание Уругвая в результате подписания договора) в данном случае должно предшествовать причине (волеизъявлению нации). Закон должен предшествовать его доказательству[527].

Остальные историки и литераторы не вдавались в глубокомысленные рассуждения, ничтоже сумняшеся, исходили из того, что «уругвайская нация» уже сформировалась к началу XIX в. Например, в 1839 г. Ф. де Фигероа опубликовал очерк «Гаучо Восточного берега Ла Платы», суть которого сводилась к тому, что уругвайцы отличались от окружающих народов, и задолго до начала Войны за независимость представляли собой «самостоятельный народ, имевший свои собственные национальные интересы»[528]. Подобные взгляды проповедовали также И. де Мария[529], Д. Ларраньяга[530] и Х. де ла Сота.

Наибольшую известность последнему принесли книги «История Восточной республики Уругвай», а также «Географический, политический и исторический катехизис Восточной республики Уругвай»[531]. В первой из них Х. де ла Сота привел выдержки из хроник колониального периода, причем уже в русле утвердившейся среди историков «политкорректности», – только те из них, которые относились к территории Восточного берега. Пытаясь создать зону некоего «уругвайского пространства» он полностью исключил из своей работы историю вице-королевства Рио-де-Ла-Плата, – а ведь именно оно создавало в те времена общий социальный контекст для проживавших там колонистов, – и описывал только те события, которые происходили на территории, которая лишь через несколько столетий стала известна как «Уругвай»![532].

Во всех без исключения трудах (даже тех, которые были посвящены доколониальному периоду) тщательно и скрупулезно выделяли лишь то, что касалось Восточного берега.

Однако такое механическое изготовление «уругвайской нации» не имело смысла без создания некоей исторической мифологемы, сплачивающей общество (наподобие легенды о «короле Артуре и рыцарях Круглого стола» в Англии или «песни о Роланде» во Франции).

Важность созидания исторической мифологемы понимала политическая элита Уругвая и лидеры основных партий – не случайно одна из самых острых баталий в парламенте разыгралась по поводу даты Независимости – 25 августа (в 1825 г. в этот день повстанцы провозгласили о независимости Восточного берега) или 18 июля (в 1830 г. была принята конституция страны)[533].

Уругвайский историк-ревизионист Л. Борхес в книге «Засекреченная история Уругвая» рассказывает, как в результате компромисса между двумя партиями были приняты обе даты – одна как «День независимости», вторая – «День Конституции». Хотя, считает он, «обе даты лживы». «Независимость», провозглашенная повстанцами в г. Флорида, означала лишь отделение от Бразилии с тем, чтобы затем войти в состав Объединенных провинций Рио-де-ла-Платы. А вторая была напрямую связана с искусственным созданием «маленького государства».

«Балканизацию» этого региона, пишет он, произвели англичане, и именно их «заслугой» является суверенитет Уругвая. Поэтому истинной датой «независимости» является 4 октября 1828 г., когда благодаря давлению Англии между Аргентиной и Бразилией был заключен «Договор Монтевидео» о создании Уругвая. Кстати, пишет он, именно эту дату большинство уругвайцев и считали «днем независимости» в течение большей части XIX в., пока власти не решили, что это «портит» их версию «народного суверенитета»[534]. Таким образом, представители Колорадо и Бланко задолго до Дж. Оруэлла поняли, что «тот, кто господствует над прошлым, – тот властвует и над будущим».

Большую роль в развороте культурной жизни страны в сторону укрепления «уругвайского национализма» сыграл президент Л. Латорре (1876–1879). Метол Ферре прямо называет его «основателем уругвайской государственности и нации»[535]. Подобные взгляды характерны и для Арес Понса. В его работах Латорре «создал и реализовал потенции государства, устранив главные препятствия для его строительства (прежде всего сопротивление гаучо) и подготовив страну, посредством применения силы и законодательных методов, к вступлению в современную эпоху капитализма, считая ее наиболее производительной исторической формацией»[536].

Именно Латорре сыграл главную роль в использовании Артигаса как главного персонажа национальной мифологии.

До этого первые опыты строились вокруг «33 героев» и Лавальехи. Но многие из этих лиц стали участниками кровавых междоусобиц 30-х – 50-х годов XIX в. Надо было найти незапятнанную фигуру и придать ноту романтизма начальному периоду истории страны.

В Артигасе была обнаружена некая аналогия «неоварварству» европейских единомышленников, которые отошли от яростного противоборства «дикости» и стали воспевать героизм вооруженных «предков», спаянных национальным чувством и дисциплинированно подчиняющихся выборным вождям.

Именно эти причины выдвинули на передний план «каудильо-варвара», как называли тогда Артигаса, умершего в изгнании в Парагвае в 1850 г. Романтизм «вождя гаучо, пеонов и индейцев», его оторванность от кровавых конфликтов на родине создали вокруг него ореол общенациональной фигуры, популярной в массах, которая и стала центром сплочения для граждан Уругвая.

В созданной интерпретации истории (которая, по сути осталась неизменной в официальной историографии до настоящего времени) Война за независимость на Восточном берегу сводилась к борьбе местного населения против испанской метрополии, португальцев из Рио-де-Жанейро и олигархов из Буэнос-Айреса за суверенитет уже существовавшей до того «национальной общности», и Артигас был выразителем интересов «уругвайской нации».

Либеральная версия деятельности Артигаса, начало которой положил де Мария, представляет вождя «отцом уругвайской нации», основателем «уругвайской идентичности», создателем основных общественных учреждений и институтов, демократического консенсуса, великим государственным деятелем и т. д. (отбрасывая, естественно, его стремление к социальной справедливости и прогрессивные реформы).

С необходимостью для правящих кругов укрепления национальной общности апологетика в описании Артигаса в уругвайской историографии конца XIX – начала ХХ в. полностью возобладала над критицизмом. Это отразилось в работах последователей И. де Марии – историков К. Рамиреса, К. Фрегейры, исторической реконструкции Эдуардо Асеведо, а также в литературных трудах Хуана Сорильи де Сан-Мартина и Эдуардо Асеведо Диаса[537]. Дошло до того, что известного историка Л. Дестеффаниса, позволившего себе покритиковать Артигаса, в 1885 г., уволили с кафедры истории.

И полемика между литераторами и историками уже переросла в «перетягивание каната» между различными политическими и идеологическими группировками за наследие Вождя. Уругвайский историк У. Демуро считает, что именно с конца XIX в. в национальной историографии появились три «легенды» – официальная, или либеральная (о том, что Артигас стал родоначальником буржуазной республиканско-демократической формы правления); «черная легенда» (ультраправые приверженцы которой уже со знаком «плюс» оценивали Артигаса как предтечу военных диктаторов); «красная легенда», делающая упор на народный характер возглавляемого Артигасом движения, а также прогрессивный, «левый» характер его реформ[538].

Роль Артигаса в воспитании патриотизма подчеркивалась в предисловии Х. С. де Сан-Мартина к труду Э. Миранды «Инструкции 13-го года»: «Артигас, латиноамериканский гений, верил в величие своей родины, обожал и страстно любил ее. Я думаю, что нет более благородной задачи, чем воспитание патриотизма. Я говорю об истинном патриотизме – рациональном чувстве любви к родине. Для этой цели необходимо прежде всего создать общность представлений, воспоминаний, эмоций, общность той почвы, которая создает страсть, – то мощное чувство, которое является зародышем всех добродетелей. Это – главная миссия историка и литератора, и нет никакой другой. Надо не столько показать, сколько глубоко внедрить в сознание читателя это рациональное чувство. Если он добьется осуществления своей миссии, такой писатель, будучи истинным творцом, войдет, как и лучшие поэты, в число основателей Родины. Известно, что вскармливание молоком необходимо для продолжения человеческого рода. История, сестра Поэзии, и есть духовное вскармливание народов, она творит все новые поколения героев»[539].

Наряду с литературой и историей, развитие археологии в Уругвае также было увязано с необходимостью сплочения новой нации[540]. У страны должно быть не только близкое, но и отдаленное прошлое. Благодаря археологам развивалось музейное дело, что было весьма важно для формирования целостного общественного сознания. Но при расистском подходе, характерном для большинства исследователей того периода, получалось, что внутри новой уругвайской нации нет места ни одной из культур, которые не принимают (или не перенимают) европейские критерии цивилизации. Считалось, что нет проблемы, по какому образцу строить новое общество, – «моделями» являлись те европейские государства, которые боролись против любых этнических или культурных вкраплений. На «европеизации» именно по такому образцу настаивал, например, А. Ф. Коста[541].

И с 70-х годов правящие круги стали придавать государству облик респектабельности и помпезности в русле европейских буржуазных националистических доктрин. В новом обществе не оказалось места для гаучо, которых уничтожали как «рудименты варварства» (примерно так же за несколько десятилетий до этого индейцев чарруа).

Со временем в литературе и истории постепенно стали появляться и индейцы, и гаучо, но это уже были некие идеализированные образы (разумеется, с отсутствием чудовищных фактов их физического уничтожения).

Эдуардо Асеведо Диас, Хуан Сорилья де Сан-Мартин, Алехандро Сервантес Магариньос

Возможно даже более важной в деле сплочения нации, чем история, археология и социальная утопия в виде «европеизации», была национальная литература. Это понимал один из наиболее ярких писателей той эпохи Эдуардо Асеведо Диас (1851–1921). В 1868 г. он получил степень бакалавра в университете, тогда же участвовал в заседаниях Университетского клуба, где ярко проявился его литературный талант.

Эдуардо Асеведо Диас (1851–1921)

Продолжил обучение на факультете права. В 1869 г. Эдуардо опубликовал свое первое произведение, посвященное годовщине смерти деда, генерала Антонио Диаса. В апреле 1870 г. юноша бросил университет и вовлекся в движение Т. Апарисио против правительства партии «Колорадо» во главе с Л. Батлье.

В 1871 г. Асеведо Диас опубликовал в журнале «La República» рассказ «Могила в лесах», в 1872 г. был одним из инициаторов манифеста «Кредо рационалиста». С 1873 г. Асеведо занимался активной литературной и публицистической деятельностью, его статьи и эссе появлялись в журнале «La Democracia», а в 1875 г. он создал свой собственный журнал «La Revista Uruguaya». Со страниц этих изделий он резко критиковал президента П. Варелу, что привело его к первой ссылке. После того как потерпела неудачу попытка государственного переворота («трехцветная революция»), Асеведо обосновался в Аргентине и продолжал заниматься публицистикой в журналах «La Plata» и «Dolores».

После прихода к власти Л. Латорре публицист вернулся домой, однако критические статьи против нового президента, появившиеся на страницах журнала «La Democracia», вновь сделали его персоной нон грата, и он опять отбыл в Буэнос-Айрес. В очередной раз вернувшись в Монтевидео, Асеведо основал журнал «El Nacional», популярный среди сторонников партии Бланко. Затем был избран сенатором от этой партии и участвовал во втором восстании каудильо А. Саравиа в 1897 г., но потепенно стал отдаляться от политики Саравиа и все чаще оказывал поддержку Хосе Батлье-и-Ордоньесу.

В 1898 г. Асеведо стал членом Государственного совета. Х. Батлье-и-Ордоньес оценил перемену во взглядах Асеведо и использовал его для дипломатических поручений в США и европейских странах. Эта работа продолжалась до 1914 г. После нее писатель уже не вернулся на родину. Умер в 1921 г. в Буэнос-Айресе, и (видимо воспринимая дипломатическую работу как завуалированную ссылку) его последняя воля состояла в том, чтобы останки ни в коем случае не отправляли в Уругвай…

Когда Асеведо в 1888 г. опубликовал роман «Исмаэль», он не думал, что закладывает краеугольный камень в основание целой серии литературно-исторических работ. Затем последовали «Местная жительница», «Битва у развалин», «Одиночество», «Крик славы» и «Копье и сабля»[542]. В трех романах («Исмаэль», «Местная жительница» и «Крик славы»), объединенных общим названием «Гимн крови», автор мастерски раскрыл атмосферу войны против испанского колониального владычества, за создание независимого Уругвая.

До сих пор, несмотря на появление в Латинской Америке целой плеяды гениальных и талантливых писателей, работы Асеведо Диаса по праву считаются классикой не только уругвайской, но и латиноамериканской литературы.

Творчество писателя подняло общий уровень уругвайской литературы, внесло новые эстетические и этические ценности, послужило развитию общенационального общественного сознания.

Асеведо решил, как выразился известный уругвайский писатель ХХ в. Ф. Эспинола, «как можно глубже заглянуть в прошлое для того, чтобы сделать его актуальным для настоящего» и таким образом способствовать консолидации общенациональных лозунгов и идей. Писатель пришел к выводу, что поставленные задачи можно решить написанием исторических романов, потому что «новеллист, с большей легкостью, нежели историк, может воскресить эпоху, придать сухому пересказу красочность и вдохнуть в него жизнь».

Одним из классиков уругвайской литературы, самым известным представителем романтизма стал поэт и писатель Хуан Сорилья де Сан-Мартин (1855–1931). Он родился в Монтевидео, но образование получил в 1865–1867 гг. в католическом колледже Санта-Фе в Аргентине. Затем перебрался в Монтевидео, где начал обучение в университете, однако вновь вернулся в Аргентину, где в Санта-Фе получил диплом бакалавра.

Хуан Сорилья де Сан-Мартин (1855–1931)

В 1874 г. он уехал в Чили, где продолжал обучение в иезуитском колледже Сантьяго-де-Чили. Именно там он увлекся романтическими произведениями Сорильи, Эспронседы и Беккера.

В 1878 г. Сан-Мартин вернулся в Уругвай и занялся юридической практикой, был избран судьей. Он продолжал литературную и журналистскую деятельность, основал католическую газету «El bien público», на страницах которой анализировал общественную жизнь и критиковал либералов. Стойкая приверженность католицизму заставила его в свете резкого роста влиятельности атеистов и приверженцев светских принципов в общественной жизни активизировать поиски выхода из создавшегося положения, направить свои усилия на сплочение уругвайских католиков. В своей газете он призывал к свободной дискуссии между различными философскими, социологическими и политологическими школами. До конца жизни Сан-Мартин проповедовал христианские концепции Бога, родины, семьи, человека, общества, не исключая при этом принципы свободы, справедливости, права и демократии.

Уругвайскому обществу Сан-Мартин стал известен по стихотворению «Баллада о Родине», написанному для поэтического конкурса, связанного с открытием монумента независимости в городе Флорида (скульптор Х. Феррари)[543].

Поэта попросил принять участие в состязании его друг, председатель жюри Алехандро Магариньос Сервантес. В течение трех бессонных ночей, в клубах табачного дыма и с бесчисленными чашками кофе баллада была написана. 19 мая 1879 г. на городской площади собрались тысячи горожан, все правительство во главе с президентом Латорре. Вначале состоялось награждение трех кандидатов, которые были уже заранее отобраны жюри. Затем вызвали Сан-Мартина. После его выступления огромная толпа взорвалась овациями, а уже награжденные поэты сняли полученные медали и прикололи их к груди бесспорного победителя.

С 1880 по 1885 г., после обвинений в заговоре против генерала М. Сантоса, поэт был вынужден перебраться в Буэнос-Айрес, где преподавал литературу в местном университете. В 1886 г. Сан-Мартин закончил свое лучшее произведение – поэму «Табаре»[544], которая принесла ему не только славу крупнейшего уругвайского поэта, но и признание на всем латиноамериканском континенте. В ней он воспел справедливую борьбу индейцев чарруа против жестоких и жадных конкистадоров. На страницах поэмы, сюжет которой строится вокруг истории любви между индейцем Табаре и испанкой Бланкой, объединились мотивы легенды и собственный опыт литератора. Герой поэмы, как и сам Сан-Мартин, остались сиротами с малолетства. Ностальгические ноты свойственны как главному персонажу произведения, так и самому автору.

В 1887 г. поэта избрали депутатом конгресса, в 1891 г. назначили послом в Испании и Португалии. В Мадриде ему присвоили звание члена-корреспондента Академии литературы и истории. В 1896 г. вышла в свет книга «Отзвуки дороги»[545], в которой автор делился воспоминаниями о путешествиях в Испанию, Италию, Швейцарию и Англию.

В 1897 г., Сан-Мартин в качестве уругвайского посла перебрался в Париж. Через год он вернулся на родину, а в 1904 г. его назначили послом в Аргентине. В 1910 г. были изданы книги «Эпопея Артигаса», воспевающая подвиги основателя нации, и «Закрытый сад»[546]. Полное собрание сочинений вышло в 1930 г., за год до смерти уругвайского классика.

Во второй половине века галерею литературной славы Уругвая пополнил писатель, юрист, ректор университета, дипломат и политик Алехандро Магариньос Сервантес (1825–1893). В 1843 г. он закончил частную школу и уехал в Испанию, где получил звание доктора юриспруденции. Побывав во Франции, вернулся на родину в 1855 г. Работал в течение некоторого времени адвокатом, затем был назначен генеральным консулом в Буэнос-Айресе.

Возвратился в Монтевидео, так как президент Б. Барро назначил его на пост министра по сбору налогов Однако после переворота генерала В. Флореса эмигрировал в Буэнос-Айрес. Вернувшись вновь во время правления Л. Батлье, занимал пост министра финансов, одновременно был деканом юридического факультета Университета Монтевидео, и во времена Латорре его избрали ректором Университета. В 1878 г. он ввел подготовительные курсы для поступления в университет, восстановил права и привилегии выборных органов. Был избран сенатором – пост, который Магариньос занимал до своей смерти.

Алехандро Магариньос Сервантес (1825–1893). Шарж

Он также сыграл большую роль в создании Университетского клуба (1868), который стал центром интеллектуальной жизни страны. В одном из своих документов члены Клуба писали о решимости «спасти от крушения наши традиции и принципы, философские и политические основы культурных слоев общества во времена резких перемен в жизни страны».

После путешествия в Испанию он написал две части поэмы «Монтевидео» и «Эссе об оратории»[547]. Тогда же закончил эссе «Монтевидео, эпизоды современной истории», новеллу «Звезда Юга» и очерк «Селиар» – путевые заметки и рассказы об общественных деятелях Латинской Америки[548].

Магариньос был прекрасным писателем и публицистом – его работы выходили в чилийской газете «El Mercurio» и уругвайском журнале «La Constitución» под редакцией Эдуардо Асеведо. Во время пребывания в Париже он основал журнал «La Revista Española de ambos mundos» и опубликовал сборник рассказов «Зимние вечера». Год спустя стал главным редактором сборника «Исторические, политические и социальные исследования Рио-де-Ла-Плата», в котором детально раскрывалась картина первых десятилетий независимого Уругвая[549].

Во время пребывания в Буэнос-Айресе Магариньос поставил в местном театре драму «Любовь и Родина» и опубликовал хронику событий, связанных с «эпохой желтой лихорадки» в 1857 г. Некоторое время спустя был напечатан его сборник «Часы меланхолии» (1858) и «Американская библиотека»[550], один из томов которой (со своими произведениями) он назвал «Бризы Ла-Платы».

В 1865 г. в Буэнос-Айресе Магариньос написал свое известнейшее произведение «Карамуру», с выходом в свет которого стал первым уругвайским литератором, ярко и сочувственно описавшим жизнь крестьян-гаучо[551].

В эпоху, когда гаучо воспринимали (с подачи властей) как чуть ли не главную причину отсутствия прогресса в стране, на писателя обрушился целый поток критики, который продолжался и в ХХ в. Так, один из ведущих уругвайских литературоведов А. Сум Фельде писал: «Считается, что первым уругвайским романом стал «Карамуру» А. Магариньоса Сервантеса, одного из виднейших представителей романтизма в Уругвае. Он стал таковым отнюдь не из-за высоких художественных достоинств книги (которые близки к нулю), а из-за личных качеств автора – высокого положения и репутации знатока литературы, которую он имел в элитарных слоях тогдашнего уругвайского общества»[552]. И далее обвиняет автора в том, что он «попытался внедрить в уругвайском обществе идеалы школы романтизма, которые приобрели формы жалкого и наивного подражательства европейским образцам, и привели к литературной деформации американской жизни, на реалистическое описание которой он претендовал».

Несмотря на все критические выпады роман открыл целую серию литературы о гаучо не только в Уругвае, но и в целом в Латинской Америке. Более того, к многочисленным произведениям латиноамериканских авторов добавился прекрасный роман «Пурпурная земля» англичанина Уильяма Генри Хадсона (1841–1922), опубликованный в 1885 г.[553]

Повествование в нем ведется от лица британца Ричарда Лэмба, который женится на молодой аргентинке Паките вопреки воле отца. Он вынужден бежать с невестой в Монтевидео, затем уезжает от нее, чтобы найти работу, сближается с гаучо и с этими свободолюбивыми людьми проходит через множество приключений. Помогает сбежать из тюрьмы генералу Санта-Коломе и присоединяется к его армии повстанцев. Затем, после поражения мятежников помогает их лидеру и его дочери Деметрии, избежать погони, и возвращается в Монтевидео. В конце повествования Лэмб, Пакита, Санта-Колома и Деметрия уплывают на лодке в направлении Буэнос-Айреса.

Однако Лэмб уже рассказал в начале повествования о том, что все они были захвачены отцом Пакиты и брошены на три года в тюрьму, и за это время Пакита умерла, не выдержав разлуки с любимым…

Всемирно известный аргентинский писатель Х. Л. Борхес посвятил книге Хадсона эссе, в котором сравнил повествование с «Одиссеей» и охарактеризовал его как «лучшее произведение в литературе гаучо»[554]. Он заметил, что в характере главного персонажа мастерски описана постепенная «креолизация» героя (acriollamiento), Вначале он видит лишь царящий в Уругвае хаос кровавых войн и «революций» (повествование и названо героем «Пурпурной землей», так как «она обильно полита кровью ее сыновей»). И думает, что для уругвайцев было бы гораздо лучше стать «частью Британской империи» (то есть колонией). Однако он постепенно осознает преимущества «степной вольницы» по сравнению с жесткой, удушающей регламентацией викторианской Англии.

В финале романа он четко понимает преимущества свободной жизни гаучо по сравнению с западной цивилизацией: «Я не могу поверить, что, если бы эта страна была завоевана и колонизирована Англией, и все, что в ней есть «кривого» было «выпрямлено» в соответствии с нашими представлениями, мое общение с людьми имело бы тот дикий, восхитительный вкус, который я нашел в нем. И если этот прекрасный аромат не может сочетаться с материальным процветанием, порожденным англосаксонской энергией, я должен пожелать, чтобы эта страна никогда не знала такого процветания… Мы живем не одним хлебом, и британская оккупация не может дать сердцу всего того, чего оно жаждет… Как приятно познакомиться с этой совершенной свободой общения, смягченной лишь врожденной вежливостью и грациозностью манер, свойственных испаноамериканцам! Какой разительный контраст для человека, приехавшего из стран, где есть высшие и низшие классы, каждый из которых ограничен своими бесчисленными ненавистными перегородками – для человека, который, даже если он не стремится смешиваться с классом выше него, содрогается от сгорбленного и униженного поведения класса, который находится ниже него»[555].

Безусловно такой роман мог быть написан только человеком, который прожил значительную часть жизни в странах Ла-Платы. Хадсон родился в Аргентине и провел все молодые годы на просторах пампы. Будучи по специальности орнитологом, натуралистом, относился с ярко выраженной антипатией к городской жизни, стал одним из идеологов движения «назад к природе» (Back to Nature), написал много книг о птицах Латинской Америки, богатейшей флоре и фауне Уругвая и Аргентины.

От схоластики к спиритуализму и эклектизму

В 30-е годы оживлению философских идей в немалой степени способствовала массовая эмиграция в Уругвай передовой аргентинской интеллигенции, недовольной тиранией диктатора Росаса[556]. Молодые люди, перебравшиеся из Буэнос-Айреса, защищали идеалы свободолюбия и романтизма, их интеллектуальным кредо было преодоление в политике, литературе, философии наследия колониализма, засилья католической иерархии. В 1838 г. в Уругвае поселился Хуан Баутиста Альберди – прогрессивный деятель, проповедовавший в политике идеи сочетания либерализма и крепкой централизованной власти, привлечения иностранных инвесторов для ускоренной модернизации, заселения латиноамериканских стран (конечно, прежде всего Аргентины) европейцами. В Латинской Америке стала крылатой его фраза: «Управлять значит заселять»[557].

Руководитель тайной организации «Молодая Аргентина» и родоначальник прогрессивно-либерального направления в аргентинской историографии Эстебан Эчеверриа приехал в Монтевидео в 1841 г. и прожил там до своей смерти в 1851 г.

Вокруг этих известных интеллектуалов образовалась группа единомышленников, которые пропагандировали свои взгляды через газеты, журналы, литературные альманахи. В нее входили как антиросисты из Буэнос-Айреса, так и местные интеллигенты – братья Варела, Х. Гомес, Алехандро Магариньос[558].

Большое внимание стало уделяться философии. В немалой степени этому способствовали выступления знаменитых аргентинцев. Так, Х. Альберди в лекции, прочитанной в колледже гуманитарных наук Монтевидео в 1842 г., поделился своим пониманием роли философии и описал общее состояние «науки наук» в мире. Нет универсальной философии, утверждал он. Каждое поколение, каждая страна, каждая философская система требуют своего ответа на вечные вопросы. Критикуя современное состояние философии в Европе, Альберди считал, что есть выдающиеся философы (Фихте, Гегель, Стюарт, Кант, Кузен, Жуффруа), но нет философских систем, нет науки. Есть лишь отрицание предшествующих систем, скептицизм, за исключением эклектизма, который пытается примирить противоречия существующих взглядов.

Наибольший интерес в Южной Америке вызывали, по мнению Альберди, немецкая, шотландская и французская философии. Причем он считал, что именно французская философия наиболее адекватно отражала проблемы Южной Америки. Аргентинский мыслитель подчеркивал, что взлету философии во Франции способствовала июльская революция 1830 г. Он выделял три главные школы – сенсуалистов, мистиков и эклектиков.

Главное, считал Альберди, не копировать слепо работы европейских авторов, а творчески относиться к ним, «в Америке мы должны реализовать на практике то, о чем думают и размышляют в Европе». Среди соотечественников необходимо расширить рамки философии, «использовать ее в научных исследованиях, в жизни… другими словами, создать философию политики, философию предпринимательства и богатства, философию нашей литературы, философию нашей религии и нашей истории. Наша философия должна исходить из наших нужд. Какие же главные из них? Это политическая свобода, права и социальные выгоды, которые народ может извлечь из нового социального и политического порядка, это общественная структура, которая будет в наибольшей степени соответствовать естественным потребностям именно нашего, американского народа».

Именно поэтому, заявлял Альберди, «философия Южной Америки должна быть прежде всего политической и социальной по своему предмету, горячей и проповеднической по своим инстинктам, синтетической и органической по своим методам, позитивной и реалистичной по своим следствиям, республиканской по своему духу и предназначению»[559].

Один из самых известных исследователей интеллектуальной жизни Уругвая в XIX в., Артуро Ардао, считал, что вплоть до середины века на умы интеллектуалов продолжала оказывать воздействие идейная среда Испании. Но «она дополнялась влиянием идей французских энциклопедистов и деятелей Великой французской революции. Эти два течения действовали не напрямую из стран-источников, но опосредованно – через идеологические движения Аргентины»[560].

После открытия Университета Монтевидео в 1849 г. установились прямые связи с Францией, и большое влияние на духовную жизнь оказали эклектические идеи французского идеалиста Виктора Кузена. Он был одной из ключевых фигур во французской философии XIX в. Создатель особой версии спиритуализма, Кузен выступал бесспорным лидером этого направления на протяжении нескольких десятилетий. Его последователи утверждали, что все философские истины уже высказаны, поэтому задача философии заключалась лишь в критическом отборе истин из прежних философских систем на основе «здравого смысла». Кузеновский эклектизм довольно сильно повысил интерес к истории философии, вызвал появление целой школы историков философии.

Первым представителем эклектизма в Уругвае был Алехо Вильегас, который перебрался в Монтевидео из Буэнос-Айреса. Здесь в 1836–1841 гг. он преподавал философию на Курсах высшего образования. В соответствии со сложившейся традицией Вильегас должен был продолжать преподавание схоластистики своего предшественника Хосе Бенито Ламаса, но пошел по пути В. Кузена.

