Леонид Спивак

Рубикон Теодора Рузвельта

Ревекке, Анне и Виктории — трем поколениям моей семьи

© Л. Спивак, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

Река Теодора

Хочешь быть счастливым?

Выучись сперва страдать.

И. С. Тургенев

Вкус жизни

Ночью, как обычно, разразился тропический ливень. Кроны деревьев разметались под порывами резкого ветра, с верхушек посыпались большие листья и обломки веток. Вместе с обрушившимся потопом настала непроницаемая темнота, лишь изредка разрываемая сполохами молний. Джордж К. Черри, сотрудник нью-йоркского Музея естествознания, достал старый карандаш и путевой блокнот. «Не верится, что он доживет до утра», — записал Черри 5 апреля 1914 года. Один из самых опытных исследователей бассейна реки Амазонки видел подобный исход не единожды. В исхлестанной тропическими ливнями палатке, посреди бескрайних бразильских джунглей умирал от лихорадки организатор экспедиции, писатель, журналист, историк, лауреат Нобелевской премии и один из самых известных американцев.

Его называли «Безумным Теодором» и «Королем Тедди», его боготворили и ненавидели, о нем написано трудов не меньше, чем об «отцах-основателях» Соединенных Штатов Дж. Вашингтоне и Б. Франклине. В нем причудливо соединились самые колоритные из черт американского характера: ковбой, охотник-пионер, шериф, смелый путешественник, бравый полковник, автор трех десятков популярных книг и сотен статей, искусный политик, бескомпромиссный идеалист.

Ничто не предвещало такую незаурядную биографию. Теодор родился 27 октября 1858 года в респектабельной нью-йоркской семье. Его предки числились среди первых голландских поселенцев на острове Манхэттен. Родоначальником разветвленного генеалогического древа считается некто Клаэс Мартенсзен ван Розенвелт (фамилию можно перевести как «поле роз»), высадившийся, по некоторым сведениям, в 1644 году в устье реки Гудзон. Нью-Йорк в ту пору представлял собой сонную колониальную факторию в сто домов, громко именовавшуюся Новым Амстердамом. Два внука Клаэса, Йоханнес и Якобус, породили две ветви обширной династии, в каждой из которых уже в ХХ столетии был президент Соединенных Штатов.

Отец Теодора — уважаемый и успешный оптовый торговец импортным стеклом, мать — из плантаторской аристократии штата Джорджия, так хорошо описанной в саге «Унесенные ветром». Трехэтажный дом нью-йоркского семейства находился на Ист 20-й стрит, в непосредственной близости к Пятой авеню, уже обретавшей славу самой богатой улицы Америки. Мальчик рос хилым и болезненным, среди нянек и домашних учителей. Он страдал от сильной близорукости и заикания, но настоящим проклятием стала астма. Тедди не мог спать лежа — для него приходилось строить в постели целую гору из подушек. В минуты приступа мальчик в панике раздирал грудь до крови. По ночам отец нередко часами носил его на руках, тщетно пытаясь облегчить ребенку муки удушья.

В XIX веке не существовало эффективных медицинских средств купирования спазма бронхов. Незнакомые с этой болезнью с трудом представляют, сколь жутким бывает наступление удушья, и что еще ужаснее становится ежедневное ожидание следующего, возможно, последнего в жизни астматического приступа. Родителям Тедди нередко приходилось уже за полночь брать экипаж и возить укутанного в одеяло ребенка по пустынным улицам, давая возможность мальчику дышать свежим ночным ветром. Однажды Тедди случайно услышал тихий разговор отца с матерью о том, что сын долго не проживет.

Как писал много лет спустя Теодор, из предметов домашней обстановки ему запомнилось одно украшение в гостиной: квадратный кусок малахита с золотой фигуркой русского крестьянина, везущего сани. Впоследствии он понял, что ювелирное украшение было отнюдь не экзотической безделицей для его отца. В 1851 году Рузвельт-старший совершил поездку в Россию. Колоссальное впечатление на него произвела встреча в Москве с доктором Гаазом. Обрусевший немец Федор (Фридрих) Гааз, владелец успешной врачебной практики, домов и фабрики, потратил все сбережения на облегчение участи каторжан. Рузвельт писал домой: «Он один из самых добрых людей, что я встречал».

Дом Рузвельтов в Нью-Йорке

Гааз, прозванный в народе «святым доктором», лично провожал каждую партию осужденных, идущих пешком в Сибирь. Рузвельт свидетельствовал: «Он обходил арестантов, спрашивал об их нуждах, раздавал им хлеб и лекарства». Доктор не побоялся ходатайствовать перед царем о смягчении режима узников и даже изобрел облегченные кандалы. Следуя завету Гааза «Спешите делать добро», Теодор Рузвельт-старший всю жизнь занимался благотворительностью в своем городе. Он был в числе соучредителей Ортопедического госпиталя и ряда общественных учреждений Нью-Йорка. По его инициативе был основан добровольный приют для беспризорников — «уличных крыс», как называли бездомных детей ловившие их жестокосердные городские полицейские.

Четырехлетний Тедди

Свой первый запомнившийся жизненный урок младший Теодор Рузвельт получил в двенадцать лет. Мальчишки, соседи по летней даче, несильно, но обидно поколотили барчука и неженку. С этого времени Тедди, по совету отца, систематически занимался физическими упражнениями. Его сестра Коринн вспоминала, как подросток фанатично укреплял свое тело монотонными, но серьезными нагрузками. Врачи же, в соответствии со взглядами того времени, напротив, считали, что юноша-астматик сможет выжить, лишь избегая чрезмерных физических усилий.

Путь многих молодых людей из респектабельных семейств Америки лежал в Гарвард. Первый университет Соединенных Штатов не столько давал хорошее гуманитарное образование, сколько представлял собой «клуб для избранных», где воспитывалась будущая интеллектуальная элита страны. Известный литератор У. Д. Хоуэллс вспоминал: «В Кембридже того времени общество хранило все лучшее от деревенских традиций — хранило сознательно, сочетая это сознание с полной осведомленностью во всякого рода других вещах. Практически каждый его житель бывал за границей, но, приобретя вкус к оливкам, не терял привязанности к местным соусам. Жизнь интеллектуальную характеризовала крайняя демократичность, и я не знаю другого города, в котором в то время, когда капитализм брал свой разбег, деньги ценились бы столь низко… Возможно, люди полагали, что всякий, кто принадлежал к старому кембриджскому обществу, должен быть из хорошей семьи, иначе бы он просто не смог там поселиться».

Теодор Рузвельт вошел в увитые плющом старые гарвардские ворота осенью 1876 года. Жизнь избалованного американского патриция, казалось, шла по накатанной колее. Соученики Тедди вспоминали франтоватый внешний облик студента, единственного на курсе имевшего собственный экипаж. Его ухаживания стала принимать Элис Х. Ли, голубоглазая блондинка, дочь одного из крупнейших банкиров Бостона. Родители и друзья называли улыбку белокурой Элис «солнечной». Настойчивый и ревнивый Теодор, по слухам, даже обзавелся дуэльными пистолетами из Франции, чтобы отваживать возможных соперников.

Он был молод, богат и удачлив. Однако первый серьезный удар судьбы не заставил себя ждать. Телеграмма из Нью-Йорка известила студента третьего курса о кончине отца, «лучшего из людей на земле», как записал в дневнике Теодор Рузвельт.

Летние каникулы двадцатилетний юноша решил провести среди скал и глухих лесов в верховьях штата Мэйн, близ канадской границы. Его проводник из местных жителей, огромный «лесной человек» Билл Сюэлл, с изумлением поглядывал на субтильного городского интеллигента, который совершал изнурительные пешие переходы и мог часами находиться в седле. «Смотри за ним. Он убьет себя раньше, чем признается в усталости», — предупредил Билла домашний врач Рузвельтов. Сам же Теодор добавил «для укрепления духа и тела» еще и уроки бокса.

Рузвельт закончил Гарвард в числе лучших на курсе, женился в день своего двадцатидвухлетия и увез бостонскую красавицу в загородный семейный дом в Ойстер-Бей (Oyster Bay), на северном берегу острова Лонг-Айленд под Нью-Йорком. Была лишь одна царапина на фоне общего глянца: Эдит Кермит Кароу, подруга детства Теодора, которая, по слухам, была влюблена в него со школьных лет. Впрочем, на свадебном балу у Рузвельтов улыбающаяся Эдит танцевала больше других.

Еще в университете Теодор начал писать объемистую монографию «Война 1812 года на море» («The Naval War of 1812»), которая принесла ему репутацию серьезного историка. Со временем эта книга станет обязательной для чтения на всех кораблях военно-морского флота США. Рузвельт, между тем, начал посещать лекции по юриспруденции в Колумбийском университете. А через год, неожиданно для многочисленного клана родственников, Тедди заявил, что хочет заниматься политикой. Покойный отец вряд ли одобрил бы такой выбор: солидный бизнесмен и меценат, приложивший руку к созданию музея Метрополитен и нью-йоркского Музея естествознания, Рузвельт-старший, по семейной традиции, смотрел свысока на публичную суету, недостойную джентльмена.

Молодой Теодор Рузвельт

Нью-йоркская политическая жизнь того времени была притчей во языцех. В «сигарных комнатах», подальше от посторонних глаз, большие и маленькие партийные боссы покупали и делили голоса и должности. Годами главные назначения в Городе большого яблока совершались по воле Таммани-Холл — испытанной политической машины, приводившей к власти политиков, подконтрольных мафиозному бизнесу. Введенная боссом Таммани Уильямом Твидом система «откатов» позволяла наживаться на всем: выдаче лицензий, торговле земельными участками, получении подрядов, завышении сметы работ, монополизации общественного транспорта. Самым громким из скандалов стал долгострой окружного суда в нижнем Манхэттене. В общей сложности многолетнее возведение здания суда обошлось налогоплательщикам почти вдвое дороже, чем покупка Аляски у России. Ньюйоркцы прозвали мраморный дворец «Твидовым судом».

Молодой Рузвельт явно желал сражаться с ветряными мельницами, выставив осенью 1881 года собственную кандидатуру на выборы в Палату представителей штата от Республиканской партии в своем 21-м районном избирательном округе. На его счастье, местные партийные активисты подыскивали новую, незапятнанную кандидатуру взамен прежнего, увязшего в коррупционном скандале депутата.

Не щадя слабых легких, Рузвельт по многу часов заседал на собраниях, окутанный клубами ненавистного ему сигарного дыма, выступал перед мелкими коммерсантами и прачками, галантерейщиками и кондукторами конки, медленно, но уверенно преодолевая их недоверие к богатому «городскому хлыщу». Оказалось, что Тедди неплохой оратор и легко сходится с людьми из разных социальных слоев. Впрочем, многочисленные родственники еще много лет недоуменно качали головами, слушая истории о политических «забавах» Теодора.

Олбани, «маленький город с большими возможностями», столица штата Нью-Йорк, мог стать трамплином для начинающего политика, но играть следовало по правилам. Рузвельт с мрачноватым юмором описал в дневнике пестрое собрание из 127 членов Палаты представителей штата, большинство из которых он считал некомпетентным. Здесь были держатели ломбардов из Бруклина и продавцы виски из Буффало, коммерсанты из Саратоги и газетчики из Рочестера, мясники из Сиракуз и механики из Скенектеди. Последний из городов, к слову, был отмечен русской литературой, с большой иронией выведен Ильфом и Петровым в «Одноэтажной Америке».

Самый молодой по возрасту представитель Города большого яблока не вполне вписывался в антураж штатной легислатуры. «Зелен, как трава», — самый снисходительный из эпитетов, которыми наградили Тедди старожилы Олбани. Его улыбка с выпиравшими передними зубами, рыжие бакенбарды на британский манер, дорогая трость, модно скроенный узкий сюртук, часы с золотой цепочкой и пенсне на бархатном шнурке вызывали насмешки. К тому же этот денди, «Оскар Уайльд» (последнее здесь звучало почти как оскорбление), не обладал мощным глубоким голосом и во время реплик с места зачастую срывался на фальцет. Партийным функционерам «малыш» представлялся вполне управляемой фигурой.

На одном из заседаний вскоре после открытия законодательной сессии 1882 года депутат-новичок попросил слова и поднял вопрос о коррупционных связях финансиста Джея Гулда. «Барон-разбойник», как звали Гулда в народе, был одним из первых олигархов страны. Он контролировал значительную часть железных дорог на западе США и крупнейшую телеграфную компанию «Вестерн Юнион» (впоследствии стало известно, что Гулд читал конфиденциальные телеграммы конкурентов и использовал информацию для своей выгоды). Олигарх мог подкупить кого угодно. Но когда со своего депутатского места в Олбани поднялся «юнец» Рузвельт и обвинил в криминальной сделке с Гулдом члена Верховного суда штата Нью-Йорк, это вызвало шок в ассамблее. Суд в Соединенных Штатах всегда был в каком-то смысле «священной коровой». Председательствующий отказался предоставить слово Рузвельту и объявил окончание пленарного дня. В кулуарах Теодору посоветовали немного поостыть.

На следующее утро Рузвельт вновь попросил слова. Он с трудом дышал из-за астмы и немного заикался от волнения, но обладал убийственными фактами, собранными несколькими опытными нью-йоркскими журналистами. Джей Гулд, получая инсайдерскую информацию от подкупленных чиновников, сумел принудительно обанкротить нью-йоркскую систему метрополитена (горожане называли ее «надземка», ибо поезда ходили по эстакаде на уровне второго этажа). Процедуре банкротства и передаче «надземки» в руки Гулда содействовал Теодор Р. Вестбрук, член Верховного суда штата. Председательствующий в легислатуре вновь отказал Рузвельту в слове.

Каждый новый пленарный день депутат Рузвельт поднимался со своего места и требовал создания специальной комиссии по расследованию деятельности судьи Вестбрука. Новость ушла в крупнейшие газеты. Спустить дело на тормозах не удавалось, пришлось создать юридический комитет, который, впрочем, работал ни шатко ни валко. Со своей стороны, Джей Гулд также не сидел сложа руки. С Рузвельтом несколько раз пытались дружески побеседовать, но он откровенно не понимал сути разговора. Нанятые сыщики Гулда «прошерстили» всю биографию законодателя и развели руками: ничего компрометирующего. Тогда олигарх решился на провокацию.

Капитолий штата Нью-Йорк

В один из вечеров в Олбани, когда Рузвельт возвращался домой с заседания, перед ним на улице упала без чувств хорошо одетая миловидная дама. Джентльмен Теодор привел ее в сознание и вызвал извозчика. Дама, придя в себя, поблагодарила Рузвельта, но попросила об одолжении: доставить ее домой, ибо чувствует себя плохо. Теодор, заподозрив неладное, отказался, но заплатил извозчику за услуги и запомнил названный адрес. Сразу же он вызвал известного ему детектива, и тот бросился вслед. По указанному адресу детектив увидел даму в полном здравии, оживленно беседовавшую с несколькими уголовного вида молодцами.

В деле Вестбрука Рузвельт не побоялся поставить на кон собственную политическую репутацию. В помпезной мраморной ассамблее штата, прозванной «политическим казино Олбани», против него играли не только опытные, маститые оппоненты, но и откровенные шулера. Судья Вестбрук сумел избежать импичмента, однако вскоре был найден мертвым в номере отеля. Ходили слухи о его самоубийстве. Официальной причиной смерти был указан сердечный приступ. Его место в Верховном суде Нью-Йорка занял Олтон Паркер, против которого Рузвельту через двадцать лет предстоит бороться на президентских выборах.

Имя «забияки Теодора» прочно поселилось на страницах газетной политической хроники. Он выдвинул несколько популярных законодательных инициатив (в частности, билль об охране труда женщин и детей), был переизбран на второй срок в легислатуру штата и даже стал в ней лидером республиканского меньшинства и кандидатом на пост спикера. «Я взлетел, как ракета», — не удержался от тщеславного замечания в частной переписке амбициозный Тедди. Старинная голландская пословица, которую слышал в отчем доме Рузвельт-младший, гласит: «Если ты увидел церковь и конюшню, это еще не значит, что ты уже приехал».

Дакота

Четырехглазый

Паровоз выдал прощальный свисток, и гремящий состав покатил дальше, в сторону цивилизации. На пыльном вечернем полустанке осталась одинокая фигура конгрессмена из Нью-Йорка. Обозначенный далеко не на всех картах Малый Миссури только из безмерного тщеславия мог именовать себя городом. Но в нем был единственный «отель», примыкавший к станции. Помимо лавки с нехитрым набором товаров для проезжавших пассажиров здесь не было ничего примечательного. Пейзаж заслоняли три десятка дощатых домов.

Прерии Дакоты — еще не двух штатов, а огромной территории — никогда не сочились молоком и медом. «Дурные земли» (Badlands), как прозвали их первые поселенцы, разорили и свели в могилу многие тысячи семей фермеров и скотоводов. Но именно в Северной Дакоте решил поселиться Теодор Рузвельт, странная для этих мест птица с гарвардским произношением и никогда не виданным здесь золоченым пенсне.

14 февраля 1884 года, День святого Валентина, праздник всех влюбленных, четвертая годовщина помолвки Рузвельта, подвел черту под всей его прошлой жизнью. За два дня до «Валентина» счастливый молодой конгрессмен принимал поздравления коллег в связи с рождением дочери. Вызванный из Олбани срочной телеграммой, Рузвельт прибыл в свой дом, где его встретил младший брат Элиот со словами: «На этом доме лежит проклятие».

На третьем этаже лежало тело матери, скончавшейся рано утром от тифозной лихорадки. Ей было сорок шесть лет, столько же, сколько и отцу Теодора. Вечером того же 14 февраля Элис Ли Рузвельт умерла на руках мужа от почечного осложнения, вызванного родами.

В колыбели лежала дочь пяти дней от роду, названная в честь своей матери Элис. Субботним утром 16 февраля два черных катафалка, украшенных розами и лилиями, медленно двигались по Пятой авеню в сторону приходской церкви Рузвельтов. Пожилой настоятель епископальной церкви Джон Холл с трудом сдерживал чувства во время службы. Молодой вдовец сидел в первом ряду с окаменевшим от горя лицом. После отпевания оба катафалка бок о бок медленно двинулись в сторону кладбища Гринвуд.

Теодор в Дакоте

В ту ночь Рузвельт поставил черный крест на странице в дневнике и под ним написал всего одну фразу: «Свет ушел из моей жизни». Он уничтожил все письма жены и более никогда и ни с кем не говорил о своей потере. В его будущей «Автобиографии» не найдется ни единого слова об Элис. Поначалу Теодор даже избегал называть дочь по имени: в письмах сестрам он говорил о «бэби Ли».

Сам Рузвельт знал только один способ преодолевать жизненные катаклизмы: тяжелую работу и физические лишения. «Черная меланхолия редко настигает всадника, который мчится галопом», — однажды пояснил он. Мужчины в те годы не занимались воспитанием детей. Оставив дочь на попечение нянек и старшей сестры, Рузвельт заказал билет на поезд, отправлявшийся в сторону уходящего солнца.

Американский Запад в те времена заметно отличался от романтизированного Голливудом мира рискованной свободы и невероятных приключений. За первыми «экзотическими» впечатлениями скрывался ежедневный изнурительный труд ковбоев и поселенцев, борьба с засухой и пыльными бурями, обыденный и опасный мир фронтира — границы цивилизации и дикой природы. Здесь Теодор Рузвельт решил начать все сначала, вложив деньги в скотоводческое ранчо. Первоначального взноса в четырнадцать тысяч долларов хватило на покупку 450 голов скота.

Рузвельту нравилось, что здесь не спрашивали вновь прибывших об их прошлом. Люди отвечали за самих себя и собственные поступки в настоящем. Револьверы и ружья на Диком Западе становились средством общения, когда возникал обман или мошенничество, и тогда векселя и невозвращенные долги нередко оплачивались пулями. Но дружба и верность своему слову обретали здесь совершенно особую, первозданную ценность. Отсюда до грохочущего, вечно спешащего Нью-Йорка, казалось, было так же далеко, как до сияющих в небе крупных звезд, и люди вели совсем другие разговоры: о больших ураганах и ранних заморозках, приходящих и уходящих человеческих жизнях.

Своему ранчо, состоявшему из трех простых бревенчатых построек, Рузвельт дал название «Мальтийский крест» — по форме клейма его долгорогих коров. Первые письма Тедди сестрам полны оптимизма: «Зимой я потерял 25 голов из-за волков, морозов и т. д., но остальные в прекрасной форме, и сейчас у меня полторы сотни телят».

«Свет ушел из моей жизни» — запись в дневнике Рузвельта

На ранчо Теодора (Рузвельт в центре)

Жилище Рузвельта в Северной Дакоте

Поначалу Тедди вызывал ироничные улыбки своими «городскими» манерами. Местные жители прозвали его «четырехглазым» — из-за золоченого пенсне. Как писал Рузвельт, очки в здешних краях считались признаком «порочной натуры». Однажды загорелые ковбои чуть не попадали с лошадей, услышав обращение Рузвельта: «Джентльмены, не будете ли так любезны оказать мне некую услугу?»

Историкам нравится приводить эпизод, случившийся с начинающим скотоводом в одном из салунов на границе с Монтаной. Здесь «отдыхали» перегонявшие стада ковбои. Подвыпивший детина решил «выяснить отношения» с легкой, по его мнению, жертвой — сидевшим у барной стойки, но не пьющим субтильного вида очкариком. Ковбой наставил на него два пистолета и предложил «разобраться». Теодор поднялся ему навстречу и, как пишут историки, применил на практике знания бокса. Отправленный в нокаут ковбой успел разрядить оба пистолета в потолок бара. Рузвельт невозмутимо разъяснил спутникам секрет успешного удара: молодой человек опрометчиво стоял чересчур близко к нему и слишком сдвинул каблуки.

«Он мирно жил в хранительной глуши», — написал Байрон о знаменитом охотнике Д. Буне, ушедшем от цивилизации на американский Запад. Начитанный выпускник Гарварда мирной жизни не искал. «Четырехглазый» постепенно обретал доверие у своих помощников и местных жителей, проводя долгие часы в седле, обгорая в жару и коченея в стужу, наравне со всеми деля тяготы ковбойской жизни. Бывший конгрессмен научился владеть лассо и клеймить скот, переходить вброд реки и пользоваться всеми видами оружия. Его уважали за честность. Однажды Рузвельт обнаружил в своем стаде породистого бычка с чужим клеймом. Работник, оправдываясь, клялся, что бычок приблудный, но Рузвельт уволил его: «Если ты смог украсть для меня, то сможешь украсть и у меня».

На ночных выгонах степные волки, молния, гром или выстрел могли мгновенно поднять дремавшее стадо. И тогда случалось то, чего боялись самые бывалые из ковбоев. Тысячи объятых ужасом животных мчались во мраке ночи, не разбирая дороги, ломали ноги, давили упавших и подымали на рога лошадей с пастухами. Надо было обладать мужеством и ловкостью, чтобы завернуть, остановить обезумевшее стадо.

Сестры в Нью-Йорке получали серые, слегка помятые конверты с торопливым почерком Тедди: «Пишу тебе на перевернутой бочке с водой около нашего крытого холстом фургона, пока готовится чай, а лошади пасутся вокруг. Надеюсь, что ковбой, которого мы случайно здесь повстречали, занесет это письмо на почту в семидесяти милях отсюда». Письма Рузвельта наполнены реалистическими деталями и романтическими отступлениями. Он словно заново рождался в этом девственном, еще не знавшем цивилизации мире: «Мы ночевали среди травянистых холмов, а по ночам волки устраивали свои странные концерты вокруг лагеря. Но они самые безвредные из хищников». Кого имел в виду Теодор, когда писал эти строки: громадных медведей-гризли или двуногих хищников?

Как вспоминал в «Автобиографии» Рузвельт, он некоторое время выполнял обязанности шерифа «в северной части нашего округа», что говорит о растущем доверии к нему местных жителей. Известна старая ковбойская поговорка: «Стать президентом может любой, а ты попробуй быть шерифом в наших краях». Однажды Рузвельт преследовал несколько дней и в одиночку взял трех воров. Вопреки нравам Дикого Запада, шериф не застрелил грабителей на месте, а доставил их в судебную управу за несколько десятков миль, чем вызвал искреннее удивление служителей Фемиды. Ночью, чтобы не заснуть у костра рядом со связанными бандитами, он читал «Анну Каренину».

«Толстой — великий писатель, — делился собственными ощущениями Теодор в письме Коринн. — Ты замечала, что он никогда не комментирует действия своих героев? Он рассказывает, что они думают и делают, не поясняя читателю, хорошо это или плохо. Так Фукидид писал историю — факты делают его работу не морализаторской, но отнюдь не лишенной морали».

Рузвельт в «Дурных землях» Дакоты поначалу стеснялся своей «барской» привычки к чтению. Заказанные им книги прятались в большой сундук, но любовь к хорошей литературе была страстью всей теодоровой жизни. Потаенной «избой-читальней» стала охотничья хижина, которой Тедди дал название «Олений рог», в сорока милях от Малого Миссури. Здесь, в затерянном краю, сидя между развешенными для просушки бизоньими шкурами, он вновь стал делать наброски к будущим историческим сочинениям. Во всей округе вряд ли нашелся бы кто-нибудь, разделявший тайную страсть «пастуха в пенсне».

В созданной спустя много лет «Автобиографии» Теодор вернется к своей жизни в Дакоте, описав ее тем великолепным рузвельтовским языком, который принес ему любовь миллионов читателей. «В те дни это был еще Дикий Запад, Дальний Запад… Земля огромных безмолвных пространств, одиноких рек и равнин, где непуганые звери провожали взглядом проезжавшего всадника. Это была земля редких ранчо со стадами долгорогих коров, земля отважных наездников, которые, не дрогнув, смотрели в глаза жизни и смерти. На этой земле мы вели свободную и трудную жизнь, не расставаясь с конем и винтовкой. Мы работали под палящим солнцем в зените лета, когда воздух прерий мерцал и колыхался от зноя; мы знали безжалостный ночной холод верховых караулов скота поздней осенью. Нежной весной звезды сияли нам в глаза каждую ночь, пока мы не засыпали; зимой мы скакали сквозь слепящие метели, и снежная пыль обжигала нам лица… Мы знали труд и лишения, голод и жажду; и мы видели гибель людей, когда они спасали скот или в припадке ярости воевали друг с другом, но мы чувствовали биение дерзкой жизни в наших венах, и слава труда и радость бытия не покидали нас».

На великих просторах американского Запада обретали новую жизнь разнообразные персонажи. У самого Рузвельта оказался беспокойный сосед: хозяин обширного поместья, молодой французский авантюрист, маркиз Антуан-Амедей де Мор. Говорили, что в Париже он убил двух противников на дуэли, сбежав затем от правосудия за океан. Здесь он женился на дочке нью-йоркского финансиста с Уолл-стрит и собирался на средства тестя разбогатеть на поставках говядины. Свое имение в Дакоте маркиз назвал Медорой, по имени супруги. Вокруг денежного француза собирались «крутые парни» с темным прошлым, спорить с которыми мало кто решался. Медора иногда наезжала к своему маркизу; специально для нее де Мор заказал «охотничий экипаж» с полевой кухней, фарфоровым сервизом и атласными простынями.

Антуан-Амедей рассчитывал, выстроив систему скотобоен и наладив поставки мяса вагонами-рефрижераторами, стать одним из богатейших людей американского Запада. В узком кругу парижский аристократ с мушкетерской бородкой и длинными нафабренными усами говорил о своей принадлежности к королевскому дому и надеялся с помощью американских денег и военного заговора заполучить французский трон.

Маркиз де Мор

«Люди маркиза» вели себя вызывающе, особенно на общих выгонах, но до серьезных столкновений между Рузвельтом и де Мором поначалу не доходило. Через год с небольшим, в сентябре 1885 года, Антуан-Амедей решил, что настало время для куража. «Мой дорогой Рузвельт, принципы заставляют меня взять быка за рога», — выказал галльский темперамент маркиз. Перечислив свои претензии соседу, он послал прямой вызов на дуэль: «Я к вашим услугам, между джентльменами подобные вопросы разрешаются напрямую».

Теодор не мог отступить, чтобы не стать посмешищем для всей округи. Но его ответ поразил даже отпетых дакотских сорвиголов. Рузвельт принял вызов и предложил стреляться из убойных винчестерских винтовок с расстояния в двенадцать шагов. Маркиз предпочел умерить парижский гонор. Холодный мир между соседями был восстановлен.

Зима в «Дурных землях» начиналась рано, иногда в октябре. Ледяной ветер с песком и снежной крупой ослеплял и сбивал с ног погонщиков и скот. Ночью столбик термометра опускался до тридцати градусов ниже нуля. Но такой лютой зимы, что случилась в 1887 году, не могли припомнить даже старожилы. Снежные бураны следовали один за другим. Каждый новый день был холоднее и ужаснее предыдущего. Люди теряли в пургу дорогу к дому и замерзали, иногда прямо у порога своих жилищ. Температура опускалась до минус сорока. Даже выносливые лонгхорны, длиннорогие коровы, привыкшие добывать корм из-под снега, стали гибнуть целыми стадами. Под вой ночных метелей отчаявшиеся фермеры и ковбои, достав шестизарядный кольт и последнюю порцию виски, сводили счеты с жизнью.

Свернул свой бизнес амбициозный маркиз Антуан де Мор, как и другие хозяева дакотских ранчо. Рузвельтовский «Мальтийский крест» также прекратил свое существование. По весне, когда сошел снег, весь необозримый край оказался покрыт остовами погибших животных, а реки запружены и испорчены их разлагающимися останками. Теодор писал, что скотоводческий регион полностью уничтожен, а сам он «должен быть рад, что просто вернулся домой».

И все же был другой итог. По складу ума и мотивации поведения Рузвельт навсегда остался человеком с американского Запада, человеком фронтира, границы. Российский культуролог Н. Анастасьев писал: «Для американцев frontier слово особое: надежда, вызов, символ. Надежда на лучшую долю, вызов судьбе, символ непокоя, постоянной готовности начать жизнь сначала».

Прогоревший владелец ранчо чувствовал себя победителем. Остались позади юношеское заикание и астма; теперь это был жесткий и уверенный в себе «человек-вестерн», спокойно глядевший в лицо любой опасности. Столь весомый багаж помогал неудавшемуся бизнесмену на протяжении всей его на редкость колоритной жизни.

Вернуться в детство

Задолго до того, как Теодор стал полковником, героем кубинской войны, губернатором и президентом США, он был заядлым натуралистом. «Я начинал свою жизнь как зоолог», — писал в «Автобиографии» Рузвельт. Мальчишкой он мог часами прятаться в траве, наблюдая за повадками птиц. Его комната была набита собранными за время летних путешествий коллекциями мелкой фауны. По дому нередко разносился запах химических реактивов, порой такой едкий, что прислуга в родительском доме однажды взбунтовалась, потребовав перенести теодоров «музей зоологии» на чердак. К четырнадцати годам Тедди проштудировал «Происхождение видов» Дарвина, а в студенческие годы опубликовал несколько работ по орнитологии в научных журналах.

Рузвельт говорил, что с американского Запада начиналась «романтика его жизни». Когда три десятилетия спустя бразильское правительство предложило ему возглавить весьма непростую экспедицию в джунгли Амазонки, Теодор даже не раздумывал. Нанести на карту мира новые территории, пройти никем доселе не изведанным путем — вряд ли существовал больший соблазн для бывшего дакотского ковбоя. «Это мой последний шанс побыть мальчишкой», — пояснил он близким.

Затея действительно казалась мальчишеством: экспедиция была организована из рук вон плохо. Основные хлопоты взял на себя менеджер крупнейшей американской компании по производству спортивных товаров Энтони Фиала, более известный как руководитель неудачной экспедиции на Северный полюс в 1903 году. Корабль Фиалы затерли и раздавили льды, и экспедиция два года провела в арктическом плену. В личной храбрости Фиалы никто не сомневался, но отвечавший за оснащение и снабжение новой экспедиции никогда не бывал в тропиках Южной Америки.

Другим, не менее колоритным участником бразильского предприятия был Джон Зам, католический священник и писатель, помогавший Фиале готовить экспедицию. С Рузвельтом его связывало многолетнее знакомство и любовь к творчеству Данте. В Бразилии Джон Зам бывал главным образом как натуралист-любитель. Ревностно служа святому престолу, отец Зам в то же время слыл тайным сторонником эволюционной теории — учения, подвергавшегося анафеме с каждой епископской кафедры. В 1896 году священник выпустил (под псевдонимом) книгу «Эволюция и догма», которую Ватикан внес в рескрипт запрещенных изданий, а папа Лев XIII упомянул в энциклике о так называемой «ереси американизма».

Отплывавшая из Нью-Йорка 4 октября 1913 года экспедиция поначалу не внушала опасений. Рузвельту с компаньонами предстояло пройти рекой Риу-Негру, одним из главных притоков Амазонки — район до известной степени изученный, не предполагавший чрезмерного риска и суливший богатый материал для исследований. По договору с нью-йоркским Музеем естествознания Рузвельт включил в состав экспедиции двух его опытных сотрудников: Лео Э. Миллера и Джорджа К. Черри. Первый из них был маммологом (специалистом по млекопитающим), а второй — орнитологом.

Самоуверенный Энтони Фиала утверждал, что заказал для экспедиции «все, кроме пианино». Менеджер отправил своему руководителю несколько красивых коробок с отборным чаем. «Посылаю Вам пять сортов чая, — написал он Рузвельту. — Я бы хотел, чтобы Вы отведали каждый и сообщили мне, какой из сортов предпочтете в Вашем путешествии в джунглях».

Корабль «Ван Дейк», идущий в теплые моря, возвращал Теодора в детство. «Шестилетний мальчик с Двадцатой улицы с жадным интересом читал о приключениях великого путешественника Ливингстона, — вспоминала его сестра Коринн. — Он достиг очень многих целей в жизни, но не было желания сильнее, чем мечта нанести новую реку на карту мира».

Бразильские тропические леса бросали вызов, принять который было по силам немногим. Амазонка, величайшая река мира, содержит со своими притоками более 15 процентов всех пресных вод планеты. Устье Амазонки столь обширно, что находящийся в нем остров Маражо по площади равен Швейцарии. «Царица рек» судоходна на протяжении почти трех тысяч миль — это больше, чем расстояние от атлантических скал штата Мэйн до тихоокеанских пляжей Калифорнии. Великий романтик Теодор вовсе не грезил приятным путешествием вдоль красочных тропических берегов; он собирался проникнуть в южную — гигантскую и неизведанную — часть амазонской сельвы.

Порт Баия

18 октября 1913 года корабль «Ван Дейк» вошел в бразильский порт Сан-Сальвадор-де-Баия, один из старейших городов Южной Америки и один из первых центров европейской колонизации материка. Рузвельт усмотрел приятную символику в том, что в 1832 году Баия был первой остановкой на континенте английского брига «Бигль», на борту которого находился молодой натуралист Чарльз Дарвин, взятый в экспедицию без жалования. По возвращении «Бигля» на родину и после публикации научного отчета о путешествии в Западное полушарие Дарвин стал всемирно известным ученым.

В Баие американцев во главе с Рузвельтом ждала встреча с руководителем будущего предприятия Кандидо Рондоном, полковником Корпуса инженеров бразильской армии. Сорокавосьмилетний Кандидо Мариану да Сильва Рондон был сыном португальца и индианки, выходцем из самых низов отдаленного региона Бразилии Мату-Гросу (в переводе, «дремучий лес»). По окончании военной школы в Рио-де-Жанейро Рондон в течение трех десятилетий руководил прокладкой дорог и телеграфных линий, связавших его страну с Парагваем и Боливией, а также обширные бразильские штаты между собой.

Полковник Рондон неожиданно предложил Рузвельту изменить курс готовящейся экспедиции и пройти неизвестной рекой, предположительно впадающей в один из главных притоков Амазонки. В бесчисленных скитаниях по бразильским дебрям Кандидо Рондон лишь однажды, летом 1909 года, видел верховья этой крупной реки, которой дал имя Рио да Дувида (Rio da Duvida) — Река Сомнения. Название не несло в себе ни тени романтики и было более чем правдивым: никто не ведал размеров этой реки, направления ее русла и прочих географических характеристик. В то время необъятный бассейн Амазонки представлял собой (за исключением Антарктиды) самое большое «белое пятно» на карте мира.

Молодой Чарльз Дарвин писал в дневнике: «Что может быть интереснее, чем плыть по течению большой реки через совершенно незнакомую страну?» Чтобы добраться до известного только полковнику Рондону истока Рио да Дувида, новой экспедиции понадобилось четыре месяца. Сначала шли последние приготовления к походу. Не вникавший в хозяйственные детали Рузвельт должен был посещать пышные латиноамериканские церемонии, произносить тосты, выступать с речами и высаживать памятные деревья. В письме родным он пожаловался, что только в походе надеется отдохнуть от нескончаемой череды южных застолий и сладкого шампанского. Повседневными делами экспедиции занимались менеджеры Энтони Фиала и Джон Зам. В конечном итоге, их снабженческие просчеты поставили участников южноамериканского предприятия на грань гибели.

Новый, 1914 год путешественники встретили на одном из притоков реки Парагвай. На маленьком плоскодонном пароходике экспедиция медленно продвигалась вглубь континента, к Бразильскому нагорью — гигантскому региону, занимающему около половины площади страны. Наконец они высадились в забытом богом рыбацком поселке Тапирапуан, большую часть жителей которого составляли оседлые индейцы. Здесь заканчивалась судоходная граница цивилизации и начинался фронтир, мир девственной природы.

Жилища аборигенов Амазонки

Чтобы достичь верховьев реки Сомнения, экспедиции предстояло пересечь обширное горное плато на воловьих упряжках и мулах. В Тапирапуане, где происходило формирование каравана, начались первые трудности. Выяснилось, что американские грузы экспедиции значительно превышают физические возможности собранных здесь тягловых животных. На поиски дополнительных волов и мулов ушло немало времени.

С отходящим из Тапирапуана речным суденышком американцы отправили последние письма друзьям и близким. Один из участников предприятия, кинооператор Фрэнк Харпер, заболел малярией и вынужден был вернуться домой. В результате будущим поколениям осталось лишь небольшое количество кинохроники, запечатлевшей начальный этап бразильского предприятия. Вместе с коробками неотснятой кинопленки на заснеженную родину отправились ящики с собранными по пути коллекциями тропической флоры и фауны, а также гигантская черепаха по имени Лиззи, которая потом много лет жила в Нью-Йорке, в зоопарке Бронкса.

Таксидермический набор Рузвельта

Тяжело нагруженному каравану под командой полковника Кандидо Рондона предстояло одолеть более четырехсот миль плоскогорья, проходя через незаселенные районы в самом сердце Южной Америки. Как отметил в дневнике отец Зам, Теодор был счастлив, «словно школьник на пикнике».

Комиссар

Второго декабря 1886 года в церкви Святого Георгия в Лондоне состоялась небольшая частная церемония. Теодор Рузвельт вторично вступил в брак. Новоиспеченному супругу было 28 лет; его жена, Эдит Кермит Кароу, которую он знал со школьных лет, была на три года моложе.

Ненадолго приезжая из Дакоты в Нью-Йорк проведать дочь, вдовец Рузвельт поначалу избегал общения с подругой детства. Они увиделись случайно в доме его младшей сестры Коринн. Эдит отметила разительную перемену в Теодоре: вместо анемичного франтоватого университетского юноши пред ней предстал зрелый мужчина с крепкими плечами, загорелой шеей и обветренным лицом. Во избежание светских пересудов Теодор и Эдит начали встречаться тайно, и никто, даже члены семьи, не догадывался о возникших романтических отношениях. В дневнике Рузвельта на одной из страниц появилась витиеватая заглавная буква «E» — начальная буква имени избранницы.

Теодор и Эдит не хотели афишировать главное событие своей жизни: бракосочетание состоялось за океаном. В день свадьбы, скромной церемонии с небольшим количеством гостей, зимний лондонский туман оказался таким плотным, что заполнил церковь. Хотя жених был различим, он, на всякий случай, надел ярко-оранжевые перчатки. Шафером Теодора был английский аристократ и поэт Сесил Артур Спринг-Райс, позже британский посол в США.

Эдит Кароу (Edith K. Carow), как утверждали ее домашние, сразу родилась взрослой. Она была вдумчива и уравновешенна, что составляло удачное дополнение холерику Теодору. Говорили, что только Эдит могла «закулисно» повлиять на упрямого и бескомпромиссного супруга. Сам Рузвельт любил шутить, что из всех детей семьи он оказался «самым старшим и самым трудным».

Весной 1887 года, после свадебного путешествия по Европе, супруги вернулись в просторный, недавно построенный дом в Ойстер-Бей, которому Рузвельт дал звучное имя Сагамор Хилл (по преданию, на этом месте держал военный совет сагамор, как именовался вождь у некоторых индейских племен). Союз оказался удачным: помимо Элис, старшей дочери от первого брака, в семье появились еще пятеро детей — сыновья Теодор (1887), Кермит (1889), Арчибальд (1894), Квентин (1897) и дочь Этель (1891).

Теодор Рузвельт

«В их характере и привычках было много отличного друг от друга, — писал о чете Рузвельтов биограф А. И. Уткин. — Она любила умиротворение и покой, а он безудержные проявления энергии, максимальную активность. Она трепетала от вскрика любого из своих детей, а он поощрял какой-нибудь поход по скользким стенам — риск оправдывает себя. Она упорно учила детей этикету, но все уроки теряли ценность, когда ТР при помощи пальца облизывал банку с медом».

Сагамор Хилл всегда был переполнен шумом и радостями детской жизни. Здесь признавались любые развлечения, кроме скучных. Рассказы за полночь, строительство вигвама, костер в лесу — что может быть ярче этих воспоминаний детства? Отец семейства, «настоящий ковбой», отравлялся с мальчишками на пикники и в походы, учил их обращению с лошадьми и гребле. Главным из правил похода было не обходить препятствия, а учиться преодолевать их, будь то стог сена, скала или болото.

Некоторое время Теодор подумывал о преподавательской работе в колледже, затем обратился к писательскому поприщу. Он напряженно работал над двумя книгами. Первая из них — биография известного американского политика первой половины XIX века сенатора Томаса Харта Бентона, одного из идеологов освоения западных территорий. Вторая книга — четырехтомная монография «Завоевание Запада» (The Winning of the West) — станет бестселлером и принесет Рузвельту общенациональную известность. Впрочем, все чаще отец семейства стал покидать дом, вновь увлеченный главным «спортом» мужчин — политикой.

Эдит К. Кароу

Одно из его первых амбициозных предприятий — попытка выставить свою кандидатуру на выборах мэра Нью-Йорка — закончилось чувствительным поражением. «Бэби Тедди» на выборах получил наименьшее количество голосов из трех претендентов. Старые заслуги Теодора в Олбани в счет не шли, а местные партийные боссы решили «не ставить на ковбоя».

На следующий после выборов день свежевыбритый Рузвельт, рассчитывая красиво попрощаться и дать последнее интервью, приехал в свой избирательный штаб. Там никого не было. Тедди долго сидел в пустом помещении среди ненужных уже плакатов и листовок. Наконец открылась дверь, и в комнату просунулась голова местного журналиста. «Я просто хотел узнать, что они сделали с телом», — ухмыльнулся репортер.

Политическая стезя Рузвельта казалась завершенной. Он вновь погрузился в литературную работу, выпустил две книги о своей жизни на Диком Западе («Охотничьи тропы» и «Жизнь на ранчо»). Произведения на «экзотическую» тему приняли хорошо. По примеру отца Тедди состоял в попечительском совете нью-йоркского Ортопедического госпиталя и городского приюта для сирот. Сочувствие к обиженным судьбой всегда составляло некую особую сторону деятельности Теодора. В семье Рузвельта-старшего все дети оказались хрупкого здоровья. Теодор и младшая сестра Коринн страдали от астмы. Старшую сестру Анну согнул туберкулез позвоночника. Все родительские надежды возлагались на младшего из братьев, Элиота. Тот был подвижным, общительным, атлетического сложения. К счастью, отец и мать не дожили до того времени, когда повеса и душа любой компании Элиот потонет в алкоголе, а его внебрачные связи лягут пятном на репутации семьи. После неудачной попытки самоубийства Элиот окончил дни в частном психиатрическом пансионе в 1884 году.

Американский истеблишмент быстро забывает политических неудачников. Теодору же в 1889 году неожиданно улыбнулась фортуна. Президент США Бенджамин Харрисон утвердил кандидатуру Рузвельта, «молодого человека с хорошей репутацией», для работы в Федеральной комиссии по гражданской службе (U. S. Civil Service Commission).

Это была типичная бюрократическая должность. В обязанности чиновника входил формальный надзор за назначениями в государственном аппарате на федеральном и штатном уровнях. Идеальная стартовая площадка для молодого карьериста: кабинет в столице, налаживание полезных связей, небольшие, но ощутимые рычаги власти. Выстраивая заново политическую биографию, Теодор оставался верен себе — он предложил покончить с «испорченной» системой «раздачи местечек» (spoils system) за казенный счет. Суть идеи заключалась в следующем: назначения должны производиться не столько по личным заслугам, сколько по образовательной и профессиональной пригодности соискателя.

Соображения Рузвельта о конкурсном отборе на государственную службу вызывали непонимание и насмешки. Кому нужны лишние проблемы? Выгодные посты как в Вашингтоне, так и на периферии распределялись по знакомству, с учетом лояльности «своего» кандидата или же по объему внесенных им пожертвований в избирательный фонд той или другой партии. Упрямец Рузвельт настаивал на отборе претендентов через квалификационные экзамены. Газеты зубоскалили по поводу «теодоровых нововведений»: «Зачем местному почтмейстеру зубрить расстояние от Земли до Марса?» Рузвельт терпеливо разъяснял: «Расстояние до Марса необходимо знать астроному, поступающему на федеральную службу, а местному почтмейстеру столь же важно выучить географию своего штата».

В столице вокруг Теодора постепенно сложился круг друзей и единомышленников, по сути, новая интеллектуальная элита рубежа двух столетий. Среди них — восходящая звезда американской политики, сенатор Генри Кэбот Лодж; бывший секретарь президента Линкольна, литератор и будущий госсекретарь Джон Хэй; внук и правнук двух президентов США, писатель и историк Генри Адамс; английский дипломат и поэт Сесил Спринг-Райс, автор текста песни «Тебе присягаю, страна», ставшей неофициальным гимном Британской империи.

Истеблишмент на берегах Потомака воспринимал задиристого чиновника с опаской. Рузвельт произвел ревизию, поднял шум в прессе и уволил руководство погрязшей во взяточничестве нью-йоркской таможни. Затем, после поездки в Оклахому и Небраску, он сделал достоянием гласности продажу гнилого мяса в индейские резервации (благодарные индейцы назвали его «Большим белым вождем»). Все это было полбеды в глазах чинного благовоспитанного бомонда. Однажды, горячо жестикулируя, он пролил кофе на платье супруги губернатора. В другой раз «ковбой» неловко наступил на подол и оторвал его от юбки другой столичной дамы.

Политические взгляды Теодора Рузвельта считались радикальными для своего времени. У него было устойчивое ощущение родового единства англо-саксонской цивилизации по обе стороны Атлантики. При этом Рузвельт верил, что Соединенным Штатам предназначена роль мирового лидера — то, что сегодня выглядит само собой разумеющимся, в конце XIX столетия было далеко не очевидным. Над миром по-прежнему главенствовали мощные европейские империи. США, несмотря на ощутимые индустриальные успехи, оставались, по сути, купеческой республикой. Аграрный сектор доминировал в американском экспорте. В 1900 году большая часть населения страны жила на фермах, где не было электричества, а только керосиновые лампы. Диковинный автомобиль по-прежнему именовали «повозкой дьявола». В тот год в Америке было всего 10 миль загородных асфальтированных дорог. Водопровод и канализация оставались привилегией очень богатых людей. Средний американец бросал школу после нескольких лет обучения. Нужно было обладать изрядной фантазией, чтобы утверждать, что в грядущем столетии США уготована роль сверхдержавы.

Одним из таких «мечтателей» был молодой Теодор — явный лидер в кругу своих единомышленников. В одном из выступлений в 1899 году он заявил: «Двадцатый век вырисовывается во всей его значимости в судьбах многих государств. Если мы будем лишь созерцать события, если мы будем лениво удовлетворяться только эфемерным и недостойным миром, если мы будем уклоняться от напряженного соперничества, в котором можно выиграть, лишь рискуя жизнью и всем дорогим, более смелые и сильные народы обойдут нас и обеспечат себе господство над миром». Пока к этим словам прислушивались немногие.

Утром 6 августа 1895 года в здании штаб-квартиры нью-йоркской полиции появился новый начальник. Он был заряжен энергией, разговорчив и демонстрировал крупнозубый оскал. Все понимали, что скоро полетят головы.

Тридцатисемилетний Рузвельт получил в управление одно из самых коррумпированных ведомств Нью-Йорка. Спустя годы историки нашли и опубликовали документы о «лихих девяностых»: городская полиция «крышевала» и брала мзду с любого легального или нелегального бизнеса. Неофициальный тариф во времена Рузвельта был следующим: открытие публичного дома — 500 долларов с ежемесячными платежами в 100 долларов, месячная плата за нелицензированное «музыкальное» питейное заведение — 250 долларов, взятка за назначение на должность постового — 400 долларов, за назначение сержантом полиции — 3000 долларов, за капитанскую должность — до 10 тысяч долларов. Расходы на должность быстро окупались, ибо все платили дань — от уличного торговца папиросами до владельцев крупных предприятий.

Официально должность Рузвельта называлась «Председатель Совета нью-йоркских комиссаров». В совете были еще три представителя, но они не составили с Теодором квартета, а лишь следовали за солистом. Представитель почтенного родовитого семейства, выпускник элитного университета, диплом которого сулил отличные перспективы, с энтузиазмом занялся очисткой городского «дна». Для начала Рузвельт закрыл по воскресеньям пятнадцать тысяч нью-йоркских салунов. Закон о запрете продажи алкоголя по воскресеньям (Sunday Excise Law) существовал давно, но никому не приходило в голову его выполнять. Седьмой день недели был источником немалых доходов для теневого рынка. В перенаселенных иммигрантами трущобных районах Нью-Йорка салуны торговали тошнотворным пойлом, состав которого мог похвастать наличием самых невообразимых компонентов, от мутной самогонной сивухи до бормотушных суррогатных настоев, — зато всего пять центов за стакан.

Радикальное решение комиссара Рузвельта успеха не принесло. Хозяевам питейных заведений в союзе с адвокатами удалось обойти запрет. Салуны превратились в «ресторации», а судебным решением было установлено, что маленький крендель на шесть кружек сомнительного пива в юридическом смысле является полноценной едой.

Другой юридической уловкой был закон, разрешавший воскресный алкоголь в барах при гостиницах. На практике же, многие из салунов начали сдавать крошечные подвальные или чердачные комнатки своим посетителям, провозгласив заведение «гостиницей». На нового «лимонадного комиссара» обрушился гнев многих — от желавших воскресной выпивки пролетариев до влиятельного алкогольного лобби. Одним из пострадавших от теодоровых нововведений был бармен баварского происхождения Джон Шранк. Через семнадцать лет его выстрел едва не оборвет жизнь бывшего шефа полиции.

«Я не занимаюсь общественным мнением. Я слежу за исполнением закона», — коротко ответил на нападки на пресс-конференции Рузвельт. Он не побоялся явиться на демонстрацию рассерженной немецкой общины и принес домой в качестве сувенира плакат «К черту Тедди!» В один из дней на имя комиссара в штаб-квартиру полиции пришло письмо-бомба, которую удалось перехватить.

На пути Теодора часто попадались примечательные люди, а его отличало умение выделить их, найти им достойное применение. В «Автобиографии» Рузвельт отметил встречу с нью-йоркским «потомком Маккавеев» Отто Рафаэлем. Рузвельт описал его как «крепкого малого, на лице которого был виден интеллект и добрый нрав». Отто был сыном еврейского иммигранта из России, мясника из бедного манхэттенского района Ист-Сайд. Комиссар предложил молодому парню сдать квалификационные экзамены на полицейскую службу и не ошибся. Рафаэл стал легендой нью-йоркской полиции, не раз спасая людей в самых опасных ситуациях и лично взяв нескольких известных убийц. В одной из повестей Шолом-Алейхема жители захолустного российского местечка, рассказывая о необыкновенной жизни в Америке, говорят, что в Нью-Йорке «теперь есть даже полицейские-евреи». Дружба Теодора и Отто продолжалась многие годы, они состояли в дружеской переписке, офицер не раз навещал президента Рузвельта в Белом доме.

Весьма успешным оказалось сотрудничество комиссара Рузвельта с другим иммигрантом, датским журналистом Якобом (Джейком) Риисом. Бывший плотник из Копенгагена, ставший репортером криминальной хроники в газете «Ивнинг Сан», Риис слыл знатоком потаенных мест «Большого яблока». Рузвельт прочел его книгу о трущобах Нью-Йорка «Жизнь другой половины», которая произвела на Теодора сильное впечатление. Комиссар лично явился на место работы Рииса и, не застав его в редакции, оставил записку: «Я пришел, чтобы помочь».

С наступлением темноты, закутавшись в темные плащи и вооружившись револьверами, Теодор Рузвельт и Якоб Риис отправлялись в самые опасные районы нижнего Манхэттена. В эти грязные, лишенные элементарных удобств, перенаселенные трущобы «города-дьявола» не проникал даже дневной свет. Ночью же сюда остерегались заходить самые бравые полицейские. Здесь было царство воров в законе, сутенеров, держателей опиумных притонов. Максим Горький описал кварталы нижнего Манхэттена: «Я очень много видел нищеты, мне хорошо знакомо ее зеленое, бескровное, костлявое лицо… но ужас нищеты Ист-Сайда — мрачнее всего, что я знаю… В этих улицах темные впадины дверей подобны загнившим ранам в камне стен. Когда, заглянув в них, увидишь грязные ступени лестниц, покрытые мусором, то кажется, что там, внутри, все разложилось и гнойно, как во чреве трупа. А люди представляются червями…»

Якоб Риис делал ночные фотографии с помощью изобретенной им магниевой вспышки, нередко вызывая гнев обитателей домов. Публицисту Риису удалось «осветить» самую неприглядную сторону жизни мегаполиса, поведать миру о тяжких проблемах главного города Америки. Теодор называл датчанина лучшим из американцев и «макрейкером» (muckraker) — «разгребателем грязи». Рузвельтовское выражение вошло в историю как обозначение нарождавшейся группы либеральных журналистов и писателей, выступавших за социальные реформы.

Малбери-стрит

Теодор Рузвельт инспектировал ночлежки и приюты для детей, занимался нью-йоркским черным рынком, увольнял нерадивых офицеров и их покровителей-чиновников. Одним из первых разглядел перспективы комиссара писатель Брэм Стокер, автор нашумевшего романа «Дракула»: «Он станет президентом — такого нельзя ни обмануть, ни подкупить, ни запугать». И вовсе не вампиров и дракул боялись коррумпированные стражи порядка, «отдыхавшие» в салуне или борделе вместо несения патрульной службы, — гораздо страшнее было для них узреть в ночи крупнозубый оскал разъяренного комиссара.

Один мелкий торговец в нижнем Манхэттене придумал маску из целлулоида и других подручных материалов: пенсне, грозные топорщащиеся усы и большие блестящие рузвельтовские зубы. Игрушка стала популярной. Пикантность ситуации заключалась в том, что его лавка находилась на Малбери-стрит, рядом с полицейским управлением. Вскоре к нему нагрянули служители закона и конфисковали «нелицензированный» товар. Теодор Рузвельт, узнав об этом, распорядился доставить ему маску и заявил, что одобряет ее продажу.

Один из самых известных «макрейкеров» Нью-Йорка, журналист Линкольн Стеффенс, вспоминал о своем сотрудничестве с комиссаром. Стеффенс снимал рабочее помещение на Малбери-стрит напротив штаб-квартиры Рузвельта. Периодически Теодор распахивал окно своего кабинета и издавал пронзительный ковбойский клич. Журналисты со всех ног мчались через дорогу, в офис комиссара, где их ожидало очередное сенсационное разоблачение высокопоставленного коррупционера.

Глава нью-йоркской полиции посадил патрульных офицеров на велосипеды, что обеспечило им преимущество в передвижении по запруженным улицам. Комиссар распорядился установить на всех постах телефонную связь. При нем впервые появились конные полицейские фургоны. Была налажена работа с картотекой уголовного мира: введена дактилоскопия, устроена профессиональная фотография в каждом из городских округов и применена система Бертильона — идентификация преступников по их антропометрическим данным.

Численность личного состава полиции увеличилась почти на две тысячи человек, причем все должны были сдавать квалификационные экзамены. Дискриминация экзаменуемых по признакам расовой или этнической принадлежности запрещалась. Сейчас в это трудно поверить, но только при Рузвельте была введена обязательная физическая подготовка для полисменов и стрелковая практика в тире. Он же основал первую в Нью-Йорке полицейскую академию.

Рузвельт требовал от своих подопечных вежливого отношения к горожанам — идея, которая до этого никому не приходила в голову. Впервые за много лет фигуры полицейских в синих шинелях и кожаных шлемах (прозванных в народе «фараонами») стали вызывать у жителей не страх, но уважение.

В августе 1896 года Нью-Йорк накрыла невыносимая десятидневная жара со стопроцентной влажностью. Раскаленный на солнце каменный манхэттенский мешок, особенно в его нижней части, где в переполненных съемных многоквартирных домах без водопровода жила беднейшая часть населения, начал сотнями убивать людей. Жители мрачных трущоб, куда не проникал свежий воздух, устраивались на ночь на крышах, площадках пожарных лестниц. Многие из них, включая детей, утратив во сне контроль, падали вниз. На каждом из городских углов источали зловоние горы мусора, но Нью-Йорк был не в состоянии заниматься очисткой: муниципальные лошади также гибли от жары. В богатых и бедных районах Манхэттена на мостовой лежали облепленные мухами разлагающиеся лошадиные останки.