Этому способствовали и перемены в общественном сознании. В 1838 г. большую популярность приобрел альманах «El iniciador» А. Ламаса. Авторы, сотрудничавшие в журнале, среди которых выделялись Альберди, Гутьеррес и другие молодые романтики из Буэнос-Айреса, отдавали предпочтение эклектическому спиритуализму, в русло которого активно внедряли идеи сенсимонизма.

Безусловно главным содержанием борьбы различных философских направлений был подрыв позиций схоластики, соединявшей католические догмы с учением Аристотеля. В Уругвае положение католической церкви было особенно прочным, поэтому новые веяния укоренялись дольше, чем в других странах континента.

Спиритуализм Лейбница, утверждавший началом (субстанцией) всех вещей дух был уже ступенькой вперед по сравнению со схоластикой. Ведь вместе с ним пришло знакомство с учениями энциклопедистов и сенсимонистов. Однако просветительская деятельность Курсов высшего образования была прекращена во время «Великой войны» (1843–1851), и в стране не было опубликовано ни одного философского труда[561].Лишь после значительного перерыва идеи эклектизма стал вновь внедрять в общественное сознание уругвайцев доктор философии Луис Хосе де ла Пенья (1796–1871). Аргентинец, борец против диктатуры Росаса, он был первым профессором философии в университетах Буэнос-Айреса и Монтевидео. Приобрел известность не только как философ, но и основатель аргентинской масонской ложи «Великий Восток» (в 1858 г. уругвайский масонский совет присвоил ему высший 33-й градус). После падения диктатуры философ вернулся в Аргентину, где стал министром иностранных дел, советником по делам образования, генеральным директором средних школ, а также профессором литературы и философии в университете Буэнос-Айреса.

В Монтевидео в 1848 г. Л. Х. де ла Пенья создал учебник философии, в котором переработал идеи, изложенные во французском учебном пособии Э. Герусеза, написанном в русле эклектического спиритуализма[562]. С тех пор работа Герусеза стала основой для преподавания философии в Уругвае. Власти рассчитывали, что (как и во Франции) эклектический спиритуализм будет способствовать примирению противоречий в общественной жизни и сфере религии.

Несмотря на то, что в тексте отсутствовали новые направления в философии (например, уже набравшая силу школа «естественного права»), книга Л. Х. де ла Пеньи сыграла значительную роль в интеллектуальной жизни Уругвая, знакомстве общества с передовыми взглядами французской философской школы.

С 1852 г. на смену Л. Х. де ла Пенье на кафедре философии пришел его ученик П. Эльяури – один из наиболее известных деятелей в уругвайской философской науке. Он возглавлял кафедру вплоть до 1877 г., а затем вновь в 1883–1888 гг., совмещал преподавание с ректорством в университете в 1871–1873 и 1875–1877 гг. Эльяури никогда не изменял своей приверженности эклектическому спиритуализму и взглядам главы этой школы В. Кузена, которого считал самым великим философом XIX в. Главным учебником по-прежнему оставалась книга Герусеза.

Несмотря на стойкую приверженность спиритуализму, современники считали достоинством Эльяури либеральный стиль преподавания, который позволял студентам и преподавателям изучать новые работы и свободно дискутировать на семинарах. Эдуардо Асеведо писал: «Его влияние состояло не столько в научных достижениях, сколько в разумности суждений, высокой нравственности, либеральных принципах и научных критериях, спокойном и взвешенном подходе к решению всех вопросов»[563]. Один из учеников Эльяури, Л. Лафинур, также вспоминал своего профессора, который при всем негативном отношении к новым течениям (в частности, к дарвинизму) «ни словом, ни жестом, ни угрюмым взглядом не позволял себе прерывать радикальные выступления учеников»[564].

В течение 15 лет, когда велась острая полемика между сторонниками позитивизма и защитниками спиритуализма, Эльяури, несмотря на то что негативно относился к позитивизму, всеми силами пытался примирить конфликтующие стороны, благодаря чему в немалой степени способствовал прогрессу в идейной среде. До конца своей деятельности он оставался непререкаемым философским авторитетом в стране[565].

Вплоть до 70-х годов спиритуализм властвовал безраздельно в философской жизни страны. При всех его недостатках он сыграл позитивную роль в становлении в Уругвае светских критериев общественного сознания, утверждению общенациональных критериев морали и научного подхода к решению общественных проблем.

Это философское направление способствовало укреплению критериев мирного развития страны, В политике так называемый «принципизм», покоившийся на фундаменте спиритуализма, представлял собой сочетание конституционализма и строгого соблюдения норм гражданской морали. В 70-е годы интеллигенция стремилась к организации так называемых «партий идей» (принципов), которые выступали против каудильизма или «вождизма» (отсюда и название этого политического течения). Их объединяла общая платформа, суть которой сводилась к соблюдению неких правил политической игры, честному подсчету голосов на выборах, ограничению власти военных.

Общественным идеалом стала республика с гарантиями «естественных прав» и принципов разума, с абстрактным отождествлением общественной морали и политики, жестким противопоставлением «добра» и «зла». «Добро» чаще всего связывалось со свободами в сфере политики, экономики, религии, образования и самовыражения. «Зло» – с деспотизмом. Наибольшего развития данные принципы нашли в работах по политической экономии Карлоса де Кастро, Педро Бустаманте и Франсиско Лавандейры, а также в трудах по конституционному праву Карлоса Марии Рамиреса и Хустино Хименеса де Аречаги.

Немалое значение эта философская школа имела и для развития основных тенденций в литературе и искусстве. Расцвет романтизма был связан с заимствованием французских образцов, фоном которых была философия эклектического спиритуализма. Характерными чертами этой литературы были психологизм, морализм, сентиментальность, культ поэзии, этический идеализм, либерализм, метафизическое видение божественной природы бессмертной души и провиденциализм.

Влияние спиритуализма с его либеральным подходом ко всем новым идейным течениям способствовало развитию рационализма в отношении к религиозным вопросам, становлению светских принципов, что стало одним из важнейших феноменов в истории общественной мысли Уругвая в XIX в. Ведь еще в середине века церковная догматика практически не подвергалась сомнению в университетских кругах. Влияние и патронаж католиков были также неоспоримы в глазах многих поколений уругвайских интеллектуалов.

Рационалистические, антидогматические взгляды, направленные против жесткого доктринерского обскурантизма католицизма, созревали в течение 15 лет. В их развитии и распространении большую роль сыграл журнал «La Revista Literaria» (1865–1866), в котором наиболее заметными авторами были молодые журналисты Х. Эррера-и-Обес, К. М. Рамирес, Г. Рамирес. Кроме того, в сентябре 1868 г. был создан Университетский клуб, участники которого (при содействии других групп) в 1877 г. основали литературно-научное общество «Атеней», ставшее центром движения за освобождение общественной мысли от религиозных догм.

Начало открытой борьбы было положено в 1872 г., когда возник «Клуб рационалистов», участники которого опубликовали свой манифест. Он стал одним из самых заметных документов эпохи. В преамбуле, правда, содержались некоторые реверансы в сторону церкви, хотя они довольно двусмысленно сводили церковную доктрину к демократическим идеям: «Все, кто подписал этот документ, самым глубоким образом убеждены в том, что в активной пропаганде наиболее чистых религиозных доктрин можно обнаружить уважение и подчеркивание значимости человеческой личности, самую высокую радость от обладания свободой, необходимость упрочения истинных демократических учреждений, самую влиятельную и солидную поддержку наших усилий по улучшению социальной и политической жизни».

Главными же пунктами документа были признание свободы воли, возможность познания окружающего мира; необходимость политической свободы, признание неограниченного прогресса личности и человечества; моральные обязательства, основанные на личной совести и божественной санкции; отрицание божественного воплощения, провидения, «чудес», сверхъестественного, недоступного разуму «божественного порядка», непогрешимости священников и церкви, божественного происхождения Евангелий, «первородного греха» и «вечных страданий», на которые обречено человечество. Манифест подписали Х. Х. де Аречага, Х. П. Рамирес, Х. К. Бланко, К. М. Рамирес, П. де Мариа, Э. Асеведо Диас, Г. Рамирес, Д. Терра и Т. Диас[566].

Церковь предала авторов документа анафеме, положив начало острой борьбе между рационализмом и католицизмом, которая продолжается вплоть до наших дней. Некоторые из авторов манифеста не порвали со спиритуализмом, который мог эклектично объединять агностицизм, деизм, экспериментализм, детерминизм и эволюционизм, что было типично для латиноамериканской общественной мысли середины века.

Позитивизм. Дарвин и скотоводы. Социал-дарвинизм в Уругвае

В последней четверти века большое влияние на взгляды уругвайской интеллигенции оказывали идеи английского позитивизма – прежде всего, взгляды Ч. Дарвина, Г. Спенсера и Дж. Стюарта Милля. Так же, как и повсюду в мире, острая борьба между религиозным идеализмом и позитивизмом отражала повсеместное наступление принципов научности и естественного права на старый идейный багаж метафизического и морального абсолютизма.

Уникальной чертой в распространении дарвинизма стало то, что его пропаганду в стране открыли отнюдь не интеллектуалы, как в других латиноамериканских странах, а… скотоводы! В 1871 г. была основана «Аграрная ассоциация», и именно в ее органе «La Revista de la Asociación Rural» впервые начали публиковать работы Дарвина[567]. Практическая подоплека дискуссий состояла в возможности применения в Уругвае рекомендуемых Дарвином селекционных методов и скрещивания для улучшения породы скота[568]. Журнал ассоциации оставался вплоть до 1890 г. основной трибуной полемики между дарвинистами и их противниками.

В отличие от других стран континента, где позитивизм начал свое наступление со взглядов Спенсера, в Уругвае первое знакомство состоялось с дарвинизмом, и это прибавило остроты в дискуссиях различных философских направлений.

Довольно быстро местные дарвинисты от биологического эволюционизма (который без особых баталий был внесен в университетские программы) перешли на позиции социал-дарвинизма. Для объяснения феномена общественного и технического прогресса, принципов разделения труда использовались аналогии с развитием животного и растительного мира, постепенным созданием огромного разнообразия видов. Дарвинизм стал символом секуляризма, который приветствовался всеми поборниками прогресса и проклинался традиционалистами и религиозными деятелями.

Первыми апологетами позитивизма в Уругвае стали А. Ф. Коста и Х. П. Варела, которые прежде всего обрушились с критикой на устаревший курс спиритуализма, который преподавали в университете[569]. Анхель Флоро Коста (1838–1906) участвовал в борьбе против идеализма и деизма в Уругвае, а потом, переехав в Аргентину, призывал к объединению и развитию работ по истории и естественным наукам[570].

В 1877 г. Коста резко выступил против деизма Гонсало Рамиреса, брата К. Рамиреса. Гонсало был одним из тех, кто подписал в 1872 г. «Символ веры», который в то время произвел впечатление интеллектуального взрыва. Но в отличие от своих товарищей он не порвал с деизмом и заявил: «Несмотря на приверженность доктрине Дарвина, я, как любящий сын, ощущаю, что осознание присутствия Высшего Существа пронизывает все мое сознание, и прекрасная идея бессмертия заставляет сердце учащенно биться»[571].

В ответ последовала буря критики. Анхель Флоро Коста опубликовал сардоническое открытое письмо, в котором утверждал, что нельзя быть одновременно дарвинистом и идеалистом, «наука не позволяет и не терпит дипломатических маневров»[572]. В конце концов Г. Рамирес публично отказался от деизма, и это завершило последний этап борьбы против спиритуализма.

Уругвайская «культурная революция» совершалась в 70-е годы, когда под воздействием идей позитивизма и рационализма интеллигенция развила идеи светского государства, пошла на разрыв отношений с католической церковью. Светские принципы стали утверждаться в системе образования. Их внедрение было неразрывно связано с деятельностью известного педагога и политического деятеля Хосе Педро Варелы (1845–1879). Сын коммерсанта, он получил хорошее образование, увлекся проблемами образования. Путешествуя по США и Европе, познакомился с известными учеными той эпохи. В 1868 г. он организовал «Общество друзей народного просвещения», при котором была создана первая экспериментальная начальная бесплатная школа. Педагогические взгляды Варелы были изложены в его основном теоретическом труде «Народное образование» (1874). В 1876 г. опубликовал работу «О законодательстве в сфере образования»[573].

В этих работах радикальной критике были подвергнуты существовавшая социальная и педагогическая науки, и эти публикации во многом способствовали прогрессивным реформам системы образования в Уругвае. В книге «О законодательстве в сфере образования» Варела обрушился на «университетский дух», проявлявшийся по его мнению в псевдо-академизме, засилии университетской олигархии, кастовости, привилегиях детей из состоятельных семей, спесивости и надменности профессоров, устарелых книжных знаниях в ущерб реальности. Причем он относил все это не только к Уругваю, но и другим странам, где существовали элитные учебные заведения.

Более того, Варела связывал этот «университетский дух» с политической атмосферой в обществе, когда привилегии в университетской среде консервируют политические отношения в обществе, в том числе дух каудильизма, процветающий внутри политической элиты. И все это, по его мнению, ставило почти непреодолимые препятствия на пути «истинной демократии» и прогресса[574].

Он восторженно оценивал теорию Дарвина, сравнивая ее с самыми выдающимися открытиями человечества: «Теория эволюции, впервые введенная в научный оборот Ламарком в 1809 г., философски разработанная в трудах Гете, окончательно сформулированная Чарльзом Дарвином и развитая в работах его учеников, связывает воедино все разрозненные части естественнонаучной истории, подобно тому, как законы Ньютона связали воедино и объяснили все движения небесных тел»[575].

В университетских кругах произошла переориентация от французских к английским образцам. Переведенные на испанский язык работы Дарвина, Г. Спенсера («Введение в социальную науку») стали бестселлерами среди студентов и преподавателей университета Монтевидео. Их расценивали как образцы логики, психологии, этики и в целом философии, яркие примеры истинно научных исследований в русле натурализма и позитивизма.

Варела стал автором закона от 24 августа 1877 г. о всеобщем обязательном бесплатном образовании. Помимо того, закон устанавливал необходимость научных подходов к системе образования, организацию единых программ и методических пособий для всех учебных заведений, создание и обучение профессионального преподавательского состава. В 1877–1879 гг. он работал инспектором Главного управления начальных школ, организатором учительских съездов, стал инициатором публикации «Педагогической энциклопедии» (1878).

Помимо университетской деятельности Варела уделял много времени публицистике и литературе. Он основал журнал «Revista Literaria», в котором, наряду с произведениями других авторов, публиковал свои статьи, стихотворения и хроники. Писал статьи в либеральную газету «El Siglo», был основателем, редактором и автором газеты «La Paz».

Карлос Мария Рамирес (1847–1898) был одним из блестящих представителей «поколения 68 года». Юрист по образованию, он стал одним из создателей Университетского клуба. Разочаровавшись в политике двух господствовавших партий, основал свою Конституционную партию. Преподавал в университете конституционное право. Политические взгляды Рамиреса изложены в работе «Гражданская война и политические партии Уругвая»[576]. Будучи редактором журнала «La bandera radical», резко критиковал традиционную политическую систему Уругвая. Твердой была его позиция и по отношению к дарвинизму в противоборстве с религией. «Я не склонен верить, – говорил он, – что мы произошли от Адама и Евы; и не вижу ничего плохого в том, что мы в отдаленном прошлом генеалогически произошли от обезьяны – это вряд ли существенно изменит мои взгляды на теперешнее состояние и будущее человеческой расы»[577].

К. Рамирес написал несколько романов, работы по народному образованию[578]. Широкий отклик нашла его работа об Артигасе, опубликованная в 1884 г. в нескольких номерах журнала «La Razón», а затем вышла отдельной книгой[579]. Уже после смерти вышли в свет его книги «Американцы», работы, посвященные системе высшего образования, дневники и философские заметки[580].

Благодаря деятельности уругвайских рационалистов, позитивистов и эволюционистов началась реорганизация университета. Появился факультет «права и социальных наук». В 1881 г. была принята новая программа курса по философии, которая утвердила гегемонию позитивизма в университете.

В 1888 г. на факультете математики были организованы кафедры архитектуры, агрономии и инженерного дела. Позитивистские принципы были также приняты в программе юридического факультета. Прежде всего – научный, эмпирический подход к исследованиям; постоянный упор на идеи эволюционизма в противовес релятивизму[581].

Большую роль в реформе университетского образования сыграл Альфредо Васкес Асеведо (1844–1923). Он родился в Буэнос-Айресе. Родители выехали в Аргентину подальше от тревог и жестокостей гражданских конфликтов, раздиравших Уругвай. В 1855 г. семья перебралась в Монтевидео, где Альфредо продолжал занятия под наблюдением своего дяди, известного писателя Эдуардо Асеведо. Окончив университет по специальности юриспруденция, он вовлекся в насыщенную интеллектуальную и общественная жизнь.

В 1868 г. вместе с Хосе Педро Варелой, Эльбио Фернандесом, Карлосом Мария Рамиресом и другими известными уругвайскими интеллектуалами, он участвовал в создании «Общества друзей народного просвещения» и стал его президентом в 1879–1980 и 1900–1901 гг.

В 1881 г. Асеведо защитил докторскую диссертацию по теме «Муниципальные органы управления», которая ярко демонстрирует популярность идей дарвинизма, использовавшихся в сферах, не имеющих, казалось бы, никакого отношения к «происхождению видов». Во введении автор указывает, что у низших организмов нет специализации. У простейших «каждая часть организма ощущает, каждая дышит, каждая питается». С усложнением организмов появляется разделение функций, затем в человеческом обществе появляется разделение труда. Социология дает важный материал для исследования: известно, например, что в примитивных племенах нет разделения труда. И только в ходе эволюции совершается переход от рудиментарных объединений до цивилизованного общества. «Борьба за существование дает преимущества тем особям, чьи физиологические функции лучше развиты, а также тем обществам, где наиболее развит принцип разделения труда, передачи властных полномочий на низовой уровень»[582].

Историческая смена «борьбы всех против всех» племенным принципом, над которым затем восторжествовали другие формы правления, завершилась победой демократии, представляющей самый большой простор для разделения труда: «В борьбе за существование естественный отбор консолидировал политическую и гражданскую свободу, поскольку только она способна наделить людей властью, необходимой для ликвидации негативного воздействия различных вирусов разрушения, которые пытаются затормозить или прекратить развитие любого организма… Естественный отбор привел к этому великому результату и продемонстрировал, что существует реальная возможность человеческого прогресса. Это является самым важным феноменом социологии». Теоретические положения дарвинизма, утверждал Асеведо, важны для объяснения необходимости развития местных органов самоуправления: используя биологические аналогии, передача как можно большего числа функций в муниципалитеты приведет к большему разделению труда. А это в свою очередь ослабит авторитарные функции центрального правительства и будет способствовать развитию демократии[583].

Асеведо всегда писал о Дарвине в самых возвышенных тонах: «Есть великие личности, которые обобщают великие революции в истории человечества. Сократ представляет реакцию против невежества; Иисус – против вульгаризации моральных идей; Бэкон выступал за возрождение наук; но среди всех Дарвин, который разрешил загадочную проблему происхождения видов, символизирует самый мощный и решающий прорыв в истории человечества»[584].

В 1880 г. Асеведо стал ректором Университета Республики и оставался на этой должности с небольшими перерывами до 1899 г. Именно он модернизировал главное учебное заведение страны, сделал его современным и отвечающим интеллектуальным запросам нового, ХХ в.

В университетской среде выросли новые мощные кадры гуманитариев, занимавших научные позиции. Среди них выделялись Франсиско Берра (1844–1906), Луис Дестеффанис (1839–1899), Клементе Фрегейро (1853–1923), автор монументальной работы «История испанского господства в Уругвае» Франсиско Бауса (1849–1899)[585].

Большую роль в общественном сознании страны сыграло общество «Атеней» и его печатный орган «Анналы Атенея». Общество было основано 5 сентября 1877 г. в результате слияния Университетского клуба с другими научными, литературными и историческими группами. Вначале предполагалось, что это будет открытый бесплатный университет с подготовительными курсами и факультетом права. Но «Атеней» сразу же превратился в публичную трибуну для обсуждения идей, став интеллектуальным центром Уругвая. В нем происходили яростные дискуссии между позитивистами и спиритуалистами. Позитивистов представляли Г. Рамирес, Юрковский, Аречавалета, противников – Х. Эррера-и-Обес, А. Коста[586].

Начало 80-х годов можно считать завершающим этапом укрепления позитивизма в Уругвае. Большую роль в этом сыграла работа Варелы «О законодательстве в сфере образования». Там, помимо материалов по образовательной реформе, содержался по существу первый социологический анализ обстановки в стране. Автор под большим влиянием работы Г. Спенсера «Введение в социологию» применил позитивистские принципы к политической жизни Уругвая. В частности, он утверждал, что к ней вполне приложимы принципы эволюционизма. Главными были следующие положения: «существуют объективные законы общественного развития, которые можно постичь эмпирическим путем»; «настойчивое утверждение идей эволюционизма приведет к утверждению разумных ненасильственных принципов в общественной жизни, а также к терпимости в межличностных отношениях»[587].

Позитивисты создали новую интеллектуальную среду, в которой на смену «принципизму» пришел эволюционизм. Именно он (вкупе с социально-экономическими и демографическими факторами), распространившись среди политиков, способствовал преодолению целой эпохи переворотов, бунтов, конфликтов, мятежей, чередующихся диктатур, помог в создании и укреплении институтов гражданского общества и, по сути, консолидации уругвайской нации как таковой.

Уникальным явлением для мировой истории парламентской власти стали дискуссии в Генеральной Ассамблее по философским проблемам – полемика между спиритуалистами и позитивистами в 1885 и 1886 гг. Причиной столь пристального внимания законодателей был, по сути, донос от консерваторов по поводу того, что «Университет Республики полностью проникнут духом позитивизма – начиная от ректора и кончая большинством кафедр»[588]. Первый раз в публичной дискуссии выступил доктор Карлос Гомес Паласиос, а его главным противником из числа спиритуалистов был доктор Антонио Мария Рамирес, сторонник П. Эльяури. Второй раз дебаты происходили вновь в палате представителей и вновь от позитивистов выступал Паласиос, но на сей раз его оппонентом был доктор Линдеро Кортес. Дебаты закончились полной победой позитивистов. В материалах конгресса отмечались следующие положительные перемены в работе университета, ставшие следствием деятельности позитивистов: повышение эффективности новой структуры вуза, создание новых кафедр, публикация новейших учебников, создание физической и химической лабораторий, улучшение работы библиотеки (ее фонды превысили 3 тыс. книг), а также радикальные перемены к лучшему в работе факультетов права и медицины.

Благодаря влиянию позитивизма к рубежу веков среди политических лозунгов одними из главных стали ограничение власти католической церкви, догматической теологии и утверждение светских принципов в сфере образования. Именно эти цели были поставлены в уставе влиятельного «Либерального клуба» Франсиско Бильбао, основанного 10 июня 1890 г. Его силами в 1893 г. был созван «Либеральный конгресс», на котором приняли «Манифест рационалистов». В нем главными темами были развитие науки в стране и необходимость экономического прогресса. Среди прочего говорилось: «Нет всем религиям! Нет мистицизму, который уродует характер людей и, как следствие, наносит урон обществу! Нет храмам, возводимым во славу Бога, за исключением храмов науки и промышленности, которые закаляют души людей, противостоят демагогам, призывают граждан к росту благосостояния, порядку и расширению политической свободы! Боритесь с фанатизмом! Выкорчевывайте с корнем религиозные предрассудки из интеллигенции! Смягчайте нравы одиозных и злобных политиков, которые истребляют и исключают из политической жизни оппозицию! Реформируйте систему образования, планы и программы, внедряя туда дух науки, коммерции и индустриального развития с тем, чтобы изменить тип южноамериканской личности – граждан, перед которыми стоит огромная задача освоить простирающиеся до горизонта пустынные и доселе бесплодные земли! Настаивайте на том, чтобы государство расширяло в системе образования преподавание естественных и общественных наук и исключало из школ любые предметы, имеющие отношение к религии»[589].

В Уругвае, как и других латиноамериканских странах, особенно не углублялись в изучение дарвиновских механизмов эволюции. Более всего уругвайцев привлекали системы ценностей и социальные приложения теории. Дарвин стал уже неким символом, который использовался в идеологических баталиях политических группировок[590]. К. М. Рамирес, описывая отношение Варелы к Дарвину, справедливо заметил: «В настоящее время, когда я упоминаю Дарвина, я неизменно задаюсь вопросом, а не стало ли его приятие или неприятие неким безусловным критерием ретроградства или передовой позиции во всех цивилизованных странах?»[591]

Публикация в Уругвае книги «Происхождение видов путем естественного отбора» и связанные с ней острейшие дебаты в среде интеллигенции способствовали росту национального самосознания, стремлению освободиться от полуколониальной зависимости, занять достойные позиции в техническом и социальном прогрессе. Идея «борьбы за выживание сильнейших» в приложении к мировой политике и экономике стала трактоваться многими прогрессивными деятелями как необходимость обретения независимости от Англии – главного эксплуататора национальных ресурсов, исправления перекосов в монокультурном характере экономики страны, создания собственной промышленной и научной базы.

Однако связанные с внешней торговлей (и находившиеся в подчинении интересам британцев) скотоводы и латифундисты, естественно, не были заинтересованы в подобном развитии взглядов Дарвина. Они старались свести дебаты к тому, что в согласии с дарвинизмом, в мировой экономике как сложившемся организме сформировалось устойчивое разделение труда. Уругвай занимает в нем свою нишу, и надо лишь использовать дарвиновские методы селекции и скрещивания скота для того, чтобы создать новые элитные породы. Технология скрещивания и селекции стала также одним из инструментов капиталистической «модернизации» в выращивании зерновых культур.

Таким образом полемика по поводу дарвинизма была напрямую связана с политической борьбой между различными группами правящих слоев за навязывание своих экономических моделей. Однако все они сплачивались воедино в борьбе против зарождавшегося рабочего движения, и использовали социал-дарвинизм для объяснения классовых различий некими «врожденными» качествами людей и результатами «борьбы за выживание»[592].

Не последнее место в рассуждениях уругвайских социал-дарвинистов занимали расовые вопросы. Для известного политика и юриста К. М. де Пены (1852–1918) расизм стал неизбежным следствием его приверженности социал-дарвинизму. По его мнению, развитие рас идет в соответствии с теми же неизбежным законам эволюции и «борьбы за выживание». Побеждают сильнейшие, способные развивать мышление и научные познания (само развитие науки, по его взглядам, также подчиняется законам эволюции)[593].

Крайний расизм был характерен еще для одного адепта социал-дарвинизма, археолога Х. Фигейры. Он, после десятилетий замалчивания властями кровавого уничтожения индейцев, прямо говорит, что не только чарруас, но и вообще всех аборигенов надо было уничтожать[594]. Все они – представители «отсталых, варварских племен», чьи мыслительные способности «находятся на стадии инфантилизма»[595].

Социал-дарвинисты призывали либо к полной ликвидации «варваров» в «непримиримой борьбе за выживание сильнейших», либо к «селекционной работе», предлагая всемерно наращивать иммиграцию белых европейцев и поощрять их ассимиляцию с аборигенами с целью «очищения крови туземцев и их расового возрождения».

Хосе Энрике Родо и anti-yanquismo

За окнами скромно обставленного номера в гостинице «Des Palmes» в столице Сицилии, г. Палермо, бушевала народная стихия: развевались красные знамена и транспаранты, раздавались громкие крики «Долой капиталистов!», «Да здравствует революция!», полицейские сирены, вопли людей, пострадавших во время разгона первомайской демонстрации 1917 г.

А в это время на кровати слабо стонал умиравший там иностранец, который за день до этого почувствовало себя плохо, а 1 мая вызвал врача, но тот уже ничем не мог ему помочь. Прошептав по-итальянски «Dolore!» и (в адрес доктора) «Grazie..» он скончался.

Доктор Сапуппо констатировал смерть от брюшного тифа (распространенного в годы первой мировой войны инфекционного заболевания). В Италии, участвовавшей в кровавых боях «Великой войны» и охваченной революционной лихорадкой, мало кто обратил внимание на смерть 45-летнего уругвайца Хосе Энрике Родо, впервые приехавшего в Европу. Единственной странностью было то, что пришло извещение от уругвайского правительства с просьбой забальзамировать тело и захоронить в ожидании репатриации на родину. Что и было сделано, и Родо похоронили на местном кладбище “dei Rotoli».