Рабочий кабинет комиссара Рузвельта

Самым ходовым сезонным товаром до эпохи электричества был лед. Обладать этим дефицитным продуктом могли только богатые семьи. Поставщики льда в Нью-Йорке были востребованными и очень обеспеченными людьми. Свежие фрукты, устрицы на льду, холодный лимонад и мороженое регулярно поставлялись в мидтаун, зажиточную часть Манхэттена близ Центрального парка. Нищие же иммигрантские семьи не могли и мечтать о холодном компрессе больному или же маленькой льдинке-конфетке для ребенка. Комиссар Рузвельт, по роду службы входивший в городскую медицинскую комиссию, добился от властей закупки сотен тонн льда и бесплатной его развозки в бедные кварталы.

Очевидцы вспоминали, что сразу же по получении известия о раздаче льда толпы людей начали собираться в назначенных местах. Нью-Йоркская полиция по приказу Рузвельта занималась развозом и наблюдала за выдачей драгоценных холодных брикетов, которые каждый из получателей бережно оборачивал в материю и спешил унести домой. Сам глава полицейского управления отправился в кварталы Ист-Сайда наблюдать за справедливым распределением «ледяного спасения».

Теодор Рузвельт никогда не отказывал себе в удовольствии относиться к обязанностям комиссара творчески. В конце 1895 года из Гамбурга в Нью-Йорк прибыл известный антисемитский публицист и депутат Бундестага пастор Герман Альвардт для проведения серии выступлений, изобличавших «козни иудейские». Опасаясь реакции местных евреев, немецкий проповедник попросил городское полицейское управление предоставить ему охрану. Рузвельт был обязан выполнить профессиональный долг, но обеспечил защиту свободы слова на свой лад. Он распорядился выделить охрану из служивших в Нью-Йорке полицейских-евреев. Выступление «святого отца» прошло относительно благополучно (всего один гнилой помидор пролетел мимо трибуны). Заморский гость поблагодарил комиссара за хорошо организованную охрану. В ответ пастор услышал, что эти бравые нью-йоркские полицейские — все, как один, иудеи. Рузвельт с видимым удовольствием разглядывал кислое лицо «борца с сионским засильем». В Нью-Йорке немец больше не появлялся.

Путь к реке

21 января 1914 года совместная американо-бразильская экспедиция под командованием Кандидо Рондона и Теодора Рузвельта отправилась к истокам Рио да Дувида. Двести пятьдесят волов и мулов и несколько десятков человек составили два сильно нагруженных каравана, которые один за другим начали долгий переход через обширное Бразильское нагорье.

Тропический ландшафт сменился пампасами. Деревья стали редкими, до самого горизонта простиралась слегка всхолмленная сухая степь. Днем воздух дрожал от зноя, ночью приходилось кутаться в одеяла. Через две недели недостаток воды и хороших пастбищ вызвал падеж мулов. Волы тоже ослабели и не могли тянуть через засушливые прерии все грузы экспедиции. С тяжелым сердцем были сброшены на землю новенькие наборы инструментов для геодезии и таксидермии, громоздкие армейские палатки, многие другие предметы, ставшие отягощающей роскошью в пути. Начальник экспедиции полковник Рондон приказал каждому участнику похода уменьшить свой багаж наполовину.

Самым большим разочарованием Рузвельта оказался американский менеджер Энтони Фиала. Бывший полярник, жаждавший новых открытий и славы первопроходца, не сумел должным образом организовать снабжение готовившейся экспедиции. Заказанный Фиалой в Нью-Йорке дорогой навигационный инструментарий не работал в тропическом климате. Пришлось отказаться от тяжеленных моторных лодок, не пригодных к мелководью. Экспедиция оставляла заботливо упакованные Фиалой канистры с оливковым маслом, банки горчицы, бутыли вина — столь приятные в иных ситуациях, но обременительные в условиях тяжелого бразильского перехода. При этом в караване сократили рацион и перешли на двухразовое питание — ранним утром и поздним вечером. Перерыв от завтрака до ужина составлял не менее двенадцати часов.

Вечером, усевшись тесно у костра, путешественники гадали, сколько еще придется пройти в поисках Рио да Дувида, куда их может привести неведомая река, и как долго продлится эта экспедиция. У многих возникали мрачные предчувствия в отношении ближайше — Кандидо Рондон го будущего. Трое бразильцев — доктор, армейский офицер и ученый-ботаник — подали Рондону рапорты об отставке и вернулись в отправную точку путешествия, в индейский речной поселок Тапирапуан. По счастью, в экспедиции оказался другой опытный военный врач, Жозе Кажазейра. Полковник Рондон и Теодор Рузвельт старались всячески поднять дух участников похода. Общение происходило, по словам Рузвельта, на причудливой языковой смеси «английского, португальского, плохого французского и ломаного немецкого».

На заре, после короткого завтрака, когда погонщики-бразильцы готовили волов и мулов к новому переходу, Теодор, отложив свою алюминиевую миску, писал очередную статью для популярного нью-йоркского журнала «Скрибнерс». Публицистика всегда была его вдохновением и вносила немаловажный вклад в семейный бюджет. Цикл южноамериканских очерков позднее выйдет под названием «Через бразильские дебри» (Through the Brazilian Wilderness). Впрочем, на журналистику в походе почти не оставалось времени. Самый старший и самый известный участник экспедиции, Рузвельт сразу же пресек проявление знаков почтения, заявив, что во время перехода все выполняют равные обязанности.

Засушливая погода плоскогорья сменилась тропическими ливнями. Теперь у путешественников было в достатке воды, но почва раскисла и превратилась в глубокую липкую грязь, в которой скользили, падали и ломали ноги тягловые животные. Могло показаться, что экспедиция идет по необитаемой планете, где, кроме встречавшихся по пути скелетов животных и полчищ злобных оводов и слепней, нет никого. Но это было далеко не так. В начале февраля каравану предстояло пройти через земли воинственного кочевого племени намбикваров, о которых рассказывали немало плохого.

Одна из рек Бразилии

11 февраля 1914 года участники экспедиции увидели первые следы индейцев. Они наткнулись на заброшенную примитивную хижину и возле нее обнаружили останки трех недавно пропавших людей Рондона — офицера и двух солдат, которые ушли чинить телеграфные линии. Дикари убили их и закопали в землю вертикально, по плечи — в назидание другим пришельцам.

Знаменитый французский антрополог Клод Леви-Строс, посетив эти места через двадцать лет после Рузвельта, рассказывал, что мало кому из европейцев удавалось войти в контакт и выжить на территории намбикваров. Вооруженные отравленными стрелами индейцы внезапно нападали среди ночи и столь же быстро исчезали во мраке. Два каравана экспедиции Рондона-Рузвельта теперь передвигались с оглядкой, старались не разводить больших костров и выставляли на ночь часовых.

Индейцы-намбиквары

Еще через десять дней пути в лагере экспедиции появились сами намбиквары. Полковник Рондон отдал приказ выражать аборигенам дружеское расположение. Состоялось вручение подарков. Землисто-смуглые индейцы, одетые только в набедренные повязки, с удовольствием отведали жареное мясо мулов и постарались прихватить все, что им приглянулось: вилки, компас, часы. Тем не менее провозглашенный у костра мир позволил путешественникам следовать дальше.

Поход через Бразильское нагорье завершился через сорок дней. Оба уставших каравана добрались до берегов реки Сомнения: таинственной, сверкающей на солнце серебристой ленты, терявшейся среди сплошных мангровых зарослей. Количество провианта, вынужденно брошенного в начале пути, поставило дальнейшее предприятие на грань провала. Скромного набора продуктов могло хватить всего на месяц с небольшим водного путешествия. Но кто мог просчитать длительность предстоящего перехода сквозь бескрайние тропические дебри?

Кандидо Рондон решил отослать назад большую часть своих людей и нанятых им «комарадас» — местных носильщиков и гребцов. Поредевшая экспедиция, оставшаяся без лодок, должна была продолжить свой водный путь в нескольких больших каноэ, примитивным индейским способом выдолбленных из стволов деревьев. За год до предпринятого путешествия Рузвельт написал в «Автобиографии»: «Я всегда считал, что люди, имеющие моторные лодки, многое упускают. Если бы они пересели на гребные лодки или каноэ и взяли в руки весла… то получили бы гораздо больше, чем получают, перекладывая свою работу на бензиновый мотор». Ему не раз пришлось вспомнить об этих словах на своенравной бразильской реке.

Теодор Рузвельт сократил число американских участников предприятия. К их великой досаде, менеджеры Энтони Фиала и Джон Зам, не проявившие должных качеств в походе, были оставлены на берегу. Рузвельт, будучи неплохим дипломатом, позволил обоим путешественникам сохранить лицо: под началом профессионального натуралиста Лео Миллера они могли продолжать исследования в тропиках и встретить основную экспедицию у слияния двух больших притоков Амазонки — предполагаемого места прибытия людей Рондона и Рузвельта.

Добравшиеся до верховий Рио да Дувида путешественники были до такой степени измотаны четырехмесячным бразильским предприятием, что могли надеяться только на одно: дальнейшее путешествие по неизвестной реке окажется тихим и спокойным. Зоолог Лео Миллер впоследствии вспоминал, как с леденящим душу ужасом думал о том, что не все участники экспедиции доберутся до места запланированной встречи.

Перед самым отплытием Рузвельт попросил орнитолога Джорджа Черри постричь его. Больше знакомый с навыками изготовления птичьих чучел, Черри поначалу пришел в замешательство, но просьбу выполнил. Теодор, взглянув в зеркало, работу одобрил, однако от фотографии на память отказался.

Солнечный остров

В июне 1898 года полковник российского Генерального штаба Яков Жилинский получил в Мадриде высочайшую аудиенцию у Марии-Кристины, регентши при малолетнем короле Альфонсе XIII. Русский полковник «по Высочайшему повелению» был прикомандирован военным наблюдателем к испанским войскам на «антильском фронте». К тому времени почти три года длилось восстание против испанских колонизаторов на Кубе. «Жемчужина Антильских островов» пребывала в агонии. Как писал полковник Жилинский, «пагубная колониальная политика, заключавшаяся в лишении местных уроженцев, испанцев-креолов, всех политических прав… и чрезвычайно дурная и корыстная администрация вызвали в колониях частые восстания, а подавление каждого из них стоило огромных денег и ложилось тяжелым бременем на бюджет…»

Подавлением сопротивления занимался безжалостный палач, испанский командующий Валериано Вейлер-и-Николау. На территории генерал-губернаторства Куба он запретил выращивать и вывозить за границу основные сельскохозяйственные культуры: сахарный тростник, табак, кофе, какао, кукурузу. Вейлер вошел в историю как создатель первых концлагерей. В борьбе с партизанами он решил сделать большую часть гражданского населения острова «reconcentrados». Людей срывали с работы, выгоняли из жилищ и с небольшой этапной порцией продовольствия на руках отправляли в специально созданные лагеря под надзор испанских солдат. Все имущество крестьян — дома, посевы, скот — конфисковалось или уничтожалось. Голод, антисанитария, инфекционные болезни, издевательства надсмотрщиков приводили к высокой смертности. За два года концентрационный режим «мясника» Вейлера унес жизни около четверти миллиона кубинцев.

Американское общественное мнение, как писал полковник Жилинский, было на стороне «кубанскихъ инсургентовъ». В Соединенных Штатах росло число тех, кто выступал за прямое вмешательство в многолетнюю бойню, происходившую в непосредственной близости от американских берегов. Теодор Рузвельт, в числе многих, занимал жесткую интервенционистскую позицию.

Теодор Рузвельт

Броненосец «Мэйн»

Ко времени кубинского восстания Рузвельт сделал неплохую карьеру. Молодцеватый, энергичный, он проявил себя на каждой из государственных должностей: глава Федерального комитета по гражданской службе, комиссар нью-йоркской полиции, заместитель военно-морского министра США. На последней должности он пребывал с апреля 1897 года.

До появления Рузвельта небольшое по размеру военно-морское министерство было «сонным царством» Вашингтона, порядки в котором не менялись с 1840-х годов. Флот был устаревшим, высшие чины в летах не желали радикальных перемен. Морским министром в администрации президента У. Мак-Кинли служил бывший губернатор Массачусетса Джон Д. Лонг, известный как своим консерватизмом, так и частыми отлучками из Вашингтона. Его заместитель Рузвельт, напротив, на каждом углу вещал о необходимости наращивания морской мощи США. «Динамо-машина» военно-морского строительства, Рузвельт инспектировал верфи и корабли, воевал с бюрократами, требовал новых ассигнований на флот и дал ход его перевооружению. Над Теодором подтрунивали — мол, его милитаристская риторика хороша для теплых кабинетов, и во все времена находились любители жертвовать чужими жизнями ради красивых лозунгов.

В январе 1898 года консервативное испанское офицерство, поддерживаемое местными плантаторами и церковью, устроило монархический путч в Гаване. Дело шло к полномасштабной войне всех против всех, участились случаи антиамериканских выступлений. Соединенные Штаты отправили в Гавану крейсер «Мэйн» для защиты американских жизней и имущества.

В это же время одна из нью-йоркских газет опубликовала перехваченное частное письмо испанского посла в Вашингтоне де Ломы, в котором содержались нелицеприятные высказывания в адрес президента США Уильяма Мак-Кинли. Посол, в частности, назвал президента «дешевым угодливым политиканом». Испанский дипломат немедленно подал в отставку, но наэлектризованное американское общество требовало сатисфакции. Осторожный Мак-Кинли как мог тянул с принятием судьбоносного решения.

15 февраля 1898 года около десяти часов вечера рейд Гаваны потряс мощный взрыв. Окутанный дымом американский крейсер «Мэйн» быстро ушел под воду. Погибло 266 человек личного состава. Прибывшая в Гавану американская следственная комиссия пришла к заключению, что причиной гибели «Мэйна» стала детонация оружейных погребов, но подрыв был осуществлен с помощью подводной мины. Испанские власти не смогли отвести от себя подозрения. Общественное мнение в США было единодушно как никогда. Лозунг «Помни „Мэйн!“» облетел все штаты.

Рузвельт впереди всех рвался в бой, нерешительность Мак-Кинли приводила замминистра в ярость. Когда его непосредственный начальник Джон Лонг заболел, Теодор Рузвельт отправил телеграмму командующему тихоокеанской флотилией Дж. Дьюи с приказом привести корабли в полную боевую готовность и идти в сторону Филиппин, которые были колонией Испании. Некоторые историки считают «отлучку» Лонга дипломатической игрой, в которой рискованная главная роль отводилась его молодому и горячему заместителю.

Тем временем Конгресс США принял резолюцию о признании независимости Кубы, и президент Мак-Кинли поставил под ней свою подпись. В ответ 23 апреля 1898 года Мадрид объявил войну Соединенным Штатам. Глава испанского правительства Сагаста издал меморандум следующего содержания: «Война будет короткой и решающей. Бог обеспечит нам блестящую и полную победу». На следующий день Уильям Мак-Кинли объявил набор 125 тысяч добровольцев в американскую армию.

Благодаря усилиям Рузвельта на далеких Филиппинах военно-морские силы США начали боевые действия раньше, чем на соседней Кубе. 1 мая вошедшая в Манильскую бухту эскадра адмирала Дьюи полностью уничтожила более многочисленный, но устаревший испанский флот, не потеряв в бою ни одного матроса. Рузвельт, который совсем недавно назначил Дьюи командующим эскадрой в обход ряда старших офицеров, телеграфировал победителю: «Каждый американец у вас в долгу».

У сорокалетнего Теодора Рузвельта уже давно не было сомнений в его собственных последующих шагах. Отец шестерых детей, занимавший перспективный государственный пост, регулярно бывавший на обедах и совещаниях в Белом доме, решил отправиться добровольцем на фронт. Военного опыта у него не было, а прошение об отставке означало конец карьеры в Вашингтоне. Сам Мак-Кинли отговаривал Теодора, а его непосредственный начальник Джон Лонг сказал, что тот «ведет себя, как дурак».

Рузвельт начал формировать Первый добровольческий кавалерийский полк в 1250 человек, главным образом с Запада. Это были ковбои и рейнджеры, индейцы и старатели, охотники и сорвиголовы с темным прошлым. Полк, поначалу базировавшийся в Сан-Антонио в Техасе, немедленно обзавелся собственной песней «Сегодня будет жаркий вечер в городке». Командиром соединения был кадровый военный Леонард Вуд, но справиться с дисциплиной в части мог только его харизматичный заместитель подполковник Рузвельт. К техасским волонтерам прилипла кличка «Лихие всадники» (Rough Riders), под которой они вошли в американскую историю.

Несмотря на разношерстный состав, кавалерийский полк прошел полный курс военной подготовки. По настоянию Рузвельта «Лихим всадникам» разрешили оставить оружие, с которым они привыкли обращаться — карабины и револьверы. Сам Теодор, помимо ежедневных строевых занятий со своими солдатами, штудировал книги по стратегии и тактике, пытаясь постичь четырехгодичный офицерский курс за несколько недель.

В июне 1898 года в порту Тампа во Флориде при погрузке армейских частей, направлявшихся на Кубу, царила неразбериха. Единственная ведущая в Тампу узкоколейка была забита воинскими эшелонами на десятки миль. Порт был загроможден тюками, бочками и ящиками, между которых с трудом пробирались люди. Солдатам приходилось проводить целые недели в вагонах или на рельсах в ожидании отправки. Плохое санитарное состояние, духота и теснота на кораблях также не способствовали поднятию воинского духа.

Бывший замминистра благодаря своим связям в штабе узнал, что его волонтерская часть останется надолго на берегу в ожидании подходящего транспорта. Тогда по приказу Рузвельта «Лихие всадники» взяли сухогруз «Юкатан» на абордаж, хотя пришлось оставить в порту почти всех лошадей. В дальнейшем удалые наездники с Запада сражались в пешем строю. По свидетельству очевидцев, после отплытия Тедди исполнил на палубе «Юкатана» победный «ковбойский танец».

Тропическая жара, протухшая вода, отсутствие лекарств, испорченная пища — первое, с чем пришлось столкнуться добровольческому полку еще до начала военной операции. Общее командование экспедиционным корпусом осуществлял тучный генерал Уильям Шефтер, почти не передвигавшийся из-за подагры. Штабные интриги и некомпетентность генералитета губили всякую инициативу. Неудивительно, что по окончании боевых действий «штатский» Теодор Рузвельт не поскупился на горькие слова в адрес военного министерства.

В отличие от армейских служб морские силы США показали прекрасную организацию и подготовку, что стало предметом особой гордости бывшего замминистра. После разгрома испанской флотилии на Филиппинах другая американская эскадра блокировала военно-морские силы испанцев в гавани Сантьяго, второго по величине города Кубы. Оставалось только замкнуть ловушку с суши.

Некоторые из историков полагают, что Теодор Рузвельт, очертя голову, ринулся на остров за славой. Однако на той войне убивали, а еще большим был риск умереть от инфекционной болезни. Полковник Жилинский особо выделял тропическую желтую и болотную лихорадки, «катарры кишекъ и диссентерiю». Напомним, что эффективных лекарственных средств против инфекционных тропических болезней в те времена не существовало. В конечном итоге санитарные потери американского экспедиционного корпуса на Кубе в пять раз превысили боевые потери.

Насколько грязным и тяжелым может быть ратный труд, Рузвельт понимал как историк, знакомый в деталях с событиями кровавой четырехлетней Гражданской войны в США. Но все очевидцы в один голос утверждали, что дух уныния был неведом волонтеру Рузвельту. Он был «отцом солдатам», покупая им за свой счет еду и лекарства, подбадривая их, деля с ними все тяготы военного похода. Свой «империализм», в котором десятилетиями будут упрекать будущего президента, он доказывал не на трибунах и страницах газет, а в кубинских джунглях под испанскими пулями.

«Лихие всадники» (Рузвельт в центре)

Первые шлюпки с американским десантом попали в полосу сильного прибоя и перевернулись. Два солдата утонули, открыв счет американских потерь на кубинской земле. Волонтеры Первого кавалерийского полка оказались в непривычной ситуации. Большинство из них, в прежней жизни ковбои и фермеры, не преодолевали более мили пешком, без верного коня. Теперь же им предстояли изнурительные пешие марши с полной боевой выкладкой под палящим солнцем в условиях стопроцентной влажности. «Лихие всадники» стали именовать себя «Усталыми ходоками Вуда».

Нерасторопные интендантские службы поначалу оставили добровольцев без продовольствия. Рузвельт, отличавшийся решительностью, смог перехватить один из американских обозов с консервированными бобами. Солдат охраны сказал, что питание предназначено только для офицерского состава. Подполковник Рузвельт ответил, что забирает груз для своих офицеров. Солдат выразил сомнение в том, что офицерам одного полка нужно полтонны консервов. Серьезно взглянув на тыловика, Теодор сказал: «Ты не представляешь, какой у них аппетит».

«Лихие всадники» получили боевое крещение близ деревни Лас-Гуасимас непосредственно после высадки на юго-восточном берегу Кубы. Здесь, на пути к Сантьяго, их поджидала засада. Винтовки Маузера, которыми были вооружены испанцы, стреляли бездымным порохом, поэтому волонтеры не могли рассмотреть позиции противника. Зато дым от выстрелов американских карабинов Спрингфилда выдавал янки. За два часа боя в тропических зарослях полк Рузвельта потерял убитыми и ранеными более трех десятков солдат, но показал способность сражаться с хорошо обученными королевскими войсками. Сам подполковник находился на передней линии огня наравне со всеми, затем повел своих людей в атаку, заставив испанцев ретироваться.

Рузвельт в мемуарах приводит эпизод с обрушившимся однажды на лагерь «всадников» тропическим ураганом, когда его палатку унесло ветром: «В первый раз за две недели я позволил себе полностью раздеться, ложась спать, и был жестоко наказан за свою любовь к роскоши, когда выскочил под проливной тропический дождь и стал на ощупь искать в темноте свою одежду, оказавшуюся в жидкой грязи. Не сумев ее поначалу найти, я стыдливо приблизился к кухонной палатке, где добрый индеец-чероки Холдермен завернул меня в сухое одеяло и уложил спать на столе, который он только что раздобыл в покинутом жильцами испанском доме».

После того как Леонард Вуд получил новое назначение, Теодор Рузвельт был повышен в звании и принял командование полком. На рассвете 1 июля 1898 года наступил, как говорил Рузвельт, «самый великий день в моей жизни». Первый добровольческий полк вместе с кадровыми частями американской армии и кубинскими повстанцами должен был взять высоты Сан-Хуан, прикрывавшие подходы к порту Сантьяго. «Лихие всадники» напоролись на сильный огонь засевших на высотах испанцев. Шрапнель оторвала шедшему рядом с Рузвельтом солдату ногу, но лишь оцарапала запястье полковнику. Под шквальным огнем атака американцев захлебнулась. Пехота залегла у подножия гряды.

Полковник Жилинский писал: «Для наблюдения над неприятелем думали воспользоваться воздушным шаром, но он был поднят слишком близко от испанской позиции и вскоре был пробит горными орудиями». Связь со штабом была нарушена, и подкрепления американцам ждать не приходилось. Осадная артиллерия была где-то в пути. Некоторые из офицеров Шефтера предложили отступление.

«Штатский» полковник Рузвельт решил взять инициативу в свои руки. Верхом на жеребце он повел людей на штурм высот. Один из молодых солдат не решался подняться в атаку. «Ты трусишь встать в полный рост, когда я сижу перед тобой на коне!» — кричал на него Рузвельт. Солдат встал, и тут же был убит шрапнелью. Сам полковник потерял в бою очки, коня, был легко ранен в локоть, но первым ворвался в испанские траншеи.

«Лихие всадники» понесли самые тяжелые потери среди всех американских частей во время кубинской кампании. Взятие высот Сан-Хуан открыло американцам дорогу на Сантьяго. Через две недели испанские войска в осажденном порту капитулировали. Еще через несколько дней Мадрид запросил посредничества Франции в переговорах с Вашингтоном.

«Блестящая маленькая война», — так государственный секретарь США Джон Хэй окрестил четырехмесячные боевые действия, которые положили конец четырем столетиям колониального владычества Испании в Западном полушарии. Согласно Парижскому мирному договору Испания предоставила независимость Кубе и отказалась от своих претензий на Филиппинах. Острова Пуэрто-Рико и Гуам перешли под контроль США, а потрепанная иберийская монархия получила от американцев 20 миллионов долларов компенсации.

Военный наблюдатель Яков Жилинский, составивший для русского Генштаба обстоятельный отчет о войне на Кубе (под грифом «Не подлежит оглашению»), дослужился до генерала кавалерии. Некоторое время Жилинский занимался русскими военными реформами, был начальником Генштаба, а во время Первой мировой войны представлял Верховное командование России в совете Антанты во Франции. В 1918 году генерал был арестован большевиками в Крыму и расстрелян.

За «выдающиеся храбрость и отвагу, проявленные с риском для жизни и превышающие долг службы», Теодор Рузвельт был представлен к Медали Почета, однако ревнивое командование, запомнившее критические высказывания полковника в свой адрес, положило бумагу под сукно. Награждение было утверждено только через сто с лишним лет, в 2001 году, и Рузвельт посмертно стал первым и единственным президентом США, удостоенным высшей американской военной награды.

Рио да Дувида

В пятницу утром 27 февраля 1914 года двадцать два участника американо-бразильской экспедиции начали загружать лодки, чтобы отправиться вниз по незнакомой реке. Половина каноэ, выдолбленных из древесных стволов, внушала опасения уже в самом начале пути. «Одна пирога была слишком мала, другая — с трещинами, а еще две были старыми и протекали, — написал Рузвельт. — Остальные три были в порядке».

Самое большое каноэ длиной почти восемь метров досталось Рузвельту, бразильскому армейскому врачу Кажазейре, орнитологу Черри и трем гребцам. Во второй по величине лодке разместились руководитель экспедиции полковник Рондон со своей собакой и лейтенант Лира с гребцами — «комарадас». Остальные пироги, связанные попарно, вместили в себя основные грузы экспедиции. Тяжело нагруженные людьми, провиантом и инструментарием каноэ сидели в реке столь низко, что грозили зачерпнуть воду при любом резком движении.

Около полудня по команде Кандидо Рондона лодки одна за другой начали отходить от берега, увлекаемые быстрым течением. Через несколько минут исчез из виду шаткий деревянный мостик, построенный бразильскими солдатами, — последняя, скорее, символическая связь с отдаленной человеческой цивилизацией. Накануне полковник Рондон нанес на карту географические координаты моста: 12 градусов 1 минута южной широты, 60 градусов 15 минут западной долготы.

Двадцать два участника экспедиции остались наедине с неведомой рекой в девственной бразильской сельве. Индейские гребцы направляли лодки по безопасному руслу, ритмично и глубоко погружая в воду лопатки коротких весел. От их умения провести каноэ через все ловушки на реке зависел успех экспедиции. Первые впечатления Теодора от путешествия были оптимистическими, что нашло отражение в его дневнике: «Обширный густой лес вздымался по обе стороны. Деревья выглядели статными и красивыми, и с них, подобно гигантским канатам, свисали спутанные петли лиан. Масса растений-эпифитов росла на мертвых и живых стволах деревьев, их огромные листья напоминали слоновьи уши. С берегов доносились ароматы цветения». Таковым остался в памяти первый, весьма приятный, не считая укусов москитов, день водного путешествия.

На второй день Рио да Дувида продемонстрировала свой переменчивый характер. Ее берега, затопленные после проливных дождей, образовывали причудливые лагуны с островками, и то и дело возникали запруды из поваленных деревьев. «Мускулы вздымались на спинах и руках наших гребцов, когда им приходилось уворачиваться от очередного препятствия», — писал Рузвельт. Тем не менее, на второй день они увидели и нанесли на карту один из притоков реки Сомнения, что внушало надежды на относительную легкость путешествия по полноводной стремнине. Стиль записей Рузвельта стал поэтическим: «Пальмы по обеим сторонам реки воздвигали величественную колоннаду, а их кроны смыкались узорчатым пологом в небесах. Бабочки самых разных цветов порхали над рекой. День был пасмурным, с частыми ливнями, но когда солнце пробивалось сквозь разрывы туч, его лучи окрашивали чащи золотом».

Многие непосвященные испытывали чувство восторга при виде бескрайних вечнозеленых тропиков. Со времен Колумба, искавшего путь в Индию, а открывшего дорогу в Новый Свет, сюда бок о бок с завоевателями и колонизаторами шли ученые-исследователи, натуралисты, картографы. Новый континент был полон вымыслов, диковинных слухов, загадок. Амазонка получила свое название от сказочного племени воинственных женщин с одной грудью, а страна Бразилия обязана своим именем мифическим волшебным островам в океане.

Помимо золота и других богатств европейцы надеялись найти в «четвертой части света» сакральные земли — описанный в Библии рай. В 1656 году Антонио де Леон Пинело, видный испанский историк и библиограф, потративший много лет на изучение древних манускриптов и карт, издал тысячестраничный фолиант «Рай в Новом Свете». По мнению главного хрониста испанских колоний, Эдем располагался в самом центре Южной Америки: «Телесное и подлинное место рая — в амазонской сельве». Леон Пинело даже вычертил карту «continens Paradisi» (райского континента) и описал его с множеством подробностей. Вывод ученого: «Именно там, где природа столь щедро расточила свои сокровища и столь наглядно явила свою мощь, и должен находиться рай, будучи средоточием всего самого лучшего, ценного и чудесного на Земле».