Зато в Уругвае известие о кончине знаменитого писателя повергло его соотечественников, как писали газеты, «в состояние шока и всепоглощающей печали». 3 мая, когда сообщение о смерти Родо появилось в печати, над столицей целый день раздавался вой сирен – так продавцы газетных киосков, которым власти в те времена раздавали механические сирены (для оповещения сограждан в случае чрезвычайных ситуаций) отреагировали на эту скорбную весть.

По центральной улице города в то время шла шумная студенческая демонстрация протеста. Узнав о смерти «великого учителя молодежи» (так назвали Родо его юные единомышленники), участники марша застыли во всеобщем оцепенении и «глубокое, религиозное молчание» (un silencio profundo, un silencio religioso) воцарилось на несколько минут, после чего молодые люди разошлись по домам.

В парламенте обе палаты мгновенно и с искренней печалью отреагировали на новость о смерти великого писателя и посвятили этот день планированию траурных мероприятий[596]. Однако в связи с военными действиями в Европе репатриация останков Родо затянулась до 1920 г., и похороны писателя вылились в траурное шествие многотысячных толп уругвайцев.

В творчестве выдающегося уругвайского мыслителя Хосе Энрике Родо (1872–1917) получили развитие идеи духовно-культурной общности стран Латинской Америки, им была выдвинута концепция о негативном влиянии на регион идей североамериканского утилитаризма и прагматизма. В качестве движущей силы латиноамериканской истории Родо провозглашает некий духовный импульс, основу которого составляет унаследованная от Испании общность исторических, языковых, культурных традиций. В свете новых исторических задач происходит своеобразный пересмотр смысла испанского наследия, в возрождении которого мыслитель видит путь к полному самоутверждению и свободному развитию Латинской Америки.

Родо провел большую часть жизни в Монтевидео, занимаясь писательским трудом, преподаванием, политической деятельностью. В 1895 г. стал одним из основателей журнала «Revista nacional de literatura y ciencias sociales», и с 1898 г. – профессором литературы в Университете Монтевидео. Также он работал в качестве директора Национальной библиотеки Уругвая. Дважды, в 1902 и 1908 гг., избирался депутатом палаты представителей парламента.

В эссе «Ариэль»[597], которое по праву считается одним из шедевров латиноамериканской литературы и философии, Родо изложил свое моральное и политическое кредо. Герой эссе, учитель Просперо, призывал своих юных слушателей не восхищаться материальными достижениями, но использовать все свои духовные, моральные и интеллектуальные потенции для борьбы за полноценную жизнь. Предупреждая об угрозах, исходящих от северо-американского материализма, Родо назвал увлечение молодежи дешевыми, вульгарными образцами «поп-культуры», музыки, моды «нордоманией» и призывал молодых испаноамериканцев к идеализму, который возродит лучшие черты демократии.

Хосе Энрике Родо (1872–1917)

Используя в качестве отправного пункта шекспировскую пьесу «Буря», уже на первых страницах эссе предстают Ариэль («дух Арийских народов») и Калибан. Ариэль представляет собой благородную и окрыленную сторону души. Это – власть разума и чувств над низкими побуждениями иррационального; это – щедрость и энтузиазм, высшие стремления и отсутствие предубеждений в действиях, духовность культуры, живость и гибкость ума – все, что включается в термин «идеальное», к чему стремится ввысь человечество, концентрат всего безупречного, вознесшегося над Калибаном – символом плотской чувственности, стремления к стяжательству и тупости, который упорно пробивает себе дорогу наверх.

Для Родо самая большая опасность таилась в истинном варварстве – отнюдь не в «дикости» индейцев и гаучо, – а том, которое заключено в оболочку «цивилизации» под названием «утилитаризм», когда материальное развитие становится самодовлеющей целью и приводит к утрате духовных ценностей. Рост влияния утилитаризма – в ущерб истинным ценностям цивилизации – идеализму и эстетизму – вызывается двумя причинами. Первая, считает Родо, связана с негативными последствиями открытий, совершаемых естественными науками, которые разрушают основы идеализма, а вторая – с повсеместным распространением и триумфом псевдо-демократии, которые ведут человечество к обожествлению утилитаризма и торжеству посредственности, становящейся нормой взаимоотношений.

Истинная цель состоит в движении к «ариелизму», духовности, к возрождению на латиноамериканском континенте идеалистических традиций античной Греции. В рамках «истинной демократии», писал Родо, можно было бы создать принципы отбора, которые позволят лучшим людям выбиваться наверх – то есть создать своего рода иерархию меритократии[598].

Для Родо, как и многих других латиноамериканских патриотов, цивилизация в Латинской Америке находится под постоянной угрозой разрушения, она ведет чудовищно трудное существование в варварском окружении олигархов и мещан, заботящихся только о своей мошне. Пессимизм Родо проявился в том, что Ариэль, символ элитарной «духовной» культуры, в конце повествования уходит из мира и становится «духом Вселенной, оставляя Просперо во власти победоносного Калибана, символа «вульгарных масс».

Наибольшую известность на континенте приобрела его критика США. Рассуждения Родо сводились не только к противопоставлению «Ариэля» (Латинской Америки) «Калибану» (США). Он считал, что в культурном отношении североамериканцы коренным образом отличаются от Латинской Америки, и весьма безжалостно (в отношении «янки») и остро описывал эти противоречия. Главной целью Родо являлось создание культурного барьера против североамериканской гегемонии, утверждение уникальных принципов латиноамериканской идентичности. Ариэль для Родо – символ того, к чему молодежь континента должна стремиться, а Калибан (прагматизм, примитивно утилитарный подход) – то, что она должна отрицать и подавлять в своей жизни. США же, по его мнению, представляют собой квинтэссенцию «калибанского» подхода к жизни, которого Латинская Америка должна во что бы то ни стало избегать[599].

Хотя он и признает великие достижения США на пути технического прогресса, но боится что эти успехи окажутся неодолимым соблазном для молодых наций Юга, и их стремление к национальной самобытности будет принесено в жертву рабской имитации материальных достижений Севера. «Архетип Севера», «делатинизированной Америки» завоюет мечты большинства латиноамериканцев о будущем.

То есть наибольшую опасность для континента представляют даже не империалистические замыслы властвующей элиты США, а реакция местных олигархов и неопытной молодежи на утилитаристские успехи США. Поэтому надо успеть создать «мощную федерацию, которая должна прививать нам дух моральной Конкисты»[600]. Латинская Америка не должна следовать образцу США, но должна сохранять свой облик для поддержания «национального самоуважения»[601]. Страны континента должны следовать своей аутентичной, прирожденной судьбе, своему «национальному гению» и предначертанию, – от Древней Греции, через Просвещение – на благодатную почву Америки[602].

Эссе «Ариэль» рассматривалось современниками как манифест «анти-янкизма», и это было созвучно мыслям большинства латиноамериканцев.

Общественное мнение о США радикально изменилось в течение XIX в. Вначале преобладающим было восторженное восприятие «Американской революции» 1775–1783 гг. и последовавших шагов независимого государства. Многие из Освободителей, лидеров Войны за независимость, брали Североамериканские штаты в качестве образца для подражания, а конституция Массачусетса, переведенная на испанский язык, стала прообразом главных законов целого ряда латиноамериканских стран[603]. Во влиятельной работе «Факундо» аргентинца Д. Ф. Сармьенто превозносится «молодая нация, которая восстала против колониального ига и победила в этой борьбе». Симон Боливар мечтал о создании единого государства на территории Латинской Америки, «подобного Соединенным Штатам».

Но провозглашенная благодаря его усилиям в 1819 г. «Великая Колумбия» распалась в 1830 г. на независимые государства Колумбию, Эквадор и Венесуэлу во многом из-за подрывной деятельности Англии и США. Боливар с горечью писал: «Соединенные Штаты предопределены Провидением для того, чтобы под лозунгом свободы принести нам огромные страдания»[604].

Первый этап ухудшения отношения к США произошел после провозглашения ими в 1823 г. «доктрины Монро», в которой южноамериканский континент недвусмысленно провозглашался «зоной влияния» Вашингтона. Второй этап начался с ростом экспансионизма США, аннексией Техаса в 1845 г., итогами мексикано-американской войны 1846–1848 гг., когда было захвачено более половины территории Мексики.

Ненависть латиноамериканцев вызвали «экспедиции» американца У. Уокера, который сколотил банду наемников, чтобы в 1853 г. захватить Южную Калифорнию (вскоре он был вынужден ретироваться оттуда), а в 1856 г. в результате бандитского нападения стал единоличным диктатором Никарагуа. Попытки Уокера превратить Никарагуа в колонию, основанную на рабовладении, провалились. А в 1860 г. при очередном бандитском вторжении в Гондурас, он был захвачен в плен и расстрелян. Но все это оказало весьма негативное впечатление на латиноамериканцев[605].

При этом США исходили не только из обычных постулатов «realpolitik», но и из соображений расизма. Пренебрежительное отношение к южным соседям вызывалось религиозными различиями между протестантами и католиками, а также презрением «белых людей» из США к «маленьким коричневым человечкам», креолам из Латинской Америки. В выступлениях политиков, статьях в прессе «латинос» называли «жалким народом по происхождению, истории и характеру»; утверждалось, что «со временем они уйдут с нашей столбовой дороги, как это произошло с индейцами»[606].

Наконец, пика анти-янкизм достиг в 1898 г. во время испано-американской войны, которая стала начальным этапом формирования американской империи. В итоге войны были захвачены Куба, Гавайи, Пуэрто-Рико, Гуам и Филиппины. После нее, как отмечает историк из чикагского университета Уолтер Ньюджент, американцы быстро усвоили «привычку к Империи», и «когда они хотели приобрести то, что принадлежало другой стране или народу – будь то земля, нефть или сырьевые ресурсы, – они всегда находили способ, чтобы заполучить это»[607].

Большинство латиноамериканцев стали осознавать угрозу, исходящую от амбиций мощного, агрессивного государства, не только стремящегося к господству над всем Западным полушарием, но и выдвигающего глобальные империалистические цели.

Эссе «Ариэль» принесло Родо международное признание и по сей день считается одним из самых выдающихся философских произведений, написанных в Латинской Америке, которое часто называют «этическим евангелием испаноговорящего Нового Света»[608]. Среди других работ Родо наиболее известны «Мотивы Протея», «Галерея Просперо»[609] и ряд очерков о великих людях Латинской Америки.

Мечтой всей его жизни было путешествие к истокам цивилизации, в Европу (самое главное в Грецию!). И наконец мечта сбылась. Он договорился, что издержки путешествия оплатит аргентинский журнал «Caras y Caretas», для которого он будет писать путевые заметки и очерки, и в июле 1916 г. отплыл из Монтевидео. Впечатления были изложены в сборнике «Дорога Пароса». Этот остров в Эгейском море, известный своим особым белоснежным мрамором с розоватым оттенком, из которого высечены все самые прекрасные статуи Древней Греции, стал (судя по догадкам друзей Родо) аллегорией «истинной цивилизации», которая приносит «белую жертву», отдавая лучшее, что в ней есть для распространения высших ценностей. Это и символ белизны и чистоты идеальных представителей европейского мира[610].

В маршруте Родо значились Португалия, Испания, Италия и Франция. Там не было Греции (из-за обстоятельств, связанных с войной). В Испании он побывал в Каталонии, откуда произошли его предки. Прогуливаясь по Барселоне он даже обнаружил магазин с вывеской его однофамильца и выяснил, что местные жители произносят его как «Рудо».

В Италии писатель нашел множество великолепных мест и артефактов, связывающих эту страну с Грецией. Но добраться до страны его мечты ему было не суждено.

В течение ХХ в. было опубликовано множество работ, как с восторженными отзывами, так и острой критикой взглядов Родо. Например талантливый кубинский поэт и философ Р. Фернандес Ретомар «переворачивает» полярность Ариэля и Калибана. Калибан, пишет он, в шекспировском произведении – анаграмма слова «каннибал», а «каннибал» происходит от искаженного испанцами слова «карибе» – жестоких, племен Вест-Индии, подвергшихся геноциду со стороны испанских завоевателей. «Таким образом, наш символ не Ариэль, как думал Родо, а Калибан, и я не могу придумать более подходящей метафоры, отражающей нашу ситуацию в области культуры и в целом реальность, в которой мы живем»[611]. Есть и другие оригинальные произведения на эту тему. Но самое главное – позиция Родо не оставила никого равнодушным и до сих пор его эссе считается одним из самых влиятельных философских произведений, написанных в Латинской Америке, идейным фундаментом «анти-янкизма».

Крупнейший мексиканский писатель Альфонсо Рейес в 1917 г. верно отметил заслугу Родо: «Мы обязаны ему пробуждением к общеконтинентальному сознанию, точным осознанием сути латиноамериканского братства»[612].

Весьма часто ссылается на Родо (или взгляды, которые проповедовал уругвайский писатель) экс-президент Уругвая Х. Мухика: «Принципиальное несогласие с империализмом – это не только вопрос экономики, политики и национального освобождения; это вопрос культуры, связанный с теми ценностями, которых мы придерживаемся в повседневной жизни. Современный мир выдвигает фальшивую идею прогресса, согласно которой каждый человек должен работать, чтобы быть не чем иным, как потребителем. Это – то самое «счастье», которое сулит нам индустриальный Запад: грабить мир и уничтожать природу. Есть два способа прожить жизнь: либо постоянная безумная погоня за пряником фиктивного потребительства, – либо творческое, насыщенное существование, без бедности, но с разумным самоограничением, помня библейскую истину, что счастье (если оно существует) ближе к беднякам, чем к богачам»[613].

Заслугой Родо было то, что он первым посеял зерна сомнения в том, что США – это «высший идеал», «образец для подражания» всех стран мира. Остается только вспомнить финал «Ариэля»: «Когда толпы проходят мимо, я замечаю, что, хотя люди и не смотрят на небо, но небо смотрит на них. Над их массой, равнодушной и темной, как вспаханное поле, что-то нисходит сверху. Прерывистое мерцание звезд напоминает движение рук Сеятеля»[614].

Эдуардо Галеано

Многие помнят как во время саммита американских государств в апреле 2009 г. венесуэльский президент Уго Чавес демонстративно подарил президенту США Б. Обаме книгу «Вскрытые вены Латинской Америки», в которой говорится о преступлениях американского империализма в Латинской Америке. «Читайте, – сказал он, – это о вас». Незапланированный «подарок» поверг в состояние растерянности президента и сотрудников его протокольной службы, – такого жеста в истории дипломатии никто из них не помнил. Книгу с вымученной улыбкой пришлось все-таки взять, и следствием стало то, что в течение нескольких часов она стала мировым бестселлером в интернете.

В Латинской Америке спрос на нее не падает уже в течение почти 50 лет – с тех пор, когда она была написана 31-летним писателем и публицистом Эдурдо Галеано (1940–2015). Автор с усмешкой говорил, что гордится тем, что этот труд установил рекорд по кражам из книжных магазинов.

После прихода к власти в 70-е гг. военных режимов книгу запретили в Уругвае, Аргентине и Чили, а автор едва успел спастись от спецслужб и переехать в Буэнос-Айрес, а затем эмигрировать в Испанию. В середине восьмидесятых годов прошлого века конец диктатуры позволил его произведениям вернуться на полки книжных магазинов и библиотек. Успех был немедленным и устойчивым. Удивительно, что даже через полвека после написания «Вскрытых вен» в Монтевидео ежегодно продается более 2000 экземпляров, – астрономическая цифра при том, что успехом для любого автора считается реализация 1000-ного тиража новой книги (вне зависимости от сроков).

Эдуардо Галеано, выдающийся писатель и идеолог левого движения в Латинской Америке, которого сравнивают с легендарным Освободителем («Боливар с пером в руке»), родился в столице Уругвая в 1940 г. в семье католиков, предки которых перебрались в Латинскую Америку из Италии, Испании и Германии.

В детстве он мечтал стать «либо святым, либо футболистом». Однако последнее ему не удалось сразу из-за того, что (как говорят в Уругвае), у мальчишки были «деревянные ноги». С первым также не заладилось, так как с 14 лет он стал публиковаться в левых изданиях и быстро разочаровался в религиозных идеях (может быть ранний экзистенциальный перелом привел к тому, что в 19 лет он совершил попытку самоубийства, и его едва спасли).

Но страсть к журналистике и писательскому труду сохранилась на всю жизнь. В 20 лет он уже стал секретарем редакции легендарного еженедельника «Marchа», где публиковались лучшие представители левой интеллигенции. В 24 года – директором ежедневной газеты «Época». В 27 лет на него неизгладимое впечатление произвел Че Гевара, у которого он взял интервью для уругвайской прессы. И в 1971 г. написал свой выдающийся труд.

Эдуардо Галеано (1940–2015)

Сам Галеано сетовал на то, что «хотел написать книгу по политэкономии, но к сожалению не получил должной профессиональной подготовки». Однако именно это (среди прочих причин) и стало причиной такого феноменального успеха. Те же проблемы полуколониальной зависимости континента освещали в своих трудах выдающиеся умы современности – экономист Рауль Пребиш, историк экономики Андре Гундер Франк и социолог Иммануэль Валлерстайн. Однако их книги никогда не могли сравниться по успеху со «Вскрытыми венами». Почему же миллионы людей гонялись именно за этой книгой (переписывали от руки и передавали друг другу в годы диктатуры), и она выдержала столь значительное испытание временем? Почему именно ее выбрал в качестве «сюрприза» для Обамы венесуэльский лидер?

По своему темпераменту и писательскому дару Галеано просто не мог ограничиться теоретическими выкладками, цифрами прибылей и убытков (хотя они и присутствуют в работе). Он попытался придать нещадной эксплуатации сырьевых ресурсов континента и жесточайшему насилию над его жителями «человеческое измерение». Показать миру лица этих десятков миллионов людей, ставших жертвами империалистического грабежа (и все еще продолжающих страдать от него). Используя свои неповторимые литературные способности (по стилю не уступающих самым выдающимся романистам Латинской Америки) Галеано обратился ко всему миру с призывом шире открыть глаза и обратить внимание на ужасы и страдания, которые в течение столетий переживают латиноамериканцы.

Он постепенно разворачивает широкую панораму этого разбоя – от драгоценных металлов к сельскому хозяйству (Бразилии, Карибах), поставкам мяса из Аргентины и Уругвая, кофе и фруктов из Колумбии и Центральной Америки, каучука (латекса) из бассейна Амазонки, какао из Южной Америки. Показывает переход от колониальных плантаций к современным латифундиям, связанный только с нуждами и запросами империалистических стран. Дает четкую взаимосвязь между нищенскими заработками латиноамериканцев и высокими доходами «среднего класса» в США и Европе. «Отсталость, – делает закономерный (и остающийся актуальным в наши дни) вывод Галеано, – это не этап развития, а его следствие».

Огромной заслугой писателя является то, что он сам объездил континент и описал чудовищные условия труда шахтеров в Боливии и Мексике, сборщиков бананов и каучука, других рабочих. Он также дал яркие образы той пустыни, которую оставляют после себя «цивилизованные предприниматели», страшные последствия беспощадной империалистической эксплуатации природных ресурсов. Вот например, что осталось после бума добычи нитратов в Чили (когда местным ожиревшим олигархам казалось, что барышам от их продажи никогда не будет конца и края): «Я сам видел горы отбросов и чудовищные ямы, оставшиеся от разработок; покинутые жителями поселки, напоминающие призрачные видения, замершие навсегда железнодорожные пути, онемевшие провода телеграфа, остовы производственных зданий, которых, кажется, разбомбило само время, кресты на кладбищах, которые холодными ночами овевает ледяной ветер, хребты пустой породы, накопившиеся рядом с огромными норами бывших разработок. «Прежде деньги здесь текли рекой, все мы думали, что так будет продолжаться вечно», – сказал один из местных жителей, которому еще удается как-то перебиваться с хлеба на воду. Теперь, когда многие местные сравнивают нынешний день и день минувший, прошлое представляется им чуть ли не раем»[615].

Описание шахтерского поселка в Боливии также может служить сюжетом для сюрреалистического рассказа (или фильма ужасов), если бы это не было страшной реальностью, в которой прозябают местные жители: «Кладбище издает какой-то странный скрип. Дело в том, что даже под могилами прорыты бесконечные туннели, выходы из которых зияют повсюду, как норы; в них с трудом, напоминая насекомых, протискиваются люди, которые затем ползут под землей в поисках руды. Со временем в массиве пустой породы от олова, имевшего в прошлом богатое содержание, снова возникли новые рудники – теперь разрабатывают и бедную руду; тысячи и тысячи тонн пустой породы возвышаются вокруг, похожие на вулканы. Когда дождь с силой обрушивается на землю из низких туч, можно видеть, как безработные сгибаются пополам, разыскивая под ногами куски руды с оловом, которые дождевые потоки волокут по земляной мостовой улицы Льяльягуа, где горняки напиваются мертвецки пьяными в расположенных тут же питейных заведениях. Олово здесь – какое-то подобие жестяного божка, правящего всем – людьми и вещами: оно присутствует везде и во всем»[616].

Именно благодаря яркой литературной прозе, которая используется для описания империалистической экспансии Англии и США в Латинской Америке, искреннему сочувствию и состраданию автора по отношению к соотечественникам, ставшим ее жертвами, книга завоевала симпатии многих миллионов читателей.

Уже в 90-е гг., выйдя из своего дома в Монтевидео, он обнаружил в почтовом ящике посылку. Открыв ее, увидел свою книгу, насквозь пробитую пулей. Выяснилось, что ее привез один из уругвайских футболистов из Сальвадора, а там ему передал ее местный армейский офицер, который участвовал в 1984 г. в подавлении партизанского движения. После боя он увидел труп молодого герильеро около 20 лет и проверил его рюкзак. Там и оказалась пробитая насквозь книга Галеано, которая не смогла спасти от гибели бойца. Для писателя, сохранившего эту реликвию, она всегда служила символом ограниченности усилий интеллигентов, деятелей культуры, которые, при всем их искреннем желании, не способны уберечь мир от войн, насилия, грозящих ему бед.

Однако книга «Вскрытые вены» создала мощный антиимпериалистический импульс, способствовала объединению стран континента, вырастила целое поколение леворадикальной молодежи, без которой была бы невозможна впечатляющая «розовая волна» конца 90-х гг. О популярности этого произведения и его автора свидетельствует то, что многие лидеры левых движений стали брать себе псевдоним «Галеано». Так поступил один из руководителей мексиканских «сапатистов» Солис Лопес. А после того, как он был убит, этот «ник» взял сам «субкоманданте Маркос». («Прощай Маркос, да здравствует субкоманданте Галеано!» – так было озаглавлено одно из его последних заявлений в 2014 г.)[617].

После прихода к власти в Уругвае военной хунты Галеано был вынужден перебраться в Аргентину. Там он основал журнал «Crisis», один из самых удачных проектов в его профессиональной журналистской деятельности. Однако в Аргентине также произошел военный переворот, и начались «исчезновения» (на самом деле убийства) левых деятелей, профсоюзных лидеров, политэмигрантов в рамках «операции Кондор», в которой участвовали спецслужбы Уругвая, Аргентины, Чили и других стран под эгидой их шефов из ЦРУ. Почувствовав «особый интерес» к своей персоне, писатель решил перебраться в Испанию.

Там он написал книгу «Дни и ночи любви и войны» (блестящие фрагменты и зарисовки о встречах с С. Альенде, Э. Че Геварой, другими замечательными людьми, борцами против диктатуры, реакции и американского империализма)[618], трилогию «Память огня», посвященную истории Латинской Америки, которая считается одной из его наиболее совершенных работ. Результаты кропотливой работы в испанских библиотеках воплотились в интереснейший сплав исторических фактов и легенд, которые автор считает равнозначными. Три тома даны в хронологическом порядке: «Роды: от сотворения мира до XVII века»; «Лица и маски: XVIII–XIX вв.» и «Век ветра: XX век»[619]. Среди множества изданных им книг и сборников выделяется также замечательный труд «Футбол на солнце и в тени», который был признан лучшей книгой об этом виде спорта[620].

Годы ссылки не прошли без последствий. В середине 80-х гг., когда Галеано уже собирался возвращаться на родину, он пережил инфаркт. Оправившись от болезни, продолжал активную журналистскую и писательскую деятельность.

Среди его собеседников и друзей были Фидель и Рауль Кастро, Э. Че Гевара, Р. Сендик, С. Альенде, лидеры «сандинистов» из Никарагуа, руководитель движения «сапатистов» в Мексике «субкоманданте Маркос». Многие обижались на него за нелицеприятную критику и даже на длительное время прекращали с ним общение, однако он всегда придерживался принципов известного никарагуанского революционера Карлоса Фонсеки – «критиковать в глаза и хвалить за глаза».

Пафос его очерков, статей направлен против неолиберализма и глобализма США и МВФ, вопиющего социального неравенства, нищеты, «либерализации» и приватизации в Латинской Америке, других странах «третьего мира».

Но и в благополучном «среднем классе» развитых стран он видит черты жалкого, маргинального состояния: «Средний класс живет в состоянии постоянного самообмана, притворяясь, что имеет больше, чем на самом деле. Он парализован паникой: страхом потерять работу, машину, дом, вещи… страхом не получить то, что ему положено, что кто-то упрекнет его в плохом поведении. Он подчиняется установленному порядку и защищает его, как будто он его хозяин, хотя на самом деле – не более чем арендатор, пребывающий в постоянном страхе быть выброшенным на обочину. Вместе с жадностью, страх всегда был основным двигателем системы, которую обычно называют капитализм».

Стрелы его критики направлены против рынка и потребительства: «Противоречие между пропагандой, которая командует «Потребляй!» и реальностью, которая не дает такой возможности, наиболее жестоко для молодых людей. Голод заставляет их грабить и продавать себя, чтобы хоть таким путем вкусить недоступные плоды «общества потребления». Миллион бразильских детей торгуют своим телом, примерно столько же в Индии, а в Доминиканской республике процветающая индустрия туризма предлагает аукционы девственниц».

Несмотря на то, что Галеано не дожил до «ковидовских» времен, он считал, что «самыми эффективными союзниками империалистов всегда были бактерии и вирусы». По оценкам историков около половины коренного населения Америки, Австралии и Океании погибло от болезней, занесенных колонизаторами[621]. Причем многие туземцы, доведенные до крайнего отчаяния безжалостной эксплуатацией, даже радовались заразе, называли ее «божьей милостью», потому что она приближала смерть[622].

Писатель вряд ли знал, что во время капитуляции англичан после битвы у Йорктауна в 1781 г., которая завершила «Американскую революцию» оркестр исполнял модную среди американцев мелодию «Перевернем весь мир вверх тормашками», под которую большая часть человечества в конечном итоге и стала плясать в последующие времена. Однако в своей книге «Мир вверх ногами» Галеано попытался представить себе «обратный поворот» (то есть, по сути, приведение мира в порядок), когда «воздух будет чист от любой отравы; люди не будут управляться машинами, программироваться компьютерами, завлекаться супермаркетами, гипнотизироваться телевизорами; политики перестанут думать, что бедные обожают, когда они кормят их обещаниями, и их напыщенная серьезность перестанет считаться достоинством; пища перестанет быть товаром и станет правом человека; образование не будет привилегией богачей». «Святая Мать Церковь, – продолжал фантазировать Галеано, – исправит ошибки на скрижалях Моисея, и шестая заповедь (у католиков это «не прелюбодействуй» – Н. И.) повелит предаваться телесным радостям». Помимо того, она «введет еще одну заповедь, о которой Бог когда-то забыл: Возлюби природу, частью которой ты являешься»[623].

Ненависть писателя вызывало использование «Бога» американцами для оправдания самых мерзких, воистину дьявольских, империалистических акций: «В 1898 году, президент Уильям Мак-Кинли, заявил, что Бог дал ему приказ завоевать Филлипинские острова, чтобы «цивилизовать и охристианить» его жителей. МакКинли сказал, что разговаривал на этот счет с Богом, когда в полночь прогуливался по коридорам Белого Дома. Спустя столетие, президент Буш утверждал, что Бог на его стороне в завоевании Ирака. Когда и в каком месте получил он божественное послание? И почему Бог отдал одни приказы Бушу, а противоположные – Папе Римскому, осудившему вторжение в Ирак?»