Современному туристу, посещающему завоеванные и окультуренные тропические оазисы, предлагается сублимация райских кущ: причудливое собрание растений с огромными яркими цветами, сверкающие как самоцветы бабочки и колибри, раскрашенные, словно елочные игрушки, попугаи. И конечно, яркое солнце, благоуханный воздух, прозрачная вода, бархатные пляжи…

Ничего подобного нельзя встретить в настоящей амазонской сельве. Непроходимый тропический лес грозит человеку бесчисленными трудностями и смертельными опасностями. Среди исследователей Бразилии бытовала поговорка, что для человека, вступающего в джунгли, бывает только два приятных дня: первый — когда, ослепленный их чарующим великолепием и могуществом, он думает, что попал в рай, и последний — когда, близкий к сумасшествию, он бежит из этого зеленого ада.

Полковники Рондон (справа) и Рузвельт

Известный польский путешественник Аркадий Фидлер писал в 1928 году: «Ты, дерзкий человек, хочешь добыть для своей коллекции несколько птиц, голоса которых слышатся в глубине чащи? Бери ружье и нож-мачете, врезайся в чащу и входи. Осторожно: вот дерево с израненной корой, из которой сочатся капли белой смолы. Если одна такая капля попадет тебе в глаз — потеряешь зрение навсегда. Вот что-то грозно зашуршало по земле — змея? Нет, это огромная ящерица. Пальма-пашиуба пирамидой расставила на поверхности земли свои причудливые корни, вооруженные страшными шипами. Укол такого шипа наносит болезненные раны, не заживающие неделями. От какого-то неведомого растения исходит аромат, мгновенно вызывающий головную боль и тошноту. И так же быстро, как возник, неприятный запах вдруг исчезает, и голова перестает болеть. Поблизости слышен детский плач. Самый настоящий захлебывающийся плач голодных малышей. На самом деле это тропические жабы».

На привале

Участникам экспедиции Рондона-Рузвельта полузатопленный лес вдоль берегов реки Сомнения представлялся поразительно пустынным, за исключением назойливой мошкары. Крайне редко доносился резкий крик тропической птицы, который сразу же замирал в странной тишине. Бразильская сельва, где все живое занято борьбой за существование, днем выглядела безжизненной. Лишь к ночи, когда лес затоплял чернильный мрак, в невидимых кронах деревьев оживал таинственный животный мир, заполняя душный тропический воздух причудливыми шорохами, криками и звуками.

Рио да Дувида вместо ожидаемого курса на север, к Амазонке, выписывала самые замысловатые петли. Стрелка компаса вращалась во всех направлениях. «Мы не знали, что ждет нас за следующим поворотом», — писал Теодор. Каждый из участников похода по многу часов в день был занят тяжелым трудом: расчисткой топляка — поваленного леса, мешавшего движению лодок, геодезическими измерениями, поисками места для привала, разгрузкой и погрузкой каноэ, охотой на дичь. Рузвельт аккуратно заносил в дневник все текущие события. Кандидо Рондон вспоминал: «Он писал каждый вечер, никогда не оставляя свои литературные занятия, даже после самых трудных дней».

Бразильский полковник с интересом изучал одного из самых известных политиков великой северной страны. Накинув на пробковый шлем противомоскитную сетку и натянув длинные рукавицы для защиты от укусов насекомых, Рузвельт восседал на складном брезентовом стульчике, создавая очередную главу будущей книги. «Мне нравилось наблюдать его погруженным в раздумья, — вспоминал Рондон. — Он мог быть в полном одиночестве и не произносить ни слова, но его руки двигались, а голова решительно вздымалась, как будто он с кем-то спорил».

1 марта 1914 года, на третий день водного путешествия, произошел случай, едва не стоивший жизни одному из участников экспедиции. Бразилец-«комарада», расчищавший для ночлега заросли на берегу, отпрянул в ужасе, увидев перед собой кораллового аспида около метра длиной. Одна из самых ядовитых тропических змей Южной Америки явно изготовилась к атаке. Находившийся поблизости Теодор Рузвельт успел выставить ногу, и аспид впился ему в ботинок. Толстая кожа американского армейского ботинка выдержала ядовитый укус, после чего змея была зарублена мачете. Осмотрев ботинок, Рузвельт немедленно вступил с Дж. Черри в научную дискуссию о вариациях окраса встретившейся им рептилии.

Окна губернатора

В начале 1898 года Теодор Рузвельт был высокопоставленным, но мало известным в национальном масштабе чиновником. К концу года, по окончании кубинской кампании, полковник Рузвельт оказался самым популярным военным героем Америки. Вместе со славой пришло и выгодное политическое предложение. Республиканцы решили сделать полковника кандидатом на губернаторских выборах в штате Нью-Йорк. Победа «героя Сан-Хуана» представлялась легкой. Прежний губернатор-республиканец увяз в скандале, связанном с хищением общественных средств на реконструкцию канала Эри. Впрочем, имелось одно важное препятствие, имя которому было Т. К. Платт.

Отлаженную республиканскую машину в самом влиятельном штате страны контролировал многоопытный «хозяин», сенатор Томас Платт. Без одобрения этого партийного владыки не проходило ни одно назначение в Нью-Йорке и Олбани. Платт не особенно доверял «лихому всаднику», но речь шла о спасении сильно подмоченной из-за «скандала Эри» партийной репутации и об удержании губернаторского офиса в руках республиканцев.

По договоренности кандидат в губернаторы должен был нанести визит Платту в его штаб-квартиру в отеле на Пятой авеню и оговорить условия будущей политической сделки. Теодор охотно отправился на встречу, благосклонно выслушал сенатора и сказал, что принимает его условия, главным из которых было докладывать «боссу» о своих предполагаемых политических шагах. Либеральная пресса тут же начала писать о том, что полковник пошел на «сделку с дьяволом».

Первый же день в новой должности в Олбани, 1 января 1899 года, ознаменовался звоном разбитого стекла. Рузвельт засиделся допоздна на одной из деловых встреч, а следовавший заведенному распорядку дворецкий запер на ночь двери губернаторского особняка. Новому хозяину «имперского штата» пришлось высадить оконное стекло на первом этаже, чтобы попасть в собственную резиденцию.

Искушенный в интригах Том Платт допустил нелепый просчет: если и существовал политик, который не нуждался в покровителях, то им был Рузвельт. Новоизбранный губернатор штата Нью-Йорк не забывал о договоренностях и регулярно информировал Платта о собственных инициативах и произведенных назначениях. Рузвельт не отказывался от встреч с сенатором, был подчеркнуто вежлив с «боссом» и вместе с тем полностью игнорировал указания старого аппаратчика, вызывая у того приступы бешенства.

Особняк губернатора в Олбани

Губернатор Рузвельт запретил сегрегацию в школах и установил восьмичасовой рабочий день для государственных служащих. Главным же его достижением была реформа общественных институтов штата, которая выбивала почву из-под ног коррумпированных партийных бюрократов. Следующий закон, проведенный Рузвельтом через легислатуру, обязывал корпорации, ведущие бизнес в Нью-Йорке, платить франшизные налоги штату (Franchise Tax Bill). Это был уже открытый вызов всемогущей Уолл-стрит.

Налоговый закон, согласно приказу Платта, не должен был пройти через Палату представителей штата. Спикер Фред Никсон положил его под сукно. Бюрократический процесс слушаний и поправок мог затянуться на годы. Тогда Рузвельт воспользовался своим губернаторским правом отправить с нарочным срочное «кризисное» послание законодателям (Special Emergency Message). Вопрос решался в течение последних нескольких часов перед роспуском ассамблеи на каникулы. Рузвельт пригрозил, что лично явится и зачитает депутатам свое обращение. Спикер Никсон накануне пережил бессонную ночь, но был вынужден огласить послание и поставить закон на голосование. Победу губернатора после подсчета голосов в Палате представителей назвали «оглушительной».

Теодор Рузвельт дал понять, что центр исполнительной власти переместился из гостиничных апартаментов Платта на Пятой авеню в губернаторскую резиденцию в Олбани. Теодор ввел в практику ежедневные пятнадцатиминутные рабочие встречи с прессой. Открытость в политике стала его отличительной чертой. Для консультаций в губернаторскую резиденцию стали приглашать не только крупных и мелких партийных функционеров, но и правоведов, социологов, экономистов из Колумбийского, Корнельского и других университетов штата.

«Мальчик-губернатор» не желал закулисных переговоров, тайных сделок, как это было принято в «невидимом правительстве» — альянсе корпоративного бизнеса и политических «боссов». Он давал интервью направо и налево, не уходил от острых вопросов репортеров, открыто говорил о своих планах. Журналисты отвечали ему взаимностью. Один из бойких газетчиков сравнил Теодора с «распахнутым в душную комнату окном».

Высказывания Рузвельта, зачастую резкие и противоречивые, с удовольствием подхватывались прессой и разносились по стране: «Простой человек может обчистить товарный вагон, образованный же человек может запросто украсть целую железную дорогу», «Гораздо хуже, чем жесткость сердца может быть лишь одно качество — мягкость мозгов», «Не бойтесь ошибок — бойтесь повторять ошибки».

Яркий оратор с запоминающейся внешностью: грудью колесом, поблескивавших очках, крупнозубой улыбкой — Теодор стал кумиром толпы в дотелевизионную эпоху. Кто-то отметил, что Рузвельт «бьет прилагательными, как кувалдами».

Известен эпизод, когда губернатор во время одного из выступлений в церкви так разгорячился, что напугал ребенка в первом ряду громкими лозунгами и воинственной жестикуляцией. Мать расплакавшегося ребенка вскочила, чтобы покинуть аудиторию, но Рузвельт остановил ее: «Не волнуйтесь, мадам, садитесь. У меня самого дома шестеро сорванцов. Детский плач меня не отвлекает».

Побывавший в гостях у губернатора британский военный атташе Кларк был поражен умением Рузвельта, занимаясь чем-то обыденным, например, бритьем, одновременно отдавать многочисленные распоряжения секретарю и диктовать письма сразу нескольким стенографисткам. Писателю О. Уистеру губернатор признался, что у него «не самый блестящий ум, но есть умение действовать». В Олбани Теодор Рузвельт нашел и взял в качестве секретаря Уильяма Лоуба, сына немецких иммигрантов. Исполнительный и столь же работоспособный, как и Рузвельт, Лоуб станет его персональным помощником и первым в американской истории президентским пресс-секретарем.

Рузвельта по-прежнему волновали фундаментальные вопросы, в частности, выбор курса страны. По какому пути пойдут США — по пути социального прогресса, совершенствования законодательства и морального оздоровления общества или же по пути коррупции и самодовольства, который может привести только к упадку нации?

Губернатор обозначил в общих чертах программу действий, которую он эффективно продолжит, когда попадет в Белый дом. Программу, которую он сам назовет «Честным курсом» (Square Deal). Среди ее важнейших положений: контроль за деятельностью корпораций и борьба с набиравшими силу монополиями, усовершенствование социального законодательства, охрана природных ресурсов страны. Критика сыпалась на него и справа, и слева. Одни считали его зарвавшимся радикальным реформатором, другие — честолюбцем, позером и популистом. Тем не менее, в Нью-Йорке начали инспектировать и закрывать «рабовладельческие» предприятия, где ущемляли и обирали иммигрантов, учителям государственных школ повысили жалование, а домохозяйки впервые увидели на упаковках продуктов дату изготовления.

В 1901 году в Соединенные Штаты приехал один из самых известных в то время художников Василий Верещагин. Он был первым из русских живописцев, добившихся признания и персональных выставок как в европейских столицах, так и в Америке. Его современник Теодор Драйзер в романе «Гений» отправил главного героя на выставку Верещагина, где тот «был потрясен великолепной передачей деталей боя, изумительными красками, правдивостью образов, ощущением трагизма, мощи, опасности, ужаса и страданий, исходившими от этих картин».

На родине батальные полотна Верещагина явно антивоенного характера вызывали обвинения в отсутствии патриотизма, а чуждый сантиментов царь Александр III заявил: «Всегдашние его тенденциозности противны национальному самолюбию, и можно по ним заключить одно: либо Верещагин скотина, или совершенно помешанный человек».

Василию Верещагину, в прошлом офицеру, привыкшему жить в лишениях и опасности, Рузвельт был интересен как человек, не раз подвергавшийся смертельному риску. За плечами Верещагина были Туркестанский поход и ранение на Дунае в русско-турецкой войне. Полковник Рузвельт воспринимался в ореоле «покорителя прерий» и героя Сан-Жуана — так в России именовали известное сражение с испанцами. Верещагин получил георгиевский крест за оборону Самарканда, Рузвельт был представлен к высшей военной награде за кубинскую кампанию.

Художник просил аудиенции у ставшего к тому времени президентом Рузвельта и на удивление легко, без бюрократических проволочек, получил ее. Верещагин, один из первых русских, побывавших в Белом доме, оставил воспоминания: «…быстро вошел полный, довольно высокий человек, коротко остриженный, порядочно прищуривавшийся из-под золотого пенсне… Взгляд вдумчивый, упорный; большая наружная экспансивность, речь плавная, обильная и, как я заметил, очень законченная во всех фразах».

Взаимная симпатия между художником и политиком возникла сразу. Они оказались интересны друг другу: сильные и противоречивые личности, сочетавшие в себе воина, путешественника, писателя и гражданина с высокими моральными принципами. Верещагин приступил к созданию большого полотна «Штурм холма Сан-Жуан», дважды ездил на Кубу для подготовительных этюдов, побывал в местах боев, изучал фотографии «лихих всадников» и уговорил Рузвельта позировать. Интересно, что оба офицера, обладавшие ярко выраженными бойцовскими чертами характера и не раз приводившие консервативное общественное мнение в своих странах в состояние шока, номинировались на Нобелевскую премию мира.

Рузвельт слыл выдающимся охотником, под стать героям американского фольклора вроде Баффало Билла. В те, уже далекие, времена поблескивавший вороненой сталью карабин и экзотический трофей на стене или звериная шкура на полу в доме были предметом гордости настоящего мужчины. При этом Теодор как истинный «джентльмен-спортсмен» презирал браконьерство, хотя движения за охрану природы еще не было и в помине.

Места, где любил бывать Рузвельт — глухие углы Вайоминга, Монтаны, Колорадо. В звучных географических названиях Запада и по сей день оживают невиданные дали, романтика первопроходцев, вызов судьбе. Спустя несколько десятилетий в тех же местах с не меньшей страстью будет охотиться и открывать собственную Америку русский писатель-эмигрант из петербургских дворян: «В цветущих зарослях аризонских каньонов, высоко на рудоносных склонах Санмигуэльских гор, на озерах Тетонского урочища и во многих других суровых и прекрасных местностях, где все тропы и яруги мне знакомы, каждое лето летают и будут летать мною открытые, мною описанные виды и подвиды, — писал Владимир Набоков. — Именем моим названа — нет, не река, а бабочка в Аляске, другая в Бразилии… Это вроде мгновенного трепета умиления и благодарности, обращенной… не знаю, к кому и к чему, — гениальному ли контрапункту человеческой судьбы или благосклонным духам, балующим земного счастливца».

Губернатор Рузвельт

Полковник Рузвельт весь состоял из парадоксов. Лощеный городской житель, ставший ковбоем, азартный и неутомимый охотник, сделавший больше других для сохранения американской природы… Волевым решением губернатор Рузвельт уберег Палисейдс-Парк — сотни квадратных километров заповедной земли на высоком правом берегу реки Гудзон. На европейских географических картах «Палисады» появились еще до основания первых американских колоний, в 1541 году в «Атласе» Меркатора. Отвесные базальтовые скалы, озера и долины — источник вдохновения для горожан и художников «Школы реки Гудзон» — превратились в места карьерной добычи материалов для строительства и щебня для железнодорожных компаний. Тонны динамита уходили на уничтожение красивейшего уголка природы. В 1900 году губернатор Рузвельт совместно с властями Нью-Джерси создал специальную междуштатную комиссию Палисейдс-Парк. До сегодняшнего времени комиссия занимается сохранением и развитием этого обширного заповедника, который посещают более миллиона человек в год.

Ступени власти. Капитолий в Олбани

Полковник остался в памяти американцев не только как сильный лидер, но и как человек, способный на незаурядные поступки. Одна из самых известных связанных с Рузвельтом охотничьих историй случилась в штате Миссисипи в 1902 году. Теодор гостил у местного губернатора. Удача его не жаловала: за пять дней Рузвельт так и не смог напасть на след черного медведя-барибала, хотя в те времена многочисленные медведи нередко появлялись даже на улицах городков. Тогда кто-то из зверобоев, дабы ублажить высокого гостя, додумался отловить молодого медведя и «случайно» привести на ту же полянку Рузвельта. Животное поймали, и даже привязали к дереву веревкой. Теодор сразу понял ситуацию и наотрез отказался стрелять в медведя. Об этой истории узнал известный карикатурист Клиффорд Берриман. Вскоре в газете «Вашингтон Пост» появился рисунок с названием «Новые правила в Миссисипи». Рисунок получился забавный: уходящий раздосадованный Рузвельт и медвежонок с круглыми глазками и большими ушами.

Карикатуру увидел Моррис Мичтом, иммигрант из Одессы, владелец конфетной лавочки в Бруклине. Мичтому пришла в голову идея сшить похожего плюшевого мишку и выставить у себя в лавке для привлечения покупателей. Его жена Роза за ночь сшила игрушку из обрезков ткани, с глазками-пуговками и набила его опилками. Моррис посадил игрушечного медведя в витрине и повесил рядом заметку с карикатурой и вывеску: «Теодоров медведь» (Teddy’s Bear). Неожиданно в лавку пошли заказы — все хотели такую же игрушку. Моррис с женой, забросив конфетную торговлю, начали шить и продавать плюшевых медведей. По легенде, одессит написал письмо Рузвельту с просьбой назвать мишку Тедди. Через некоторое время Моррис получил официальное разрешение: «… не совсем уверен, что использование моего имени принесет успех производству игрушек, но если вы настаиваете, то пожалуйста, можете назвать его моим именем».

Мичтом основал компанию «Идеальная игрушка», занимавшуюся выпуском плюшевых медвежат. Продажи были успешными, хотя и не принесли богатства русскому иммигранту. Он не запатентовал игрушку и ее название, и вскоре похожих медвежат стали выпускать другие фирмы в США и за их пределами. К тому времени культ медведя получил невиданное развитие. Первая книга о приключениях игрушечного мишки была написана в 1907 году американской писательницей Элис Скотт. За первые сто лет во всем мире вышло около 400 книг различных авторов, в которых главным героем был плюшевый медведь. Одна из самых известных — сказка английского писателя Александра Милна «Винни-Пух», впервые изданная в 1926 году. А самая первая плюшевая игрушка Мичтома, когда-то отправленная одесситом в подарок детям Рузвельта, была в 1964 году передана внуками президента в музейную коллекцию Смитсоновского института в Вашингтоне.

Один из посетителей губернаторской резиденции в Олбани увидел в ясный апрельский день 1900 года, как губернатор штата Нью-Йорк, воспользовавшись отсутствием супруги, спускается с сыновьями по веревке из окна третьего этажа резиденции. Находившийся рядом журналист сказал остолбеневшему посетителю: «Не забывайте, что Теодору всего шесть лет».

Аромат географии

Черные, насыщенные электричеством тучи вновь закрыли клонившееся к закату солнце. Мгновение назад атмосфера над рекой Сомнения была спокойна — даже более чем спокойна: тяжелое состояние тропической парной. Монотонное пение бесчисленных цикад умолкло как по команде. Ветер разметал белесые клубы пара — этой нескончаемой обволакивающей горячей ваты — и опрокинул весь мир водным потопом. Посреди бушующей стихии Теодор Рузвельт читал под тентом «Закат и падение Римской империи» Э. Гиббона и находил много сходства между нравами древнего Рима и современного западного общества.

В романе «Затерянный мир», созданном в 1912 году, за два года до путешествия Рузвельта, Артур Конан-Дойл красочно описывал южноамериканский континент: «Не покидая бразильских джунглей, мы с вами могли бы находиться друг от друга на расстоянии, отделяющем Шотландию от Константинополя. Человек только кое-где смог продраться сквозь эту чащу и протоптать в ней тропинки…»

Что влекло Теодора Рузвельта в полные опасностей экваториальные дебри? Знаменитый путешественник, инженер и прусский барон Александр фон Гумбольдт на подобный вопрос ответил: тяга к созерцанию «прекрасных южных созвездий» и предвкушение «наивных удовольствий от проверки правильности форм некоторых континентов».

Географы и путешественники были героями своего времени. Сын юриста Жюль Верн, кабинетный мечтатель из Амьена, за свои научно-фантастические романы стал членом Парижского географического общества и кавалером ордена Почетного легиона. Невероятный жюльверновский полет «С Земли на Луну» предвосхитил реальные события на сто с лишним лет: в романе экспедиция с тремя астронавтами стартовала с площадки во Флориде и по завершении полета успешно приводнилась в указанном районе Атлантики.

Романтический дух исканий и приключений пронизывает литературу викторианской эпохи: «Остров сокровищ» Р. Л. Стивенсона, «Затерянный мир» Конан-Дойла, «Остров доктора Моро» Г. Уэллса, «Книга джунглей» Р. Киплинга. Американская литература того времени совершала «открытие» собственного материка вместе с героями Марка Твена, Брета Гарта, Джека Лондона.

Одна из первых географических карт Южной Америки

В Соединенных Штатах не было недостатка и в реальных героях. Полярный исследователь Роберт Эдвин Пири пять раз пытался достичь Северного полюса — и пять раз был вынужден повернуть обратно: то незамерзающая открытая вода, то непроходимые торосы останавливали его. Еще в молодости во время одной из экспедиций Пири отморозил ноги — восемь пальцев пришлось ампутировать. Но ни этот несчастный случай, ни прочие многочисленные неудачи не могли сломить упорство американца.

Президент США Теодор Рузвельт (как частное лицо) финансировал новую экспедицию. Было выстроено специальное судно, которое Пири назвал в честь друга: «Когда пришла пора крестить корабль, на котором мы рассчитывали идти к самой недоступной точке земного шара, название „Рузвельт“ казалось единственно подходящим и напрашивалось само собой. Оно являлось воплощением силы, настойчивости, выносливости и воли к преодолению препятствий».

Теодор Рузвельт встретил в полярном исследователе родственную душу и, принимая Пири у себя в Ойстер-Бей, от души желал ему успеха, «если только это в пределах человеческих возможностей». В книге «Северный полюс» Роберт Пири сказал не только о себе, но и о подобных ему одержимых: «Мне было 53 года… я уже прошел период полного расцвета сил, и мне уже недоставало подвижности и жара юности. Я был в том возрасте, когда большинство людей предоставляют все, требующее напряжения сил, молодому поколению… Но раз за разом я устремлялся вперед, пока наконец не сбылась моя многолетняя мечта». 6 апреля 1909 года Роберт Э. Пири первым в человеческой истории достиг вершины планеты.

«Эта земля всякого подвергает испытанию, и кто его выдержит, тот останется цел, хотя многие и не выдерживают», — писал о Южной Америке немецкий авантюрист XVI века Филипп фон Гуттен. Он отправился на поиски мифических земель амазонок и сказочной страны Эльдорадо, несмотря на то, что доктор Фауст, знаменитый астролог и чернокнижник, напророчил ему печальную судьбу в Новом Свете. В 1540 году фон Гуттен в письме к брату сообщал: «Философ Фауст оказался прав, потому что дела наши идут из рук вон плохо». Проведя много лет в бесплодных скитаниях, пережив голод и лишения, он погиб от рук своих же собратьев-конкистадоров.

Со времен бесстрашных и жестоких испанских и португальских завоевателей Амазония с большой неохотой приоткрывала завесу над своими секретами. Все сведения о Южной Америке поначалу были строго засекречены. Ни одна книга не могла быть опубликована без строгой цензуры короля, святейшей инквизиции и колониальных чиновников с Пиренейского полуострова. Огромный континент, напоминающий своими очертаниями рог изобилия, рождал слухи и легенды о затерянных древних городах, богатых рудниках, неизвестных племенах и несметных сокровищах. За каждую из попыток приподнять покрывало Изиды и пройти в потаенные земли приходилось платить жестокую дань человеческими жизнями.

В анналах исследований бескрайних тропиков остался и русский след. В 1812 году российским послом в Рио-де-Жанейро был назначен академик Георг Генрих (Григорий Иванович) Лангсдорф. Помимо выполнения непосредственных дипломатических обязанностей, ученый намеревался исследовать неведомые районы Бразилии. Экспедиция «под Высочайшим покровительством» императора Александра I отправилась к истокам Амазонки. Помимо Г. Лангсдорфа в составе экспедиции были натуралисты, астрономы, художники и даже изобретатель велосипеда Карл Дрез. Встретив неисчислимые трудности и потеряв много людей, международная экспедиция была вынуждена повернуть назад, не выполнив основных задач. Сам академик Лангсдорф от перенапряжения лишился памяти и, хотя остался в живых, психическое здоровье не восстановил.

Полковник Рузвельт признавался, что вся его предшествующая бурная биография была лишь прелюдией к «главному путешествию в моей жизни». В Теодоре словно оживала пассионарность конкистадоров и первооткрывателей Америки. Он совершал собственное покорение Нового Света, но на сей раз «просвещенное»: вместо золота, сокровищ и власти оно должно было принести детальные географические карты, результаты геодезических исследований, образцы неизвестной науке флоры и фауны.

Дни шли за днями на Рио да Дувида, а лес все так же был погружен в странное молчание. Помимо вечного гудения москитов, до ушей путешественников только изредка доносился одиночный вскрик неведомой птицы или резкий треск падающего подгнившего дерева, а затем снова наступало безмолвие. Экспедиция Рондона-Рузвельта все более оказывалась во власти бразильской реки и неподвижного сумрачного леса, сторожившего ее.

Из шести американцев, принявших участие в начале бразильского похода, Теодор Рузвельт оставил для путешествия по реке Сомнения только двух, проявивших в экспедиции самые лучшие качества. Орнитолог Джордж К. Черри был опытным и отважным исследователем, и Рузвельт ценил его способности выше других. Их жизненный опыт заметно различался: Рузвельт был отпрыском родовитой нью-йоркской элиты, Черри происходил из семьи иммигрантов из захолустной Айовы. Когда денди Теодор посещал лекции в Гарварде, подросток Джордж работал по четырнадцать часов в день шесть дней в неделю на текстильной фабрике. Тем не менее Черри смог получить в колледже инженерную специальность, а затем самостоятельно выучился естественным наукам. Он побывал в десятках южноамериканских экспедиций, нередко сопряженных со смертельным риском. Однажды его пытался зарезать уволенный Черри индеец: орнитолог успел застрелить его, но сам был серьезно ранен. В другой раз Джордж был арестован во время одной из столь частых в Латинской Америке «революций» и три месяца просидел в тюрьме в ожидании расстрела.

Перед отплытием

В редкие свободные минуты путешествия по реке Сомнения Теодор с жадностью слушал рассказы орнитолога о великолепной природе Южной и Центральной Америки, особенно о дивном мире пернатых. Черри вспоминал: «Говоря коротко, он хотел знать о птицах все от „A“ до „Z“». Рузвельт всегда благоговел перед людьми науки и неоднократно высказывал сожаление, что не стал профессиональным натуралистом. Черри также вспоминал, что во время обсуждения деталей будущей бразильской экспедиции он честно предупредил полковника, что иногда выпивает. Рузвельт, который практически не употреблял алкоголя, спросил, что тот предпочитает. Узнав, что Черри обычно берет в поход бутылку виски, Рузвельт наклонился к нему и серьезно сказал: «Не бросайте пить».

Вместе с Теодором в экспедиции принимал участие его второй сын Кермит. 24-летний Рузвельт-младший по окончании Гарварда служил инженером в одной из американских железнодорожных компаний в Бразилии и мог сносно объясняться по-португальски. К тому же он, как и отец, был хорошим охотником и опытным путешественником. На реке Сомнения Кермит Рузвельт был впередсмотрящим на самом маленьком и юрком каноэ с двумя бразильскими гребцами — «кома радас».

Члены экспедиции должны были жить по законам джунглей: добывать себе пропитание, находить пути в безбрежном тропическом лабиринте, выживать среди многочисленных ловушек и опасностей. Климат Амазонии недаром называли убийственным. В условиях жары и стопроцентной влажности на металлических поверхностях быстро выступали ярко-оранжевые пятна ржавчины, а обувь, ремни и прочие кожаные изделия становились склизкими от плесени. По выражению Рузвельта-старшего, «что не ржавело, то сгнивало». Остальное, включая белье Теодора, уничтожали вездесущие термиты.

В особенно жаркие дни река Сомнения давала некоторую прохладу, что было спасением от непроходимых удушливых джунглей по берегам. Полковник Рузвельт не отказывал себе в удовольствии залезть в воду, чтобы смыть пот и хоть немного облегчить зуд от бесчисленных укусов москитов. Другие поглядывали на него с тревогой. В реках Южной Америки человека подстерегало слишком много «неприятностей»: от внезапно нападающих ядовитых водяных змей до затаившихся на дне тропических угрей, чей электрический разряд мог парализовать человека.

Однако подобные речные страхи казались сущими пустяками перед ужасом встречи со стаей пираний. Интересно, что американцы впервые узнали об этих безжалостных рыбах-убийцах из бразильских заметок Теодора Рузвельта для журнала «Скрибнерс». Первая из рекомендаций начальника экспедиции Рондона: никогда не опускать руки в воду. В молодости Кандидо Рондон лишился пальца на ноге, ненадолго зайдя в реку. Во время переправ через коварные водные преграды полковник Рондон приказывал своим солдатам оставлять в воде самого слабого мула, дабы отвлечь внимание пираний. Однажды один из его офицеров имел несчастье оступиться и упасть в речной поток — и в считанные минуты от него остался лишь один сапог со ступней внутри.

На четвертый день путешествия, 2 марта 1914 года, экспедиция Рондона-Рузвельта встретилась с серьезной проблемой. Рио да Дувида после очередного поворота неожиданно быстро набрала скорость и сузилась до размеров протоки, чтобы обрушиться сквозь скалистую горловину менее двух метров шириной. «Представлялось абсолютно немыслимым, как такая полноводная река могла столь резко упираться в узкий канал, по которому прорывался весь объем воды», — написал Теодор.

Пришлось причалить к берегу и разбить лагерь. Группа «комарадас» под командованием лейтенанта Ж. Лиры начала топорами и мачете пробивать узкую тропу в непролазных зарослях в обход каньона. Другая группа рубила и укладывала бревна, по которым, подобно древним строителям пирамид, «комарадас» под руководством Кермита Рузвельта начали медленный волок тяжеленных каноэ.

Переход занял два с половиной дня. На рассвете 5 марта экспедиция вновь разместилась в своих загруженных челнах, чтобы отправиться вниз по реке. И не было большей радости для путешественников, чем тихая, сверкающая на солнце водная гладь. «Лес вдоль берегов становился все гуще», — коротко отметил в дневнике полковник Рондон.

«Мы не знали, сто или же восемьсот километров лежат впереди, — писал Теодор Рузвельт. — Мы не знали, будет ли течение плавным или нас встретят стремнины и водопады, или же мы закончим путешествие в болоте или внутреннем озере». Ответа на второй вопрос Рузвельту не пришлось долго ждать. В три часа следующего дня в головной лодке услышали характерный шум приближавшихся порогов. Вновь пришлось причалить к берегу, привязать лодки к деревьям и двинуться на разведку по узенькой тропке, проделанной в мангровых зарослях семейством тапиров.

Погрузка каноэ. Рузвельт справа

То, что увидели путешественники, могло привести в упадок духа кого угодно. Перед ними, растянувшись на более чем полкилометра, лежали две цепи порогов — гладкие красноватые скалы, сквозь которые с диким ревом прорывалась бурлящая вода. Это означало только одно — снова трудный путь в обход через джунгли.

Новый переход занял три полных дня. Каноэ, которые должны были стать надежным средством передвижения по воде, оказались на суше непосильной ношей, адовым трудом с натруженными до крови руками, натертыми от канатов спинами и растянутыми сухожилиями. Люди нервничали не только из-за потери времени и сокращавшихся запасов провизии, но и возможных повреждений челнов: во время первого же перетаскивания лодок волоком каноэ Теодора дало трещину, которая стала предметом постоянного беспокойства. Люди тогда жили одной надеждой: что преодолевают последние пороги на этой реке.

Кермит Рузвельт периодически отправлялся на разведку и однажды вернулся с охотничьими трофеями: крупной диковинной птицей и мелкой обезьянкой. Теодор распорядился отдать «тропическую индейку» на обед членам экспедиции, а сам удовлетворился мартышкой. «В первый раз за время пути я наелся», — отметил он в дневнике.

К несчастью, была и дурная весть: Кермит сообщил, что через милю их ждут новые, не менее опасные пороги. На совещании 10 марта 1914 года было принято трудное решение: выгрузить всю провизию на берег и попытаться провести пустые лодки через пороги. На эту операцию вызвались самые сильные и опытные из «комарадас». Бурная река вертела массивные каноэ как спички. Четырем из пяти лодок удалось благополучно пройти пороги, но последняя лодка разбились о камни. Управлявший ею гребец сильно поранил лицо об острую скалу, однако сумел выбраться на берег.

Проведя двенадцать дней на реке, экспедиция прошла всего семьдесят пять миль — в среднем менее семи миль в день. Преодоление последних порогов отняло столько сил, что полковник Рондон решил устроить привал сразу же после переправы. Продукты и снаряжение, перенесенные на спинах, благоразумно сгрузили подальше от берега. Но случившееся в ту же ночь не могло привидеться и в страшном сне. Далеко за полночь река Сомнения неожиданно вышла из берегов, а уставшие люди ничего не слышали из-за рокота порогов. Бурное и резкое течение сорвало с привязи и унесло две лодки.

Почти неделя ушла у экспедиции на сизифов труд переправы каноэ волоком. Каждая лодка представляла собой драгоценную часть снаряжения. За последнюю ночь экспедиция потеряла сразу две. В надежде отыскать хотя бы одну из оторвавшихся лодок была снаряжена группа индейцев. «Вскоре они увидели большое количество щепы и фрагментов, плавающих вокруг новой гряды порогов и разбросанных на берегу, — писал Теодор Рузвельт. — Дальше искать не имело смысла».

Оставшихся пяти каноэ было недостаточно не только для того, чтобы погрузить провиант, но даже для того, чтобы разместить всех людей. Вернуться назад они уже не могли, но и двигаться вперед не было возможности. Они застряли посреди бескрайнего тропического леса на скользких и коварных берегах неведомой реки.

Восхождение

13 сентября 1901 года гонец со срочной телеграммой нашел адресата в альпинистском лагере у подножия горы Марси, высочайшей вершины штата Нью-Йорк. Рузвельт с семьей проводил отпуск в глухих местах плато Адирондак, самого большого заповедника на территории Соединенных Штатов.

Горный массив Адирондак был одним из любимых мест отдыха молодого Теодора. Он восхищался его полноводными чистейшими озерами, изучал редкие растения, вел дневник полевых наблюдений. Но главной страстью его жизни были птицы. Не случайно первая научная публикация Теодора Рузвельта называлась «Летние гнездовья Адирондак». В ту пору автор был студентом второго курса Гарвардского университета.

Во время президентской компании осенью 1900 года случился очередной крутой поворот в рузвельтовской судьбе. Уильям Мак-Кинли боролся за второй срок пребывания в Белом доме. Конкуренцию ему в собственной республиканской вотчине мог составить не скрывавший политических амбиций популярный в стране губернатор штата Нью-Йорк, герой недавней кубинской войны.

«Ручной» Мак-Кинли полностью устраивал американскую политическую элиту. Рузвельт был непредсказуем и опасен своей склонностью к реформам. Председатель Национального комитета Республиканской партии, крупный горнопромышленник, банкир и личный друг президента сенатор Маркус Ханна предложил изящный вариант: Рузвельт должен идти в связке с Мак-Кинли. Старый сенатор («Дядюшка Марк») терпеть не мог «чертова ковбоя» и узрел возможность вывести его из игры, но в качестве вице-президента США.

Как писал Василий Верещагин, сенатор Ханна состоял «в должностях и виночерпия, и хлебодара республиканцев при избрании нового президента». Формально Марк Ханна предложил Рузвельту «повышение» — второй по значению в табели о рангах пост. При этом Теодор покидал губернаторское кресло в Олбани, чем порадовал консервативное лобби Нью-Йорка. Такая рокировка — со штатного уровня на федеральный — поначалу смутила Рузвельта. Впрочем, существовала партийная дисциплина, подкрепленная закулисной мощью отлаженной кадровой машины «партии власти». На республиканском съезде в июне 1900 года «герой Сан-Хуана» легко получил номинацию, а затем — все сто процентов голосов за свою кандидатуру. Газеты написали о триумфе полковника на съезде.

Очень скоро Теодор Рузвельт осознал допущенную им политическую ошибку. Пост вице-президента совершенно не соответствовал его темпераменту. На протяжении всего XIX столетия в этой должности перебывали столь заурядные политические фигуры, что их прозвали «забытыми людьми». У вице-президента не было определенных государственных обязанностей, и в ходу была циничная вашингтонская поговорка: «Вице-президент главенствует в Сенате и ждет смерти президента». На Капитолийском холме единственная прерогатива вице-президента весьма ограничена: формальный глава верхней палаты обладает правом голоса лишь в одном случае — если голоса сенаторов разделятся поровну. Текущими же делами управляет выборный председатель Сената pro tempore.

Мавр сделал свое дело: за время шумной президентской компании Теодор произнес более шестисот речей в пятистах городах и поселках в двадцати четырех штатах. Он сыграл отведенную ему роль «имиджевого дополнения» президента Мак-Кинли и должен был отправиться на почетную церемониальную должность. Еще в XVIII веке Бенджамин Франклин придумал ироническую форму обращения к вице-президенту: «Ваше излишнее превосходительство».

В американской конституции нет ограничений на количество сроков, которые может занимать вице-президент (в отличие от введенных в 1948 году двух сроков для президента США). Хозяин Белого дома Мак-Кинли с прохладой относился к чересчур энергичному и честолюбивому полковнику и держал его на расстоянии.

Конституционное служение Рузвельта длилось всего четыре мартовских дня 1901 года, после чего Сенат был распущен на каникулы до декабря. Вице-президент отложил деревянный молоточек председателя и мог заниматься чем угодно. Все чаще Теодор оставался в Ойстер-Бей в кругу семьи, учил дочерей истории и верховой езде. Близкие стали замечать в нем признаки ипохондрии, которую не могли излечить любимые книги и охота, орнитология и альпинизм. Этот полный сил «необъезженный мустанг» остановился на полном скаку. Мчаться было некуда. Писатель Марк Твен однажды пошутил, что потерял двух друзей: один ушел в море, другой стал вице-президентом.

Весной 1901 года открылась Панамериканская выставка в городе Буффало, штат Нью-Йорк. Рузвельт участвовал в церемонии открытия этой самой большой и помпезной экспозиции Западного полушария. Президент Мак-Кинли посетил выставку 6 сентября и вопреки предостережениям охраны встретился с публикой в павильоне «Храм музыки». В очередь желавших приветствовать главу государства встал 28-летний безработный Леон Чолгош, потомок польских иммигрантов из Детройта. Он был радикальным сторонником анархизма и находился под сильным впечатлением от личного знакомства с известной русской анархисткой Эммой Голдман. Чолгош уже неделю как жил в Буффало, надеясь увидеть и убить президента, «врага всех трудящихся».

Поляк встречал президента на вокзале в Буффало и слушал его выступление в городе, но не смог приблизиться на расстояние выстрела. Теперь настал его час. Правая рука стоявшего в очереди в «Храме музыки» Чолгоша была обмотана белым платком, скрывавшим короткоствольный пистолет «Айвер-Джонсон» 32-го калибра. Позднее охранник Мак-Кинли говорил, что не увидел пистолета из-за плотной толпы, а сам он пристально следил за двухметровым чернокожим официантом, стоявшим позади Чолгоша.

Когда Мак-Кинли протянул руку своему убийце, тот выстрелил в президента дважды. Первая пуля попала в пуговицу на животе Мак-Кинли и прошла по касательной, но вторая достигла цели. Президент устоял, его подхватили под руки. Пуля пробила желудок и почку и застряла в мягких тканях. Чолгош пытался выстрелить в третий раз, но стоявший сзади чернокожий официант Паркер сбил его кулаком с ног. Мак-Кинли, видя, что охрана избивает пойманного на месте террориста, тихим голосом успел сказать: «Полегче с ним, ребята».

Рузвельт в этот день находился в штате Вермонт на слете охотников и рыболовов. По получении телеграммы о покушении он немедленно приехал в Буффало, где собрались члены президентского кабинета. Мак-Кинли спешно прооперировали на месте, в медпункте-времянке, где не было электричества, так что ассистенту хирурга пришлось зеркалом направлять солнечный луч в оперируемую зону. Из раны извлекли обрывки одежды и зашили найденное прободение желудка, но пулю отыскать не смогли. Примечательно, что на той же Панамериканской выставке впервые демонстрировался рентгеновский аппарат для медицинских целей, однако хирурги не доверились новейшей технологии.

Уильям Мак-Кинли

Поначалу казалось, что Мак-Кинли пошел на поправку. Он был в сознании, самостоятельно принимал жидкую пищу. Президента перевели из больницы в дом Джона Милберна, президента Панамериканской выставки. Публикуемые врачебные бюллетени были полны оптимизма: «Состояние здоровья президента становится все более удовлетворительным», «Вероятность неблагоприятных изменений неуклонно снижается».

10 сентября, ввиду явного улучшения состояния Уильяма Мак-Кинли и после благоприятных прогнозов врачей, отпала необходимость в круглосуточном дежурстве вице-президента. Рузвельт отбыл к семье в горный Адирондак. Во второй половине дня 13 сентября, когда его нашла новая телеграмма из Буффало, Теодор был на полпути к вершине горы Марси. Рузвельт позднее вспоминал: «Я интуитивно понял, что проводник принес печальные новости… Я хотел стать президентом, но не таким путем».

Мак-Кинли был еще жив, хотя гангрена внутренних органов стремительно развивалась. Президенту назначили кислород и адреналин, чтобы стабилизировать пульс. Ненадолго пришедший в сознание больной сказал врачам: «Бесполезно, господа — я думаю, мы должны позвать священника».

В надвигавшихся сумерках Рузвельт за два часа прошел шестнадцать километров по горной тропе до ближайшего населенного пункта, где смог найти подводу. В горах Адирондак уже наступила ранняя осень, с обильными дождями и густыми туманами. Дорога раскисла, ночное путешествие становилось опасным. Почти в полной темноте подвода со взмыленной лошадью и Рузвельтом остановилась у порога небольшой гостиницы для туристов. Вице-президент попросил хозяина гостиницы Майка Кронина доставить его на ближайшую железнодорожную станцию Норт-Крик, находившуюся в двадцати километрах от гостиницы. Гонка до станции запомнилась Кронину на всю жизнь. В кромешной тьме, на узкой и скользкой горной дороге, где то и дело камни из-под колес экипажа срывались в невидимый обрыв, даже хорошо знавший дорогу возница натягивал поводья. Рузвельт же требовал мчать во весь опор.

Майк Кронин вспоминал своего пассажира как совершенно спокойного, немногословного человека, который, придерживая сползающие от тряски очки, время от времени произносил: «Если ты не боишься, то гони быстрее». Никогда за свою жизнь, даже в погожие летние дни, Майк Кронин не смог повторить за такое же время бешеную полуночную скачку в распутицу.

Еще до рассвета Теодор появился на станции Норт-Крик. Личный секретарь Рузвельта Уильям Лоуб, ожидавший его с официальным печальным сообщением и со специальным курьерским поездом, с тревогой взирал на босса. Перед ним, в чужом плаще на два размера больше, заляпанный дорожной грязью, стоял новый американский президент.

Курьерский состав развил максимальную скорость. В окне мелькнула непокоренная вершина Марси. У Рузвельта было несколько часов, чтобы привести себя в порядок после бессонной ночи и осмыслить происходящее. Он стал двадцать шестым по счету и самым молодым в американской истории главой государства. Предыдущие сорок два года жизни воспитали в нем немало лидерских качеств. Но какие стратегические задачи должен поставить перед страной новый президент? Что необходимо сделать в первую очередь? Кто из политической элиты может стать его союзником? Какова международная роль Америки в обещавшем быть драматичным ХХ столетии?

Местные власти перекрыли все железнодорожное сообщение по ходу литерного поезда, но гонка сквозь утренний туман при отсутствии сигнализации на путях была по-прежнему опасной. Через два часа езды раздался жуткий визг тормозов, вещи попадали со своих мест, охрана схватилась за оружие. Поезд столкнулся на разъезде с фермерским фургоном. К счастью, обошлось без жертв, но полчаса ушло на расчистку путей. Мнительные люди расценили бы это происшествие как дурное предзнаменование. Главный пассажир снова погрузился в раздумья. Рузвельт понимал, что у него не так много политического времени: новые президентские выборы должны были состояться через три года. Что он сможет оставить стране, если проиграет на следующих выборах?

В Буффало Теодор остановился в доме давнего знакомого Энсли Вилкокса. Квартал был оцеплен полицией. Предполагали, что у террориста Чолгоша могли быть сообщники. Рузвельт посетил особняк Джона Милберна, где покоилось тело Мак-Кинли, переговорил с членами кабинета. Церемонию президентской присяги решили провести в доме Вилкокса. Прибыл федеральный судья Джон Хэйзел. Хозяин дома одолжил президенту приличествующие случаю смокинг, брюки и крахмальную манишку — по счастью, хозяин и гость были одной комплекции. Некоторые аксессуары, в том числе большой черный цилиндр (у Теодора была очень крупная голова), позаимствовали у соседей Вилкокса.

Инаугурация Рузвельта была самой короткой в американской истории. Помимо членов администрации Мак-Кинли и хозяев дома, присутствовали несколько репортеров. Фотографировать им не разрешили. В библиотеке дома Вилкокса Теодор Рузвельт повторил за судьей слова президентской присяги, а затем произнес очень краткую речь, пообещав выполнять свои обязанности «с честью и достоинством».

Когда с формальностями было покончено, новый президент решил выйти на свежий воздух. Его немедленно окружили четверо полицейских. Рузвельт оскалился: «Я не желаю создавать прецедент прогулок под охраной!» Полицейские отошли на некоторое расстояние. Президент не стал проводить никакого особого расследования действий полиции и телохранителей Мак-Кинли. Рузвельт был фаталистом. «Я не боюсь, что меня застрелят. Это профессиональный риск, который для любого публичного человека является нормальным и естественным. Я одиннадцать лет каждый день был готов к тому, что в меня будут стрелять», — написал Рузвельт другу Сесилу Спринг-Райсу в декабре 1912 года, после того, как сам получил пулю в грудь.

Дом Вилкокса в Буффало, где Рузвельт принял президентскую присягу

29 октября 1901 года анархиста Леона Чолгоша казнили на электрическом стуле тремя разрядами по 1800 вольт. Его тело растворили в кислоте. Позднее Теодор Рузвельт издаст указ, запрещающий анархистам и другим радикалам въезд в страну. В честь двадцать пятого президента США назвали гору Мак-Кинли на Аляске, высочайшую вершину Северной Америки (в 2015 году ей вернут историческое индейское название Денали).

Роберт Тодд Линкольн, бывший военный министр и посол США в Великобритании, написал Рузвельту: «Я не поздравляю вас, ибо видел изнанку президентской мантии и не думаю о ней как о завидном одеянии». Роберт, старший сын президента Авраама Линкольна, повидал «изнанку мантии», как никто другой. 15 апреля 1865 года он сидел у постели отца, получившего смертельное ранение в вашингтонском театре. Спустя шестнадцать лет, летом 1881 года, он стоял рядом с президентом Дж. Гарфилдом, когда того настигла пуля на столичном вокзале. В день покушения на Мак-Кинли Роберт Тодд Линкольн посетил Панамериканскую выставку, но находился в другом павильоне. После трех президентских смертей сын Линкольна считал, что отмечен неким историческим проклятием, поэтому более не участвовал в политической жизни и избегал личных встреч с новыми хозяевами Белого дома.

Библиотека в доме, где прошла церемония инаугурации

Из притихшего Буффало поезд с гробом Мак-Кинли и членами президентского кабинета отправился в столицу. На вашингтонском вокзале их встречали черный креп, белые венки, конный кортеж с траурными плюмажами, сверкающие позументы гвардейцев. Вслед за лакированным черным катафалком новый президент въехал в Белый дом.

Люди в лесу

В марте 1914 года у потерявшей две лодки и застрявшей на берегах Рио да Дувида экспедиции Рондона-Рузвельта оставались две возможности: трудный путь пешком через бескрайние джунгли или изготовление нового большого каноэ. Первый вариант означал почти неминуемую гибель экспедиции от истощения и болезней — бразильская сельва знала множество таких историй. Выдалбливание нового каноэ с помощью примитивной индейской технологии означало опасную задержку экспедиции. По подсчетам офицеров Рондона, даже при самой жесткой экономии провизии могло хватить только на три недели пути. Изготовление каноэ обычно занимало неделю.

Существовала еще одна причина, заставлявшая людей с беспокойством всматриваться в джунгли. Они явно были не одни. Полковник Рондон предполагал, что эти места населены первобытными племенами, которые никогда не имели контакта с цивилизацией. Лес по-прежнему выглядел пустынным, хотя за две недели водного похода время от времени попадались следы человеческого обитания: разрушенный мост из лиан, расчищенная поляна у реки и странным образом загнутые ветки на их пути. Возможно, то был сигнал пришельцам, что они должны покинуть чужую территорию. «Никто не отходил от лагеря без винтовки даже на десять метров», — записал в дневнике Теодор Рузвельт.

Под нескончаемым проливным дождем «комарадас» искали в лесу подходящее для изготовления каноэ дерево. Наконец под радостные крики в лагерь волоком доставили ствол десять метров длиной и полтора метра в диаметре. Теперь предстояла изнурительная работа по выдалбливанию и выжиганию ствола изнутри для придания ему формы узкой лодки. Рондон дал своим людям всего четверо суток на изготовление каноэ, поэтому «комарадас» работали не только днем, но и ночью при свечах. Их мокрые спины и распухшие руки превращались через пару часов работы в кровоточащие раны, на которых паслись полчища гнуса.

Кандидо Рондон, опытный офицер и исследователь, прекрасно понимал, что не может дать никакой поблажки своим людям. Он не раз находился в джунглях между жизнью и смертью, и малейшие признаки упадка духа или отсутствия субординации могли обернуться катастрофой для всего предприятия. Рондон исповедовал железную дисциплину как в отношении своих офицеров, так и нанимаемых для экспедиций местных жителей. Многие отказывались участвовать в его походах даже за тройную плату.

Люди, не занятые изготовлением каноэ, пытались подстрелить дичь в лесу. Теодору Рузвельту с добычей не везло. В молодости он был неплохим охотником несмотря на близорукость. Во все путешествия Рузвельт брал с собой от восьми до десяти пар пенсне, тщательно упакованных в разных местах его багажа. В бразильских же тропиках от дорогих нью-йоркских очков оказалось мало проку: стекла из-за стопроцентной влажности постоянно запотевали, а ливни, обрушивавшиеся по многу раз в день, делали полковника практически незрячим.

13 марта 1914 года люди Рондона закончили работу над лодкой. Потребовалась мускульная сила всех двадцати двух участников экспедиции, чтобы отнести ее к берегу реки Сомнения. После обеда каноэ было спущено на воду, и экспедиция продолжила свой путь. Тяжело нагруженные лодки опасно низко сидели в воде, хотя «комарадас» искусно обходили то и дело возникавшие водовороты и заторы. Казалось, судьба хранила вновь обретавших надежду людей. К концу дня показались небольшие буруны, которые решили пройти с ходу. Мириады речных сюрпризов казались им меньшей опасностью по сравнению с риском голодной смерти в джунглях. Как писал Рузвельт, «выбирая из двух зол, мы решили проплыть через пороги».

Вечером следующего дня, устраиваясь на ночлег, все чувствовали себя триумфаторами. Экспедиция без потерь проплыла почти десять миль, преодолев при этом шесть порогов. «У нас случались неудачи, — написал в дневнике орнитолог Джордж Черри. — Но следующий день приготовил нам настоящую трагедию».

Река Сомнения

15 марта экспедиция стартовала в семь утра. Первые три мили удалось пройти по идеально гладкой воде. Река бесконечно петляла, не позволяя всматриваться вдаль, и вскоре опять явственно послышался нарастающий рокот порогов. Рио да Дувида разделилась на два рукава, оставляя посередине небольшой остров. Сразу же за ним оба потока обрывались водопадами. Преодолеть такое препятствие каноэ были не в силах. Рондон дал команду причаливать к левому берегу.

Полковник Рондон отправился на рекогносцировку на близлежащие холмы, а Кермит Рузвельт решил доплыть до острова посередине реки в надежде найти безопасный проход у противоположного берега. Вместе с гребцами Жуао и Симплисио он добрался до этого островка — увы, лишь для того, чтобы убедиться, что и правый рукав непроходим для лодок.

На обратном пути, когда каноэ Кермита почти достигло берега, неожиданно возникший водоворот отбросил его к середине реки. Лодку понесло к обрыву. Жуао бросился в воду в надежде удержать каноэ с помощью каната. Течение сбило его с ног, лодка перевернулась и исчезла в бурлящей воде.

Все участники экспедиции бросились вдоль берега к подножию водопада в надежде спасти людей. Теодор Рузвельт словно лишился дара речи, но то, что увидел полковник вместе с другими, не требовало слов: близ водопада среди камней плавали щепки каноэ его сына.

Кандидо Рондон немедленно отправил на розыски спасательную партию. Через некоторое время в грязи на берегу они отыскали тело Рузвельта-младшего. Отец бросился к нему и радостно перевел дух, обнаружив, что Кермит дышит. Придя в себя, сын поведал, что из последних сил боролся с течением, пока не увидел низко свисавшую ветку, за которую чудом сумел зацепиться. Вскоре отыскали раненого, но живого Жуао. Потом нашли разбитое весло и один ящик с консервами.

«Симплисио утонул», — короткая запись в дневнике бразильского полковника. Так как погибший молодой гребец не имел семьи, Кандидо Рондон и Теодор Рузвельт договорились по окончании экспедиции переслать оба своих жалования матери Симплисио.

Джордж Черри, проведший в дебрях Южной Америки около двадцати лет, был в тот день более многословен. «Гибель человека всегда трагедия, — писал он. — Потеря же каноэ и запаса продуктов — не меньшая трагедия для оставшихся членов экспедиции».

Следующим утром, засветло, под нескончаемым дождем они вновь грузились в лодки, чтобы всего через полторы мили встретить новые пороги. У них оставалось только пять каноэ. Если экспедиция потеряет хотя бы одну из лодок, то часть людей должны будут идти пешком. Кандидо Рондон вновь распорядился рубить обходную тропу через джунгли.

Неожиданно из чащи раздались пронзительные крики, от которых похолодела кровь в жилах. Казалось, на них сейчас посыплется град стрел и копий. Люди схватились за оружие. Но атаки не последовало: видимо, где-то в ветвях засела стая обезьян-ревунов. На лицах ловких и бесстрашных «комарадас» вместо облегчения появилось выражение мрачной тревоги — старое поверье гласило, что вой обезьян предвещал несчастье. Рондону было не до суеверий. Нужно было идти на разведку местности и раздобыть хотя бы пару обезьян на обед.

Бразильский полковник был прирожденным охотником, который разбирался в звуках леса и умел выслеживать добычу. Рядом с ним была его верная собака Лобо. Рондон начал осторожно подбираться к месту, откуда слышались крики обезьян. Неожиданно Лобо рванулся вперед и исчез в зарослях. Еще через несколько секунд раздался жалобный собачий визг. Кандидо Рондон ринулся на выручку, но воздух огласился победными криками дикарей. Полковник выстрелил в небо несколько раз и все стихло. Через минуту он увидел ползущего к нему Лобо: его тело насквозь пронзили две стрелы. Аборигены заманивали пришельцев в ловушку, имитируя крики обезьян. Своей гибелью верный пес спас жизнь начальнику экспедиции.

Кермит Рузвельт

На общем совете Кандидо Рондон доложил ситуацию: Рио да Дувида населена неизвестным доселе враждебным племенем, которое готово защищать свою территорию. Чтобы просветить друзей-американцев, Рондон добавил, что в большинстве случаев местные племена нападают, если их провоцируют или же в отместку. Рузвельт на это саркастически заметил: «Одинаково неприятно, если тебя убьют потому, что боятся или потому, что ты им просто не понравился».

И все же бразильский полковник посчитал нужным вернуться на место гибели Лобо и оставить там несколько мелких безделушек — такие подарки иногда умиротворяли некоторые из амазонских племен.

Ученый мир того времени почти ничего не знал о жизни аборигенов экваториальных лесов. Европейцы видели в действии и описали смертельное вещество кураре — темную маслянистую жидкость, которой туземцы смазывали наконечники копий и стрел. При попадании токсинов кураре в кровь мелкая дичь погибала от паралича дыхания почти мгновенно, а человек перед гибелью мог промучиться несколько минут. Среди других историй, известных «белому человеку», были вызывавшие дрожь предания об «охотниках за головами», которые отрубали и мумифицировали определенным образом головы жертв в качестве боевого или религиозного трофея.

Всего какой-то десяток метров отделял участников экспедиции Рондона-Рузвельта от каменного века: от зажигаемых трением деревянных палочек костров, от наполняющих душу ужасом выкриков шамана, от тихого свиста отравленных стрел и глухих ударов копьем из засады. Постоянно ощущая незримое присутствие лесных людей, они не могли чувствовать себя в безопасности ни при свете дня, ни во мраке ночи.

Как писала историк Кэндис Миллард, встретившееся путешественникам племя «поддерживало строгие правила в отношении каннибализма: они могли есть людей лишь в ознаменование военной победы, и такой ритуал мог иметь место только на закате… Обычно они отрезали голову и вырезали сердце врага. Затем отделяли съедобные части тела: руки, ноги, верхнюю часть живота. Плоть обжаривалась на костре и только затем приносилась женам для приготовления блюд… Рузвельт, хотя и потерял в весе из-за недоедания и физических лишений, был по-прежнему самым плотным мужчиной в экспедиции. Если им суждено было погибнуть, бывший президент мог бы стать отличной церемониальной трапезой».