Для латиноамериканцев стало уже привычным, что самые стойкие борцы против США умирают «загадочным образом» от рака (американские власти с пеной у рта утверждают, что в их секретных лабораториях никто и никогда не работал над темой инфицирования этой болезнью, но мало кто им верит). Так произошло с венесуэльским президентом Уго Чавесом, умершим в 2013 г. Онкология поразила еще пять латиноамериканских президентов – представителей «красной волны» (при этом не задев ни одного из «гусанос»). В этой череде закономерным выглядел рак легких, которым заболел Галеано через некоторое время после вручения его книги Обаме. Он умер 13 апреля 2015 г.

Многие тысячи почитателей прошли мимо его гроба, установленного в здании Генеральной ассамблеи страны. Согласно воле писателя родственники развеяли его прах над Ла-Платой. Когда Элена, вдова Галеано, пригласила друзей и единомышленников для поминовения умершего, его маленькая внучка Лила попросила бумагу и карандаши. Она нарисовала небо с облаками, и среди них те предметы, которые должны были пригодиться деду в раю: большой письменный стол и ванну (он обожал медитировать, лежа в теплой воде). Оставив листок на столе, девочка убежала в свою комнату…

Галеано рассказывал друзьям, что после «мистического и пылкого детства» отказался от религии, и в качестве альтернатиы обретению Бога и «загробной жизни в раю» предлагал изменить мир в лучшую сторону. Тем не менее, он не был чужд суевериям – например, в его квартире в Испании всегда «на всякий случай» висела гирлянда из крупных головок чеснока «для защиты от дьявола». Вспоминают, что он был очень огорчен поражением уругвайской сборной от Венесулы в 2004 г. (оно выбило команду из финала мундиаля в Германии в 2006 г.). Однако причиной назвал не бездарность тренера или игроков (как это обычно бывает), а присутствие на матче американского посла «с аурой джеттаторе» (на итальянском – колдун), который и «наслал порчу на команду».

С большим интересом писатель изучал своеобразное сочетание социализма с религиозной верой в Никарагуа. В «Книге объятий» он пишет об обсуждении с друзьями идеи «магического марксизма», наполовину рационального, наполовину пассионарного и с «третьей половиной мистицизма» (mitad razón, mitad pasión, y una tercera mitad de misterio)[624].

Несмотря на атеизм Галеано, его самоотверженная борьба за социальную справедливость, против империализма завоевала ему своеобразную репутацию «святого» (от которой он открестился в детстве). Индейцы гуарани называли его «волшебником слова», жители Северной Африки – «братом облаков, плывущих по небу». Как считает его биограф Р. Лопес Бельосо, если его дух заслужил чести пребывать на небесах, то он попал туда в качестве первого «нелегала в раю»[625].

Массовая культура

Обзор культуры Уругвая был бы неполон без таких важнейших сфер как футбол и телевизионные сериалы.

Все помнят, что в 90-е гг. нашу страну (особенно ее женскую половину) охватило настоящее «сериальное безумие», когда каждый вечер наши соотечественницы буквально «прилипали» к экранам телевизоров, переживая драматические перипетии героев из далеких стран Латинской Америки. Самым популярным среди этих произведений стал, безусловно «Дикий ангел» с великолепной уругвайской актрисой Наталией Орейро в главной роли.

Родителями Наталии, которая родилась в 1977 г. в Монтевидео, были сотрудница салона красоты Мабель и коммивояжер Карлос Орейро. С 8 лет девочка увлеклась театром и начала изучать актерское мастерство. Снималась в рекламе, музыкальных шоу.

Уругвайская актриса и певица Наталия Орейро

После эпизодических ролей в сериалах «Высокая комедия», «Научиться летать», получила одну из главных ролей в сериале «Модели 90-60-90». Успех актрисе пришел после сериала «Богатые и знаменитые» (он демонстрировался в 60 странах мира).

Первая главная роль в прокатном фильме «Аргентинец в Нью-Йорке» также имела большой кассовый успех. Там она участвовала, помимо съемок, в записи саундтрека, исполнив песню «Que sí, que sí».

Пользуясь популярностью после выхода фильма на широкие экраны, Наталия записала свой первый альбом «Natalia Oreiro», который завоевал популярность у миллионов меломанов в Латинской Америке, США, Европе и России. Хиты «Cambio dolor», «Me muero de Amor» и «Huracan» стали настолько популярны в нашей стране, что многие почитательницы таланта Орейро стали изучать испанский язык только ради того, чтобы понимать и самим распевать эти песни. В мире было продано около 2 млн. копий этого диска.

На волне успеха актрисе предложили главную роль в сериале «Дикий ангел». Съемки начались в ноябре 1998 г., и именно прекрасная игра Наталии в роли сироты Милагрос из католического монастыря принесла ей славу и любовь миллионов фанатов повсюду в мире. Орейро сама участвовала в создании образа Милагрос и исполнила две главные песни «Cambio Dolor» и «Me Muero de Amor», которые стали любовной темой героев фильма.

«Дикий ангел» имел «дикий» успех в 130 странах мира, получил множество различных международных премий, а сама Орейро – премию в категории «Лучшая актриса» и «Знаменитость года» от канала «Entertainment Television». Ее слава достигла апогея, и в 2000 г. в сериале «Вечные поиски» она уже играла саму себя, а в «Провинциалке» – образ Милагрос из «Дикого ангела».

Сразу после съемок «Дикого ангела» Орейро записала свой второй альбом «Tu Veneno», который занял первые строчки в европейских и латиноамериканских рейтингах. Мировые продажи этого диска, ставшего самым успешным в карьере Наталии, составили около 4 млн. Она первой среди артистов Уругвая была номинирована на премию «Грэмми» (хотя уступила альбому американки Кристины Агилеры).

Большой популярностью в Латинской Америке пользовался ее следующий альбом «Río De La Plata», по которому был снят автобиографичный клип актрисы. В 2001 г. Орейро отправилась в свое первое международное турне, дав концерты в странах Латинской Америки, США, европейских странах и России.

Далее роли в фильмах и альбомы посыпались как из рога изобилия – комедийный сериал «Качорра» с песней «Cuesta arriba, cuesta abajo», альбомы «Turmalina», «Que digan lo que quieran», «Por Verte Otra Vez» (последний из них имел огромный успех в Латинской Америке, Европе и России). В 2003 г. актриса вновь отправилась в мировое турне и дала концерты в 14 странах. Последовали фильмы «Клеопатра», сериалы «Желание», «Только ты», «Среди каннибалов» и др.

В 2005 г. она исполнила главную роль в российском сериале «В ритме танго» (режиссер А. Павловский), премьера которого состоялась на Первом канале. Тогда же приняла участие в благотворительной акции «Золотое сердце».

В следующем году в Аргентине вышел сериал «Ты – моя жизнь», где Наталия исполнила прекрасную песню «Corazon Valiente». Сериал имел огромный успех и транслировался во многих странах мира. Орейро получила премию «Лучшей комедийной актрисы». В 2008 г. была снята комедия «Аманда-О» специально для интернета, которая также прошла с большим успехом.

Среди полнометражных фильмов одной из самых заметных стала картина «Подпольное детство», где Орейро сыграла роль активистки подпольной организации «Монтонерос». Премьера состоялась в 2012 г. на Каннском фестивале, и за эту роль актриса получила премию «Серебряный кондор».

В 2018 г. Наталия выступила в нашей стране и представила песню «United by Love», специально посвященную чемпионату мира по футболу в России. В ней сочетались различные стили (в том числе латиноамериканские кумбия и кандомбе, дополненные русской балалайкой и аккордеоном), фразы на русском, английском и испанском языках.

В одной из телепередач на российском телевидении, посвященной уругвайской актрисе, ведущий сказал ей, что она не только самая популярная, но и «самая русская среди иностранок», с чем она сразу же согласилась и заявила, что «только остается, чтобы ей выдали российский паспорт». К удовлетворению всей огромной армии российских почитательниц, Наталии поступило предложение от российского посольства, и с июня 2020 г. она подала документы на оформление российского гражданства.

И, наконец, о главном спортивном увлечении уругвайцев – футболе. «Все уругвайские младенцы, – пишет Э. Галеано, – появляются на свет из материнской утробы с криком «Гол!», поэтому в местных родильных домах царит невообразимый шум и гам».

В замечательной книге «Футбол на солнце и в тени» писатель дает небольшие заметки, касающихся всех сторон этой игры, в том числе выходит даже на философский уровень, и его рассуждения могут быть весьма интересны для российских болельщиков: «Я играю, следовательно, я существую; стиль игры – это способ бытия, раскрывающий неповторимость каждого сообщества и подтверждающий его право быть особенным. Скажите мне, как вы играете, и я скажу, кто вы»[626]. Футбол, считает он, похож на Бога: ему поклоняются миллионы фанатически «верующих», и скептически относятся лишь «атеисты» среди интеллигентов.

Многие вполне серьезно считают, что уругвайцы стали настоящей нацией только после великих побед 20-х – 50-х гг. Футбол сплачивает людей, заставляет переживать за «своих». Да и сами игроки «с мячом у ног и флагом родины на груди» чувствуют (если они не прожженные циники), что они олицетворяют собой целую нацию, и отправляются в далекие края для сражений. «При возвращении, говорит Галеано, побежденный рыцарь превращается в падшего ангела».

Успехи Уругвая на Олимпийских играх 1924 и 1928 гг. и победы на чемпионатах мира в 1930 и 1950 гг. были непосредственно связаны с прогрессивными реформами Х. Батлье-и-Ордоньеса и его единомышленников. В рамках программы по «оздоровлению» нации и развитию массового спорта они не жалели денег на строительство футбольных площадок по всей стране. Нанимались опытные тренеры, которые воспитывали из мальчишек настоящих мастеров кожаного мяча.

Никогда в более поздние годы, говорят уругвайцы, правительство не заботилось так о выполнении своего общественного долга перед народом. Соответственно и футбол становился все дальше от прежнего образца. Все меньше детей идут в спортивные кружки и школы, все меньше игроков играют так темпераментно и изящно, как игроки тех незабываемых лет. Однако среди мужской половины общества нет ни одного человека, который бы не считал бы себя экспертом в области футбольной стратегии и тактики.

После побед на Олимпийских играх 20-х гг. у организаторов не было сомнений в том, что Уругвай заслуживает чести стать хозяином первого чемпионата мира. В порт Монтевидео на трансатлантических лайнерах приплыли 12 сборных. При том, что всем европейским странам разослали приглашение, только четыре прибыли туда по причине «дальности переезда и дороговизне» (Франция, Бельгия, Румыния, Югославия). Еще 7 представляли Латинскую Америку и 2 – Северную Америку. С борта парохода сошел сам Жюль Риме, «отец-основатель» чемпионатов мира с кубком, который стал носить его имя (его еще называли «Золотая богиня») и стал самым престижным на планете трофеем до 1970 г. (когда перешел на вечное хранение в Бразилию).

Правительство Уругвая вложило немалые средства в строительство грандиозного по тем временам стадиона «Сентенарио» (открытие которого было приурочено к 100-летию уругвайской конституции). На трибунах негде было яблоку упасть в тот день, когда в финале встретились аргентинцы и уругвайцы (насчитали 93 тыс. зрителей). Это было море фетровых шляп и модных тогда «канапе» (вратари по традиции были в кепках).

Тогда (как порой и теперь) среди футболистов существовало поверье, что «свой» мяч должен обязательно принести удачу. Арбитр с достоинством и мудростью вышел из создавшегося положения: первый тайм играли аргентинским мячом, второй – уругвайским. И таки суеверие сработало! Первую половину встречи выиграла Аргентина со счетом 2:1, а вторую Уругвай, который победил с общим счетом 4:2.

Это событие, ставшее самым грандиозным праздником для уругвайцев, весьма скупо освещалось в Европе, оскорбленной тем, что лучшие в то время футболисты планеты были отнюдь не в Старом Свете, а на берегах Ла-Платы.

Бельгиец Лангенус согласился судить финал только при условии страхования его жизни. Однако никаких серьезных беспорядков и драк не произошло, за исключением нескольких потасовок на трибунах. Позже в Буэнос-Айресе толпа забросала камнями уругвайское консульство.

Вторым грандиозным эпизодом в истории уругвайского футбола стала победа на чемпионате мира в 1950 г. в Бразилии. В этом турнире участвовали семь стран из Америки и шесть из Европы, разоренной в ходе второй мировой войны. ФИФА не допустила до участия сборную Германии. Впервые приехали англичане (которые пропустили первые три чемпионата мира, считая их «ниже своего достоинства»). И тут же потерпели поражение от США! Причем победный гол забил чернокожий иммигрант с Гаити Джо Гутьенс.

На новом, самом большом в мире стадионе «Маракана» в финале сошлись хозяева чемпионата и уругвайцы (назвавшие свою команду «чарруас»). Бразильцы были уверены в своей победе. Дело в том, что турнир проходил не по нынешней олимпийской системе, – в финальной части чемпионата мира четыре команды играли круговой турнир. Перед финалом Бразилия опережала команду соперников на одно очко, и поэтому бразильцев устраивала ничья, в то время как Уругваю нужна была только победа.

Еще до начала игры бразильская пресса и футбольные эксперты начали во весь голос утверждать о том, что Бразилия уже является чемпионом мира. Болельщики делали ставки даже на то, что уругвайцы могут пропустить 10 голов! Бразильская конфедерация футбола распорядилась отчеканить 22 золотые именные медали для каждого игрока (тогда еще победителей турнира не награждали медалями). Специально к этому торжеству написали победную песню «Brasil Os Vencedores», которую планировали исполнить сразу же после матча. Для тех, кто забьет гол уругвайцам, были изготовлены золотые часы с гравировкой на задней крышке «Для чемпионов мира». Выпустили и распродали полмиллиона футболок с лозунгами, прославляющими победу Бразилии. Даже Ж. Риме заготовил поздравительную речь на португальском языке.

С утра 16 июля 1950 г. на улицах Рио-де-Жанейро начались народные гулянья и карнавалы, тысячи людей громко распевали песни о грядущей победе, и царила всеобщая эйфория. Все потянулись на стадион, куда набилось около 200 тыс. человек (рекорд, не побитый до сих пор).

В первом тайме счет не был открыт, хотя перевес в атаках был на стороне бразильцев. В начале второго тайма бразилец А. Фриаса забил гол, и казалось, что судьба матча решена. Однако капитан уругвайской сборной О. Варела призвал своих товарищей активизироваться. Он передал пас нападающему А. Гидже, тот прорвался до лицевой линии бразильцев, по диагонали отдал передачу Скьяффино, и тот точным ударом направил мяч под перекладину. А за 11 минут до окончания матча Гиджа перешел середину поля, сыграл «в стенку» с Пересом, после чего вновь прорвался к лицевой. Вратарь бразильцев Барбоса ожидал, что Гиджа опять совершит прострел, но тот неожиданно точно пробил по воротам, и счет стал 2:1 в пользу Уругвая.

Позже Гиджа с гордостью говорил: «В истории только три человека заставили замолчать «Маракану», заполненную до отказа зрителями – Фрэнк Синатра, Папа римский и я». Эта тишина, вспоминали очевидцы, была самым оглушительным безмолвием в истории футбола, и популярный музыкант и композитор Баррозу, комментировавший этот матч, предпочел вообще прекратить репортаж и трансляцию.

После финального свистка Жюль Римэ бродил растерянно по полю с кубком в руке. Наконец нашел капитана уругвайской сборной Варелу, отдал ему награду и просто молча пожал руку, не зная, что сказать. Бразильские газеты назвали это поражение «самой страшной трагедией в истории страны», назвав его «Мараканаса» («агония Мараканы).

Все уругвайцы с гордостью вспоминают эту легендарную победу. Пока им не удалось повторить этот подвиг и стать троекратными чемпионами, однако страна продолжает занимать достойное место в футбольном мире. «Чарруас» стали 15-кратными победителями самого престижного на континенте «Copa América» (никто пока не перекрыл этот рекорд).

90 % болельщиков страны делят свои пристрастия между двумя основными клубами страны – «Пеньяроль» и «Насьональ» (одними из самых титулованных клубов мира). И не меняют свои влечения, считая, что «мужчина может менять жен, политические взгляды и даже религию, но никогда не сменит любимый футбольный клуб».

Болельщикам хорошо известны такие великие звезды уругвайского футбола как Энцо Франческоле, Диего Форлан, Эдисон Кавани, Луис Суарес. Последний был прозван «каннибалом» за то, что в порыве спортивной ярости три раза кусал защитников команды противника. Однако это не помешало (а может быть и помогло?) ему завоевать в своей карьере 19 трофеев, играя на европейской арене в составе «Ливерпуля», а затем «Барселоны». Перейдя к «сине-гранатовым» в 2014 г. он (вместе с Месси и Неймаром в атакующей линии) внес немалую лепту в завоевание трех титулов за один сезон (победителей Лиги чемпионов, испанской «Ла Лиги» и обладателей королевского кубка). В 2020 г. футболист перешел в мадридскую команду «Атлетико». С ним также связано большинство успехов уругвайской сборной.

Уругвайцы (как и болельщики других стран) стали все чаще сетовать на то, что футбол стал одним из самых прибыльных видов бизнеса, что разрушает игру, превращает футболистов в «товар», предназначенный для купли-продажи. Большим ударом для болельщиков в эпоху короновируса стали пустые трибуны, и фанаты говорят, что «играть без зрителей – то же самое, что танцевать без музыки». Ругают «рутинизацию» футбола, засилье схем, компьютеризацию тренерской работы и т. д. Однако время от времени, пишет Галеано, «появляется какой-то чумазый паренек, который отходит от навязанных схем и начинает обыгрывать всю команду соперников, арбитра и даже зрителей – исключительно из стремления к свободе». За такие моменты многие миллионы людей и любят этот вид спорта.

Уругвайский футболист Луис Суарес

Завершая книгу хочется вспомнить песню известного поэта-барда А. Городницкого «Я иду по Уругваю». Она была написана под впечатлением поездки в эту страну в 1984 г. на борту научно-исследовательского судна «Дмитрий Менделеев» (помимо того, что Городницкий стал основоположником жанра авторской песни, он является ученым-геофизиком, доктором геолого-минералогических наук, побывавшим во многих странах мира). Именно в этой далекой латиноамериканской стране, наслаждаясь «тропическим раем», он увидел в акватории порта мачту затопленного линкора «Шпее», вспомнил военные годы и родилась песня:

«Я иду по Уругваю,

Ночь – хоть выколи глаза.

Слышны крики попугаев

И мартышек голоса».

Над цветущею долиной,

Где не меркнет синева,

Этой песенки старинной

Мне припомнились слова…

Я иду по Уругваю,

В субтропическом раю,

Головой седой киваю,

Сам с собою говорю…

Я иду по Уругваю,

Где так жарко в январе,

Про бомбежки вспоминаю,

Про сугробы на дворе.

Мне над мутною Ла-Платой

Вспоминаются дрова,

Год далекий сорок пятый,

Наш отважный пятый «А».

Малолетки и верзилы

Пели песню наравне.

Побывать нам не светило

В этой сказочной стране..

Попугаев пестрых перья,

Океана мерный гул…

Но линкор немецкий «Шпее»

Здесь на рейде затонул.

И напомнит, так же страшен,

Бывшей мачты черный крест,

Что на шарике на нашем

Не бывает дальних мест.

Я иду по Уругваю

В годы прошлые, назад,

Вспоминаю, вспоминаю,

Вспоминаю Ленинград…

«Я иду по Уругваю,

Ночь – хоть выколи глаза.

Слышны крики попугаев

И мартышек голоса».

Библиография

Валлерстайн И. Конец знакомого мира: Социология XXI века. М., 2003.

Валлерстайн И. После либерализма. М., 2003..

Война за независимость Латинской Америки. Отв. редактор Е. А. Ларин. М., 2011.

Галеано Э. Вскрытые вены Латинской Америки. М., 1986.

Зомбарт В. Буржуа, М., 1924.

История Латинской Америки (70-е годы XIX века – 1918 год). Отв. редактор Е. А. Ларин. М., 1993.

История Латинской Америки (Вторая половина ХХ века). Отв. редактор Е. А. Ларин. М.,2004.

История Латинской Америки в мировой исторической и общественной мысли XVI–XIX веков. Отв. редактор Е. А. Ларин. М., 2010.

Коминтерн и Латинская Америка. Сборник документов. М., 1998.

Ленин В. И. Империализм как высшая стадия капитализма. Изд. 5, т. 27, стр. 299–426.

Либерализм и консерватизм в латиноамериканской истории. Отв. редактор Е. А. Ларин. М., 2018.

Пинтос Ф. Р. Батлье и процесс исторического развития Уругвая. М., 1962.

Сармьенто Д. Ф. Факундо. М., 1988.

Abadie W. R. Aparicio Saravia y el proceso político-social del Uruguay. Montevideo, 1963.

Abadie W. R., Romero A. V. Crónica general del Uruguay. Montevideo, 2000.

Abadie W. R., Romero A. V., Racciati R. T. Crónica general del Uruguay: El Uruguay del siglo XIX. Montevideo, 1981.

Abella G. Artigas: el resplandor desconocido. Montevideo, 1999.

Acevedo E. Anales Históricos del Uruguay. Montevideo, 1933.

Acevedo E. El combate de la tapera. Montevideo, 1892.

Acevedo E. El proceso artiguísta. Cargos y acusaciones. Montevideo, 1935; Acevedo E.. José Artigas. Montevideo, 1950.

Acevedo E. Ismael. Montevideo, 1888;

Acevedo E. Nativa. Montevideo, 1890;

Acevedo E. Grito de Gloria. Montevideo, 1894;

Acevedo E. Lanza y sable. Montevideo, 1914.

Acevedo E. Soledad. Montevideo, 1894;

Acuña de Figueroa F. Diario histórico del sitio de Montevideo en los años 1812-13-14. Montevideo, 1844.

Acuña de Figueroa F. El gaucho oriental. Montevideo, 1839.

Acuña Figueroa F. de. Diario histórico del sitio de Montevideo. Montevideo, 1844;

Acuña Figueroa F. de. La Malambrunada. Montevideo, 1837.

Alberdi J. B. http://books. google.ru/books?id=kcJoAAAAMAAJ&d q=moreno+federalismo+buenos-aires&sitesec=review sObras selectas. Buenos Aires, 1920. V. 12. P. 80, 360.

Aldrighi C. Memorias de insurgencia. Historias de vida y militancia en el MLN-Tupamaros. 1965–1975, Montevideo, 2009.

Alexander R. J., Parker E. M. A History of Organized Labor in Uruguay and Paraguay. Westport, London, 2005.

Alonso Eloy R., Demassi C. Uruguay, 1958–1968. Montevideo, 1974.

Ambrose S. E. Eisenhower: Soldier and President. N. Y., 2014.

Ameghino F. La antigüedad del hombre en el Plata. T. 1–2. Buenos Aires, 1880.

Anales del Ateneo de Uruguay. 1884.

Anales históricos del Uruguay, 6 vols. Montevideo, 1933–1936.

Antuña J. G. Un caudillo, el general Fructuoso Rivera, prócer del Uruguay. Montevideo, 1948.

Aparicio F., García R., Terra M. Espionaje y política. Guerra Fría, intelligencia policial y anticomunismo en el Sur de América Latina, 1947–1961. Montevideo, 2013.

Apter D. The Politics of Modernization. Chicago, 1965.

Ardao A. Espiritualismo y positivismo en el Uruguay. México, 1950.

Ardao A. Racionalismo y Liberalismo en el Uruguay. Montevideo, 1962.

Ares Pons R. Uruguay en el siglo XIX: acceso a la modernidad. Montevideo, 1986.

Ares Pons R. Uruguay: Provincia o nación? Buenos Aires, 1967 [1961].

Arraras A. Collective Memory and Participation in Democracy: The case of the Tupamaros. Princeton, 1998.

Arreguine V. Historia del Uruguay. Montevideo, 1892.

Arteaga J. J. Breve historia contemporánea del Uruguay. Montevideo, 2000.

Artigas J. G. Correspondencia del general José Artigas al Cabildo de Montevideo, 1814–1816. Montevideo, 1946.

Artigas J. G. Ideario de Artigas. Montevideo, 1973.

Azúa Real de C. El impulso y su freno. Montevideo,1964.

Bajo la bandera de C. S. L. A. Resolución y documentos varios del Congreso Constituente de la Confederación Sindical Latinoamericana efectuado en Montevideo en Mayo de 1929. Montevideo, 1929.

Baldrich J. A. Historia de la guerra del Brasil: contribución al estudio razonado de la historia militar argentina. Buenos Aires, 1975.

Barragán D. La invasión portuguesa. Montevideo, 2005.

Barran J., Nahum B. Historia Rural de Uruguay Moderno. Montevideo, 1976.

Barrán J. P. Apogeo y crisis del Uruguay pastoral y caudillesco: 1839–1875. Montevideo, 1979.

Barrán J. P. Historia de la sensibilidad en el Uruguay. La cultura “barbara” (1800–1860). Montevideo, 1991.

Batallas que hicieron historia. Montevideo, 2005.

Bates P. Government and Politics of Uruguay. N. Y., 1984.

Batlle y Ordóñez J.: documentos para el estudio de su vida y de su obra. Montevideo, 1988.

Batlle y Ordóñez, el reformador. Montevideo, 1942.

Bauzá F. Historia de la dominación española en el Uruguay. T. 1–2. Montevideo, 1880–1882.

Benvenuto L. C. Breve historia del Uruguay. Buenos Aires, 1967.

Benvenuto L. C. La evoluvión económica. De los orígenes a la modernización / Enciclopedia Uruguaya. Montevideo, 1968. p. 105.

Bernales Alvarado M., Lobosco M. Filosofía, educación y sociedad global. Montevideo, 2005. P. 73.

Berra F. Bosquejo Histórico de la República Oriental Del Uruguay. 4 ed. Montevideo, 1890;

Berro B. P. Escritos selectos. Colección de clásicos uruguayos. Biblioteca Artigas, Montevideo. 1966.

Bértola L. Ensayos de historia económica: Uruguay y la región en la economía mundial, 1870–1990. Montevideo, 2000.

Bethell L. The Cambridge History of Latin America. L., 1995. Vol. III. Biblioteca Artigas: Colección de clásicos uruguayos. Montevideo, 1965.

Blengio Valdés M. Lord Ponsonby y la independencia de la República Oriental del Uruguay. Montevideo, 1987. Bolivar, 1977. P. 285.

Bonino E. O. Constitución de la república oriental del Uruguay: concordada con la Constitución de 1830 y con la reforma del 28 de agosto de 1912 y anotada con leyes y decretos de carácter constitucional. Montevideo, 1931.

Borges L. La historia escondida del Uruguay: Mitos, verdades y dudas de nuestra historia. Montevideo, 2019.

Borucki A. The Slave Trade to the Río de la Plata, 1777–1812: Trans-Imperial Networks and Atlantic Warfare / Colonial Latin American Review, V. 20, N. 1, 2011.

Bralich J. Una historia de la educación en el Uruguay: del padre Astete a las computadoras. Montevideo, 1996.

Brito del Pino J. Diario de la guerra del Brasil. Montevideo, 1956.

Bruschera O. Las décadas infames, 1967–1985. Montevideo, 1993.

Burel H. Los inmortales: el encuentro Batlle – Saravia. Montevideo, 2003.

Buzetti J. Historia económica y financiera del Uruguay. Montevideo, 1969.

Cabral S. Artigas y la patria grande. México, 1978.

Cabral S. J. A. La epopeya del indio Andresito. Montevideo, 1999.

Cady J. Foreign Intervention in the Rio de la Plata, 1838–50. Philadelphia, 1929.

Caetano G., Achugar H. et al. Identidad uruguaya: mito. crisis o afirmación? Montevideo, 1992.

Caetano G., Geymonat R. La Secularización Uruguaya, 1859–1919. Montevideo, 1997.

Caetano G., Pedro Rilla J. Breve historia de la dictadura, 1973–1985. Montevideo, 1988.

Carusi P. El Fascismo En Uruguay. Un Testimonio De Luigi Federzoni / Historia Actual Online, № 38 (3), 2015.

Castellanos A. R. Timoteo Aparicio: el ocaso de las lanzas. Montevideo, 1977.

Clayton L. A., Conniff M. L. A history of modern Latin America. L., 2004.

Conci G., Guidici G., Guidici C. Batlle y el batllismo. Montevideo, 1957.

Connolly M. B., Melo J. de. The Effects of Protectionism on a Small Country: The Case of Uruguay. Montevideo, 1994.

Correspondencia del general José Artigas al Cabildo de Montevideo (1814–1816). Montevideo, 1946.