«Великолепная кафедра»

История Америки стала скучной — утверждали высоколобые эстеты на излете XIX столетия. После авантюрного XVIII века, начало которого упиралось в глухие леса и колониальные войны, а закончилось славными именами «отцов республики» Вашингтона, Франклина, Гамильтона, после напряженного XIX столетия с высоким трагизмом противостояния Севера и Юга наступил, говоря словами Марка Твена, «позолоченный век». На смену романтической эпохе паруса и плуга пришло время электричества и стали. Люди делали деньги, главные новости приходили с Уолл-стрит.

«Пейзаж эпохи» сильно измельчал. После Линкольна в белом президентском особняке в Вашингтоне образовалась «галерея посредственностей». Даже участие в сражениях Гражданской войны и гибель от рук убийц двух президентов — Гарфилда и Мак-Кинли — не принесли им посмертного исторического ореола. Имена полдюжины остальных и вовсе канули в лету.

В первые дни своего президентства Теодор Рузвельт жил в доме сестры Анны в Вашингтоне, ожидая, пока вдова Мак-Кинли выедет из Белого дома. Он ходил на работу пешком, в сопровождении одного телохранителя, заявив, что знает, как себя защищать. Рузвельт призвал всех членов кабинета не оставлять свои посты и всячески подчеркивал преемственность президентского курса. Первые речи Рузвельта содержали много общих положений: он говорил о величии страны, о социальной справедливости для всех классов и о безмерном господстве («ожирении») банков и промышленных монополий. Власть имущие посчитали все это многословной моральной дидактикой. Казалось, нацию ожидает очередное «тихое» президентство.

В одном из писем сыну Кермиту Теодор Рузвельт вспоминал через много лет: «Иногда я думаю, что не знаю, смогла ли бы какая-либо семья так хорошо проводить время в Белом доме, как наша. Вспоминаю, как утром мама и я вместе завтракали на террасе, а потом гуляли по великолепным полянам вокруг Белого дома и любовались хранившим историю старым зданием». Такое мог написать какой-нибудь ленивый созерцатель или же начинающий романтический политик.

Молодой президент начал крестовый поход против «американских спрутов» — всевластных трестов и корпораций, подминавших под себя индустрию и торговлю, право и мораль. Ко времени его прихода в Белый дом в стране было широко распространено мнение, что один закон существует для богатых, а другой — для бедных; один закон — для владельцев корпораций, а другой — для простых людей. Имевшееся антимонопольное законодательство именовали «швейцарским сыром» — из-за обилия дыр в законе. Поэтому громом среди ясного неба стало сообщение о том, что 19 февраля 1902 года министерство юстиции США возбудило уголовное дело против «Нозерн Секьюритис» — гигантской монополии, которая не только сконцентрировала в себе громадную силу капитала и промышленности, но и контролировала главные железные дороги страны от Сиэтла и Сан-Франциско до Чикаго и Детройта.

Начиная судебный процесс, президент «наступил на хвост» самому Джону Пирпонту Моргану, создателю компании — этой, по словам Рузвельта, «экономической медузы Горгоны». Годом раньше Морган выкупил стальной трест Карнеги, создав первую в человеческой истории корпорацию стоимостью миллиард долларов. Казалось, нет предела могуществу Дж. П. Моргана, чье личное состояние превышало бюджет федерального казначейства. Инициированное Рузвельтом расследование деятельности «Нозерн Секьюритис» продолжалось больше года, и в марте 1904 года Верховный суд США пятью голосами против четырех вынес решение о расчленении монополии.

«Во главе реформ всегда стоит безумец», — однажды произнес Рузвельт. В 1903 году президент «продавил» в Конгрессе три важнейших законодательных акта, регулирующих деятельность крупных корпораций. Первый из них предусматривал ускорение судопроизводства в процессах, возбужденных против трестов. Второй закон создавал Федеральное министерство торговли и труда, в состав которого вошло Бюро по делам корпораций. Третий закон вызвал наибольшее сопротивление на Капитолийском холме: он запрещал железнодорожным компаниям произвольно манипулировать тарифами на перевозку грузов.

Железные дороги в условиях лишь нарождавшегося шоссейного сообщения составляли «кровеносную систему» американского бизнеса. Примечательно, что известный всем из новостей индекс Доу-Джонса, старейший из американских биржевых индексов, создали в 1884 году для котировки акций девяти крупнейших железнодорожных компаний. Каждый из этих левиафанов американского бизнеса содержал больше наемных работников, чем все почтовое ведомство страны или ее вооруженные силы.

В Белом доме

Президент поставил серьезный барьер на пути безудержного обогащения железнодорожных королей и связанных с ними индустриальных монополистов. Оставалось одолеть опору старого порядка, хранителя консервативных ценностей — Сенат США. В то время верхнюю палату открыто именовали «клубом миллионеров». Ожидая яростной схватки под куполом Капитолия, Рузвельт сыграл на опережение. Он собрал корреспондентов нескольких газет и сообщил, что шесть сенаторов, имена которых он пока не раскрывает, получили письма от Дж. Д. Рокфеллера с требованием воспрепятствовать прохождению антитрестовских биллей. Консерваторы в обеих палатах, учитывая газетную шумиху, стиснули зубы, но предпочли отступить.

Сегодня такое выражение может вызвать циничную усмешку: он был честным человеком в мире большого бизнеса. Никто и никогда не смог упрекнуть Рузвельта в получении в той или иной форме материальной благодарности за услуги. Когда сам «император Уолл-стрит» Дж. П. Морган пришел в Белый дом с предложением «договориться», Рузвельт указал ему на дверь. Эдит Кароу регулярно подкладывала в карман непрактичного мужа-президента двадцать долларов на личные расходы. Теодор оставил самый влиятельный в Соединенных Штатах пост с относительно скромным достатком, и ни одному из недоброжелателей не пришло в голову заподозрить нью-йоркское семейство в коррупции.

Рузвельты принадлежали к зажиточному классу, хотя в их жизни случались периоды, когда Эдит приходилось серьезно экономить. Однажды даже обсуждался вопрос об отказе от фамильного поместья Сагамор Хилл, но в конце концов ограничились продажей большой части земельного владения. В 1910 году изобретатель безопасной бритвы К. Жиллетт предложил покинувшему Белый дом Рузвельту шестизначную зарплату за то, чтобы экс-президент возглавил корпорацию «Жиллетт». Теодор отказался от выгодного предложения, сказав, что не доверяет человеку, который делает бритвы, а сам носит усы.

Один из самых известных рузвельтовских законов родился непосредственно из американской литературы. Молодой писатель-социалист Эптон Синклер опубликовал в 1906 году роман-бестселлер «Джунгли», описав страшные условия, в которых жили и трудились рабочие-иммигранты на бойнях и консервных заводах Чикаго. Производство там не останавливалось, даже если в котлы, где готовились мясные продукты, падали люди. Когда Рузвельт прочитал роман, он встретился с писателем в Белом доме, а затем в июне 1906 года провел через Конгресс Закон о чистой пище и лекарствах, направленный против фальсификации медицинских препаратов и продажи испорченных продуктов. Была также создана государственная мясная инспекция. Узнав о законе Рузвельта, Синклер сказал, что хотел попасть в сердце нации, а попал в желудок.

Сделать новый федеральный закон эффективным смог доктор Харви Уайли, глава Химического бюро (предшественницы Food & Drug Administration). В свое время Уайли был изгнан с профессорской должности в штате Индиана за «скандальную» езду на велосипеде — университеты конца XIX века были очень консервативны. В качестве главы Химического бюро экс-профессор начал проводить необычные и зачастую опасные «пищевые» опыты на добровольцах. Двенадцать физически здоровых молодых людей собирались в подвале министерства сельского хозяйства для трехразового питания. Обильные обеды готовил бывший шеф-повар баварского двора. Перед экспериментом мужчины взвешивались, измеряли температуру и сдавали все анализы. Харви Уайли добавлял в рацион волонтеров различные вещества, которые широко использовались в пищевой индустрии: консерванты, красители, загустители, вкусовые добавки. Сами добровольцы шутливо называли себя «эскадроном ядов». Результаты работы Уайли и его команды позволили Рузвельту повести борьбу за права и здоровье потребителей: так были запрещены добавки в пищу буры (борнокислого натрия), использовавшейся для «освежения» подгнивших мясных продуктов, сульфата меди, придававшего сочную зелень овощам, формальдегида, который «предотвращал» скисание молока.

Интеллектуал Теодор Рузвельт, не только читавший и ценивший классику, но и следивший за современной литературой, обратил внимание на нищего поэта Эдвина Арлингтона Робинсона. В прошлом неудачливый фермер из штата Мэйн, Робинсон работал диспетчером в нью-йоркской подземке и издал два сборника стихов за свой счет. Литература не приносила ему ни цента. Президент Рузвельт в 1902 году опубликовал хвалебную рецензию на творчество молодого поэта и даже подыскал ему нехлопотную должность в нью-йоркской таможне. Подтверждением правоты Рузвельта стали три Пулитцеровские премии, которые Эдвин Арлингтон Робинсон получил в 1920-е годы, прочно заняв место классика в американских поэтических хрестоматиях.

Историки с удовольствием приводят список книг, которые прочел Теодор Рузвельт за первые два года пребывания в Белом доме. Среди них: «История» Геродота, первая и седьмая книги Фукидида, весь Полибий, трилогия Эсхила об Оресте, «Семеро против Феб» Софокла, «Ипполит и Вакх» Еврипида, «Лягушки» Аристофана, часть «Политики» Аристотеля. Одновременно президент много читал по-французски: жизнеописания принца Евгения Савойского, адмирала де Рюйтера, маршала Анри де Тюренна, короля Яна Собеского. Из новейших в то время парижских изданий в список вошли шесть томов «Греческого мира» Моффати, исторические исследования Фруассара, труды Масперо о сирийской, египетской и халдейской цивилизациях. Помимо этого, «Мемуары» Марбо, «Жизнь Карла XII» Тэна. Из британских трудов он предпочитал «Опыты» Бэкона, «Историю Римской империи» Гиббона, «Фридриха Великого» Карлейля, «Опыты» Маколея.

Президент — книжный червь? В американской истории иногда встречались приметные типажи. Исключительно начитанными считались «отцы-основатели» Джон Адамс и Томас Джефферсон, второй и третий президенты страны. В более поздние времена Джеймс Гарфилд был известен тем, что превосходно знал греческий и латынь, а также мог одновременно писать на этих языках обеими руками. Последнее, впрочем, воспринималось как чудачество. В случае с Рузвельтом имел место феномен скорочея с абсолютной фотографической памятью.

Может сложиться впечатление, что глава исполнительной власти большей частью сидел с книгой в тиши кабинета. Рузвельт, как никто до него, отправлялся в длительные поездки по стране, в которых произнес бесчисленное количество речей. Сегодня, когда на американских президентов работает большой аппарат секретарей, консультантов, спичрайтеров, почти невозможно представить, что Рузвельт сам готовил свои речи, письма и послания Конгрессу. Подсчитано, что за свою политическую карьеру он отправил почти сто пятьдесят тысяч писем — в среднем более десяти писем в день.

Президент США возбудил в общей сложности четыре десятка судебных исков против корпораций и трестов и внес в Конгресс на рассмотрение 75 новых законопроектов. Предметом его особой гордости стали мероприятия по сохранению природных ресурсов страны. Закон о национализации земли на Аляске сделал государственными 150 млн. акров земель, богатых полезными ископаемыми. Рузвельт заставил Конгресс принять национальный акт о мелиорации — в течение всего двадцатого столетия этот закон позволял федеральному правительству возводить дамбы и строить ирригационные сооружения — он сделал для стимулирования фермерства и развития сельского хозяйства на Западе больше, чем любая другая законодательная мера.

Шестеро детей президента превратили некогда холодную и чинную резиденцию главного американского чиновника в подобие скаутского лагеря, а свидетели событий за глаза называли семейство «бандой Белого дома». По коридорам бегали разные домашние животные, дети президента уверяли испуганных посетителей, что полутораметровая змея не ядовитая, а их енот кусает редко и только за ноги. Иногда, чтобы утихомирить «ковбоев» и «индейцев», приходилось вызывать с совещания верховного главнокомандующего.

Сегодня высокопоставленный политический деятель, совершающий пробежку или выходящий на теннисный корт, не вызовет удивления. Во времена чопорных джентльменов в смокингах подобное поведение встречало надменное поднятие бровей. Рузвельта часто видели карабкающимся по деревьям рядом с Белым домом — Теодор считал это занятие отличной гимнастикой. Иногда президент США, облачившись в доспехи, азартно фехтовал со своим военным министром. В другие дни он с яростным криком выигрывал на корте подачу у французского посланника. Теодор боролся на татами с японским дипломатом и устраивал соревнования по боксу. Для замазывания синяков и ссадин постоянно требовался дамский макияж.

Снимок трамвая за несколько секунд до столкновения с коляской президента

Во второй половине 1902 года Рузвельт проводил компанию в поддержку своей антитрестовской политики в ряде восточных штатов. 3 сентября он готовился произнести речь в городе Питсфилд в западном Массачусетсе. Лишь по чудесной случайности Теодор не взял в ту поездку детей. В Питсфилде в коляску президента на полном ходу врезался потерявший управление городской трамвай. Телохранитель Рузвельта погиб на месте, а сам президент был выброшен за несколько метров на мостовую и получил многочисленные повреждения. Позднее подсчитали, что смерть разминулась с Теодором всего на пять сантиметров.

Самые большие опасения у врачей вызывала левая нога Рузвельта, которой грозила ампутация. Хирурги настаивали, чтобы президент провел несколько недель в постели, однако вместо отдыха ему пришлось заниматься важнейшей на тот момент в стране проблемой: стачкой на угольных шахтах в Пенсильвании — самым крупным из подобных конфликтов в истории Соединенных Штатов.

Забастовка продолжалась несколько месяцев; в стране начала ощущаться нехватка топлива. Шахтеры требовали повышения заработной платы (которая не увеличивалась двадцать лет) и улучшения условий труда. Хозяева антрацитовых месторождений, за которыми маячила зловещая фигура Дж. П. Моргана, отказывались от любых переговоров с бастующими. Прикормленная пресса именовала горняков анархистами, «сворой опасных иностранцев», — то есть иммигрантов, большей частью славян: поляков, чехов, сербов, украинцев, — зачастую несовершеннолетних, которых низкая зарплата отцов заставляла спускаться в шахты. Газеты писали, что не знающие языка и обычаев страны «неблагодарные пришельцы» получают всю необходимую заботу «христианской и образованной администрации».

Каменный уголь в начале ХХ века был такой же кровью экономики, какой через сто лет стала нефть. Цена на уголь в преддверии зимы 1903 года выросла в шесть раз. Школы начали предупреждать родителей о возможном закрытии в холода. Губернаторы северных штатов предсказывали массовые беспорядки.

Теодор Рузвельт пригрозил владельцам копей, что правительство введет войска на шахты и национализирует их. Для подкрепления своих слов он отправил в угольные районы десять тысяч солдат. В прошлом президенты США задействовали армейские части и национальную гвардию для усмирения бунтующих рабочих. Новый же президент угрожал отобрать имущество у олигархов. «У вас для этого нет конституционных прав», — сказал один из конгрессменов, обслуживавших интересы большого бизнеса. «Конституция создана для людей и для охраны национальных интересов, — ответил Рузвельт и добавил: — Я введу на шахты войска для защиты тех, кто работает на благо страны».

В итоге впервые в американской истории была создана согласительная комиссия из представителей администрации шахт и рабочих. Однако «угольные короли» наотрез отказались говорить с представителями союза горняков. Тогда Рузвельт назначил для переговоров главу профсоюза железнодорожных кондукторов. Глядя на вытянувшиеся лица хозяев шахт, сидящий в инвалидном кресле президент невозмутимо пояснил, что он назначил рабочего не как профсоюзного активиста, но как «видного социолога».

Арбитражная комиссия Рузвельта достигла благополучного разрешения кризиса национального масштаба. Заработная плата шахтерам была повышена на десять процентов, а рабочий день сократился с двенадцати до девяти часов. Признание за государством права вмешиваться в трудовые конфликты президент оценил как одно из своих крупнейших внутриполитических достижений.

«Этот парень на другом конце Пенсильвания-авеню, — говорил в раздражении спикер Конгресса Дж. Кеннон, — хочет быть участником всех дел, от Рождества Христова до конца света». У Рузвельта действительно доходили руки до самых разнообразных материй. Однажды он созвал в Белом доме конференцию ведущих тренеров американского футбола. По мнению президента, нужно было вводить новые правила игры: каждый год десятки молодых людей по всей стране гибли от травм головы и шеи в жестком противоборстве. Конференция послужила началом постепенного введения новых правил силовой борьбы в американском футболе.

Другое амбициозное начинание Рузвельта, реформа письменности, не состоялось. Летом 1906 года он предложил создать комиссию по упрощению орфографии английского языка. Президент хотел приблизить громоздкое «старобританское» правописание к реальной фонологической системе современной североамериканской речи. Президент пояснял: язык развивается по своим законам и сегодня никто не напишет «рыба» как «fysshe», что было нормой во времена Шекспира, или «общественный» как «publick», что встречается в трудах американских «отцов-основателей». Дабы прибавить веса своему предложению, Рузвельт распорядился отпечатать очередное президентское послание Конгрессу в соответствии с «упрощенной» орфографией.

Некоторые авторитетные американские лингвисты встретили предложение с пониманием, ибо многие страны в разное время уже провели собственную реформу национального письма. В истории российской письменности произошли даже две радикальных реформы: петровская 1708–1710 гг. и советская 1918 года.

Между тем Конгресс, уставший от нововведений Рузвельта, решил дать бой. Один за другим поднимавшиеся на трибуну законодатели яростно отстаивали английский язык как «национальную святыню». Газета «Нью-Йорк Таймс» заявила, что напечатает президентское послание только в соответствии с традиционной орфографией. Другие газеты утверждали, что президент сам пишет с ошибками, и предлагали «упростить» написание фамилии Roosevelt в разных забавных формах. В конце концов, «неистовый Теодор» решил оставить эту затею. Впрочем, дискуссии о реформе орфографии продолжаются и в компьютерный век, а многие поколения американцев называли Spelling (Правописание) самым трудным для них предметом в школе.

Рузвельт не чуждался театральных эффектов. Подписывая в Голубом салоне Белого дома государственные документы, он окунал перо в чернильницу, принадлежавшую президенту Аврааму Линкольну — так лишний раз подчеркивалась преемственность курса великого реформатора. Самого Рузвельта газетчики прозвали «сгустком энергии», «вулканом», «паровым катком». Его предшественник Мак-Кинли принимал одного просителя «из народа» в месяц. Только за первый год президентства Теодор принял полторы тысячи посетителей. Когда на приеме в Белом доме выстраивалась длинная очередь гостей, желавших лично поздороваться с Рузвельтом, оркестр морской пехоты США, игравший на подобных торжествах, ускорял темп, чтобы помочь президенту быстрее справляться с пожатием рук.

Художник Василий Верещагин вспоминал: «Можно только дивиться умению Рузвельта всякому сказать какую-нибудь шутку, со всеми и посмеяться, и поговорить о деле, в противоположность покойному президенту Мак-Кинлею, всегда торжественному, медлительному в речах и поступках, почти никогда не позволявшему себе снисходить до шутки и панибратства с кем бы то ни было».

Ему, безусловно, нравилось быть президентом, находиться в гуще событий, вращать «штурвал истории». Свое президентское служение Рузвельт называл «bully pulpit» — «великолепной кафедрой», «высокой трибуной». С очередной огромной кружкой кофе он не уставал диктовать сменявшим друг друга измученным стенографисткам письма, послания, ответы, депеши и распоряжения. Он не переставал говорить, и на каждый завтрак, ленч или обед приглашались самые разные люди для обсуждения тех или иных вопросов. Английский парламентарий Джон Морли заметил, что «увидел в Америке два чуда природы — Ниагарский водопад и президента Соединенных Штатов».

Интерьер Белого дома

Одновременно с чередой государственных дел и нескончаемыми политическими перипетиями Теодор Рузвельт продолжал поглощать один том за другим: пьесы Шекспира, «Потерянный рай» Мильтона, романы Вальтера Скотта, часть «Саги о Нибелунгах», а также много книг своих современников — Льва Толстого, Джека Лондона, Г. Сенкевича, Марка Твена, Р. Киплинга, А. Конан-Дойла и многих других.

Короткий долгий путь

В дни, когда экспедиция Рондона-Рузвельта медленно продвигалась сквозь бразильские дебри, в Западном полушарии произошло событие, имевшее огромное значение для всей мировой цивилизации. В январе 1914 года видавший виды старый пароходик «Александр Ла-Валлей», осуществил пробный транзит через шлюзы Панамского канала. Официально открытый спустя несколько месяцев, Панамский канал стал одним из крупнейших строительных проектов нового века. Тем временем политик, стараниями которого появилось это «чудо современного мира», страдал от приступов лихорадки в глухом углу амазонской сельвы и экономил на каждом сухаре.

Идея прорыть судоходный канал через узкий перешеек, соединяющий Северную и Южную Америки, но отделяющий Тихий океан от Атлантики, рождалась еще в горячих головах конкистадоров и колонизаторов XVI века. Первым в ряду испанских прожектеров был капитан Эрнан Кортес, покоритель империи ацтеков. Два величайших океана планеты разделяли каких-нибудь пятьдесят миль, но всемогущий испанский король Филипп II наложил запрет на подобные идеи, поскольку «что Господь соединил, человек разъединить не может».

В середине XIX столетия США заключили соглашение с Великобританией, контролировавшей Белиз (Британский Гондурас) и Берег Москитов (Атлантическое побережье Никарагуа), согласно которому обе державы отказывались от попыток установления единоличного контроля над будущим Межамериканским каналом и гарантировали его нейтральный статус (само слово «Панама» родилось от определения «Panamerican», то есть «всеамериканский»). Шли десятилетия, но ни Англия, ни США не решались приступить к осуществлению слишком дорогого и рискованного проекта.

Ситуацией воспользовалась Франция, не утратившая колониальных амбиций в Новом Свете. В конце 1876 года в Колумбию прибыла небольшая делегация, возглавляемая флотским лейтенантом Люсьеном Наполеоном-Бонапартом Вайсом, внебрачным сыном принцессы Летиции, племянницы первого французского императора. Молодому офицеру удалось добиться от правительства Колумбии 99-летней концессии на строительство и эксплуатацию канала через Панамский перешеек.

В Париже идею горячо поддержал прославленный организатор строительства Суэцкого канала виконт Фердинанд де Лессепс. «Великий француз», как его все называли, желал прорыть новый водный путь по собственному успешному египетскому образцу — на уровне моря без единого шлюза. Лессепс лично прибыл в городок Колон, откуда планировалось рыть канал — когда-то именно в этом месте Христофор Колумб в свое четвертое американское плавание искал проход к восточной части Индии.

1 января 1880 года семилетняя дочь Лессепса под звуки оркестра вынула первую лопатку грунта. В воздух взлетели пробки от шампанского. Затем были парад и фейерверк. Супруга виконта мадам де Лессепс в тот день немного обгорела на солнце.

Созданная «великим французом» и широко разрекламированная «Всеобщая компания Панамского межокеанского канала» насчитывала 800 тысяч акционеров — от крупных парижских политиков до средней руки буржуа. Панама представлялась им новым Эльдорадо, южным краем грез, сулившим сказочные дивиденды и дерзновенные инновационные свершения. Французская республика гордилась своим замечательным сыном, и проект Панамы считался приоритетной национальной и общественной задачей государства.

За первые восемь лет на строительство канала было истрачено 300 миллионов долларов (почти в два раза больше, чем предполагалось), а выполнена лишь треть задуманного. Земляные работы продвигались со скоростью улитки. Скальный грунт вулканических холмов Панамского перешейка и постоянные оползни грозили погубить проект. Рушились скалы и низвергалась с отвесных стен порода, сметая вагонетки, рельсы, людей. Страшные бедствия приносила Крокодилья река — Чагрес: в сезон дождей только на одном из ее участков проносилось в секунду две трети объема воды Ниагарского водопада, уничтожая на своем пути все, что в невероятно тяжелых условиях удавалось построить в сухую погоду.

Технические сложности оказались лишь малой толикой проблем. Проклятием болотистых, кишащих насекомыми лесов Панамы, были тропическая лихорадка, малярия, холера, тиф, дизентерия и полдюжины других болезней, — но настоящий ужас вызывала скоротечная желтая лихорадка, или «американская чума», за несколько дней сводившая человека в могилу. По сравнению с этими гиблыми местами жаркая, но сухая египетская пустыня казалась настоящим курортом.

Одним из тех, кто прибыл в 1887 году на перешеек с радужными надеждами, оказался художник Поль Гоген. Искавший возможность переселиться в тропический рай, Гоген даже планировал купить домик на атлантическом побережье Панамы. Через месяц с небольшим он бежал из «американского ада», благодаря чему, скорее всего, остался жив.

Акции французской «Панамской компании»

Процент смертности на строительстве Панамского канала сопоставим с трагическими показателями сталинского Беломорстроя. По некоторым оценкам, с 1880 по 1888 год, пока продолжалась наиболее активная фаза французского строительства, от инфекционных болезней погибло около 25 тысяч рабочих. Стройка приобрела дурную славу — вплоть до того, что некоторые группы рабочих с карибских островов привозили с собой собственные гробы. Не в накладе остались только медицинские школы и анатомические театры по всей Северной и Южной Америке: они бесперебойно получали замаринованные тела в бочках из-под французских вин.

«Всеобщая компания Панамского межокеанского канала» на всех парах приближалась к катастрофе. На рынок ценных бумаг поспешно выбрасывались все новые и новые акции, но их стоимость так же быстро падала. Через шесть лет после начала работ Фердинанд де Лессепс во второй раз посетил американский долгострой. Увиденное привело виконта в отчаяние: его триумфальный суэцкий проект терпел крах на узком тропическом перешейке. В те дни молодой инженер и зять Лессепса Филипп Жан Бюно-Варилья уговорил виконта перейти к возведению канала иного, шлюзового типа. Спасать компанию с помощью системы шлюзов доверили Гюставу Эйфелю, создателю знаменитой парижской башни. Воспрянувший духом Лессепс торжественно объявил вкладчикам, что строительство закончится через три года.

Виконт верно предугадал сроки, но не предвидел конечный результат. В 1889 году «Всеобщая компания межокеанского канала» была объявлена банкротом. Непрерывное движение человеческого муравейника на перешейке сменилось кладбищенским покоем. В циклопической незаконченной борозде, которой намеревались разделить материки, остались брошенная ржавеющая техника, зияющие пустотой полусгнившие бараки и тысячи могил. Зарастающая лианами трасса являла собой картину проигранной битвы.

Банкротство строительного гиганта повлекло за собой разорение десятков тысяч мелких владельцев акций. По Франции прокатилась эпидемия самоубийств. Затем началось расследование, выявившее грандиозный коррупционный скандал: для того чтобы спасти строительство, руководство компании подкупало высокопоставленных французских чиновников, депутатов и журналистов, а также их колумбийских коллег. Во многих языках, включая русский, слово «панама» стало означать вовсе не летний головной убор, а способ наглого обмана вкладчиков и акционеров.

У героя Суэца отобрали орден Почетного легиона. Униженный и разоренный, старик Лессепс заперся в своем доме, где вскоре лишился рассудка и лишь таким образом избежал вердикта суда. Главный инженер проекта Бюно-Варилья, чудом выживший после желтой лихорадки, остался на свободе благодаря тому, что у него не было права подписи на финансовых документах. Менее удачливыми оказались старший сын виконта Шарль Лессепс, распределявший строительные подряды, министр общественных работ Франции Ш. Байо и знаменитый Гюстав Эйфель, которым пришлось на некоторый срок отправиться за решетку. Главный финансист проекта барон Рейнах, уличенный в раздаче взяток, решил не дожидаться суда и принял яд.

Столь масштабный политико-финансовый скандал, потрясший до основания Бурбонский дворец и запятнавший грязью немало известных имен, породил во Франции невиданную волну горечи и озлобления. Одной из составляющих панамского сюжета стал антисемитизм, ибо в числе финансистов проекта фигурировали имена еврейских банкиров.

Ф. Бюно-Варилья

В деле разоблачения «иудейского заговора» не последнюю роль сыграл старый знакомец Рузвельта по «Дурным землям» маркиз Антуан-Амедей де Мор. Бывший скотовод в Дакоте, а затем фанатичный пропагандист набиравшей силу «Антисемитской лиги» немало сделал для возбуждения галльских умов. Деятельный маркиз увидел возможность войти в большую политику на волне юдофобии. «Евреи торжествуют на руинах французской чести», — кликушествовал де Мор на митингах в Париже и на страницах ультраправой газеты «Свободная речь». Шовинистическая истерия достигла апогея в знаменитом деле Дрейфуса, офицера французского Генштаба — еврея, обвиненного в шпионаже в 1894 году.

История щедро добавляла новые сплетения в парижский клубок страстей. Не менее деятельный Филипп Бюно-Варилья, в то время совладелец газеты «Le Matin» («Утро»), неизвестно каким образом раздобыл и опубликовал фотокопии писем, неопровержимым образом свидетельствовавшие, что улики против капитана Дрейфуса были сфабрикованы. Сосланный на каторгу французский офицер (друг и однокашник Филиппа по Высшей Политехнической школе) в итоге был оправдан, а либеральный лагерь рукоплескал Бюно как новому герою.

Судьба закономерно свела в панамской интриге такие колоритные исторические персонажи, как президент США Теодор Рузвельт и инженер Бюно-Варилья. «Неистовый Филипп» буквально по медяку собрал сумму, необходимую для учреждения «Новой компании Панамского канала», но Франция более не хотела поддерживать его усилия (в поисках денег Бюно добрался даже до Санкт-Петербурга и просил аудиенции у российского министра финансов Витте). Теодор Рузвельт, в свою очередь, долгие годы лелеял мысль осуществить «мечту столетий» и построить трансамериканский канал — по его выражению, «столбовую дорогу цивилизации».

В 1902 году Конгресс США после долгих дебатов разрешил президенту Рузвельту за 40 миллионов долларов выкупить имущество и права «Всеобщей компании», чтобы проложить на прежнем месте меж океанский канал за счет казны. Госсекретарь Джой Хэй заключил договор с правительством Колумбии, по которому Америка для достройки канала получала в аренду на 99 лет полосу земли шириной 6 км поперек Панамского перешейка. В обмен Колумбии было обещано 10 миллионов долларов единовременно и 250 тысяч долларов ежегодных арендных платежей.

Неожиданно события приняли неприятный поворот. Правивший в Колумбии диктатор Хосе Маррокин вдруг загорелся патриотическим гневом и в сентябре 1903 года отказался ратифицировать договор с Америкой. Речь шла о банальном вымогательстве: из Боготы шли «сигналы», что местный патриотизм просто стоит на 10 миллионов долларов дороже. Как сообщил позже конгрессменам Теодор Рузвельт, «мы договаривались с солидными порядочными людьми, а с бесстыжими босяками и вымогателями говорить было не о чем».

Уставший от собственных плутократов, президент Рузвельт решил по-своему разрубить многолетний «панамский узел». Поначалу он всерьез рассматривал идею «послать к черту жуликов из Боготы» и перенести строительство канала в Никарагуа. Для этой цели даже снарядили топографическую экспедицию.

В Лондоне и Париже ревниво следили за развитием событий. Стремление выловить свою рыбку в мутной панамской воде неожиданно выказал и Берлин. Но словно в античных трагедиях, когда в сюжет вмешивается всемогущий рок, в Вашингтоне объявился не кто иной, как Бюно-Варилья, выступивший от имени панамских поборников независимости.

Рузвельт на панамской стройке

Летописи Латинской Америки никогда не были мирными, что в полной мере относится и к республике Панама. 28 ноября 1821 года Панама провозгласила независимость от Испании и тут же вошла в образованную С. Боливаром Великую Колумбию — государство, занимавшее территории нынешних Венесуэлы, Колумбии, Панамы и Эквадора. Затем, с распадом детища Боливара, Панама вошла в состав Новой Гранады, как называли тогда молодую федеративную республику со столицей в Боготе. Внутриполитическая обстановка в той Колумбии была по-прежнему неустойчивой. С 1850 по 1903 год в Панаме произошли 53 революции и восстания в поддержку независимости — ровно по одному в год.

Ноябрьский переворот 1903 года оказался успешным. Местные жители поддержали восставших, армия сохраняла нейтралитет в своих казармах. К тому времени у берегов Панамы весьма кстати оказался американский военный корабль «Нэшвилл», воспрепятствовавший колумбийцам расстрелять мятежников. Соединенные Штаты неприлично быстро (через сорок восемь часов) признали республиканское правительство Панамы, и две недели спустя получили вожделенный договор об аренде территории канала. Автором подписанного в Вашингтоне договора был новоиспеченный «полномочный представитель республики Панама» Филипп Жан Бюно-Варилья. Его супруга лично сшила флаг нового государства.

Латинская Америка видела немало путчей и переворотов. Панамский оказался самым бескровным (от единственного выстрела погиб хозяин китайской лавки). Многие из историков обсуждали «моральную вину» Рузвельта за эту центральноамериканскую «бархатную революцию». Самому Теодору даже не приходило в голову оправдываться: панамцы получили долгожданную независимость, а человечество получило канал (сегодня, к слову, значительную долю товарооборота через Панамский канал составляет китайский экспорт).

Многочисленные позднейшие исследования истории панамской революции не выявили никаких следов участия Соединенных Штатов в подготовке переворота. Рузвельт впоследствии признавался в частной беседе: «Я взял перешеек потому, что Бюно-Варилья преподнес мне его на серебряном блюде».

На фоне панамской шумихи Теодор Рузвельт в 1904 году вступил в предвыборную борьбу за второй срок на посту президента США. Среди «столпов» Республиканской партии у него мог быть лишь один влиятельный конкурент, сенатор Марк Ханна, его давний недоброжелатель. Судьба в очередной раз оказалась на стороне Рузвельта. В феврале 1904 года Ханна тяжело заболел, по термину того времени, «тифозной горячкой» и 15 февраля скончался.

Демократическая партия подвергала яростной критике «империализм» Рузвельта и выдвинула своим кандидатом Олтона Брукса Паркера, председателя нью-йоркского Апелляционного суда. «Его честь» призывал покончить с «узурпацией власти» Рузвельтом и президентским «режимом личных капризов». Судья Паркер запомнился тем, что принадлежал к числу нью-йоркских правоведов, которые объявили требование восьмичасового рабочего дня антиконституционным.

Кандидатом на пост вице-президента Олтон Паркер выбрал Г. Дэвиса, восьмидесятилетнего сенатора-миллионера из штата Западная Вирджиния. В стане республиканцев получила широкое распространение злая насмешка по адресу кандидатов Демократической партии — «серость из Нью-Йорка и развалина из Западной Вирджинии». Демократы не остались в долгу, назвав Рузвельта «не менее приятным джентльменом, чем те, которые топили корабли и перерезали глотки».

Банкирский дом Моргана предпринял попытку завербовать экс-президента США Гровера Кливленда на третий срок в Белом доме, обещая всяческую поддержку. Однако Кливленд баллотироваться отказался. Клан Рокфеллеров, старавшийся не ссориться с политическим Олимпом, внес большие суммы в избирательные фонды обеих партий. Теодор Рузвельт, узнав об этом, выразил крайнее неодобрение и потребовал у главы своего избирательного фонда Кортелью вернуть Рокфеллерам все их пожертвования.

В мае 1904 года, в разгар предвыборной кампании, пришла весть о похищении предпринимателя Иона Пердикариса, американца греческого происхождения, и его приемного сына. Предводитель марокканских берберов Ахмед Райзули похитил Пердикариса в Танжере. Госсекретарь Джон Хэй предупредил президента, что США не смогут заставить султана Марокко принять требования Райзули о гигантском выкупе. Опытный дипломат считал, что «государство не может нести убытки, чтобы не допустить плохого обращения с его гражданами».

Рузвельт, напротив, действовал решительно. Он отправил к берегам Марокко эскадру из семи военных кораблей под командованием адмирала Ф. Чедвика с морской пехотой на борту. Султан тут же дал согласие на предварительные переговоры. Неожиданно выяснилось, что Пердикарис вовсе не гражданин США, хотя много лет прожил в штате Нью-Джерси. Но Рузвельт оставался непреклонным: бандит Райзули верил, что Пердикарис американец, и умышленно нанес ущерб Соединенным Штатам — и за это в ответе он и его султан. Свои действия президент подкрепил короткой телеграммой марокканскому султану: «Пердикарис живой или Райзули мертвый!» Через два дня грек был на свободе с приличной денежной компенсацией за причиненные неудобства.

8 ноября 1904 года, в день президентских выборов, Эдит Рузвельт пригласила на ужин в Белый дом нескольких близких друзей. Ожидали предварительного результата подсчета голосов. Ужин мог перейти в праздничное застолье или же превратиться в поминки «Честного курса». Ближе к ночи пришли первые результаты. Теодор Рузвельт победил подавляющим большинством голосов и стал первым в ХХ веке вице-президентом, избранным затем на пост главы государства. За него отдали голоса более 7,6 миллионов рядовых избирателей и более 70 % членов коллегии выборщиков, что начисто покончило с разговорами о «политическом везении» полковника (напомним, что в первый раз он попал в Белый дом не в результате выборов, а после гибели Мак-Кинли). Сообщив супруге о победе, Тедди добавил: «Моя дорогая, я больше не политическая случайность».

В день своего триумфа склонный к широким жестам Теодор Рузвельт допустил, по всеобщему признанию, грубейший просчет. На встрече с репортерами он объявил, что не намерен выдвигать свою кандидатуру на очередной срок в будущем, поскольку считает доставшиеся ему от Мак-Кинли годы президентства своим полным первым сроком. Это решение 46-летнего президента означало, что многие из его обширных планов и начинаний останутся незавершенными.

Жители новорожденной Панамской республики с нетерпением ожидали продолжения строительства канала. Помнившие оркестры, банкеты, парады и виконта де Лессепса на коне панамцы остались разочарованными. 4 мая 1904 года лейтенант Марк Брук получил ключи от складов и прочих помещений бывшей французской компании и поднял звездно-полосатый флаг над балконом гостиницы, где остановились американцы. На этом церемонии завершились.

Первым из специалистов, которых Рузвельт направил в зону «Большой канавы», был полковник Медицинского корпуса армии США Уильям К. Горджес. Он составил план тотальной ликвидации москитов, переносящих малярию и желтую лихорадку, и с редким упорством провел его в жизнь. Для начала требовалось вырубить и выжечь десятки квадратных километров кустарников и мелких деревьев, выкосить и сжечь траву на такой же площади. Для осушения болот в зоне канала вырыли дренажные траншеи общей протяженностью около 2700 километров. Для предотвращения размножения насекомых поверхность прудов и луж заливали керосином, смешанным с карболовой кислотой, ежемесячный расход которых составлял десятки тысяч литров.

Недоброжелатели на Капитолийском холме говорили, что каждый убитый Горджесом комар обходится Соединенным Штатам в десять долларов. Однажды полковник Горджес заказал в Вашингтоне две тонны старых газет, которые были нужны для заклейки щелей в помещениях перед их окуриванием. Столичные чиновники поначалу решили, что полковник заказывает газеты для развлечения выздоравливающих в госпитале и ответили, что «просьба о двух тоннах» чрезмерна. Неутомимый Уильям Горджес проводил рейды в жилищах местного населения, уничтожая любые открытые водосборники, бочки и сосуды с водой. Вызывая неудовольствие католических священников, он требовал ежедневной смены «святой воды» в храмах.

К осени 1906 года титанические усилия полутора тысяч человек под руководством полковника Горджеса навсегда покончили с желтой лихорадкой. Малярию полностью искоренить не удалось, но заболеваемость сократилась с 84 до 8 процентов, и это было невиданным успехом. Для местного населения, поначалу недолюбливавшего требовательного военного врача, он стал «симпатико» и большим другом.

Теодор Рузвельт постоянно контролировал ход строительства, а в ноябре 1906 года отправился в зону канала. За всю историю США ни один из действующих американских президентов не покидал пределы страны. Рузвельт в отличие от Лессепса прибыл в зону канала в сезон дождей, чтобы наблюдать работы в самое тяжелое время года. Первым делом президент сбежал с торжественной церемонии через заднюю дверь отеля и отправился вместе с Горджесом в больничные бараки. Затем, вместо запланированного официального банкета, он отобедал в рабочей столовой. За тридцать центов Рузвельт получил тарелку горохового супа, картофельное пюре с овощами и кофе. Он инспектировал железную дорогу, залезал в самую грязь в лагерях строителей, совал нос в погреба на кухнях. Инженер Фрэнк Молтби вспоминал: «Президент был буквально зациклен на идее, что от него могут что-либо скрыть… Он непрерывно выяснял суть вещей, просил все ему показывать. Он многократно останавливал рабочих и спрашивал, есть ли жалобы или какая нужда».

В прошлом президенты Соединенных Штатов, джентльмены в строгих костюмах, традиционно фотографировались за письменным столом, на политических церемониях или в кругу семьи. Один из репортеров в зоне канала сумел поймать в объектив главу Белого дома в слегка помятом летнем костюме и панаме, когда тот забрался в кабину гигантского 95-тонного парового экскаватора. Удачливый фотограф на какое-то время стал самым известным корреспондентом Америки.

В ответ на непрекращающуюся критику своих действий в Панаме, Теодор Рузвельт разразился тирадой: «Если бы я следовал обычным консервативным методом, я должен был бы представить в Конгресс величественное государственное послание объемом чуть ли не в двести страниц, и оно дебатировалось бы по сей день. Но я захватил зону канала и предоставил Конгрессу дебатировать меня, и, пока идут дебаты, идет и строительство канала».

Президент добился, чтобы военное министерство США взяло на себя управление строительными работами. Главный инженер Джон Ф. Стивенс разработал новый проект, поддержанный Рузвельтом, где ставка делалась на каскад из трех пар шлюзов с обеих сторон и самое большое в мире искусственное водохранилище в центре перешейка. Для этого требовалось укротить свирепую Крокодилью реку — Чагрес. Чтобы построить крупнейшую в мире плотину, пришлось вынуть грунт по объему равный семидесяти пирамидам Хеопса. Но прежде чем развернулась невиданная «стройка века», американцы со всей присущей им деловитостью провели масштабные подготовительные работы: были построены новые жилые помещения, организовано снабжение продуктами, созданы станции фильтрования питьевой воды, проложена двухколейная железная дорога, возведены мастерские, склады, доки.

Соединенные Штаты вложили в строительство канала астрономические суммы, которые никто и никогда не смог точно подсчитать. В течение десяти с лишним лет десятки тысяч рабочих, используя последние технологии и самое современное оборудование, вгрызались в скалы Центральной Америки, создавали колоссальную систему бетонных шлюзов, чтобы открыть судоходный путь длиной чуть более пятидесяти миль (около восьмидесяти километров). Канал начал служить человечеству под горделивым девизом: «Разделенная земля, объединенный мир».

В завершение панамской истории осталось сказать о дальнейшей судьбе двух французских искателей приключений. Инженеру Филиппу Жану Бюно-Варилье довелось увидеть торжество своей идеи — открытие навигации через Панамский канал летом 1914 года. Он опубликовал собственную версию событий в книге «Панама: рождение, крах, возрождение». В качестве офицера французской армии Бюно принял участие в Первой мировой войне, в сражении под Верденом потерял ногу.

Маркиз-антисемит Антуан-Амедей де Мор отправился в Северную Африку в надежде поднять мусульманских вождей на джихад против «еврейско-британского засилья». Идеи маркиза развеялись в зыбучих песках на берегах верхнего Нила. Во время междоусобной разборки берберских кочевых племен близ Хартума де Мор был зарублен бедуинами.

Перед началом переговоров. Президент Рузвельт в центре, С. Витте — крайний слева, Ю. Комура — крайний справа

Мир в Портсмуте

Рассуждения Теодора Рузвельта о геополитической значимости Панамского канала, в особенности для быстрого соединения военных флотов двух океанов, получили неожиданное подтверждение на другом конце мира. В ночь на 27 января (9 февраля) 1904 года японские миноносцы внезапно атаковали русскую эскадру на внешнем рейде Порт-Артура. Долгое соперничество двух восточных империй за влияние в Китае и Корее обернулось полномасштабной русско-японской войной.

Одно время возглавлявший «лесные концессии» на Корейском полуострове великий князь Александр Михайлович (шурин Николая II) писал в мемуарах: «Не отдавая себе отчета о военной силе империи Восходящего солнца, русские дипломаты, восседая за столами своих петербургских кабинетов, мечтали о подвигах Гастингса и Клайва. План их сводился к тому, чтобы сделать в Маньчжурии для России то, чем была Индия для Великобритании… Наше правительство за несколько лет до этого решило оккупировать Квантунский полуостров и проводить Сибирскую магистраль прямо через Маньчжурию».

В сентябре 1901 года Санкт-Петербург посетил бывший глава японского кабинета министров маркиз Х. Ито с предложениями по мирному разделу сфер влияния на Дальнем Востоке. Японцы предлагали возвратить Корею под протекторат микадо, а часть демилитаризованного Северного Китая отдать России. Но у Николая II были собственные прожекты. Как записал в дневнике военный министр генерал А. Куропаткин, «…в голове нашего императора теснятся грандиозные планы: захватить Маньчжурию и присоединить Корею к России. Он мечтает также подчинить себе Тибет и хочет завладеть Персией…»

В апреле 1903 года Россия нарушила существовавший договор с Пекином и отказалась вывести свои войска из Маньчжурии. Реализуя амбициозный план создания «Желтороссии», учредили наместничество на Дальнем Востоке со штаб-квартирой в Порт-Артуре, главной тихоокеанской базе Российской империи. Наместником Его Императорского Величества стал внебрачный сын Александра II адмирал Е. Алексеев.

Вторжение России в традиционную сферу интересов Японии вызвало волну национализма и милитаризации восточной империи. Население стойко переносило рост налогов под лозунгом «Гасин-сетан» («лежа на хворосте, лизать желчь», т. е. претерпевать трудности ради великой цели) — выражение, взятое из притчи о самурае, который спал на хворосте и лизал подвешенный у двери желчный пузырь, чтобы помнить о долге отмщения обидчику.

Россия также устремилась к «маленькой победоносной войне» вроде той, которую недавно вели Соединенные Штаты и полковник Рузвельт на Кубе. Обер-гофмаршал Путятин гарантировал царю полную победу на основании точного на сей предмет предсказания Серафима Саровского: «Мир подпишут в Токио».

Вернувшись 27 января 1904 года из Мариинского театра (давали «Русалку» Даргомыжского), Николай II был ошеломлен телеграммой наместника Алексеева о ночной торпедной атаке японцев и поврежденных русских броненосцах. Накануне император держал в руках телеграмму адмирала совершенно иного содержания: «Флот пребывает в полной боевой готовности и смело отразит всякое покушение со стороны дерзкого врага».

На следующий день японская эскадра блокировала в корейском порту Чемульпо русскую канонерскую лодку «Кореец» и бронепалубный крейсер «Варяг», построенный на американской верфи за три года до начала войны. Корабли попытались вырваться из ловушки. Бой длился около часа: крейсер получил несколько прямых попаданий, после чего «Варяг» и канонерка вернулись в нейтральный порт, где команды сошли на берег. «Кореец» решили взорвать, а «Варяг» был в спешке затоплен в бухте (экипаж даже не вынес тела погибших товарищей). В мюнхенском журнале «Югенд» 25 февраля 1904 года было опубликовано стихотворение тирольского поэта Рудольфа Грейнца «Варяг». Вскоре переведенное на русский язык и положенное на музыку, «Врагу не сдается…» стало народной песней. Царь объявил, что восстановит «Варяг» за собственный счет. Пока же японцы подняли затопленный русский крейсер и, отремонтировав, ввели в состав своего флота.

11 февраля 1904 года правительство Соединенных Штатов объявило о своем нейтралитете в русско-японской войне, хотя в частных беседах Рузвельт неоднократно демонстрировал прояпонскую позицию. Царская Россия представлялась ему страной мрачного деспотического режима, отмеченного византийским коварством. «Россия в течение ряда лет обращалась с США так же дурно, как с Англией и почти так же дурно, как с Японией. Ее дипломаты лгали нам с бесстыдной и презрительной наглостью и с циничным равнодушием показывали свое намерение организовать Китай против нас», — писал Рузвельт своему близкому другу на дипломатической службе.

Соединенные Штаты, в отличие от европейской политики территориальных захватов в Китае, следовали экономической доктрине «открытых дверей», которая была сформулирована государственным секретарем Джоном Хэем. Петербург, имевший виды на большие куски Поднебесной империи, не признавал американские принципы свободной коммерции и плотно «закрыл двери» в оккупированные Россией части Китая.

На второй день войны бывший глава кабинета министров С. Ю. Витте увидел Николая II: «У него было выражение и осанка весьма победоносные. Очевидно, происшедшему он не придавал никакого значения в смысле, бедственном для России».

Корабли микадо заперли русский флот в Порт-Артуре. Японские армии развернули наступление в Краю утренней прохлады, как корейцы именовали свою страну. Военный министр Куропаткин, назначенный командующим Маньчжурской армией, оставил без боя город и порт Дальний, подарив противнику целехонькие причалы с кораблями, ремонтными мастерскими, складами, эшелонами. Впрочем, даже такие потери оказались несущественными: за полтора года войны российское интендантство разворовало шесть тысяч вагонов с грузами для армии. Лев Толстой писал: «На Дальний Восток везут тысячами несчастных, обманутых русских крестьян, которых Николай Романов и Алексей Куропаткин решили убить и будут убивать ради поддержания тех глупостей, грабительств и всяких гадостей, которые делали в Китае и Корее безнравственные, тщеславные люди, сидящие в своих дворцах и ожидающие новой славы и новых выгод и барышей от убийства…»

26 июля, в день торжественно отмечаемого в Японии «праздника хризантем», армия генерала М. Ноги прорвала русские позиции, замкнув с суши кольцо осады Порт-Артура. В том же месяце посланцы микадо начали дипломатический зондаж в поисках приемлемого мира. Японский посол в Великобритании барон Хаяси через третьих лиц сделал предложение русскому послу в Лондоне графу Бенкендорфу о встрече с Витте. Несмотря на отставку, бывший глава кабинета представлялся наиболее авторитетной фигурой для обсуждения условий будущего мира. Николай II, не любивший масштабного и яркого Витте, «заслонявшего» самодержца, проигнорировал послание.

Летом 1904 года внимание русского высшего общества было перенесено с театров военных действий на чрезвычайное событие в царской семье. 30 июля в Петергофе императрица родила долгожданного сына. При дворе считали, что обретение наследника положит конец неудачам и ознаменует череду военных побед империи. Начальник Главного морского штаба З. Рожественский, который готовился разгромить японский флот, был единственным посторонним, удостоенным чести увидеть младенца Алексея.

Многим казались чудачеством как наличие в кабинете Рузвельта глобуса внушительного размера, так и некоторые из его геополитических доктрин. Для того чтобы американские корабли могли быстро и безопасно попасть из Атлантического океана в Тихий, Теодор Рузвельт решился строить Панамский канал. В тот же год Россия отправляла на выручку своей попавшей в западню тихоокеанской эскадре лучшие силы Балтийского флота. Для этого десятки крейсеров и броненосцев под командованием контр-адмирала З. Рожественского должны были пройти через три океана.

Японцы к тому времени с невиданной для европейцев яростью штурмовали укрепления Порт-Артура. Командующий Ноги потерял под стенами русской крепости двух сыновей. У погибших солдат, которых японцы не могли кремировать, вырезали «Адамово яблоко» и эта маленькая косточка («нодо-батоке» — «маленький Будда») высылалась родственникам.

В феврале 1905 года «желтые макаки», как называл противника даже в официальных бумагах Николай II, заставили русскую армию отступить в генеральном сражении при Мукдене после трех недель боев. До начала Первой мировой войны Мукден был крупнейшим сухопутным сражением в человеческой истории. У царя и авантюристов из «партии войны» осталась надежда только на мощный русский флот, который должен был добыть Николаю лестное звание «адмирала Тихого океана».

27 марта Теодор Рузвельт приказал послу Соединенных Штатов в Петербурге Джорджу фон Ленгерке Мэйеру добиться аудиенции у царя. «Высочайшая аудиенция» Мэйера у Николая II, на которой присутствовала императрица Александра Федоровна, состоялась 12 апреля. Американский посол передал предложение Рузвельта о посредничестве в деле «установления почетного и прочного мира». Николай, за которым настроенная на ведение войны до победного конца императрица, по словам Мэйера, «следила, как кошка», был уклончив, ответив лишь, что рад услышать совет президента. Затем император переменил тему.

Рузвельт возмущался нерешительностью Николая II в вопросе вступления в переговоры с японцами, говорил, что тот оказался «неспособным вести войну», а «сейчас не способен заключить мир». Проправительственные газеты Петербурга и Москвы писали, что «узкоглазые» пребывают в ужасе от идущей в Японское море русской армады. Сергей Витте был иного мнения. С горькой иронией он писал в мемуарах: «Государь по свойственному Ему оптимизму ожидал, что Рожественский перевернет все карты войны. Ведь Серафим Саровский предсказал, что мир будет заключен в Токио, значит только одни жиды и интеллигенты могут думать противное…»

В эскадре Рожественского имелось 12 броненосных кораблей, включая четыре новейших броненосца типа «Бородино». Объединенный русский флот представлял своего рода «плавучую крепость», ощетинившуюся во все стороны стволами тяжелых орудий (по количеству превосходивших японские почти вдвое). Скорость движения этой «крепости» принципиального значения не имела, чем и объясняется решение оставить в эскадре тихоходные транспорты. Тяжелые громады лучших броненосцев России медленно приближались к Корейскому проливу, где затерялся малоизвестный остров Цусима.

18 апреля 1905 года японский посланник в Вашингтоне К. Такахира попросил Рузвельта выступить от имени США с официальным предложением о мире. Президент сразу же поставил перед Японией предварительное условие: соблюдать в Китае принцип «открытых дверей» и эвакуировать по окончании войны свои войска из Маньчжурии. Япония дала требуемые обязательства в официальной ноте от 24 апреля 1905 года. При этом Страна восходящего солнца получила право на аренду Ляодунского полуострова с Порт-Артуром (по договоренности с Китаем). Таким образом, Рузвельт еще до окончания войны наметил основные контуры мирного договора.

Президент США одновременно произвел дипломатический зондаж на предмет посредничества европейских держав в деле заключения мира. В Старом Свете единства не было: Франция и Германия поддерживали Россию, Англия выступала союзницей Японии. Рузвельт к тому времени определился с собственной позицией: «Для нашего покоя уничтожение России как восточноазиатской державы было бы… несчастьем». Он предсказывал, что чрезмерное возвышение «империи Ниппон» будет означать, что Соединенные Штаты в будущем ожидает столкновение с Японией.

Даже после падения Порт-Артура Николай II продолжал игнорировать любые предложения о мире. Если бы царское правительство пошло тогда на переговоры, условия соглашения могли быть куда более легкими, и десятки тысяч русских, погибших при Ляояне, Вафангоу, Сандепу и Мукдене, остались бы в живых. Но под сенью лип Царского Села все еще грезили о «мире, который продиктуют в Токио».

Крупнейшее в морской истории Цусимское сражение произошло 14 мая 1905 года, в десятилетнюю годовщину коронации Николая II. По случаю «высокоторжественного дня» и в предвкушении боя личный состав с утра переоделся в парадную форму, на кораблях подняли праздничные флаги. Японский командующий адмирал Х. Того, выйдя на перехват «белых дьяволов», поднял флажный сигнал «Z»: «Судьба империи зависит от этой битвы. Пусть каждый приложит все силы». Сам командующий Того, в парадной форме с самурайским мечом, находился во время боя на небронированном мостике, демонстрируя презрение к смерти.

Спустя час с небольшим после начала сражения флот Рожественского был дезорганизован и не смог оказать достойного сопротивления, а сам раненый адмирал со своим штабом вскоре попал в плен. Остатки эскадры в конце дня и ночью добивали японские миноносцы. Из 38 русских кораблей во Владивосток прорвались только яхта «Алмаз» и два миноносца. Шести кораблям (в их числе знаменитой в будущем «Авроре») удалось уйти в нейтральные порты, где они были интернированы. Русская эскадра потеряла убитыми и утонувшими более пяти тысяч человек. Взятыми в плен и интернированными оказались более девяти тысяч матросов и офицеров. Японский флот в ходе боя потерял три торпедных катера, потери убитыми и ранеными составили менее двухсот человек.

Через три дня после Цусимы из Токио вновь обратились к Рузвельту с просьбой о посредничестве в мирных переговорах. Дипломатические усилия президента США требовали соблюдения исключительной конфиденциальности. Только личный секретарь президента Лоуб и жена Эдит знали о запросе японцев. Госдеп оставался в неведении. В обстановке строжайшей секретности Рузвельт призвал в Белый дом русского посла графа А. П. Кассини. Он попросил посла передать царю его, Рузвельта, частное мнение, о том, что дальнейшее ведение боевых действий «абсолютно безнадежно для России», и что если Его Величество согласится с идеей проведения мирной конференции, он надеется склонить к этому японское правительство.

Зная о российских придворных интригах, Рузвельт сомневался, что у посла Кассини хватит мужества передать его предложение во всех деталях. Поэтому президент вновь приказал американскому послу в Петербурге срочно добиться еще одной аудиенции у российского императора и «продублировать» предложение о переговорах.

Настойчивость американского посла вызвала изумление министра иностранных дел графа Ламздорфа. Император находился в Царском Селе и вместе с семьей намеревался праздновать день рождения супруги. В подобных обстоятельствах царь никогда не принимал иностранных послов. Но Джордж Мэйер проявил «американскую настойчивость»: его дело не терпело отлагательства. Послу поручено от лица президента США передать новое предложение лично российскому само держцу.