Corrupción en Uruguay: opiniones sin censura. Montevideo: Sudamericana, 1993.

Costa A. F. Nirvana. Montevideo,1899.

Costa A. F. Rasgos biográficos del doctor Juan Carlos Gómez. Montevideo, 1905.

Chávez Frías H. R. Las líneas de Chávez (Строки размышлений Чавеса). М., 2010.

Darío R. Él. Montevideo, 1964.

Darwin Ch. Journal of researches into the geology and natural history of the various countries visited by H. M. S. Beagle, under the command of Captain Fitzroy from 1832 to 1836. London: Colburn. 1840.

Dávalos J. S. Rodó: Motivos de Rodó. Montevideo, 1968.

Davis W. C. Warnings from the Far South: Democracy vs. Dictatorship in Uruguay, Argentina and Chile. Berkley, 1995.

D’elía G. El Uruguay Neobatllista. 1946–1958. Temas del Siglo XX, EBO, Montevideo, 1982.

Demuro W. G. De historiografías y militancias. Izquierda, artiguismo y cuestión agraria en el Uruguay // Anuario de Estudios Americanos (Montevideo). 2003. № 2.

Demuro W. G. De historiografías y militancias: Izquierda, artiguismo y cuestión agraria en el Uruguay // Anuario de Estudios Americanos. 2003. N 2.

Devoto F. La Historiografía Académica y la Historiografía Militante en Argentina y Uruguay. Montevideo, 2004.

Devoto F., Pagano N. La historiografía académica y la historiografía militante en Argentina y Uruguay. Buenos Aires, 2007. P. 76–80.

Díaz B. El federalismo rioplatense: origen, crisis y futuro. Buenos Aires, 1976. P. 90, 237;

Díaz R. P. Historia económica de Uruguay. Montevideo: Taurus, 2003.

Diplomatic Correspondence of the United States Concerning the Independence of the Latin-American States, ed. William R. Manning, 3 vols. New York, 1925.

Dumas A. Montevideo ou une nouvelle Troie. Paris, 1850.

Dutrénit A. C. El Reglamento provisorio de 1815. Montevideo, 1966.

Dutrénit S., Castro A. B., Ita G. R. de. Uruguay: una historia breve. Montevideo, 1994.

Eisenhower D. D. The White House Years: Waging Peace. Garden City, 1965.

El movimiento revolucionario latinoamericano. Versiones de la Primera Conferencia comunista larinoamericana. Junio de 1929. Buenos Aires, 1929.

El presente de la dictadura: estudios y reflexiones a 30 años del golpe de Estado en Uruguay. //Ed. Marchesi A., V. Markarian et al. Montevideo, 2004.

Etapas de la inteligencia uruguaya. Montevideo, 1971.

Faig Garicoïts J. F. Sistema electoral y gobernabilidad en Uruguay. Montevideo, 1996

Faig Garicoïts J. F. Sistema electoral y gobernabilidad en Uruguay. Montevideo, 1996.

Faraone R. El Uruguay en que vivimos. 1900–1965. Montevideo, 1965.

Felde A. Z. Proceso historico del Uruguay. L., 1987.

Fernández L. S., Sánchez-Barba M. H. Historia general de España y América: Reformismo y progreso en América (1840–1905). Montevideo, 1989.

Fernández L. S., Sánchez-Barba M. H. Historia general de España y América: Reformismo y progreso en América (1840–1905). Montevideo, 1989.

Fernández Parés J. J. Batalla de Carpintería, la primera con las divisas blancas y y coloradas: 19 de Setiembre de 1836: una compilación histórica. Montevideo, 1996.

Ferns H. S. Britain and Argentina in the Nineteenth Century. Oxford, 1960.

Figueira J. H. Los primitivos habitantes del Uruguay. Montevideo, 1892.

Figueira J. J. Contribución al estudio de los aborigenes del Uruguay: «Los Charruas» de Pedro Stagnero y «Cerro de las Cuentas» por Mario Нsola. Montevideo, 1957.

Finch H. Political Economy of Uruguay: 1870–1970. Basingstoke, 1981.

Finch M. H. J. A Political Economy of Uruguay since 1870. L., 1981.

Finch M. H. J. Uruguay. Oxford, 1989.

Firzgibbon R. H. Freedom and Reform in Latin America. New Brunswick, 1954,

Floro Costa, A. Nirvana. Montevideo, 1899.

Foreign Relations of the United States. National Security Policy. Ed. D. W. Mabon, D. S. Patterson. Wash., 1988.

Franco J. A Not-So-Romantic Journey: British travelers to South America, 1818–1828. / Critical passions: Selected essays. Ed. by M. L. Pratt, K. Newman. Durham, NC: Duke University Press. 1999.

Frank A. G. Latin America: Underdevelopment or Revolution. N. Y., 1969;

Frega A. Historia del Uruguay en el siglo XX: (1890–2005). Montevideo, 2007

Frega A., Islas A. Nuevas Miradas en Torno al Artiguismo // Recopilación de ponencias e intervenciones del Simposio “La Universidad en los 150 años de la Muerte de José Artigas: Nuevas Miradas y Debates Actuales sobre el Artiguismo”. Montevideo, 2001.

Fregeiro C. Artigas. Estudio histórico. Documentos justificativos. Montevideo, 1886.

Fregeiro C. L. Vidas de argentinos ilustres. Buenos Aires, 1894.

Frugoni E. El libro de los Elogios. Montevideo, 1953.

Galasso N. La Revolución de Mayo: el pueblo quiere saber de qué se trató. Buenos Aires, 1994.

Galeano E. Días y Noches de Amor y de Guerra. Barcelona, 1983.

Galeano E. El futbol a sol y sombra. Montevideo, 1995.

Galeano E. El libro de los abrazos. Montevideo, 1989.

Galeano E. Memoria del Fuego. Madrid, 1982.

Galeano E. Patas arriba. La escuela del mundo al revés. Montevideo, 1998.

Gallagher J., Robinson R. The Imperialism of Free Trade / Economic. History Review., 2nd ser., № 6, 1953.

Gaudiano P. Artigas católico. Montevideo, 2002.

Gilio M. E. Pepe Mujica: De tupamaro a Presedente. Buenos Aires, 2005.

Gillespie C. G. Negotiating Democracy: Politicians and Generals in Uruguay. Cambridge, 1991.

Gonzales L. Political Structures and Democracy in Uruguay. Notre Dame, 1991.

González Arzac A. La provincia oriental. Buenos Aires, 1996.

Graham-Yooll A. Imperial skirmishes: war and gunboat diplomacy in Latin America. L., 2002.

Grandeza y decadencia del federalismo argentino: su historia, su evolución, su valor. Buenos Aires, http://books. google.ru/books?id=KEFCAA AAYAAJ&dq=moreno+federalismo+buenos-aires&sitesec=reviews1963

Guerrillas y montoneros en la independencia. Montevideo, 1997.

Halperín D. Politics, Economics and Society in Argentina, N. Y., 1996.

Halperin Donghi T. Politics, Economics and Society in Argentina in the Revolutionary Period. Cambridge, 1975

Hammerly Dupuy D. Artigas and the Emancipation of Uruguay. N. Y., 1959. Hammerly Dupuy D. San Martín y Artigas: adversarios o colaboradores? Montevideo, 1951.

Hammerly Dupuy D.. Los descubrimientos de la investigación histórica artigasiana. Montevideo, 1961.

Hanson S. G. Utopia in Uruguay: Chapters in the Economic History of Uruguay. N. Y., 1982.

Herrera L. A. de. Orígenes de la guerra grande. Buenos Aires, 1941.

Hess M. L. Doorways to Development: Foreign Direct Investment Policies in Developing Countries. Ann Arbor, 2008.

Hobsbawm E. J. Primitive Rebels: Studies in Archaic Forms of Social Movement in the 19th and 20th Centuries. N. Y., 1959;

Hobson J. A. Imperialism: A Study. L., 1902.

Hudson R. A., Meditz S. W. Uruguay: a country study. Washington, 1992.

Hudson W. H. The Purple Land that England Lost. L., 1885.

Huidobro Fernández E. Artigas olvidado. Montevideo, 2000. P. 88.

Human Rights Report: Uruguay // Uruguay Country Report on Human Rights Practices for 1996. Released by the Bureau of Democracy, Human Rights, and Labor, U. S. Department of State. Washington, 1997.

Huntington S. P. Democracy’s Third Wave / Journal of Democracy Vol. 2. No. 2 Spring 1991, P. 24.

Huntington S. P. The Soldier and the State: The Theory and Politics of Civil – Military Relations. Cambridge: Harvard University Press, 1957;

Hyam R. Britain’s Imperial Century, 1815–1914. A Study of Empire and Expansion. Cambridge, 2002.

International Working Class Movement. Problems of History and Theory. V. 5, Moscow,1985.

José “Pepe” Mujica. Medellin, 2015.

Kaufman E. Uruguay in Transition. New Brunswick, 1979.

Kaufmann W. W. British Policy and the Independence of Latin America. Routledge, 1967.

Kossak M. El contenido burgués de las Revoluciones de independencia en América Latina / Secuencia, № 13, enero-abril, 1989.

Kraft B. H. Theodore Roosevelt: Champion of the American Spirit. N. Y., 2003.

Krauer J. C. H., Herken M. I. G. de. Gran Bretaña y la Guerra de la Triple Alianza. Montevideo, 1983.

La democracia en América Latina: modelos y ciclos. Ed. by Roderic Al Camp. México, https://books. google.ru/books?id=ang29A5_dO8C&pg= PA162&dq=valenzuela+modernizacion&hl=ru&sa=X&ved=0CDAQ6wEwA2oVChMIiITc55ygxwIViFcsCh2-6Qdi1978.

La diplomacia de la Defensa de Montevideo. Correspondencia de Manuel Herrera y Obés, 3 vols. Buenos Aires, 1915.

La fête en Amérique latine: Rupture, carnaval, crise. Centre de recherches interuniversitaire sur les champs culturels en Amérique latine. Colloque international. Paris, 2002.

Lago J. José Batlle y Ordóñez: ensayos sobre el período crítico de la República Oriental, 1903–1916. Montevideo, 1982.

Lamas A. A política do Brasil no Río da Prata. Río de Janeiro, 1859.

Lamas A. Apuntes históricos sobre las agresiones del dictador argentino D. Juan Manuel Rosas contra la Independencia de la República Oriental del Uruguay 1828 á 1838. Montevideo, 1849.

Lamas A. Biblioteca de Río de la Plata. Colección de obras, documentos y noticias inéditas o poco conocidas para servir a la historia del Río de la Plata. T. 1–4. Buenos Aires, 1873.

Lamas A. Colección de memorias y documentos para la historia y la jeografía de los pueblos del Río de la Plata. Montevideo, 1849.

Lamas A. El génesis de la revolución e independencia de la América Española. Buenos Aires, 1891.

Lamas A. La Revolución de mayo de 1810. Montevideo, 1872.

Lamas A. Manifiesto «Andres Lamas a sus compatriotas». Río de Janeiro, 1855. P. 8.

Lamas M. D., Lamas D. E., Piotti D. Historia de la industria en el Uruguay, 1730–1980. Montevideo, 1981.

Langguth A. J. Hidden Terrors. The Truth About U. S. Police Operations in Latin America. N. Y., 1978.

Larrañaga D. A. Diario De Viaje De Montevideo A Paysandu. Montevideo, 1817.

Larrañaga D. A. Fábulas americanas. Montevideo, 1826.

Latham M. Modernization as Ideology: American Social Science and ‘Nation Building’ in the Kennedy Era. Chapel Hill, 2000.

Lepro A. Fructuoso Rivera: hombre del pueblo, Sentido revolucionario de su vida y de su acción. Montevideo, 1945.

Levinson J. I., Onis J. de. The Alliance that Lost Its Way: A Critical Report on the Alliance for Progress. Chicago, 1970.

Levinson J. I., Onis J. de. The Alliance that Lost Its Way: A Critical Report on the Alliance for Progress. Chicago, 1970.

Lindahl G. G. Uruguay’s New Path: A Study in Politics During the First Colegiado, 1919–1933. Berlin, 1962.

Lipset S. M. Political Man: the social bases of politics. Garden City (N. Y.), 1959.

Lockhart W. Rivera tal cual era. Montevideo, 1996.

López Belloso R. Eduardo Galeano, un ilegal en el paraíso. Montevideo, 2019.

López-Alves F. La formación del estado y la democracia en América Latina 1830–1910. Montevideo, 2003.

Los obreros agrícolas y los Sindicatos Revolucionarios. Confederación Sindical Latinoamericana. Montevideo, 1931.

Lynch J. British Policy and Spanish America, 1783–1808 / Journal. of Latin American Studies, № 1, 1969, P. 1–21.

Lynch J. Caudillos in Spanish America, 1800–1850. Oxford, 1992.

MacGregor J. Report on the Spanish American Republics, Parliamentary Papers, 1847.

Maeso J. El general Artigas y su época: Apuntes documentados para la historia oriental. Montevideo, 1886. Vol. III. P. 420.

Magariños A. C. Caramurú. Buenos Aires, 1865.

Magariños A. C. Estudios históricos, políticos y sociales sobre el Río de la Plata. Paris, 1854.

Magariños A. C. Historia contemporanea de Montevideo. Montevideo, 1846;

Magariños A. C. La Biblioteca Americana. Buenos Aires, 1858.

Maggi C. Artigas y el lejano norte: refutación de la historia patria. Montevideo, 1999. P. 13.

Maggi C. La nueva historia de Artigas. Vol. 1–8, Montevideo, 2005.

Mainyu E. A. 1828 Treaty of Montevideo. Montevideo, 2011.

Maíz Suárez R. Nación y literatura en América Latina. Buenos Aires, 2007;

Maldonado L. E. Lord Ponsonby y la independencia del Uruguay. Montevideo, 1987.

Manacorda T. Fructuoso Rivera: el perpetuo defensor de la República oriental. Montevideo, 1946.

Manchester A. C. British Preeminence in Brazil: Its Rise and Decline; a Study in European Expansion. Chapel Hill, 1933.

Maria I. de. Cartas histórico-geográficas de la República Oriental del Uruguay. Montevideo, 1844.

Maria I. de.compendio de la historia de la República Oriental del Uruguay: comprendiendo el descubrimiento, conquista y población del Río de la Plata. Montevideo, 1901.

Maria I. de. El Amigo del País. Montevideo, 1842.

Maria I. de. Vida del Brigadier General D. José Jervacio Artigas, fundador de la nacionalidad oriental. Gualeguaychú, 1860.

Maria Isidoro de. Anales de la Defensa de Montevideo. Montevideo, 1883–1887.

Maria Isidoro de. Сompendio de la historia de la República Oriental del Uruguay Montevideo, 1864–1902.

Maria Isidoro de. Montevideo antiguo: tradiciones y recuerdos. Montevideo, 1887–1895;

Maria Isidoro de. Páginas históricas de la República Oriental del Uruguay. Montevideo, 1892.

Maria Isidoro de. Rasgos biográficos de hombres notables de la República Oriental del Uruguay. Montevideo, 1939.

Marley D. Wars of the Americas: A Chronology of Armed Conflict in the Western Hemisphere. N. Y., 2008. P. 737.

Martínez Barbos R. El último charrúa: de Salsipuedes a la actualidad. Montevideo, 1996.

Mayo San José de. Antecedentes de la Constitución de 1830. Montevideo, 1981.

McClintock M. Instruments of Statecraft, US Guerrilla Warfare, Counterinsurgency and Counterterrorism, 1940–1990. N. Y., 1992.

Mclean D. War, Diplomacy and Informal Empire: Britain, France and Latin America, 1836–1852. L., 1995.

McPherson A. L. Yankee No! Anti-Americanism in U. S. – Latin American relations. Harvard, 2003.

McSherry J. P. Death Squads As Parallel Forces: Uruguay, Operation Condor, And The United States / Journal of Third World Studies, Vol. 24, №. 1, 2007.

Memoirs and Correspondence of Viscount Castlereagh, Second Marquess of Londonderry, ed. by C. W. Vane, 12 vols. L., 1848–1853.

Memorias de la violencia en Uruguay y Argentina: golpes, dictaduras, exilios (1973–2006)// Ed. E. R. Tristán. Montevideo: Ed. Colihue, 2007.

Menéndez J. O. Uruguay, un destino incierto. Montevideo, 1998.

Methol Ferré A. El Uruguay como problema. Montevideo, 1967.

Metol Ferré A. La crisis del Uruguay y el Imperio Británico. Buenos Aires,1959.

Miranda H. Las instrucciones del año XIII. Montevideo, 1910.

Miranda H., Zorrilla de San Martín J. Las instrucciones del año XIII. Montevideo, 1910.

Mitre B. Historia de Belgrano y de la independencia argentina. Buenos Aires, 1960.

Mitre B., Vedia M. de. El manuscrito de Mitre sobre Artigas. Buenos Aires, 1937.

Morrison M. Uruguay. N. Y., 1992.

Muniz Carbalho S. Coronel don Angel Muniz, un caudillo y un idealista, 1823–1892. Montevideo, 1978. Р. 12–18.

Muños E. P. Artigas: Federalismo y soberanía. Montevideo, 1988.

Nahum B. Breve historia ilustrada del Uruguay independiente. Montevideo, 2005.

Nahum B. Estadísticas históricas del Uruguay, 1900–1950: Economía. comercio exterior. Inversiones extranjeras. Deuda pública. Balanza de pagos. Producto bruto interno. Tierras. Costo de vida, salarios e inflación. Montevideo, 2007.

Nahum B. Uruguay – Inglaterra: sus relaciones financieras hasta mediados del siglo XX. Montevideo, 2003.

Nordlinger E. A. Soldiers in Politics: Military Coups and Governments. Englewood Cliffs, (N. J.), 1977.

Nugent W. Habits of Empire: A History of American Expansion. N. Y., 2008

Núñez E. Tradiciones hispanoamericanas. Buenos Aires, 1979.

Oddone J. A., Oddone Blanca M. de. Historia de la Universidad de Montevideo. La Universidad vieja. 1849–1885. Montevideo, 1963.

Organski A. F. K. The Stages of Political Development. Bloomington, 1965.

Palomeque А. El general Rivera y la campaña de Misiones (1828). Buenos Aires, 1914.

Panizza F. Uruguay: Batllismo y despues. Montevideo, 1990.

Pastore C. Artigas en el Paraguay. Montevideo, 1952.

Pelúas D. José Batlle y Ordóñez: el hombre. Montevideo, 2001.

Pena C. M. de. Pro Herbert Spencer. Anales de Instrucción Primaria. Montevideio, 1903.

Pendle G. Uruguay. L., 1985.

Pendle G. Uruguay. South America’s First Welfare State. Oxford, 1952.

Pered S. E. Garibaldi en el Uruguay. Montevideo, 1914.

Perez S. Filosofía del federalismo en el Río de la Plata. Buenos Aires, 1948.

Pernas W.comandante Facundo. El revolucionario Pepe Mujica, Montevideo, 2013.

Pintos F. R. Batlle y el proceso histórico del Uruguay. Montevideo, 1938.

Pintos F. R. Historia del movimiento obrero del Uruguay. Montevideo, 1960,

Pintos F. R. História del Uruguay (1851–1938). Montevideo, 1946.

Pivel Devoto J. E. El Congreso cisplatino (1821). Montevideo, 1937.

Pivel Devoto J. E. Historia de la Republica Oriental del Uruguay. Montevideo, 1956.

Platt D. C. M. The Imperialism of Free Trade: Some Reservations / Economic. History Review, № 21, 1968.

Pochet C. A. Historia de América en perspectiva latinoamericana. Montevideo, 1995.

Political Economy of Poverty, Equity, and Growth: Costa Rica and Uruguay. Ed. by Bensigon A., Rottenberg S. N. Y., 1993.

Ponce de León N. B., Gomensoro J. Bolsa de Valores. Montevideo, 1867–2000. Montevideo, 2000.

Pratt E. J. Anglo-American Commercial and Political Rivalry on the Plata, 1820–1830 / Hispanic American Historical Review, v. 11, № 3, 1931.

Quijano C. América Latina: una nación de repúblicas. Uruguay. Asamblea General. Cámara de Representantes. Montevideo, 1989.

Racine K. Francisco de Miranda: A Transatlantic Life in the Age of Revolution. Wash., 2003.

Ramírez C. M. Artigas. Montevideo, 1884.

Ramírez C. M. Hombres de América. Buenos Aires, 1912.

Ramírez C. M. La guerra civil y los partidos políticos del Uruguay. Buenos Aires, 1882.

Ramírez G. A. La Revolución del Quebracho y la conciliación: de Ellauri a Tajes, 1873–1886. Montevideo, 1989.

Ramírez С. М. Los Palmares. Buenos Aires, 1884.

Ramírez С. М. La Educación Popular. Montevideo, 1868.

Rela W. Uruguay: cronología histórica anotada. Artigas, 1811–1820. Montevideo, 1998. P. 16.

Report on the Financial and Economic Conditions in Uruguay. September, 1927. Department of Overseas Trade. L., 1927.

Retamar R. F. Todo Caliban. San Juan, 2002.

Reyes A. Rodó / «Última Tule» y otros ensayos. Caracas, 1991(1917).

Reyes Abadie W. Artigas y el federalismo en el Río de la Plata: 1810–1820. Montevideo, 1975.

Rial J. Social imaginary: Utopian political myths in Uruguay // Sosnowski S., Popkin L. B. Repression, exile, and democracy. P. 59–83.

Ribeiro A. Los tiempos de Artigas: El largo final. Montevideo, 1999.

Rico A. Quince días que estremecieron al Uruguay: golpe de estado y huelga general: 27 de julio-11 de julio de 1973. Montevideo, 2005.

Rocha Imaz R. Artigas para todos: un ideario popular, democrático y federal. Montevideo, 1992.

Rodó J. E. Ariel. Montevideo, 1900.

Rodó J. E. Artigas. Montevideo, 1950.

Rodó J. E. El camino de Paros: Meditaciones y andanzas. Valencia, 1919.

Rodó J. E. El mirador de Próspero. Montevideo, 1913.

Rodó J. E. Motivos de Proteo. Montevideo, 1908.

Rodó J. E. Obras Completas. Madrid, 1967.

Rojas Rabiela T., Carrera Damas G. A. Historia general de América Latina: La crisis estructural de las sociedades implantadas. Paris, 2003.

Romero J. L, Romero L. A. Pensamiento político de la Emancipación. Montevideo, 1985. Vol. 2. P. 11.

Rostow W. W. Politics and the Stages of Growth. Cambridge, 1971.

Sala de Touron L. de la Torre N., Rodriguez J. C. Despues de Artigas. Montevideo, 1972.

Sala de Touron L., de la Torre N., Rodríguez J. C. Artigas y su revolución agraria 1811–1820. México, 1978.

Sala de Touron L., Torre N. de la, Rodriguez J. C. Estructura económico-social de la colonia. Montevideo, 1967, Р. 85–171.

San Martin J. Zorrilla de. La epopeya de Artigas. Montevideo, 1910.

San Martin J. Zorrilla de. La leyenda de la Patria. Montevideo, 1879.

San Martin J. Zorrilla de. Resonancias del Camino. Montevideo, 1896.

San Martin J. Zorrilla de. Tabaré. Montevideo, 1886.

San Roman G. A Companion to José Enrique Rodó. Woodbridge, 2019.

Sánchez de Crisolito E. La personalidad de José Artigas y su influencia ideológica en América. Montevideo, 2007. P. 23, 48.

Sanford Gelston A. Manuel Oribe, Uruguayan caudillo. N. Y., 1939.

Sarmiento D. F. Facundo: civilization and barbarism. First Complete Translation. L., 2003.

Schenoni L. L., Mainwaring S. US hegemony and regime change in Latin America / «Democratization», Vol. 26, № 2, 2019.

Schurmann Pacheco M., Coolighan Sanguinetti M. L. Historia del Uruguay: Época estatal o republicana. Montevideo, 1996.

Slatta R. W. Gauchos and the Vanishing Frontier. Lexington, 1992.

Solva Caset E. Manuel Oribe: Contribución al estudio de su vida, 1851–1857. Montevideo, 1970.

Sosa J. M. Lavalleja Y Oribe. Montevideo, 1902.

Sosa J. Artigas. Montevideo, 1961. P. 26.

Sosnowski S., Popkin L. B. Represión, exilio y democracia: la cultura uruguaya. Montevideo, 1987.

Sota J. M. de la. Historia del territorio Oriental del Uruguay. Ed. Juan Pivel Devoto. T. 1–2. Montevideo,1965 [1841].

Sota J. M. de la. Catecismo Geográfico, Político é Histórico de la República Oriental del Uruguay. Montevideo, 1850.

Stapleton E. J. Some Official Correspondence of George Canning. London, 1887.

Stepan A. Problems of Democratic Transition and Consolidation: Southern Europe, South America, and Post-Communist Europe. Baltimore, 2015.

Street J. Artigas and the Emancipation of Uruguay. Cambridge, 1959.

Sundararajan V., Baliño T. J. T. Banking Crises: Cases and Issues. Montevideo, 1, 1991.

Taffet J. Foreign Aid as Foreign Policy: The Alliance for Progress in Latin America. Routledge, 2007.

Taylor P. B. Government and Politics of Uruguay. N. Y., 1984.

Temperley H. The Latin American Policy of George Canning / American Historical Review. № 11, 1906.

The Cambridge History of Latin America. Ed. by Leslie Bethell. London, 1986.

Torre N. de la, Rodríguez J. C., Touron L. S. de. Artigas y su revolución agraria, 1811–1820. México, 1978.

Torre N. de la, Rodríguez J. C., Touron L. S. de. Artigas: tierra y revolución. Montevideo, 1967.

Torre N. de la, Rodríguez J. C., Touron L. S. de. Evolución económica de la Banda Oriental. Montevideo, 1967.

Traversoni A. Historia del Uruguay y de América. Montevideo, 1965.

Trias V. Reforma agraria en el Uruguay. Montevideo, 1962.

Trigo A. Caudillo, estado, nación: literatura, historia e ideología en el Uruguay. Montevideo, 1990.

U. S. Tariff Commission. Economic Controls and Commercial Policy in Uruguay. Wash., 1945.

United States Congress. Congressional edition. Washington, 1818.

Uruguay 2018. U. S. Department of Commerce. International Trade Administration. N. Y., 2018.

Uruguay Livestock and Products Annual Uruguay Annual Livestock 2019. USDA Foreign Agricultural Service. N. Y., 2019.

Uruguay. Archivo General de la Nación. Ministerio de Instrucción Pública y Previsión Social. Montevideo, 1965.

Uruguay: cronología histórica anotada. Ed. W. Rela. Montevideo, 1998. P. 14.

Valenzuela Ríos J. A. Derecho Económico y Sociedad en México Hacia la Modernización. México, 1990.

Vanger M. José Batlle y Ordóñez, 1915–1917: “Humanizando el capitalismo”. Uruguay y el Colegiado. Montevideo, 2009.

Vanger M. The Model Country: José Batlle y Ordoñez of Uruguay, 1907–1915. Lebanon (N. H.), 1980.

Vanger M. I. José Batllé y Ordóñez of Uruguay: the creator of his times, 1902–1907. L., 1963.

Varela J. La Educación del Pueblo. Montevideo, 1874.

Varela J. P., Ramírez C. M. El destino nacional y la Universidad. Polémica. Vols. 1–2. Montevideo, 1965.

Vásquez Franco G. La historia y los mitos. Montevideo, 1994.

Vásquez Franco G.. Francisco Berra: la historia prohibida. Montevideo, 2001.

Vázquez Franco G. La historia y sus mitos. Montevideo, 1994.

Verdesio G. El día de la Independencia o doscientos años de incertidumbre: la indecidibilidad de una fecha en el Uruguay post-Independencia / Revista de Crítica Literaria Latinoamericana. № 71, 2010.

Vives E. M. El Uruguay de la modernización: 1876–1904. Montevideo, 1987.

Walton W. Present State of the Spanish Colonies. V. 1, L., 1810.

Webster C. Britain and the independence of Latin America 1812–1830. 2 vols, London, 1938.

Weinstein M. Uruguay: The Politics of Failure and Uruguay: Democracy at the Crossroads. N. Y., 1985.

Wellington. The Dispatches of Field Marshal the Duke of Wellington: During His Various Campaigns in India, Denmark, Portugal, Spain, the Low Countries, and France, from 1799 to 1818, L., 1834.

Williams E. J. Secularización, integración, racionalización: algunas perspectivas del pensamiento latinoamericano. Wash., 1975.

Williman J. C. Santos, la consolidación del Estado. Montevideo, 1979.

Winn P. British Informal Empire In Uruguay In The Nineteenth Century/ Past and Present, Volume 73, Issue 1, 1 November 1976.

Winn P. Uruguay and British Economic Expansion, 1880–1893. Cambridge.

Zenequelli L. Crónica de una guerra: la Triple Alianza, 1865–1870. Montevideo, 1997.

Zorrilla de San Martín J. La Epopeya de Artigas. Montevideo, 1907.

Zum Felde A. La literatura del Uruguay. Montevideo, 1939.

Примечания

1

Мирошевский В. М. Освободительные движения в американских колониях Испании. М.—Л., 1946, С. 7.

2

Noticias Al Día. México, 2010.31.05.

3

El Latino de Hoy. Washington, 2010.15.09.

4

См. например: La Prensa. Tegucigalpa, Honduras, 2009.19.05.

5

La República. Montevideo, 2009.23.07.

6

Sosa J. Artigas. Montevideo, 1961. P. 26.

7

См.: La fête en Amérique latine: Rupture, carnaval, crise. Centre de recherches interuniversitaire sur les champs culturels en Amérique latine. Colloque international. Paris, 2002. P. 42.

8

Racine, 2003. P. 179.

9

Romero J. L., Romero L. A. Pensamiento político de la Emancipación. Montevideo, 1985. Vol.2. P. 11.

10

Rock D. Argentina, 1516–1982: from Spanish colonization to the Falklands War. N.Y., 1985. P. 84. Scheina R.L. Latin America’s Wars: The age of the caudillo, 1791–1899. Dulles, 2003. Vol.1. P. 46.

11

Fernández Huidobro E. Artigas olvidado. Montevideo, 2000. P. 88.

12

Uruguay: cronología histórica anotada. Ed. W. Rela. Montevideo, 1998. P. 14.

13

Rela W. Uruguay: cronología histórica anotada. Artigas, 1811–1820. Montevideo, 1998. P. 16.

14

Ibid. P. 17.

15

Галеано Э. Вскрытые вены Латинской Америки. М., 1986. С. 166.

16

Maggi С. La nueva historia de Artigas: 1811. La redota: la invasión portuguesa y el éxodo. Montevideo, 2005.

17

Street J. Artigas and the Emancipation of Uruguay. Cambridge, 1959. Р. 147–152.

18

Muños E.P. Artigas: Federalismo y soberanía. Montevideo, 1988. P. 68.

19

Street J. Op. cit. P. 174, 175. Montevideo, 1910. Vol.1. P. 238, 413, 414.

20

Miranda H., Zorrilla de San Martín J. Las instrucciones del año XIII.

21

Alberdi J. B. Obras selectas. Buenos Aires, 1920. V. 12. P. 80, 360.

22

Díaz B. El federalismo rioplatense: origen, crisis y futuro. Buenos Aires, 1976. P. 90, 237; Acevedo E. Artigas: su obra cívica. P. 75, 88; C. Grandeza y decadencia del federalismo argentino: su historia, su evolución, su valor. Buenos Aires, 1963; Perez S. Filosofía del federalismo en el Río de la Plata. Buenos Aires, 1948. P. 96, 285; Levene R. Ensayo histórico sobre la Revolución de Mayo y Mariano Moreno. Buenos Aires, 1960. P. 433; Galasso N. La Revolución de Mayo: el pueblo quiere saber de qué se trató. Buenos Aires, 1994.

23

Rela W. Op. cit. P. 162–181.

24

Галеано Э. Указ. соч. С. 165.

25

I. de. Compendio de la historia de la República Oriental del Uruguay: comprendiendo el descubrimiento, conquista y población del Río de la Plata. Montevideo, 1901. Vol.1. P. 64.

26

Lynch J. Caudillos in Spanish America, 1800–1850. Oxford, 1992. Р. 36.

27

Halperin Donghi T. Politics, Economics and Society in Argentina in the Revolutionary Period. Cambridge, 1975. P. 262–263.

28

См.: Sosa J. Op. cit. P. 234.

29

Rela W. Op. cit. Р. 73.

30

Maggi C. La nueva historia de Artigas: 1815. Guayabos: victoria sobre Buenos Aires. Montevideo, 2005. P. 18–32.

31

Frega A., Islas A. Nuevas Miradas en Torno al Artiguismo // Recopilación de ponencias e intervenciones del Simposio “La Universidad en los 150 años de la Muerte de José Artigas: Nuevas Miradas y Debates Actuales sobre el Artiguismo”. Montevideo, 2001. P. 323–340.

32

Robertson J. Р., Robertson G. P. La Argentina en la época de la Revolución. Buenos Aires, 1920.

33

См. например: Torre N. de la, Rodríguez J. C., Touron L. S. de. Artigas: tierra y revolución. Montevideo, 1967. Р. 75.

34

Maeso J. El general Artigas y su época: Apuntes documentados para la historia oriental. Montevideo, 1886. Vol.III. P. 420.

35

Torre N. de la, Rodríguez J. C., Touron L. S. de. Op. cit. Р. 46.

36

Cabral S. Artigas y la patria grande. México, 1978, P.84–105; Trias V. Reforma agraria en el Uruguay. Montevideo, 1962; Torre N. de la, Rodríguez J. C., Touron L. S. de. Artigas y su revolución agraria, 1811–1820. México, 1978; Torre N. de la, Rodríguez J. C., Touron L. S. de. Artigas: tierra y revolución. Montevideo, 1967; Torre N. de la, Rodríguez J. C., Touron L. S. de. Evolución económica de la Banda Oriental. Montevideo, 1967.

37

См. например: Галеано Э. Указ. соч.; Dutrénit A. C. El Reglamento provisorio de 1815. Montevideo, 1966; Torre N. de la, Rodríguez J. C., Touron L. S. de. Artigas: tierra y revolución. Montevideo, 1967.

38

Bernales Alvarado M., Lobosco M. Filosofía, educación y sociedad global. Montevideo, 2005. P. 73

39

Larrañaga D.A. Viaje de Montevideo a Paysandú. México, 1973. P. 87.

40

Cabral S. Artigas y la patria grande. México, 1978, P. 159.

41

Mitre B. Historia de Belgrano y de la independencia argentina. Buenos Aires, 1960. Vol.II. Р. 326.

42

Muniz Carbalho S. Coronel don Angel Muniz, un caudillo y un idealista, 1823–1892. Montevideo, 1978. Р. 12–18.

43

Reyes Abadie W. Artigas y el federalismo en el Río de la Plata: 1810–1820. Montevideo, 1975. P. 174, 195–197; Barragán D. La invasión portuguesa. Montevideo, 2005.

44

Correspondencia del general José Artigas al Cabildo de Montevideo (1814–1816). Montevideo, 1946. P. 224.

45

Галеано Э. Указ. соч., С. 166.

46

Rocha Imaz R. Artigas para todos: un ideario popular, democrático y federal. Montevideo, 1992. P. 30.

47

United States Congress. Congressional edition. Washington, 1818. P. 300.

48

Guerrillas y montoneros en la independencia. Montevideo, 1997. P. 1286–1309.

49

La carta de fecha 13 de junio de 1820 del General Fructuoso Rivera al Gobernador de Entre Ríos Francisco Ramírez // Archivo de Corrientes, Sala 2 Don Hernán Félix Gómez, Correspondencia Oficial años 1810–1921, T. 09. Folio 053 al 055// www.larepublica.com.uy/larepublica/2007/09/23/politica/276140/ultimar-al-tirano-de-nuestra-tierra. Latina: La crisis estructural de las sociedades implantadas. Paris, 2003. P. 198–205.

50

Rojas Rabiela T., Carrera Damas G.A. Historia general de América

51

Pastore C. Artigas en el Paraguay. Montevideo, 1952. P. 7.

52

Ribeiro A. Los tiempos de Artigas: El largo final. Montevideo, 1999. P. 34.

53

Галеано Э. Указ. соч. С. 166.

54

El País. Montevideo, 2007.20.07.

55

Sosnowski S., Popkin L.B. Represión, exilio y democracia: la cultura uruguaya. Montevideo, 1987. Р. 139.

56

О «черной легенде» см.: Pivel Devoto J.E. De la leyenda negra al culto artiguista // Biblioteca básica de cultura uruguaya. Montevideo, 1989. V.2. P. 57; Rocha Imaz R. Artigas para todos: un ideario popular, democrático y federal. Montevideo, 1992. P. 30; Maggi C. La nueva historia de Artigas. Vol.1–8, Montevideo, 2005; Abella G. Artigas: el resplandor desconocido. Montevideo, 1999. P. 7; Hammerly Dupuy D. Artigas and the Emancipation of Uruguay. N.Y., 1959. P. 370; Idem. San Martín y Artigas: adversarios o colaboradores? Montevideo, 1951. P. 393–418; Idem. Los descubrimientos de la investigación histórica artigasiana. Montevideo, 1961.

57

На самом деле в 1814 г. по проекту Артигаса было создано знамя «Конфедерации (Лиги) свободных народов». Основой был так называемый флаг Бельграно, хотя для различения от знамени porteños вместо голубого-белого-голубого горизонтальных полей Артигас предложил синее-белое-синее) с диагональной красной линией. Несмотря на «ужасы», которые виделись Сармьенто в красном цвете, он не был забыт, флаг Артигаса использовался как официальное знамя аргентинской провинции Энтре-Риос (в свое время входившей в «Лигу свободных народов»), а также до начала ХХ в. был морским флагом Уругвая. Флаг с красным-голубым-белым горизонтальными полями до сих пор является знаменем аргентинской провинции Мисьонес (также в свое время входившей в Лигу), а также партийным флагом «Широкого Фронта» (Frente Amplio) Уругвая – левой коалиции, лидеры которой Т. Васкес и Х. Мухика занимали президентский пост с 2005 по 2020 гг.

58

Сармьенто Д. Ф. Факундо. М., 1988. С. 32, 39; Sarmiento D. F. Facundo: civilization and barbarism. First Complete Translation. L., 2003. P. 31, 32, 81, 139.

59

Mitre B. Historia de Belgrano y de la Independencia Argentina. Buenos Aires, 1877; Idem.

60

Mitre B. Historia de Belgrano y de la independencia argentina. Buenos Aires, 1927. Vol.1. P. 256.

61

Mitre B., Vedia M. de. El manuscrito de Mitre sobre Artigas. Buenos Aires, 1937.

62

Sanguinetti J. M. Mitre y los uruguayos // La Nación. Montevideo, 2006.15.03.

63

Mitre B., Vedia M. de. Op.cit. P. 12.

64

Carlyle T. Critical and miscellaneous essays. Boston, 1855. P. 560–567.

65

María Isidoro de. Vida del Brigadier General D. José Gervasio Artigas, Fundador de la Nacionalidad oriental. Gualeguaychú, 1860.

66

См.: Demuro W.G. De historiografías y militancias. Izquierda, artiguismo y cuestión agraria en el Uruguay // Anuario de Estudios Americanos (Montevideo). 2003. № 2.

67

Devoto F., Pagano N. La historiografía académica y la historiografía militante en Argentina y Uruguay. Buenos Aires, 2007. P. 76–80.

68

La Idea. Montevideo, 1971.28.08.

69

Rial J. Social imaginary: Utopian political myths in Uruguay // Sosnowski S., Popkin L.B. Repression, exile, and democracy. P. 59–83.

70

Chávez Frías H.R. Las líneas de Chávez (Строки размышлений Чавеса). М., 2010. С. 357–358.

71

Darío R. Él. Montevideo, 1964.

72

«Отливы и приливы» в роли Артигаса как ключевой фигуры в национальной мифологии рассматриваются в работах Г. Васкеса Франко: Vásquez Franco G. La historia y los mitos. Montevideo, 1994; Idem. Francisco Berra: la historia prohibida. Montevideo, 2001.

73

Brecha. Montevideo. 2011.30.07.

74

La República. Montevideo. 2011.18.04.

75

Lynch J. Op. cit. P. 87–113 Rodríguez J. C. Artigas y su revolución agrarian 1811–1820. México, 1978; Halperín D. Politics, Economics and Society in Argentina, N. Y., 1996.

76

Lynch J. Op. cit., P. 43–50; см. также: Sala de Touron L., de la Torre N.,

77

Lynch J. Op. cit., P. 44.

78

Зомбарт В. Буржуа, М., 1924.

79

Hobsbawm E. J. Primitive Rebels: Studies in Archaic Forms of Social Movement in the 19th and 20th Centuries. N. Y., 1959; Idem. Bandits. N. Y., 1985.

80

Slatta R. W. Bandidos: the Varieties of Latin American Banditry. N.Y., 1987; Idem. Gauchos and the Vanishing Frontier. Lexington, 1992; Donato Salvatore R., Aguirre C. Crime and Punishment in Latin America: Law and Society Since Late Colonial Times. Durham, 2001; Pablo Dabove J. Nightmares of the Lettered city: Banditry and Literature in Latin America. Pittsburgh, 2007.

81

Cм. например: Vázquez Franco G. La historia y sus mitos. Montevideo, 1994; Gaudiano P. Artigas católico. Montevideo, 2002.

82

Sánchez de Crisolito E. La personalidad de José Artigas y su influencia ideológica en América. Montevideo, 2007. P. 23, 48.

83

Sena G. Historia concisa de los Estados Unidos. Philadelphia, 1812.

84

Maggi C. Artigas y el lejano norte: refutación de la historia patria. Montevideo, 1999. P. 13; Maggi C. La nueva historia de Artigas. Montevideo, 2005. Vol. 1. P. 48.

85

Artigas J.G. Correspondencia del general José Artigas al Cabildo de Montevideo, 1814–1816. Montevideo, 1946. P. 105.

86

Artigas al Gobernador de Corrientes el 3 de mayo de 1815 // Rela W. Op. cit. P. 69.

87

Cabral S. J.A. La epopeya del indio Andresito. Montevideo, 1999.

88

Trigo A. Caudillo, estado, nación: literatura, historia e ideología en el Uruguay. Montevideo, 1990. P. 147, 263.

89

Artigas J.G. Ideario de Artigas. Montevideo, 1973. P. 49.

90

Quijano C. América Latina: una nación de repúblicas. Uruguay. Asamblea General. Cámara de Representantes. Montevideo, 1989. V. III. P. 260.

91

Rodó J.E. Artigas. Montevideo, 1950, P. 10.

92

Biblioteca Artigas: Colección de clásicos uruguayos. Montevideo, 1965. P. 40.

93

Borucki A. The Slave Trade to the Río de la Plata, 1777–1812: Trans-Imperial Networks and Atlantic Warfare / Colonial Latin American Review, V. 20, № 1, 2011, P. 81.

94

González Mezquita M. L. La Paz de Utrecht y su impacto en el mundo Atlántico / Anuario de Estudios Americanos, Sevilla (España), vol. 72, № 1,Enero-Junio, 2015, P. 97–102.

95

Sala de Touron L., Torre N. de la, Rodriguez J. C. Estructura económico-social de la colonia. Montevideo, 1967, Р. 85–171.

96

Jacob W. Plan for Occupying South America with Observations on the Character and View of Its Inhabitants», 26 Oct. 1804 / Public Record Office, Chatham Papers, 30/8/345 /Winn, Op.cit, P. 101/

97

Lynch J. British Policy and Spanish America, 1783–1808 / Journal. of Latin American Studies, № 1, 1969. P. 1–21.

98

Walton W. Present State of the Spanish Colonies. V. 1, L., 1810, P. 349.

99

Gallagher J., Robinson R. The Imperialism of Free Trade / Economic. History Review., 2nd ser., № 6, 1953. P. 1–15.

100

Ferns H. S. Britain and Argentina in the Nineteenth Century. Oxford, 1960; Mathew W. M. The Imperialism of Free Trade: Peru, 1820–1870 / Economic. History Review., 2nd ser., N 21, 1968, P. 562–79; Platt D. C. M. The Imperialism of Free Trade: Some Reservations / Economic. History Review, 2nd ser., № 21, 1968, P. 296–306.

101

Hobson J. A. Imperialism: A Study. L., 1902; Ленин В. И. Империализм как высшая стадия капитализма. Изд. 5, т. 27, с. 299–426.

102

Optimizing Contemporary Application and Processes in Open Source Software / Ed. by Khosrow-Pour Mehdi. Hershey (PA) IGI Global. Р. 217.

103

Schöllgen G., Kießling F. Das Zeitalter des Imperialismus, Oldenburg Verlag, 2009, p. 52.

104

Memorandum for the Cabinet, Relative to South America, 1 May 1807 /Memoirs and Correspondence of Viscount Castlereagh, Second Marquess of Londonderry, ed. by C. W. Vane, 12 vols. L., 1848–1853, V. 7. P. 320–321.

105

Иванов Н. С. Франсиско де Миранда и британская политика по отношению к Испанской Америке // Латиноамериканский исторический альманах, № 21, 2019. С. 7–33; Он же. Освободители Латинской Америки и британское масонство в конце XVIII – начале XIX вв. //Латиноамериканский исторический альманах, № 23, 2019. С. 298–315.

106

Kossak M. El contenido burgués de las Revoluciones de independencia en América Latina / Secuencia, № 13, enero-abril, 1989. P. 144–162.

107

Bolivar, 1977. P. 285.

108

Cunning to Strangford, April 17, 1808 / Kaufmann, Op. cit, P. 55.

109

Webster. Op. cit., P. 65

110

Pratt M. L. Imperial eyes: Travel writing and transculturation. London: Routledge. 1992, Р. 152–53.

111

Franco J. A Not-So-Romantic Journey: British travelers to South America, 1818–1828. / Critical passions: Selected essays. Ed. by M. L. Pratt, K. Newman. Durham, NC: Duke University Press. 1999, P. 133, 144.

112

Darwin Ch. Journal of researches into the geology and natural history of the various countries visited by H.M.S. Beagle, under the command of Captain Fitzroy from 1832 to 1836. London: Colburn. 1840, P. 164.

113

Spencer H. The Principles of sociology. Vol. 1. N. Y.: D. Appleton. 1885. Р. 592.

114

Carta enviada por el director supremo del Río de la Plata Carlos María de Alvear al vizconde y embajador ante la Corte del Brasil lord Strangford, Buenos Aires, 25 de enero de 1815 / Pueyrredón C. A. Gestiones diplomáticas en América, 1815–1817, Academia Nacional de la Historia, v. VI, Buenos Aires, El Ateneo, 1947, pp. 449–450.

115

Kaufmann. Op. cit., P. 140.

116

Temperley H. The Latin American Policy of George Canning / American Historical Review. N. 11, 1906, P. 796.

117

Pivel Devoto J.E. El Congreso cisplatino (1821). Montevideo, 1937. P. 152, 165.

118

Antuña J. G. Un caudillo, el general Fructuoso Rivera, prócer del Uruguay. Montevideo, 1948. P. 45.

119

Arreguine V. Historia del Uruguay. Montevideo, 1892. P. 301.

120

Sosa J. M. Lavalleja Y Oribe.Montevideo, 1902. Р.87, 88.

121

Kaufmann. P. 195.

122

Manchester. British Preeminence in Brazil, P. 154.

123

Canning to Parish 19 Oct. 1825 / Webster C. Britain and the independence of Latin America 1812–1830. 2 vols. London, 1938. Vol. I. P. 121.

124

Ibid.

125

Kaufmann. P. 191.

126

Canning to Liverpool, November 27, 1825 / Stapleton E. J. Some official correspondence. Vol. I. P. 334.

127

Winn. P. 103.

128

Lord Ponsonby, H. B. M. Minister to the United Provinces of La Plata, to George Canning, Foreign Secretary, Buenos Aires, 20 Oct. 1826: P.R.O., F.O. 6/13; Ponsonby to Lord Dudley, Foreign Secretary, Buenos Aires, 20 Dec. 1827: P.R.O., F.O. 6/19; Ponsonby to Dudley, Buenos Aires, 18 Jan. 1828: P.R.O., F.O. 6/22. / Winn, Op. cit, P. 103.

129

Manchester. British Preeminence in Brazil, P. 182–184; Pratt E. J. Anglo-American Commercial and Political Rivalry on the Plata, 1820–1830 /Hispanic American Historical Review, v.11, №. 3, 1931. P. 325.

130

Canning to Ponsonby, November 27, 1826, / Webster, Britain and the Independence of Latin America, v. 1, P. 160.

131

Canning to Ponsonby, March 18, 1826 / Wellington, Despatches, v. III, P. 208.

132

Canning to Ponsonby, March 18,1826 / Wellington, Despatches, v. III, P. 202–205.

133

Kaufmann. P. 194.

134

Parish to Canning 23 June 1826 // Ferns H.S. Op. cit. P. 160.

135

Canning to Parish, June 28, 1826 / Webster, Britain and the Independence of Latin America, v. I, P. 149.

136

Canning to Gordon, January 8, 1827 / Webster, Britain and the Independence of Latin America. V. I. P. 317.

137

Kaufmann. P. 197.

138

Ibidem.

139

Alén Lascano L. C. Manuel José García, un perfecto caballero británico, / Revista Todo es Historia, Buenos Aires, N. 40, 1970.

140

Manchester. British Preeminence in Brazil, P. 154.

141

Ponsonby to Dudley and Ward, 12 Feb. 1827 // Ferns H. S. Op. cit. P. 191.

142

Mainyu E. A. 1828 Treaty of Montevideo. Montevideo, 2011.

143

Thomas Hood, H. B. M. Consul at Montevideo, to Canning, Montevideo, 22 Apr. 1824: P.R.O., F.O. 51/1./ Winn, Op. cit., P. 103.

144

John Conyngham, Foreign Office, to Hood, London, 6 Sept. 1824: P.R.O., F.O. 51/1; Ponsonby to Canning, Buenos Aires, 20 Oct. 1826: P.R.O., F.O. 51/1; Ponsonby to Dudley, Buenos Aires, 20 Dec. 1827: P.R.O., F.O. 6/19; /Winn, Op. cit., P. 103. Street J. Artigas and the Emancipation of Uruguay. Cambridge, 1959, pp. 362–363.

145

Pratt, Anglo-American Commercial and Political Rivalry on the Plata /Hispanic American Historical Review. P. 881.

146

Gordon to Canning, June 8, 1827 / K.J. Stapleton, Some Official Correspondence, v. II, P. 822

147

Wellington to Aberdeen. October 25, 1828, ibid., V. 171.

148

Graham-Yooll A. Imperial skirmishes: war and gunboat diplomacy in Latin America. L., 2002. P. 44, 45; Ferns H. S. Britain and Argentina in the nineteenth century. L., 1960. P. 165–183; Rosa J. M. Historia argentina: Unitarios y federales (1826–1841). Buenos Aires. 1841. P. 19–28.

149

Mayo San José de. Antecedentes de la Constitución de 1830. Montevideo, 1981.

150

См. Faig Garicoïts J. F. Sistema electoral y gobernabilidad en Uruguay. Montevideo, 1996; Bonino E. O. Constitución de la república oriental del Uruguay: concordada con la Constitución de 1830 y con la reforma del 28 de agosto de 1912 y anotada con leyes y decretos de carácter constitucional. Montevideo, 1931.

151

Faig Garicoïts J. F. Op. cit. P. 35, 37; El pensamiento constitucional de Latinoamérica, 1810–1830. Bogotá, 1962. P. 52–57.

152

Hood to Lord Aberdeen, Foreign Secretary, London, 24 Feb. 1830: P.R.O., F.O. 51/6. / Winn, Op. cit., P. 103.

153

Maldonado L. E. Lord Ponsonby y la independencia del Uruguay. Montevideo, 1987; Blengio Valdés M. Lord Ponsonby y la independencia de la República Oriental del Uruguay. Montevideo, 1987.

154

John Forbes, U. S. Charge d'Affaires at Buenos Aires, to Henry Clay, Secretary of State, Buenos Aires, 21 June 1826 / Diplomatic Correspondence of the United States Concerning the Independence of the Latin-American States, ed. William R. Manning, 3 vols. (New York, 1925). V. I. P. 654.

155

Lynch J. Caudillos in Spanish America, 1800–1850. Oxford, 1992. P. 87–113.

156

Lepro A. Fructuoso Rivera: hombre del pueblo, Sentido revolucionario de su vida y de su acción. Montevideo, 1945. P. 46.

157

Manacorda T. Fructuoso Rivera: el perpetuo defensor de la República oriental. Montevideo, 1946. P. 59.

158

Devoto F. La Historiografía Académica y la Historiografía Militante en Argentina y Uruguay. Montevideo, 2004. P. 71.

159

Brito del Pino J. Diario de la guerra del Brasil. Montevideo, 1956. P. 215; Lockhart W. Rivera tal cual era. Montevideo, 1996. P. 32.

160

Lorenzo С.R. Manual de Historia Constitucional Argentina. Buenos Aires, 1997. P. 51.

161

González Arzac A. La provincia oriental. Buenos Aires, 1996. P. 27.

162

Baldrich J. A. Historia de la guerra del Brasil: contribución al estudio razonado de la historia militar argentina. Buenos Aires, 1975. P. 107.

163

Palomeque А. El general Rivera y la campaña de Misiones (1828). Buenos Aires, 1914.

164

Menéndez J. O. Uruguay, un destino incierto. Montevideo, 1998. P. 194.

165

Inventario de los fondos documentales del Archivo General de la Nación // Uruguay. Archivo General de la Nación. Ministerio de Instrucción Pública y Previsión Social. Montevideo, 1965. P. 90, 91.

166

Валлерстайн И. После либерализма. М., 2003. С. 7.

167

Сармьенто Д. Ф. Факундо. М., 1988. С. 32, 39; Sarmiento D. F. Facundo: civilization and barbarism. First Complete Translation. L., 2003. P. 31, 32, 81, 139.

168

Martínez Barbos R. El último charrúa: de Salsipuedes a la actualidad. Montevideo, 1996. P. 28–35.

169

Sota, Juan Manuel de la. Historia del territorio Oriental del Uruguay //Ed. Juan Pivel Devoto. Montevideo,1965 [1841]. Vol. 1, 2.

170

Ibid. P. 14.

171

Ibid. P. 21.

172

Ibid. P. 24.

173

См., например: Bauzá F. Historia de la dominación española en el Uruguay Montevideo. 1895. Vol. 1. P. 185, 186.

174

Figueira J.H. Los primitivos habitantes del Uruguay. Montevideo, 1892. P.22–25.

175

Ibid. P. 33.

176

Ibid. P.43.

177

Ibidem.

178

Ameghino F. La antiguedad del hombre en el Plata. Buenos Aires. 1918 [1880]. Vol. 1, 2.

179

Нsola M. Cerro de las Cuentas // Figueira J.J. Contribuciоn al estudio de los aborigenes del Uruguay: «Los Charruas» de Pedro Stagnero y «Cerro de las Cuentas» por Mario Нsola. Montevideo, 1957. P. 37–40.

180

Ares Pons R. Uruguay en el siglo XIX: acceso a la modernidad. Montevideo, 1986. P. 91.

181

Trigo A. Caudillo, estado, nación: literatura, historia e ideología en el Uruguay. Gaithersburg (MI),1990. Р. 68; Maíz Suárez R. Nación y literatura en América Latina. Buenos Aires, 2007. P. 161; Ares Pons R. Uruguay: provincia o nación? Montevideo, 1961. P. 36.

182

Solva Caset E. Manuel Oribe: Contribución al estudio de su vida, 1851–1857. Montevideo, 1970; Sanford Gelston A. Manuel Oribe, Uruguayan caudillo. N. Y., 1939.

183

Fernández Parés J. J. Batalla de Carpintería, la primera con las divisas blancas y y coloradas: 19 de Setiembre de 1836: una compilación histórica. Montevideo, 1996.

184

Sala de Touron L. de la Torre N., Rodriguez J. C. Despues de Artigas. Montevideo, 1972.

185

Palmerston to Lord Auckland, London, 22 January. 1841 / Platt, Finance, Trade and Politics in British Foreign Policy, p. 85; Palmerston to the Board of Trade, London, 15 Feb. 1841: P.R.O., F.O. 96/20. / Winn, P. 105.

186

Manchester Commercial Association to Lord Aberdeen, Foreign Secretary, «Memorandum on the Affairs of the River Plate»; Manchester, 9 Jan. 1845: Proceedings of the Manchester Commercial Association, Manchester Central Reference Library; Liverpool Mexican and South American Association to Aberdeen, Liverpool, 8 Jan. 1842: P. R. O., F.O. 51/21; «Memorial of the Merchants and others, British Subjects, residing in the Territory of the Uruguay Republic», enclosed in John P. Dale, H. B. M. Acting Consul-General at Montevideo, to Aberdeen, Montevideo, 15 Apr. 1842: P.R.O., F.O. 51/20.

187

Murray J. «Memorandum on British Trade», 31 Dec. 1841: P.R.O., F.O. 97/284./Winn, 106.

188

Ibidem.; «Memorial» in Dale to Aberdeen, Montevideo, 15 April, 1842: P.R.O., F.O. 51/20.

189

MacGregor J. Report on the Spanish American Republics, Parliamentary Papers, 1847 [769], lxiv, pp. 284–302.

190

Murray J. Op.cit.

191

Sir Robert Peel, Prime Minister, to Aberdeen, London, 26 Nov. 1843: Brit. Lib., Add. MS. 43063, Aberdeen Papers, vol. xxv; Aberdeen to William Gore Ouseley, H. B. M. Special Commissioner, London, 20 Feb. 1845: P.R.O., F.O. 6/102. / Winn, 107.

192

Cady, Foreign Intervention, pp. 98–99.

193

Lord Palmerston, Foreign Secretary, Memorandum of 20 October, 1838, «Instructions for Lord Granville», H. B. M. Ambassador to France: P. R. O., F.O. 51/14. / Winn, P. 104.

194

Irazusta J., Ortiz de Rosas J. Vida política de Juan Manuel de Rosas, a través de su correspondencia. Buenos Aires, 1970. Vol.4. P. 159.

195

Marley D. Wars of the Americas: A Chronology of Armed Conflict in the Western Hemisphere. N. Y., 2008. P. 737.

196

Dumas A. Montevideo ou une nouvelle Troie. Paris, 1850.

197

Pered S. E. Garibaldi en el Uruguay. Montevideo, 1914. P. 11–16.

198

Panicello J. Garibaldi: A Man of Destiny. L., 2010. P. 53–55.

199

Fernández J., Rondina J. C. Historia Argentina: 1810–1930. Buenos Aires, 2004. P. 161.

200

Herrera L. A. de. Origenes de la guerra grande. Buenos Aires, 1941; Bethell L. The Cambridge History of Latin America.. L., 1995. Vol. III. P. 304, 305.

201

Hood to Palmerston, Montevideo, 8 Feb. 1838: P. R. O., F. O. 51/14; John Mandeville, H. B. M. Minister to Buenos Aires, to Palmerston, Buenos Aires, 17 Mar. 1841: P. R. O., F. O. 6/78; José Ellauri, Uruguayan Minister to Great Britain, to Aberdeen, London, 20 Aug. 1842: P. R. O., F. O. 51/21; Dale to Aberdeen, Montevideo, 11 Aug. 1843: P. R. O., F. O. 51/23; Robert Gore, H. B. M. Charge d'Affaires at Montevideo, to Palmerston, Montevideo, 29 Sept. and 29 Nov. 1848: P. R. O., F.O. 51/56; Cady, Foreign Intervention, pp. 94–96.

202

Palmerston to Mandeville, London, 7 July 1841: P. R. O., F.O. 6/7–9.

203

Ferns, Britain and Argentina, pp. 277–280.

204

Mclean D. War, Diplomacy and Informal Empire: Britain, France and Latin America, 1836–1852. L., 1995. P. 172–178.

205

Arteaga J. J. Breve historia contemporánea del Uruguay. Montevideo, 2000. P. 74.

206

Bethell L. The Cambridge History of Latin America. L., 1995. Vol. III. P. 662–665.

207

Núñez E. Tradiciones hispanoamericanas. Buenos Aires, 1979. P. 381–383.

208

Arteaga J.J. Breve historia contemporánea del Uruguay. Montevideo, 2000. P. 91.

209

Caetano G., Geymonat R. La Secularización Uruguaya, 1859–1919. Montevideo, 1997. P. 48–52.

210

Clayton L. A., Conniff M. L. A history of modern Latin America. L., 2004. P. 80, 81.

211

Barrán J. P. Apogeo y crisis del Uruguay pastoral y caudillesco: 1839–1875. Montevideo, 1979. P. 31–45.

212

Леонтьев М. В. Большая игра. М. – С.-Петербург, 2009.

213

Lord Russell, Foreign Secretary, to William Christie, H. B. M. Minister to Brazil, London, 8 Aug., 28 Oct. and 21 Nov. 1859: P.R.O., F.O. 13/370.

214

La diplomacia de la Defensa de Montevideo. Correspondencia de Manuel Herrera y Obés, 3 vols. Buenos Aires, 1915, P. ii – iii.

215

Lennon Hunt, H. B. M. Charge d'Affaires at Montevideo, to Palmerston, Montevideo, 13 Dec. 1851: P. R. O., F. O. 51/72.

216

Ibid. P. 75–79.

217

Andres Lamas to the Brazilian Foreign Minister, Limpo de Abreu, 12 September, 1854; 25 October, 1854.

218

Edward Thornton, H. B. M. Minister to Argentina, to William Lettsom, H. B. M. Charge1 d'Affaires at Montevideo, Buenos Aires, 22 December. 1865: P. R. O., F. O. 420/18; George Holt, Deputy Chairman, London and River Plate Bank, to T. H. Jones, Montevideo Branch Manager, London, 14 June 1866, 8 and 23 January. 1867: Archive of the Bank of London and South America, Papers of the London and River Plate Bank, Anales históricos del Uruguay, 6 vols. (Montevideo, 1933-6), ii, pp. 542–548, 652–669, 682–685.

219

См., например: Mota С. G., López A., Pérez J. M. S. Historia de Brasil: Una Interpretación. Montevideo, 2009. P. 369–370.

220

Pochet C. A. Historia de América en perspectiva latinoamericana. Montevideo, 1995. P. 108; Krauer J. C. H., Herken M. I. G. de. Gran Bretaña y la Guerra de la Triple Alianza. Montevideo, 1983. P. 52–55.

221

Krauer J. C. H., Herken M. I. G. de. Gran Bretaña y la Guerra de la Triple Alianza. Montevideo, 1983. P. 59. América: Reformismo y progreso en América (1840–1905). Montevideo, 1989. P. 484.

222

Fernández L. S., Sánchez-Barba M. H. Historia general de España y

223

Ibidem. P. 73–95.

224

Zenequelli L. Crónica de una guerra: la Triple Alianza, 1865–1870. Montevideo, 1997. P. 221–230. América. V.15. (Reformismo y progreso en en América). Madrid, 1989. P. 482–485.

225

Fernández L. S., Sánchez-Barba M. H. Historia general de España y

226

Ibid. P. 344–345.

227

Consolidación republicana en América Latina // Ed. M. R. S. Soler. Buenos Aires, 1999. P. 144–149.

228

Floro Costa, A. Nirvana. Montevideo, 1899. P. 151.

229

Alexander Mackinnon, Uruguayan Loan Commissioner to Duncan Stewart, Uruguayan Finance Minister, London, 8 Mar. 1872: M. H. N., C.MSS., vol. cccxxv, «Archivo de Tomas Villalba».

230

López-Alves F. La formación del estado y la democracia en América Latina 1830–1910. Montevideo, 2003. P. 128.

231

Lamas M. D., Lamas D. E., Piotti D. Historia de la industria en el Uruguay, 1730–1980. Montevideo, 1981. P. 91–99.

232

British Investment in Uruguay, 1863–1893 / Winn. Uruguay and British Economic Expansion, Р. 14–24.

233

Mulhall M. G. History of Prices Since the Year 1850. L., 1885, Р. 91–95; Economist, 9.12.1882.

234

Ibidem.

235

Pena C. M. de. Perspectivas económicas del Uruguay en 1882. Montevideo, 1965, Р. 27–28; South American Journal (London), 3.07.1884, 14.08.1884.

236

Connolly M. B., Melo J. de. The Effects of Protectionism on a Small Country: The Case of Uruguay. Montevideo, 1994. P. 16, 94–97.

237

Barrán J. P., Nahum B. Historia rural del Uruguay moderno: 1851–1885. Montevideo, 1967. Vol. 2. P. 222.

238

Ibidem.

239

Castellanos A.R. Timoteo Aparicio: el ocaso de las lanzas. Montevideo, 1977. P. 44.

240

Abadie W. R., Romero A. V., Racciati R. T. Crónica general del Uruguay: El Uruguay del siglo XIX. Montevideo, 1981. P. 142.

241

Menéndez J. O. Uruguay, un destino incierto. Montevideo, 1998. P. 203.

242

The Cambridge History of Latin America // Ed. by Leslie Bethell. London, 1986. Vol. 5. P. 457, 458.

243

Hudson R. A., Meditz S. W. Uruguay: a country study. Washington, 1992. P. 88–90.

244

Schurmann Pacheco M., Coolighan Sanguinetti M. L. Historia del Uruguay: Época estatal o republicana. Montevideo, 1996. Vol. 1. P. 198.

245

Ramírez G. A. La Revolución del Quebracho y la conciliación: de Ellauri a Tajes, 1873–1886. Montevideo, 1989. P. 10–21.

246

Methol Ferré A. El Uruguay como problema. Montevideo, 1967. P. 37.

247

Ares Pons R. Uruguay: Provincia o nación? Buenos Aires, 1967. P. 36–41.

248

См.: Barrán J. P. Historia de la sensibilidad en el Uruguay. La cultura “barbara” (1800–1860). Montevideo, 1991. Vol. 2. P. 18, 19. América: Reformismo y progreso en América (1840–1905). Montevideo, 1989. P. 20–24; Menéndez J. O. Uruguay, un destino incierto. Montevideo, 1998. P. 117.

249

Fernández L. S., Sánchez-Barba M. H. Historia general de España y Abadie W. R., Romero A. V., Racciati R. T. Crónica general del Uruguay:

250

Nahum B. Breve historia ilustrada del Uruguay independiente. Montevideo, 2005. P. 46.

251

Williman J. C. Santos, la consolidación del Estado. Montevideo, 1979.

252

Menéndez J. O. Uruguay, un destino incierto. Montevideo, 1998. P. 150–151.

253

Álvarez García M. Líderes políticos del siglo XX en América Latina. Santiago (Chile). 2007. P. 39.

254

Batallas que hicieron historia. Montevideo, 2005. P. 90, 91; Menéndez J. O. Uruguay, un destino incierto. Montevideo, 1998. P. 85, 86.

255

Arteaga J. J. Breve historia contemporánea del Uruguay. Montevideo, 2000. P. 109.

256

Menéndez J. O. Uruguay, un destino incierto. Montevideo, 1998. P. 94–97; El Uruguay del siglo XIX. Montevideo, 1981. P. 152.

257

Vives E. M. El Uruguay de la modernización: 1876–1904. Montevideo, 1987. P. 68, 69.

258

Winn. Uruguay and British Economic Expansion, Р. 75–150, 186–202, 228–87.

259

Nahum B. Estadísticas históricas del Uruguay, 1900–1950: Economía. Comercio exterior. Inversiones extranjeras. Deuda pública. Balanza de pagos. Producto bruto interno. Tierras. Costo de vida, salarios e inflación. Montevideo, 2007. P. 12–15.

260

Ibidem.

261

Arteaga J. J. Breve historia contemporánea del Uruguay. Montevideo, 2000. P. 117.

262

Faig Garicoïts J. F. Sistema electoral y gobernabilidad en Uruguay. Montevideo, 1996. P. 27; Abadie W. R. Aparicio Saravia y el proceso político-social del Uruguay. Montevideo, 1963. P. 22, 23.

263

Dutrénit S., Castro A. B., Ita G. R. de. Uruguay: una historia breve. Montevideo, 1994. P. 242.

264

Vanger M. I. José Batllé y Ordóñez of Uruguay: the creator of his times, 1902–1907. L., 1963. P. 143–168.

265

Bralich J. Una historia de la educación en el Uruguay: del padre Astete a las computadoras. Montevideo, 1996. P. 87–94.

266

Caetano G., Geymonat R. La Secularización Uruguaya, 1859–1919. Montevideo, 1997. P. 65, 66.

267

Ibid. P. 71–73.

268

Alexander R. J. A History of Organized Labor In Uruguay and Paraguay. Westport (Washington). 2005. P. 9–14.

269

Ibid. P. 13.

270

Nahum B. Estadísticas históricas del Uruguay: 1900–1950. Montevideo, 2007. P. 9–11

271

Feis H. Europe: The World's Banker, 1870–1914. N.Y., 1961, Р. 23.

272

Bértola L. Ensayos de historia económica: Uruguay y la región en la economía mundial, 1870–1990. Montevideo, 2000. P. 151–159.

273

Sundararajan V., Baliño T. J. T. Banking Crises: Cases and Issues. Montevideo, 1991. P. 290.

274

Валлерстайн И. Конец знакомого мира: Социология XXI века. М., 2003. С. 45.

275

Pendle G. Uruguay. South America’s First Welfare State. Oxford, 1952.

276

Firzgibbon R. H. Freedom and Reform in Latin America. New Brunswick, 1954, p.42.

277

Panizza F. Uruguay: Batllismo y despues. Montevideo, 1990; Conci G., Guidici G., Guidici C. Batlle y el batllismo. Montevideo, 1957; Finch H. Political Economy of Uruguay: 1870–1970. Basingstoke, 1981.

278

Burel H. Los inmortales: el encuentro Batlle – Saravia. Montevideo, 2003. P. 37.

279

Williams E.J. Secularización, integración, racionalización: algunas perspectivas del pensamiento latinoamericano. Wash., 1975. P.13.

280

Ibid. P. 13–20.

281

The Peace Movement: The Federation of the World. N.Y., 1910. P.14.

282

См., например: Johnson J. Political Change in Latin America: The Emergence of the Middle Sectors. Stanford, 1958. P. 45.

283

Rama G. El Ascenso de las Clases Medias. Enciclopedia Urugvaya. Montevideo, 1969. Vol. 36.

284

Ibidem.

285

Barran J., Nahum B. Historia Rural de Uruguay Moderno. Montevideo, 1976. Vol. 6. P. 429.

286

Ponce de León N. B., Gomensoro J. Bolsa de Valores. Montevideo, 1867–2000. Montevideo, 2000. P. 126.

287

El Dia, Montevideo. 1914.4.12.

288

Vanger M. José Batlle y Ordóñez, 1915–1917: “Humanizando el capitalismo”. Uruguay y el Colegiado. Montevideo, 2009.

289

Alexander R.J., Parker E.M. A History of Organized Labor in Uruguay and Paraguay. Westport, London, 2005. P. 20.

290

Pintos F.R. Batlle y el proceso histórico del Uruguay. Montevideo, 1938. P. 85.

291

Salazar Mora J.M. Crisis liberal y estado reformista: análisis político-electoral (1914–1949). San José, 2003. P. 241.

292

Pelúas D. José Batlle y Ordóñez: el hombre. Montevideo, 2001. P. 255.

293

José Batlle y Ordóñez: documentos para el estudio de su vida y de su obra. Montevideo, 1988. P. 32–35.

294

Lago J. José Batlle y Ordóñez: ensayos sobre el período crítico de la República Oriental, 1903–1916. Montevideo, 1982. P. 70–72.

295

Batlle y Ordóñez, el reformador. Montevideo, 1942. P. 227–230.

296

Цит. по: Hanson S. G. Utopia in Uruguay: Chapters in the Economic History of Uruguay. N.Y., 1982. P. 15–22.

297

Vanger M. The Model Country: José Batlle y Ordoñez of Uruguay, 1907–1915. Lebanon (N. H.), 1980. P. 76.

298

García A. Reforma agraria y dominación social en América Latina. Buenos Aires, 1973. P. 45–47.

299

Frugoni E. El libro de los Elogios. Montevideo, 1953.

300

Gilio M. E. Pepe Mujica: De tupamaro a Presedente. – Buenos Aires: Le Monde Diplomatique, 2005. – P. 42.

301

Sinha T. Pension Reform in Latin America and Its Lessons for International Policymakers. México, 2000. P. 39.

302

U. S. Tariff Commission. Economic Controls and Commercial Policy in Uruguay. Wash., 1945. P. 11.

303

Report on the Financial and Economic Conditions in Uruguay. September, 1927. Department of Overseas Trade. L., 1927. P. 12.

304

Pintos F. R. História del Uruguay (1851–1938).Montevideo, 1946, p.147.

305

Пинтос Ф. Р. Батлье и процесс исторического развития Уругвая. М., 1962, с. 125.

306

Ibid. P. 13.

307

Pendle G. Uruguay. South America’s First Welfare State. Oxford, 1952. P. 5–6.

308

Nahum B. Uruguay – Inglaterra: sus relaciones financieras hasta mediados del siglo XX. Montevideo, 2003. P. 55.

309

Ibidem.

310

Ibid., p. 10.

311

Ibid., p. 11.

312

Ibid., p.15.

313

Robertson W. S. History of Latin-American Nations. N. Y., L., 1932, p. 346; Report on the Financial and Economic Conditions in Uruguay. September, 1927. Department of Overseas Trade. L., 1927, p. 6.

314

Ibid., p. 7.

315

Ibid., p. 337–339.

316

Report on the Financial and Economic Conditions in Uruguay, p. 20.

317

Ibid., p. 24.

318

Ibid.,p. 22.

319

Hyam R. Britain’s Imperial Century, 1815–1914. A Study of Empire and Expansion. Cambridge, 2002. P. 292–294.

320

Patel K. K. The New Deal: A Global History. Princeton, 2016. P. 318.

321

Finch H. Political Economy of Uruguay: 1870–1970. Basingstoke, 1981. P. 201–215.

322

Pintos F. R. Op.cit., p. 108–109.

323

Winn. 126.

324

Lindahl G. G. Uruguay’s New Path: A Study in Politics During the First Colegiado, 1919–1933. Berlin, 1962. P. 46.

325

Azua C. El Impulso y su Freno. Montevideo, 1964.

326

Abadie W. R., Romero A. V. Crónica general del Uruguay. Montevideo, 2000. Vol. 6. P. 558.

327

El Día. Montevideo, 25.03.1912.

328

Галеано Э. Вскрытые вены Латинской Америки. М., 1986. С. 391.

329

Pível Devoto J. E. Historia de la República Oriental del Uruguay. Montevideo, 1956, p. 486–487.

330

Acevedo E. Anales históricos del Uruguay.Tomo VI, Montevideo, 1936, p. 13–18.

331

«Риверистская партия Колорадо», названная в честь первого президента страны генерала Фруктуосо Риверы, представляла собой правое крыло «колорадистов», которое сформировалось организационно после выдвижения президентом Батлье проекта конституционной реформы в 1913 г.

332

Центристское крыло Колорадо во главе с Фелисиано Вьерой (президент страны в 1915–1919 гг.), которое оформилось в самостоятельную «Радикальную партию Колорадо» во второй половине 1919 г.

333

International Working Class Movement. Problems of History and Theory. V. 5, Moscow, 1985, p. 549.

334

См. Pintos F. R. Historia del movimiento obrero del Uruguay. Montevideo, 1960, p. 187.

335

Ibid., p. 179.

336

Bajo la bandera de C. S. L. A. Resolución y documentos varios del Congreso Constituente de la Confederación Sindical Latinoamericana efectuado en Montevideo en Mayo de 1929. Montevideo, 1929.

337

Los obreros agrícolas y los Sindicatos Revolucionarios.Confederación Sindical Latinoamericana. Montevideo, 1931, p. 3.

338

Коминтерн и Латинская Америка. Сборник документов. М., 1998. С. 122.

339

El movimiento revolucionario latinoamericano. Versiones de la Primera Conferencia comunista larinoamericana. Junio de 1929. Buenos Aires, 1929.

340

Цит. по: Hanson S. G. Op.cit., p.22.

341

Report on the Financial and Economic Conditions in Uruguay. September, 1927. Department of Overseas Trade. L., 1927. P. 8

342

U. S. Tariff Commission. Economic Controls and Commercial Policy in Uruguay. USGPO, 1945, p. 33.

343

Ibid, p. 31.

344

International Working Class Movement.Problems of History and Theory. V. 5. Moscow, 1979. p. 547.

345

Acevedo E. Op.cit., p.456.

346

Benvenuto L. C. Breve historia del Uruguay. Buenos Aires,1967,p. 102.

347

Metol Ferré A. La crisis del Uruguay y el Imperio Británico. Buenos Aires,1959, p. 123.

348

Benvenuto L. C. Op.cit.,p.102.

349

Lewis P. H. Authoritarian Regimes in Latin America: Dictators, Despots, and Tyrants, Lanham, 2000.

350

Savarino F. Italia y América Latina: Política, diplomacia y geopolítica, 1920–1950 / Enfoque Social, № 2, 2007, P. 30.

351

Real de Azúa C. El impulso y su freno. Montevideo, 1964, pp. 23, 30–31.

352

El Ideal, 10.1.1930.

353

El Ideal, 23.2.1932

354

International Working Class Movement.Problems of History and Theory. V.5, p. 561–562.

355

Benvenuto L. C. Op.cit., p. 102.

356

«Il corriere diplomatica e consolare». № 1, 1938.

357

Carusi P. El Fascismo En Uruguay. Un Testimonio De Luigi Federzoni / Historia Actual Online, № 38 (3), 2015. P. 179.

358

Ibid., P. 180–187.

359

Ibidem.

360

Rodríguez V. D. El telegrama de Hitler al presidente uruguayo / El País, 29.09. 2017

361

Pintos F. R. Historia del movimiento obrero del Uruguay. p.261.

362

International Working Class Movement.Problems of History and Theory. V. 5, Moscow, 1979. P. 562–563.

363

Benvenuto L. C. Op. cit., p. 103.

364

U. S. Tariff Commission. Economic Controls and Commercial Policy in Uruguay. USGPO, 1945, p. 32.

365

Pendle G. Op. cit., p. 25.

366

Dzieje Ameriki Lacinskiej. T. 3. Warszawa, 1983, p. 90.

367

Uruguay. South America’s First Welfare State. George Pendle. Oxford, 1952. P. 5–6.

368

См.: Pendle G. Uruguay. South America’s First Welfare State. Oxford, 1952.

369

Pivel Devoto J. E. Historia de la Republica Oriental del Uruguay. Montevideo, 1956. Р. 186–195.

370

Finch M. H. J. A Political Economy of Uruguay since 1870. L., 1981. Р. 256–268.

371

Ibidem.

372

Bates P. Government and Politics of Uruguay. N.Y., 1984. P. 203–207.

373

Finch M. H. J. Op.cit. P. 270–272.

374

Buzetti J. Historia económica y financiera del Uruguay. Montevideo, 1969. Р. 155–160.

375

D’elía G. El Uruguay Neobatllista. 1946–1958. Temas del Siglo XX, EBO, Montevideo, 1982. Р. 29–33.

376

Pendle G. Uruguay. L., 1985. Р. 303.

377

McSherry S., Sardar S. The Economic and Political Structure of Uruguay: 1945–1973/ «Economics». 1999.20.10.

378

Alonso Eloy R., Demassi C. Uruguay, 1958–1968. Montevideo, 1974. P. 12–16.

379

Benvenuto L. C. La evoluvión económica. De los orígenes a la modernización / Enciclopedia Uruguaya. Montevideo, 1968. p. 105.

380

McSherry S., Sardar S. Op. cit.

381

Finch M. H. J. Op. cit. Р. 286.

382

Real de Azua C. El impulso y su freno. Montevideo, 1964. Р. 125–132.

383

Finch M. H. J. Op. cit., pp. 287–290.

384

Buzetti J. Op. cit., pp. 173–180.

385

Ibid. P. 212–215.

386

Gonzales L. Political Structures and Democracy in Uruguay. Notre Dame, 1991. Р. 45–48.

387

Faraone R. El Uruguay en que vivimos. 1900–1965. Montevideo, 1965. Р. 235.

388

Ibid. P. 266.

389

Traversoni A. Historia del Uruguay y de América. Montevideo, 1965, pp. 168–172.

390

McSherry S., Sardar S. Op.cit.

391

Kraft B. H. Theodore Roosevelt: Champion of the American Spirit. N. Y., 2003. P. 132–134.

392

Ebel R. H., Taras R. C., Cochrane J. D. Political Culture and Foreign Policy in Latin America: Case Studies from the Circum-Carribean. Albany, 1991. P. 203–204.

393

Lipset S. M. Political Man: the social bases of politics. Garden City (N.Y.), 1959; Rostow W. W. Politics and the Stages of Growth. Cambridge, 1971; Organski A. F. K. The Stages of Political Development. Bloomington, 1965; Apter D. The Politics of Modernization. Chicago, 1965.

394

Frank A. G. Latin America: Underdevelopment or Revolution. N. Y., 1969; La democracia en América Latina: modelos y ciclos // Ed. by Roderic Al Camp. México, 1978; Valenzuela Ríos J. A. Derecho Económico y Sociedad en México Hacia la Modernización. México, 1990.

395

Aitken J. Nixon: A Life. N. Y., 2015. P. 296–297.

396

García Ferreira R. Esa «lucecita que se enciende para América»: Fidel Castro en Uruguay, mayo de 1959 / Revista de la Red de Intercátedras de Historia de América Latina Contemporánea. Córdoba, № 7, Diciembre 2017 – Mayo 2018. P. 54–66; Fidel, el Hombre de la Revolución Latino-americana / Jornada, 13.05.1959.

397

Aparicio F., García R., Terra M. Espionaje y política. Guerra Fría, intelligencia policial y anticomunismo en el Sur de América Latina, 1947–1961. Montevideo, 2013. P. 189.

398

Hess M. L. Doorways to Development: Foreign Direct Investment Policies in Developing Countries. Ann Arbor, 2008. P. 207.

399

Hess M. L. Doorways to Development.. P. 208, 209.

400

Argote-Freyre F. Fulgencio Batista: The Making of a Dictator. New Brunswick (NJ), 2006. Vol. 1. P. 255; Foreign Relations of the United States. 1958–1960, Vol. VI. Cuba // Ed. by John P. Glennon, Ronald D. Landa. Wash., 1991.

401

Lucas S. Freedom’s War: The US Crusade Against the Soviet Union, 1945–1956. Manchester (UK), 1999. P. 279.

402

Ambrose S.E. Eisenhower: Soldier and President. N.Y., 2014. P. 84.

403

Hunt M. H. Ideology and U.S. Foreign Policy. New Haven (Konn.), 2009; Latham M. E. Modernization as Ideology: American Social Science and «Nation Building» in the Kennedy Era. Chapel Hill (NC), 2000.

404

Stepan. 2015. P. 126.

405

Gambone M.D. Eisenhower, Somoza, and the Cold War in Nicaragua, 1953–1961. Westport, 1997. P. 221.

406

El pueblo uruguayo denuncia ante el mundo / Movimiento Latinoamericano, Montevideo. № 26, 1960.

407

Aparicio. Op. cit. P. 185.

408

Eisenhower D. D. The White House Years: Waging Peace. Garden City, 1965. P. 514.

409

Ibid., P. 516.

410

Foreign Relations of the United States. National Security Policy // Ed. D. W. Mabon, D. S. Patterson. Wash., 1988. Vol. 8. P. 281.

411

Huntington S. P. The Soldier and the State: The Theory and Politics of Civil – Military Relations. Cambridge: Harvard University Press, 1957; Nordlinger E. A. Soldiers in Politics: Military Coups and Governments. Englewood Cliffs, (N. J.): Pearson College Div, 1977.

412

Rostow W. W. Politics and the Stages of Growth. Cambridge, 1971; Rostow W. W. Guerilla Warfare in the Underdeveloped Areas // Department of State Bulletin. 1961.7.08. P. 234–247.

413

Latham M. Modernization as Ideology: American Social Science and ‘Nation Building’ in the Kennedy Era. Chapel Hill, 2000.

414

President John F. Kennedy: On the Alliance for Progress, 1961 / Modern History Sourcebook.

415

Levinson J. I., Onis J. de. The Alliance that Lost Its Way: A Critical Report on the Alliance for Progress. Chicago, 1970. P. 326–327.

416

Langguth A. J. Hidden Terrors. The Truth About U. S. Police Operations in Latin America. N. Y., 1978. P. 65–66.

417

Taffet J. Foreign Aid as Foreign Policy: The Alliance for Progress in Latin America. Routledge, 2007, P. 185–188.

418

Levinson J. I., Onis J. de. The Alliance that Lost Its Way: A Critical Report on the Alliance for Progress. Chicago, 1970. P. 66.

419

Foreign relations of the United States. Vol. 8. P. 282.

420

Foreign relations of the United States. 1961–1963: Soviet Union // Ed. J. M. Joyce, D. S. Patterson. Wash., 1998. Vol. 5. P. 20, 21.

421

Arraras A. Collective Memory and Participation in Democracy: The case of the Tupamaros. Princeton, 1998. Р. 10.

422

Arras A. Op. cit. Р. 13–20.

423

Langgut. Op.cit. P. 331.

424

Pernas W. Comandante Facundo. El revolucionario Pepe Mujica, Montevideo, 2013, P. 476; Aldrighi C. Memorias de insurgencia. Historias de vida y militancia en el MLN-Tupamaros. 1965–1975, Montevideo, 2009, P. 23–41.

425

New York Times, 14.04.1970.

426

«Raul Sendic Antonaccio vs. Uruguay». Communication №. R.14/63 (28 November 1979), U. N. Doc. Supp. №. 40 (A/37/40) at 114. Wash., 1982.

427

Kaufman E. Uruguay in Transition. New Brunswick, 1979. Р. 11–15.

428

Díaz R. P. Historia económica de Uruguay. Montevideo: Taurus, 2003. P. 373–381.

429

Morrison M. Uruguay. N. Y., 1992. Р. 48–49.

430

Finch M. H. J. Uruguay. Oxford, 1989. Р. 191.

431

McSherry S., Sardar S. Op. cit.

432

Taylor P. B. Government and Politics of Uruguay. N. Y.: N. Y., 1984. P. 188–191.

433

Ibidem.

434

Nixon: «Brazil Helped Rig The Uruguayan Elections», 1971 / National Security Archive Electronic Briefing Book №. 71. https://nsarchive2.gwu. edu/NSAEBB/NSAEBB71/.

435

Ibidem.

436

Medici Visit: Important but Why? / Washington Post, 13.12.1971.

437

Conversation 16:36/Nixon White House Tapes/NPMP and Memcon for the President’s File from Henry Kissinger, 20.12.1971.

438

Political Economy of Poverty, Equity, and Growth: Costa Rica and Uruguay. / Ed. by Bensigon A., Rottenberg S.. N. Y., 1993. Р. 35–40.

439

Felde A. Z. Proceso historico del Uruguay. L., 1987. P. 145–148.

440

Ibid. Р. 41–43.

441

Gillespie C,G. Negotiating Democracy: Politicians and Generals in Uruguay. Cambridge, 1991. P. 33–40.

442

Corrupción en Uruguay: opiniones sin censura. Montevideo: Sudamericana, 1993. P. 183.

443

Gillespie C. G. Negotiating Democracy: Politicians and Generals in Uruguay. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. P. 33–40.

444

Frega A. Historia del Uruguay en el siglo XX: (1890–2005). Montevideo: Ediciones de la Banda Oriental, 2007. P. 188.

445

El presente de la dictadura: estudios y reflexiones a 30 años del golpe de Estado en Uruguay. //Ed. Marchesi A., V. Markarian et al. Montevideo: Ediciones Trilce, 2004. P. 76.

446

Gillespie. Op. cit. Р. 42–48.

447

Davis W. C. Warnings from the Far South: Democracy vs. Dictatorship in Uruguay, Argentina and Chile. Berkley, 1995. P. 55–59.

448

Rico A. Quince días que estremecieron al Uruguay: golpe de estado y huelga general: 27 de julio-11 de julio de 1973. Montevideo: Editorial Fin de Siglo, 2005. P. 195.

449

Davis W. C. Warnings from the Far South: Democracy vs. Dictatorship in Uruguay, Argentina and Chile. Berkley: Praeger, 1995. Р. 62.

450

Gillespie C. G. Op. cit. Р. 69–72.

451

Comblin J. Doctrina de seguridad nacional. T. 2., San José (Costa Rica): Editorial Nueva Década, 1989. P. 59–60.

452

McClintock M. Instruments of Statecraft, US Guerrilla Warfare, Counterinsurgency and Counterterrorism, 1940–1990. N.Y., 1992, P.223.

453

Bihar A. M. Uruguay’s Attempt at Intelligence Oversight / International Journal of Intelligence and Counterintelligence. V. 33, № 2, 2019.

454

En Montevideo Se Vivió Ayer El Día Más Sangriento De Nuestra Historia /http://www.pasadoreciente.com/hechos/1972/7 ACCIONES TERRORISTAS 14 DE ABRIL/nuevas/7E 15 Abr 72 p 3 r.jpg.

455

Memorias de la violencia en Uruguay y Argentina: golpes, dictaduras, exilios (1973–2006)// Ed. E. R. Tristán. Montevideo: Ed. Colihue, 2007. P. 113–127.

456

McSherry J. P. Death Squads As Parallel Forces: Uruguay, Operation Condor, And The United States / Journal of Third World Studies, Vol. 24, № 1, 2007. P. 13–52.

457

Caetano G., Pedro Rilla J. Breve historia de la dictadura, 1973–1985. Montevideo, 1988. Р. 15.

458

«Luis Alberto Estradet Cabreira vs. Uruguay». Communication № 105/1981 (3 August 1981), U.N. Doc. Supp. № 40 (A/38/40) at 209. Washington, 1983.

459

Caetano G., Pedro Rilla J. Breve historia de la dictadura, 1973–1985. Montevideo: Ediciones de la Banda Oriental, 1988. Р. 23–27.

460

Gillespie C. G. Op.cit. Р. 80–82.

461

Weinstein M. Uruguay: The Politics of Failure and Uruguay: Democracy at the Crossroads. N. Y., 1985. Р. 34–37.

462

Crozier M., Huntington S., Watanuki J. The Crisis of Democracy. Report on the Governability of the Democracies to the Trilateral Commission. N. Y., 1975.

463

Huntington S. P. Democracy’s Third Wave / Journal of Democracy Vol. 2. № 2 Spring 1991, P. 24.

464

«Project Democracy»: Reagan tries to export the US way of governing / https://www. cia. gov/library/readingroom/docs/CIA-RDP90- 00806R000200920007-1.pdf

465

Democratization Trends in Latin America / https://www. cia. gov/ library/readingroom/docs/CIA-RDP85M00363R001403210023-0.pdf.

466

Schenoni L. L., Mainwaring S. US hegemony and regime change in Latin America / «Democratization», Vol. 26, № 2, 2019.

467

Huntington. The Third Wave. P. 98.

468

Gillespie C. G. Op. cit. Р. 138–144.

469

Bruschera O. Las décadas infames, 1967–1985. Montevideo, 1993, Р. 203–215.

470

Davis W. C. Op. cit. Р. 132–137.

471

Op. cit. Р. 146–154.

472

Ibidem.

473

«To Find the Truth Is to Overcome the Past» // Amnesty International News Service, 1996.20.5.

474

El Dia. 1996.23.05.

475

Human Rights Report: Uruguay // Uruguay Country Report on Human Rights Practices for 1996. Released by the Bureau of Democracy, Human Rights, and Labor, U. S. Department of State. Washington, 1997. Р. 6.

476

Ibid. Р. 3.

477

Ibid. Р. 12.

478

José Mujica recuerda sus años en prisión: “Nos tocó pelear con la locura” / El Periódico, Montevideo, 19.09.2018.

479

Ibidem.

480

Ibidem.

481

Jose Mujica: The world’s ‘poorest’ president / BBC Mundo, Montevideo, 15.11.2012.

482

Mujica: «Politics Is A Creative Passion» / https://www. sciencespo. fr/ international/fr/node/7002/description-textuelle/https_www. youtube. com/embed/mFVS3e00qV0.html

483

Human Happiness And The Environment – Address By Uruguayan President Jose Mujica At Rio+20 Earth Summit, January 15, 2013 / https://therightsofnature. org/human-happiness-and-the-environment-address-by-uruguayan-president-jose-mujica-at-rio20-earth-summit/

484

Mujica pide disculpas a la presidenta de Argentina por sus recientes insultos / El País, 11.04.2013.

485

GDP of Uruguay in 2015 / https://countryeconomy.com/gdp/ uruguay?year=2015.

486

Uruguay 2018. U. S. Department of Commerce. International Trade Administration. N. Y., 2018. P. 5–6.

487

Uruguay Literacy Rate 1975–2020 / https://www.macrotrends.net/ countries/URY/uruguay/literacy-rate#:~:text=Uruguay%20literacy%20 rate%20for%202015,a%200.09%25 %20increase %20from%202014.

488

Uruguay Crime Rate & Statistics 1990–2020 / https://www. macrotrends. net/countries/URY/uruguay/crime-rate-statistics#:~:text=Uruguay %20crime%20rate%20%26%20statistics%20for%202016%20was%207. 80%2C%20a%208.24,a%208.97%25%20increase%20from%202014.

489

10 frases que definen a José Mujica (y a su gobierno) / https://www. bbc. com/mundo/noticias/2015/02/150227_uruguay_mujica_10_frases_irm

490

José «Pepe» Mujica. Medellin, 2015. P. 30.

491

Uruguay Livestock and Products Annual Uruguay Annual Livestock 2019. USDA Foreign Agricultural Service. N. Y., 2019. P. 2.

492

Uruguayans turn tough on crime to tackle growing violence / https:// apnews.com/article/11d932d176604ce391bcd107a739c9fb.

493

Todo sobre la renuncia de Sendic /El Observador, 12.11.2017.

494

Vázquez: Uruguay must move quickly on oil and gas regulation / https:// www.bnamericas.com/en/news/vazquez-uruguay-must-move-quickly-on-oil-and-gas-regulation.

495

Uruguay is the driving force for a free trade agreement / https://www. bundesregierung. de/bregen/service/uruguay-is-the-driving-force-for-a-free-trade-agreement-398692

496

Статистика коронавируса в Уругвае / https://covid19-2020.info/ uruguay

497

Coronavirus: La lección de Pepe Mujica / Domingo, 29.03.2020.

498

Uruguay: Export, Import and Trade Partners /https://oec. world/en/ profile/country/ury.

499

Methol Ferré. Op. cit. P. 11.

500

Acuña Figueroa F. de. Diario histórico del sitio de Montevideo. Montevideo, 1844; Larrañaga D. A. Diario del Viaje de Montevideo a Paysandu. Montevideo, 1817; Sota J. M. de la. Historia del territorio Oriental del Uruguay. V. 12. Montevideo, 1841.; Maria I. de. El Amigo del País. Montevideo, 1842; Idem. Cartas histórico-geográficas de la República Oriental del Uruguay. Montevideo, 1844; Idem. Vida del Brigadier General D. José Jervacio Artigas, fundador de la nacionalidad oriental. Gualeguaychú, 1860.

501

Acuña de Figueroa F. Diario histórico del sitio de Montevideo en los años 1812-13-14. Montevideo, 1844.

502

Acuña Figueroa F. de. La Malambrunada. Montevideo, 1837.

503

Revista histórica. V. 16. Montevideo, 1948. P. 524.

504

Maria Isidoro de.compendio de la historia de la República Oriental del Uruguay Montevideo, 1864–1902.

505

Maria Isidoro de. Rasgos biográficos de hombres notables de la república oriental del Uruguay. Montevideo. 1879–1886; Idem. Anales de la Defensa de Montevideo. Montevideo, 1883–1887; Idem. Montevideo antiguo: tradiciones y recuerdos. Montevideo, 1887–1895; Idem. Páginas históricas de la República Oriental del Uruguay. Montevideo, 1892.

506

Maria Isidoro de. Rasgos biográficos de hombres notables de la República Oriental del Uruguay. Montevideo, 1939. T. 1. P. 5.

507

Ibid. P. 8.

508

Maria Isidoro de. Vida del Brigadier General D. José Jervacio Artigas: fundador de la nacionalidad oriental. Gualeguaychú, 1860.

509

Larrañaga D. A. Diario De Viaje De Montevideo A Paysandu. Montevideo, 1817.

510

Larrañaga D. A. Fábulas americanas. Montevideo, 1826.

511

Lamas A. Apuntes históricos sobre las agresiones del dictador argentino D. Juan Manuel Rosas contra la Independencia de la República Oriental del Uruguay 1828 á 1838. Montevideo, 1849.

512

Lamas A. Colección de memorias y documentos para la historia y la jeografía de los pueblos del Río de la Plata. Montevideo, 1849.

513

Lamas A. Manifiesto «Andres Lamas a sus compatriotas». Río de Janeiro, 1855. P. 8.

514

Lamas A. A política do Brasil no Río da Prata. Río de Janeiro, 1859.

515

Lamas A. La Revolución de mayo de 1810. Montevideo, 1872.

516

Lamas A. Biblioteca de Río de la Plata. Colección de obras, documentos y noticias inéditas o poco conocidas para servir a la historia del Río de la Plata. T. 1–4. Buenos Aires, 1873.

517

Lamas A. El Canal De Los Andes: Capítulo De Don Bernardino Rivadavia Y Su Tiempo. Buenos Aires, 1882; Idem. El génesis de la revolución e independencia de la América Española. Buenos Aires, 1891.

518

Rodó J. E. Obras Completas. Madrid, 1967. P 839–855.

519

Costa A. F. Rasgos biográficos del doctor Juan Carlos Gómez. Montevideo, 1905. P. 9–10.

520

Ibid. P. 12.

521

Seton-Watson H. Nations and States. Boulder, Colorado. 1977.

522

Ibid., р. 6–7.

523

Валлерстайн Э. После либерализма. М., 2003. С. 42.

524

Caetano G., Achugar H. et al. Identidad uruguaya: mito. crisis o afirmación? Montevideo, 1992. P. 81.

525

F. Bauzá. Historia de la dominación española en el Uruguay. T. 1–2. Montevideo, 1880–1882.

526

Picón Salas, Mariano. Dependencia e independencia en la historia hispanoamericana (Antología). Caracas, 1977, р. 159.

527

Berro, Bernardo Prudencio. Escritos selectos. Colección de clásicos uruguayos. Biblioteca Artigas, Montevideo. 1966, р. 246–247.

528

Acuña de Figueroa F. El gaucho oriental. Montevideo, 1839.

529

María Isidoro de. Vida del Brigadier General D. José Gervasio Artigas. Fundador de la Nacionalidad oriental. Gualeguaychú, 1860.

530

Larrañaga D. A. Viaje de Montevideo a Paysandú. Montevideo, 1817.

531

Sota J. M. de la. Historia del territorio Oriental del Uruguay. T. 1–2. Montevideo, 1841; Idem. Catecismo Geográfico, Político é Histórico de la República Oriental del Uruguay. Montevideo, 1850.

532

Sota J. M. de la. Historia del territorio Oriental del Uruguay // Ed. Juan Pivel Devoto. T. 1–2. Montevideo,1965 [1841].

533

Verdesio G. El día de la Independencia o doscientos años de incertidumbre: la indecidibilidad de una fecha en el Uruguay post-Independencia / Revista de Crítica Literaria Latinoamericana. № 71, 2010. P. 75–98

534

Borges L. La historia escondida del Uruguay: Mitos, verdades y dudas de nuestra historia. Montevideo, 2019.

535

Methol Ferré A. El Uruguay como problema. Diálogo, Montevideo, 1967, р. 37.

536

Ares Pons R. Uruguay: Provincia o nación? Buenos Aires, 1967[1961]. P. 36–41.

537

Ramírez C. M. Artigas. Montevideo, 1884; Fregeiro C. Artigas. Estudio histórico. Documentos justificativos. Montevideo, 1886; Acevedo E. El proceso artiguísta. Cargos y acusaciones. Montevideo, 1935; Idem. José Artigas. Montevideo, 1950. V. 1. P. 43–142; Zorrilla de San Martín J. La Epopeya de Artigas. Montevideo, 1907.

538

Demuro W. G. De historiografías y militancias: Izquierda, artiguismo y cuestión agraria en el Uruguay // Anuario de Estudios Americanos. 2003. № 2.

539

Miranda H. Las instrucciones del año XIII. Montevideo, 1910. P. XXV–XXVI.

540

Ameghino F. La antigüedad del hombre en el Plata. T. 1–2. Buenos Aires, 1880.

541

Costa A. F. Nirvana. Montevideo, 1899. P. 151.

542

Acevedo E. Ismael. Montevideo, 1888; Idem. Nativa. Montevideo, 1890; Idem. El combate de la tapera. Montevideo,1892; Idem. Soledad. Montevideo, 1894; Idem. Grito de Gloria. Montevideo, 1894; Idem. Lanza y sable. Montevideo, 1914.

543

San Martin J. Zorrilla de. La leyenda de la Patria. Montevideo, 1879.

544

San Martin J. Zorrilla de. Tabaré. Montevideo, 1886.

545

San Martin J. Zorrilla de. Resonancias del Camino. Montevideo, 1896.

546

San Martin J. Zorrilla de. La epopeya de Artigas. Montevideo, 1910; Idem. Huerto cerrado. Montevideo, 1910.

547

Magariños A. C. Ensayo de oratoria. Montevideo, 1843.

548

Magariños A. C. Historia contemporanea de Montevideo. Montevideo, 1846; Idem. La Estrella del Sud. Madrid, 1850; Idem. Celiar. Madrid, 1852.

549

Magariños A. C. Estudios históricos, políticos y sociales sobre el Río de la Plata. Paris, 1854.

550

Magariños A. C. La Biblioteca Americana. Buenos Aires, 1858.

551

Magariños A. C. Caramurú. Buenos Aires, 1865.

552

Zum Felde A. La literatura del Uruguay. Montevideo.1939, p. 26.

553

Hudson W. H. The Purple Land that England Lost. L., 1885. (на русском языке: Хадсон У. Г. Пурпурная земля. М., 2016.)

554

Borges J. L. Other Inquisitions. Austin, 1952. P. 144–145.

555

Hudson W. H. The Purple Land. Frankfurt am Main, 2020. P. 201–202.

556

Oddone J. A., Oddone Blanca M. de. Historia de la Universidad de Montevideo. La Universidad vieja. 1849–1885. Montevideo, 1963. P. 23.

557

Alberdi J. B. Bases y punto de partida para la organizaсión política de la República Argentina. Montevideo, 1852.

558

Arrascaeta E. de., Figueredo M. Romance del Dr. Juan Carlos Gómez // Anales del Ateneo. Ano IV. T. VIII, № 44. P. 377.

559

Alberdi J. B. «Ideas para presidir a la confección del curso de filosofía contemporánea», Leido en el Colegio de Humanidades de Montevideo en 1842 // Obras completas, Buenos Aires, 1886. T. 1. P. 45–48.

560

Ardao A. Espiritualismo y positivismo en el Uruguay. México, 1950. P. 15.

561

Ibid. P. 23.

562

Geruzez E. Cours de Phisosophie. P., 1843.

563

Acevedo E. Anales Históricos del Uruguay. Montevideo, 1933. T. II. P. 471.

564

Anales del Ateneo de Uruguay. 1884. Vol. 5. P. 63.

565

Ardao A. Op. cit. P. 35–48.

566

Arturo Ardao Racionalismo y Liberalismo en el Uruguay. Montevideo, 1962. P. 197–198.

567

The Reception of Darwinism in the Iberian World / Ed. by T. Glick, M. A. Puig-Samper, R.ruiz. Dordrecht, 2001. P. 29–34.

568

La Revista de la Asociación Rural. 1872. № 4. P. 12–14.

569

Ardao A. Espiritualismo y positivismo en el Uruguay. P. 79–80; Etapas de la inteligencia uruguaya. Montevideo, 1971. P. 109.

570

Ardao A. Op. cit. P. 82.

571

Clase inaugural del curso de derecho natural y penal // Revista Nacional. 1878. № 14.

572

Costa A. F. La metafísica de la ciencia. Fantasía literaria dedicada a mi compatriota y amigo el doctor don Gonzalo Ramírez // El Panorama. 1878. № 1. P. 26.

573

Varela J. La Educación del Pueblo. Montevideo, 1874; Idem. La legislación escolar. Montevideo, 1876.

574

Varela J. La legislación escolar. Montevideo, 1876. P. 74–83.

575

Varela P. La legislacion escolar. P. 98.

576

Ramírez C. M. La guerra civil y los partidos políticos del Uruguay. Buenos Aires, 1882.

577

Varela J. P., Ramírez C. M. El destino nacional y la Universidad. Polémica. Vols. 1–2. Montevideo, 1965. Vol. 2. P. 120.

578

Ramírez С. М. Los Palmares. Buenos Aires, 1884; Idem. Los amores de Marta. Montevideo, 1884; Idem. La Educación Popular. Montevideo, 1868.

579

Ramírez C. M. Artigas. Montevideo, 1976.

580

Ramírez C. M. Hombres de América. Buenos Aires, 1912; Idem. Escritos. Buenos Aires, 1923; Idem. Apuntes y discursos. Buenos Aires, 1948; Idem. El destino nacional y la Universidad. Buenos Aires, 1965

581

Ardao A. Op. cit. P. 265.

582

Acevedo А. El gobierno municipal. Montevideo, 1882. P. 6.

583

Ibid. P. 9–10.

584

Acevedo А. El gobierno municipal. P. 48.

585

Berra F. Bosquejo Histórico de la República Oriental Del Uruguay. 4 ed. Montevideo, 1890; Idem. Apuntes para un curso de Pedagogía. Montevideo, 1878; Idem. La doctrina de los métodos. Montevideo, 1882; Destaffanis L. D. De los criterios históricos. Montevideo, 1889; Fregeiro C. L. Artigas: Estudio histórico. Montevideo, 1886; Idem. Vidas de argentinos ilustres. Buenos Aires, 1894; Idem.compendio de historia argentina. Buenos Aires, 1876; Bauza F. Historia de la dominación española en el Uruguay. Montevideo, 1897; Idem. Estudios literarios. Montevideo, 1885; Idem. Estudios constitucionales. Montevideo, 1887; Idem. Los poetas de la revolución. Montevideo, 1885.

586

Ardao A. Op. cit. P. 106–109.

587

Varela J. La legislación escolar. P. 138–143.

588

Diario de Sesiones de la Cámara de Representantes. Montevideo, 1885. Vol. 73. P. 281, 298, 302, 339.

589

La Profesión de Fe Racionalista // El Siglo. 17. 10. 1893.

590

Ardao A. Op. cit. P. 43.

591

Varela J. P., Ramírez C. M. El destino nacional y la Universidad. Polémica. Vols. 1–2. Montevideo, 1965. Vol. 2. P. 119.

592

Orozco Gómez M. L. La influencia del darwinismo en Iberoamérica / TRIM, № 1, 2010, P. 29–49.

593

Pena C. M. de. Pro Herbert Spencer. Anales de Instrucción Primaria. Montevideio, 1903. P. 499.

594

Figueira J. H. Los primitivos habitantes del Uruguay. Montevideo, 1892. P. 22–25.

595

Ibid. P. 43.

596

San Roman G. A Companion to José Enrique Rodó. Woodbridge, 2019. P. 435–436.

597

Rodó J. E. Ariel. Montevideo, 1900.

598

Pereyra-Suárez E. José Enrique Rodó Y la Selección en la Democracia // Hispania, Vol. 58, No. 2, 1975, P. 346–350.

599

Ibid. P. 70–72.

600

Ibid., P. 64–69.

601

Ibid., P. 70–72.

602

Ibid. P. 75.

603

Война за независимость Латинской Америки. М., 2011. С. 17.

604

Carta del Libertador Simón Bolívar al Coronel Patricio Campbell, fechada en Guayaquil, 5 de agosto de 1829 / http://www. archivodellibertador. gob. ve/escritos/buscador/spip. php?article3309.

605

Martelle S. William Walker’s Wars: How One Man’s Private American Army Tried to Conquer Mexico, Nicaragua and Honduras. Chicago, 2019.

606

McPherson A. L. Yankee No! Anti-Americanism in U. S. – Latin American relations. Harvard, 2003. P. 12–15.

607

Nugent W. Habits of Empire: A History of American Expansion. N. Y., 2008, P. xiv.

608

Dávalos J. S. Rodó: Motivos de Rodó. Montevideo, 1968. P. 3.

609

Rodó J. E. Motivos de Proteo. Montevideo, 1908; Idem. El mirador de Próspero. Montevideo, 1913.

610

Rodó J. E. El camino de Paros: Meditaciones y andanzas. Valencia, 1919.

611

Retamar R. F. Todo Caliban. San Juan, 2002.

612

Reyes A. Rodó / «Última Tule» y otros ensayos. Caracas, 1991 (1917). Р. 156.

613

Tupamaros, 14.10.1992.

614

Rodó J. E. Ariel. P. 74.

615

Галеано Э. Вскрытые вены Латинской Америки. М., 1986. С. 202.

616

Галеано Э. Ук. соч., С. 211.

617

«Farewell Marcos, long live Subcomandante Galeano!» / https:// schoolsforchiapas. org/wp-content/uploads/2014/05/Farewell-Marcos-long-live-Subcomandante-Galeano.pdf.

618

Galeano E. Días y Noches de Amor y de Guerra. Barcelona, 1983.

619

Galeano E. Memoria del Fuego. Madrid, 1982.

620

Galeano E. El futbol a sol y sombra. Montevideo, 1995.

621

Галеано Э. Вскрытые вены. С. 44.

622

Там же. С. 67.

623

Galeano E. Patas arriba. La escuela del mundo al revés. Montevideo, 1998.

624

Galeano E. El libro de los abrazos. Montevideo, 1989.

625

López Belloso R. Eduardo Galeano, un ilegal en el paraíso. Montevideo, 2019.

626

Galeano E. El futbol a sol y sombra. Montevideo, 1995.

Content

Николай Серафимович Иванов
«Если есть на свете рай…»

Введение

Глава 1 Артигас и война за независимость Уругвая

От контрабандиста до командира ополчения

Англичане на Ла-Плате

Во главе антииспанского восстания

Самая радикальная конституция эпохи

Федерализм против унитаризма

Реформы Артигаса

Поражение и ссылка

«Цветные» легенды об Артигасе

Мифы и реальность

Глава 2 Образование Уругвая

«Неформальная» империя на Ла-Плате

Сисплатинская провинция

Тридцать Три героя и аргентино-бразильская война 1825–1828 гг

Конституция 1830 года и политический раскол

Глава 3 Латиноамериканское «яблоко раздора» (XIX в.)

Либералы против «варварства»

«Колорадо» и «Бланко»

«Великая война» и британская интервенция на Ла-Плате

Попытки стабилизации. Fusión. Бразильская «суб-империя»

Парагвайская война

Временная стабилизация

Экономический кризис и гражданские конфликты. Principistas и Netos

Военные режимы. Militarismo. Реформы Латорре

Переходный период и «революция» А. Саравиа

Глава 4 «Латиноамериканская Швейцария» (первая половина ХХ в.)

Хосе Батлье-и-Ордоньес: выдающийся уругвайский реформатор

Первый президентский срок

Идеология: опора на «средний класс»?

«Рабочий вопрос»

Второй срок: пик реформ

Конституционная реформа. Колехиадо

Батлье и батльизм

Государственный сектор экономики

Отношение Великобритании и США к батльистским реформам

Батльизм и национал-реформизм

Судьбы наследия «дона Пепе»

Политическое положение в 20-е гг

Мировой экономический кризис. Государственный переворот и диктатура Г. Терры (30-е гг.)

Уругвай во время Второй мировой войны

Глава 5 Уругвай в 50-е – 80-е гг. XX века

Экономический бум и необатльизм

Кризис и оппозиционные движения

Правление консерваторов

«Модернизация по-американски» и уругвайские консерваторы

Рауль Сендик и «тупамарос»

Путь к диктатуре. Пачекизм. Autogolpe Бордаберри

Военная диктатура (1976–1983)

Глава 6 Неолиберализм и «розовая волна» (конец ХХ – начало XXI вв.)

Восстановление либеральной демократии. Правление Сангинетти

Колорадо и Бланко в тисках неолиберализма

Широкий Фронт: левые силы против неолиберализма

Глава 7 Культура Уругвая

Литература XIX века

«Рождение нации»

Эдуардо Асеведо Диас, Хуан Сорилья де Сан-Мартин, Алехандро Сервантес Магариньос

От схоластики к спиритуализму и эклектизму

Позитивизм. Дарвин и скотоводы. Социал-дарвинизм в Уругвае

Хосе Энрике Родо и anti-yanquismo

Эдуардо Галеано

Массовая культура

Библиография

Примечания