В два часа следующего дня Мэйер встретился с царем один на один и изложил тому соображения Рузвельта. Николай пообещал подумать. Посол знал, что подобный ответ царя, скорее всего, означает вежливый отказ или опасную затяжку времени. Тогда Мэйер испросил разрешения зачитать послание Рузвельта слово в слово. По протоколу время аудиенции истекло, но царь продолжал безмолвно сидеть. Николаю сообщили содержание телеграммы Рузвельта заранее (в Петербурге еще в 1904 году взломали код американской дипломатической службы). Посол не знал, что накануне в Царском Селе состоялось военное совещание, на котором великие князья и часть генералитета высказались за немедленное заключение мира. Наконец император произнес: «Если мое решение останется в абсолютном секрете как в случае отказа Японии, так и в случае ее согласия на переговоры, я соглашаюсь с планом президента».

9 июня Рузвельт опубликовал официальную ноту правительства США главам России и Японии с предложением «в интересах всего цивилизованного мира сойтись для переговоров, чтобы положить конец этой ужасной и прискорбной борьбе». Обе страны, «сохранив лицо», выразили согласие на американское посредничество. Рузвельт поначалу хотел созвать встречу в Гааге или Женеве, но воюющие стороны обоюдно предпочли Вашингтон. Выбор в конечном счете пал на курортный городок Портсмут на атлантическом побережье в штате Нью-Хэмпшир — подальше от удушливой столичной жары, интриг европейских посольств и назойливых вашингтонских репортеров.

22 июля 1905 года Рузвельт с интересом разглядывал посетившего Сагамор Хилл высокопоставленного представителя Российской империи. С. Ю. Витте был старше Рузвельта на девять лет. Опиравшийся на трость, но сохранивший стать Сергей Юльевич на две головы возвышался над посланниками Японии. Карьера Витте в русском чиновном мире считалась поразительной: из титулярных советников — одним скачком сразу в действительные статские советники, на министерский пост; провинциальный дворянин, получивший право доклада в «чертогах русского царя».

Витте, как и Рузвельт, имел голландские корни и был счастливо женат вторым браком (после смерти первой жены в молодом возрасте), но его сватовство носило элемент скандальности. В то время министр путей сообщения, Витте должен был испрашивать высочайшее разрешение императора Александра III на совмещение министерского поста с женитьбой на разведенной женщине и к тому же еврейке. По преданию, благоволивший к Витте император наложил бесхитростную резолюцию: «А хоть бы и на козе!». Однако Матильду Витте, единственную из всех жен министров, отказывались принимать при царском дворе.

Гостиница в Портсмуте, где размещались русская и японская делегации

Российский посланник остался несколько разочарован обстановкой в доме Теодора Рузвельта: «Дача президента, лично ему принадлежащая, крайне простая — обыкновенная дача небогатого бюргера. Прислуга — негры. Рузвельт проводит идею полного их фактического равенства и за это подвергается нападкам части, хотя незначительной, общественного мнения». Гурман Витте с неудовольствием отметил «более чем простой» американский завтрак — «на столе непокрытом скатертью» и без вина.

Витте вручил американскому президенту письмо императора Николая II. В нем были обозначены возможные уступки: признание прав микадо в Корее, передача японцам Ляодунского полуострова (если на то согласится Китай). «Если встречные требования, — сказал Витте, — будут чрезмерными, мы будем продолжать оборонительную войну до крайних пределов и посмотрим, кто продержится дольше». На тот момент и Витте, и Рузвельт, судя по их высказываниям, крайне пессимистично оценивали возможный исход переговоров.

Утром 23 июля (5 августа) состоялась первая официальная встреча двух делегаций на борту президентской яхты «Мэйфлауэр». Рузвельт, облаченный в классический наряд дипломатов того времени — фрак с длинными фалдами, крахмальную манишку, серые полосатые брюки и высокий шелковый цилиндр, — превзошел всех в любезности. Знаменитое рузвельтовское словечко «Дилайтед!» («Польщен») звучало как никогда энергично. Гремел артиллерийский салют. На мачте «Мэйфлауэра» рядом со звездно-полосатым американским флагом развевались российский императорский штандарт и японское красное солнце.

Источником беспокойства Витте оказались тонкости дипломатического этикета: «Когда мы вошли на яхту, президент взаимно представил уполномоченных и их свиты и затем сейчас же пригласил завтракать. Я ранее выражал… опасение, чтобы японцам было дано в чем-нибудь преимущество перед нами, и в особенности настоятельно указывал на то, что я не отнесусь спокойно к тому, если Рузвельт во время завтрака провозгласит тост за нашего царя после тоста за микадо. Я боялся, чтобы президент, по неопытности в подобных делах и как типичный американец, не особенно обращающий внимание на формы, не сделал какой-либо оплошности в этом отношении».

Американский президент развеял опасения Витте, предложив тост за обоих монархов и народы двух великих держав. Рузвельт распорядился убрать стулья, избежав проблемы определения формального старшинства в делегациях. С главой японской миссии министром иностранных дел Ютаро Комурой президент говорил по-английски, а с Витте (для удобства гостя) — по-французски. Особого внимания Рузвельта удостоился член российской делегации профессор Ф. Мартенс, историк международного права, книги которого президент, оказалось, читал. В конце приема состоялось фотографирование. Старый дагерротип донес до нас образы времени: горделивый фактурный Витте, излучающий деловитость Рузвельт, непроницаемый барон Комура.

Дипломатическая битва в Портсмуте продолжалась более трех недель. Обе стороны выдвигали жесткие условия и упорно торговались. Камнем преткновения стали судьба Карафуто (так японцы называли захваченный ими в ходе войны остров Сахалин) и выплата репараций победителям. Витте получал шифрограммы из Петербурга за подписью Николая II: «Ни пяди русской земли, ни единого рубля контрибуции». Несколько раз члены российской делегации демонстративно паковали чемоданы, готовясь к отъезду. Японцы также пунктуально рассчитались за услуги и вернули взятый напрокат в гостинице несгораемый шкаф.

«Я поседел из-за этих переговоров», — признавался Рузвельт в частном письме. Наедине с французским послом президент отвел душу: «Быть вежливым, симпатизирующим и спокойным, объясняя в сотый раз нечто совершенно очевидное, в то время как единственным желанием является разразиться словами ярости, вскочить и столкнуть их лбами — я надеюсь на то, что такое подавление побуждений, в конечном счете, пойдет на пользу моему характеру». Позднее он напишет дочери Элис: «Если бы я не принес мир, то стал бы посмешищем…»

Кульминация наступила 22 августа. Витте и Комура уже заготовили телеграммы в свои столицы о неудаче переговоров. Внешне пассивный до этого Рузвельт решил напрямую вмешаться в балансирующий на грани провала портсмутский торг и предложил компромиссный план: раздел Сахалина и компенсация японских расходов на содержание и лечение русских военнопленных. Президент одновременно отправил послания главам обеих делегаций. Как и в прошлый раз, Рузвельт по телеграфу продублировал свои предложения Витте через Джорджа Мэйера, поручив послу лично вручить императору текст предложения.

В петербургских коридорах власти между тем обсуждались самые фантастические проекты. Высказывалась идея созыва Земского собора (чего не было с 1613 года), чтобы снять с царя ответственность за продолжение войны. Другим, столь же прожектерским предложением, была идея продать Сахалин американцам (или сдать остров в концессию). Русскому послу пришлось разъяснять петербургским сановникам, что Конгресс США никогда не одобрит такую сделку.

23 августа состоялась новая встреча Дж. Мэйера с российским императором. На этот раз послание Рузвельта звучало достаточно жестко: «Если мир не будет установлен сейчас и война продолжится, может вполне случиться так, что это ляжет суровым финансовым бременем на Японию, но для России окончится потерей провинций Восточной Сибири, которые осваивались на протяжении трех веков благодаря героизму ее сынов. Мир на предложенных условиях сохранит в полной неприкосновенности исконные русские границы. Единственным территориальным изменением станет удержание Японией той части Сахалина, которая принадлежала ей 30 лет назад. Учитывая, что Сахалин — остров, исходя из реалистических предположений, трудно представить себе, что русские отвоюют его, учитывая разгром их флота. Мне кажется, что любое из соображений — национальный эгоизм, военная необходимость, глубокое человеколюбие — превращают заключение мира в высшей степени мудрое и правильное для России решение».

29 августа президент США посвятил управлению подводной лодкой «Плунжер» — одной из шести новеньких субмарин, приобретенных американским военно-морским флотом. Теодор с удовольствием наблюдал проплывающих в иллюминаторе рыб, а затем лично поднял «Плунжер» на поверхность. В это время главы дипмиссий Витте и Комура, уединившись в зале заседаний, молча курили и смотрели друг на друга в течение нескольких минут. Наконец, барон Комура бесстрастным голосом произнес, что японское правительство, верное рыцарскому кодексу бусидо, изъявляет согласие на предложение России разделить Сахалин и снимает свои требования о репарациях.

Исследователи продолжают спорить о том, «на чьей стороне играл» американский президент во время русско-японского конфликта. Российские историки традиционно не жалуют Рузвельта, считая, что тот держался японской линии. Но следует внимательно взглянуть на итоги заключенного при посредничестве Белого дома мира. Теодор Рузвельт решил не настаивать на правах победителей на контрибуцию от России, в результате чего война оказалась разорительной для японской экономики. Потратив около 2 миллиардов иен и очутившись «по уши» в долгах, островная империя на некоторое время выпала из процесса активной перекройки мира.

В ходе портсмутских переговоров президент США жестко давил на обе стороны: японцы под угрозой отказа в американских займах сняли ряд принципиальных требований, а Николай II дал согласие на уступку южной части Сахалина до 50-й параллели. Также удалось навязать Японии условие об одновременном и параллельном выводе из Маньчжурии вооруженных сил обеих стран.

Ратифицированный текст русско-японского договора

Япония гарантировала России свободу мореплавания в проливе Лаперуза и дала обязательство не укреплять Южный Сахалин. Также было отвергнуто требование Токио о демилитаризации Владивостока и ограничения военно-морских сил России на Дальнем Востоке с выдачей Японии русских кораблей, интернированных в нейтральных портах. Договор закреплял сугубо коммерческое использование Южно-Маньчжурской железной дороги обеими сторонами. Российский историк А. Н. Боханов писал, что портсмутские договоренности стали несомненным успехом Петербурга: итоговый документ представлял собой скорее соглашение равноправных партнеров, а не договор, заключенный вследствие неудачной войны.

Успех дипломатии Теодора Рузвельта заключался в том, что он добился двоякой геополитической цели: остановить экспансию Российской империи в Китае и Корее, и в то же время сохранить Россию в качестве сильного противовеса Японии в тихоокеанском регионе. Принцип закрытых дверей для иностранного капитала в Маньчжурии, которого до последнего держался Петербург, в портсмутском договоре был отвергнут: Россия признавала принцип равного благоприятствования в сфере торговли и промышленности для всех наций и гарантировала территориальную целостность Китая. Таким оказался немалый дипломатический приз президента США.

С. Ю. Витте по окончании трудных переговоров в Портсмуте назвал заключенный мир «благопристойным». По возвращению в Санкт-Петербург Витте был возведен императором Николаем II в графское достоинство, но уже через несколько дней главу кабинета министров в аристократических салонах стали за глаза называть «графом Полусахалинским». Никакие «приличные» условия мира не смогли скрыть тяжесть военного унижения империи Романовых. «И не Россию разбили японцы, не русскую армию, а наши порядки, или правильнее, наше мальчишеское управление 140-миллионным населением в последние годы», — открыто писал Витте.

В японских милитаристских кругах имя полковника Рузвельта стало едва ли не символом национального унижения. Известие о подписании договора вызвало в Токио массовые беспорядки. Разъяренная толпа разгромила большинство полицейских участков в столице, было множество убитых и раненых. Чтобы защитить американское посольство, потребовалось четыреста полицейских. Волнения в Токио и провинциях продолжались несколько месяцев, вызвав в конечном итоге отставку кабинета министров.

Несмотря на выраженное неприятие, с которым общественность обеих стран приняла подписание Портсмутского договора, он был подтвержден русско-японским соглашением в июле 1907 года. В годы Первой мировой войны Россия и Япония были союзницами. При установлении в 1925 году советско-японских дипломатических отношений Кремль признал Портсмутский мирный договор с оговоркой, что «СССР не несет за него политической ответственности».

Подписанный в Нью-Хэмпшире договор просуществовал де юре до капитуляции Японии во Второй мировой войне 2 сентября 1945 года. История и на это раз не обошлась без коннотаций: премьер-министром правительства капитулировавшей Японии был адмирал Судзуки, в день Цусимы командовавший дивизионом эскадренных миноносцев.

Теодор Рузвельт всегда оставался реалистом в прогнозах долгосрочного мира на Тихом океане: «Рано или поздно японцы снова захотят войны. Им понадобятся Филиппины, которые мы контролируем. Мы одержим победу в новом конфликте, хотя это будет самое ужасное военное столкновение в нашей истории».

Последнее событие русско-японской войны, повлекшее боевые потери, произошло уже после подписания Портсмутского мирного договора. 11 сентября 1905 года на рейде военно-морской базы Сасэбо взорвался флагманский броненосец адмирала Того «Микаса». Весь мир задавался вопросом: не совершили ли офицеры и матросы легендарного корабля ритуальное групповое самоубийство, чтобы смыть позор Портсмута?

На аудиенции у японского императора герой Порт-Артура генерал Ноги со слезами говорил о тысячах своих павших солдат и попросил у микадо разрешения совершить харакири. Закончив речь, он расплакался и сел на пол перед троном. Растроганный император запретил ему самоубийство «пока я жив». Когда император в 1912 году скончался, генерал Ноги накануне похорон микадо покормил своих лошадей и написал десять писем, прося прощения «за прежние промахи». Его жена, сидя пред мужем, коротким мечом перерезала себе горло. Спустя несколько мгновений генерал тоже поступил в соответствии с древним кодексом чести.

Российская империя в ходе войны лишилась практически всего военно-морского флота, а на флагманском броненосце «Петропавловск» близ Порт-Артура погибли легендарный флотоводец адмирал С. Макаров со всем штабом и художник-баталист В. Верещагин. Японское командование воздало траурные почести русским офицерам как погибшим воинам-самураям.

Письмо без ответа

Рузвельта многократно изображали империалистом, глашатаем американской экспансии, сторонником доминирования англо-саксонской цивилизации. Сам президент нередко давал к этому повод. Чего стоит одно его выступление 2 апреля 1903 года на митинге в Чикаго, когда Рузвельт озвучил свою «любимую западноафриканскую пословицу»: «Не говори громко, но держи большую дубинку, и ты далеко пойдешь». С той поры любую внешнеполитическую акцию США недоброжелатели объявляли «политикой большой дубинки», а карикатуры на зубастого полковника в ковбойской шляпе не сходили со страниц оппозиционных газет.

Гораздо интереснее поведение Теодора Рузвельта на личном уровне. Во времена расовой сегрегации и строгой кастовости американского общества президент с исключительным уважением и дружеским расположением относился к бразильцу-метису Кандидо Рондону. В Белом доме с одинаковым радушием принимали и рафинированных европейских послов с аристократическими титулами, и грубоватых рейнджеров с Дикого Запада. Рузвельт первым из американских президентов пригласил к себе на обед афроамериканца, публициста и просветителя Букера Т. Вашингтона, чем вызвал ярость в консервативных кругах. На обеде также присутствовали жена президента и его шестнадцатилетняя дочь Элис. Даже искушенный в этикете чернокожий дворецкий Белого дома состроил неодобрительную гримасу в связи с намечавшимся приемом. Впоследствии президент поддерживал дружеские отношения со своим гостем и неоднократно советовался с ним по различным вопросам.

Теодор Рузвельт ввел в американскую политику два устойчивых выражения, которые впоследствии стали официальными: «Белый дом» — до этого вашингтонская резиденция именовалась «домом президента», а также демократическое обращение «господин президент» — вместо прежнего «ваше превосходительство». Доморощенная элита от такого панибратства морщилась.

Президент США стал первым в истории главой государства и первым американцем, удостоенным Нобелевской премии. Присуждая в 1906 году высокую награду, королевский нобелевский комитет в столице Норвегии Христиании (Осло) отметил значительный вклад Теодора Рузвельта «в прекращение кровавой войны, которая велась недавно между великими мировыми державами». Так «записной империалист» стал лауреатом самой почетной премии мира.

Десятки тысяч долларов из Скандинавии отнюдь не были бы лишними в семейном бюджете Рузвельтов, но президент предложил новую этическую традицию для государственных деятелей. Поначалу он хотел создать фонд для постоянно действующего Комитета мира в Вашингтоне. Идея увязла в бюрократических проволочках. В итоге деньги, полученные от нобелевского комитета, хранились до 1917 года, когда Теодор распорядился передать их агентствам, оказывающим помощь жертвам Первой мировой войны.

В годы президентства Рузвельта случались интересные эпизоды в русско-американских отношениях. Красноярский купец-миллионщик Геннадий Юдин, всю жизнь собиравший редкие книги и рукописи, на склоне лет безуспешно пытался пристроить свою обширную коллекцию за скромную сумму в российские государственные или университетские библиотеки. В его собрании были, в частности, раритеты XVIII столетия: книги петровского времени, первое и единственное издание «Полидора» Ломоносова, редчайшее издание «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева (до ареста автора разошлось всего несколько экземпляров), первое издание «Слова о полку Игореве», чудом уцелевшее при пожаре Москвы 1812 года. Понимая ценность юдинской коллекции, историк и директор императорской Публичной библиотеки в Петербурге Н. Шильдер ходатайствовал перед Николаем II о приобретении сибирских сокровищ. На доклад Шильдера была наложена «высочайшая» резолюция Николая: «Из-за недостатка средств — отклонить».

Теодор Рузвельт отнесся к приобретению юдинской коллекции как к важнейшему государственному делу и оказал всяческую поддержку директору Библиотеки Конгресса США Герберту Патнэму. Согласно описи 1901 года, русское собрание в Славянском отделе вашингтонской библиотеки составляло всего лишь 569 единиц хранения. Во многом благодаря усилиям президента-интеллектуала Библиотека Конгресса превратилась в учреждение мирового уровня. В феврале 1907 года обоз из пяти товарных вагонов с грузом весом 3073 пуда 37 фунтов — книжная коллекция Юдина, насчитывавшая более 80 тысяч томов, а также многочисленные архивные документы, старинные карты, гравюры — был отправлен из Красноярска через Гамбург в Америку. Так в Вашингтоне оказались, среди прочих раритетов, рукописи о древних походах русских на Восток, о завоеваниях Сибири Ермаком, записи о старинных картах Алтая и Саян, дневники русских исследователей Дальнего Востока, уникальные архивные документы Российско-Американской компании по освоению Аляски и Северной Калифорнии…

Главный библиотекарь Герберт Патнэм получил личное поздравление Теодора Рузвельта по случаю приобретения крупнейшего русского частного книжного собрания: «Сим поступком Вы обеспечили Библиотеке Конгресса ведущее место в этой области не только в Соединенных Штатах, но насколько я могу судить, и где бы то ни было за пределами России…»

9 сентября 1905 года, во время прощальной встречи с Витте в Сагамор Хилл, президент США вручил ему письмо, адресованное императору Николаю II. Рузвельт счел нужным прочесть его гостю. В мемуарах графа Витте есть упоминание об этом письме-просьбе: «В торговом договоре 1832 года имелся один пункт, который получил особое толкование со стороны России…»

Договор, точнее «Трактат о торговле и мореплавании», был подписан от имени своих правительств американским послом в Петербурге, будущим 15-м президентом США Дж. Бьюкененом и канцлером Российской империи К. Нессельроде. По предложению Бьюкенена, в знак особой дружбы, подписание договора состоялось в день тезоименитства императора Николая I, 18 декабря 1832 года. В соответствии с первой статьей «Трактата», торговля и навигация между двумя государствами объявлялись свободными и основанными на взаимности: «Граждане обеих стран имеют право на въезд в порты, территории и реки, где разрешена торговля. У них есть право приезжать и находиться в любых частях упомянутых территорий для улаживания своих дел, и они должны быть обеспечены такой же защитой, что и местные граждане».

В основу договора — самого длительного в истории двух держав — был положен принцип наибольшего благоприятствования. Но трактовка его первой статьи оказалась различной на берегах Невы и Потомака. Граф Витте писал: «Дело в том, что все американцы вообще могут приезжать в Россию, а только делается вероисповедное ограничение по отношению к евреям».

Граф С. Ю. Витте

Царское правительство приравнивало правовой статус американских евреев к статусу российских евреев, и не считало первых равноправными гражданами США, на которых распространялись привилегии договора. По статье 289 «Свода уставов о паспортах и беглых», иностранцы-евреи для посещения России должны были получать отдельное разрешение министерства внутренних дел. Их передвижения официально ограничивались чертой оседлости. Евреи-эмигранты из России по статье 325 «Уложения о наказаниях» в случае возвращения на родину считались преступниками.

Суть президентского послания Николаю II заключалась в следующем. Не вмешиваясь во внутреннюю политику империи и не пытаясь защитить российских евреев, Теодор Рузвельт просил лишь не дискриминировать евреев американских — деловых партнеров русских промышленников. Многолетние американо-русские торговые отношения выходили на новую ступень развития, и давний взаимовыгодный договор обретал стратегическое значение для обеих индустриальных держав. Однако в Российской империи дискриминации подвергались не только предприниматели, но даже дипломаты еврейского происхождения. Когда Россию захотел посетить один из самых известных в то время американских дипломатов Оскар С. Строс (посол США в Стамбуле, затем постоянный член Арбитражного суда в Гааге), то сделать это из-за «иудейского вероисповедания» дипломата оказалось далеко не просто. Лишь после длительных и унизительных проволочек петербургский Департамент полиции разрешил Стросу въехать в страну, но только на строго определенное время и при условии установления за ним особого надзора.

Личное письмо Теодора Рузвельта прошло обычный в России бюрократический путь. Витте передал послание президента США царю, тот направил бумагу в министерство внутренних дел, а чиновники министерства, зная нелюбовь Николая II к евреям, спустили вопрос в одну из многочисленных правительственных комиссий для выработки рекомендаций. В результате ни во время премьерства Витте, ни позже вопрос так и не был решен.

Российский посол в Вашингтоне неоднократно информировал Санкт-Петербург, что пренебрежение России к своим договорным обязательствам и отказы в выдаче виз американским гражданам-евреям оскорбительны для Соединенных Штатов. В Вашингтоне терпеливо прождали царского ответа шесть лет, и в декабре 1911 года обе палаты Конгресса США почти единогласно денонсировали торговый договор с Россией.

Упрямство императора в очередной раз сыграло не на пользу стране. Более всего пострадала русская текстильная промышленность, импортировавшая американский хлопок, а также сельское хозяйство, остро нуждавшееся в новой американской технике. Были свернуты перспективные совместные проекты по созданию новых производственных мощностей в России (машиностроительный трест Моргана), строительству железных дорог в Сибири, ирригационные проекты в Средней Азии. Торговый оборот между двумя странами опустился на крайне низкий уровень: ведущая экономическая держава даже не дотягивала до 1 % в обороте российского экспорта, уступая по этому показателю Румынии, Турции, Ирану.

В 1906 году, узнав, что нелюбимый им «либерал» Витте вернулся из-за границы, Николай II раздраженно написал матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне: «Уже скверные газеты начинают проповедовать, что он вернется к власти и что он только один может спасти Россию. Очевидно, жидовская клика опять начнет работать, чтобы сеять смуту…»

Теодор Рузвельт говорил, что, родись Витте в США, он непременно стал бы американским президентом. Жесткий прагматик Рузвельт вряд ли отдавал дань обычным дипломатическим сантиментам. При Витте протяженность железных дорог в России удвоилась, промышленное производство утроилось, а введенный им золотой рубль стал первой в истории русской конвертируемой валютой. Витте вывел Россию из позорно проигранной войны с «сохранением лица» и из революции 1905 года, дав ей впервые за много веков конституционные основы и Государственную Думу.

Российский истеблишмент отплатил «графу Полусахалинскому» в лучшем случае неприязнью. Черносотенная пресса называла его реформаторский курс «Виттовой пляской». Согласно сведениям, приводимым в дневнике генерала Н. П. Линевича, мнение о причастности Витте к «еврейскому заговору» против России «переходило из уст в уста, все гостиные этими слухами были наполнены…»

Отставку Витте в 1906 году встретили при дворе с радостью. До конца своих дней он находился под секретным наблюдением полиции, а вся его переписка перлюстрировалась. Узнав в марте 1915 года о смерти отставного премьера, Николай II не выразил даже формального сочувствия жене покойного. В присутствии многих высоких чинов он заявил французскому послу Морису Палеологу: «Смерть графа Витте была для меня глубоким облегчением. Я увидел в ней также знак Божий».

Тело опального политика еще не остыло, а уже шел обыск его кабинета. Искали дневники Витте, о которых ходили разные слухи, но нашли лишь перечень глав будущих мемуаров: «Как была принята Конституция 1905 года», «Как Серафим Саровский стал святым» и так далее. Самодержец пришел в негодование. В Париж в тот же день полетела шифрованная телеграмма Департамента полиции с приказом обыскать виллу Витте в Биаррице. Однако мемуары графа были вне досягаемости: автор положил их в сейф провинциального французского банка на чужое имя.

Бывший российский премьер без обиняков написал о столь любимом Николаем «Союзе русского народа»: «Партия эта, находясь под крылами двуглавого орла, ничего, кроме отрицательного, создать не может. Она представляет собой дикий, нигилистический патриотизм, питаемый ложью, клеветой и обманом… состоит из темной, дикой массы, вожаков — политических негодяев… Это дегенераты дворянства, взлелеянные подачками (хотя и миллионными) от царских столов. И бедный государь мечтает, опираясь на эту партию, восстановить величие России».

Непосредственно в здании столичного Департамента полиции на Фонтанке, в так называемой «пробковой комнате», под началом известного провокатора П. Рачковского был создан тайный отдел «пропаганды», где печатались листовки с призывами к еврейским погромам. Когда председатель Совета министров Витте доложил об этом Николаю II, то оказалось, что царю все известно. По мнению Витте, черная сотня сыграла «громадную роль в революции и анархии… так как в душе она пользовалась полной симпатией государя, а в особенности несчастной для России императрицы».

Настрой «Хозяина земли Русской» в значительной степени характеризует одно из его писем матери, которой царь доверял самые сокровенные чувства. «Но не одним жидам пришлось плохо, — с удовлетворением сообщал Николай о кровавых погромах в Томске, Симферополе, Твери и Одессе в октябре 1905 года, — досталось и русским агитаторам: инженерам, адвокатам и всяким другим скверным людям». На секретном докладе столичного генерал-губернатора Трепова о работе подпольной типографии черносотенных прокламаций сохранилась виза императора: «Выдать 75 тысяч рублей Рачковскому за успешное использование общественных сил».

Последнюю попытку смягчить «особенности» российского законодательства предпринял П. А. Столыпин в октябре 1906 года. Новый премьер имел смелость представить царю на подпись проект «закона о еврейском равноправии». Министр финансов В. Коковцов вспоминал, как в правительстве обсуждался этот документ: «Столыпин просил всех нас высказываться откровенно, не считаем ли мы своевременным поставить на очередь вопрос об отмене в законодательном порядке некоторых едва ли не излишних ограничений в отношении евреев, которые особенно раздражают еврейское население России, не внося никакой реальной пользы для русского населения…»

Американское посольство в Петербурге

Надо отдать должное кабинету Столыпина: даже самые консервативные из министров поддержали инициативу премьера, хотя не могли не догадываться, что этот шаг императору явно не понравится.

Законопроект долго лежал без движения у Николая, пока он не вернул бумаги Совета министров с письмом на имя Столыпина: «Возвращаю вам журнал по еврейскому вопросу не утвержденным. Задолго до представления его мне, могу сказать, и денно и нощно я мыслил и раздумывал о нем. Несмотря на самые убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу, внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя».

Буквально перед самой денонсацией российско-американского торгового договора, в декабре 1911 года, посол США в Санкт-Петербурге К. Гайлд имел встречу с российским министром иностранных дел С. Сазоновым. Посол от имени государственного департамента предпринял последнюю попытку уладить «паспортный конфликт» и подвести отношения двух держав к «современным требованиям, принципам международного закона и договорам». В ответ Сазонов, по словам Гайлда, «не цинично, а серьезно» предложил Соединенным Штатам забрать к себе всех евреев из России.

Усадьба Рузвельта Сагамор Хилл

В годы президентства Теодора Рузвельта российские эмигранты-евреи, выходцы из Вильно и Киева, Варшавы и Кишинева, Минска и Одессы, успешно завоевывали позиции в американской науке, коммерции, банковском деле, медицине, литературе, принося богатство и славу своей новой родине. Их потомки станут в Америке нобелевскими лауреатами и бродвейскими звездами, вашингтонскими законодателями и голливудскими продюсерами, гарвардскими гуманитариями и «кудесниками» Силиконовой долины.

Полковник Романов (воинское звание последнего русского царя) носил значок «Союза русского народа» на своем мундире и особенно впечатлился поднесенными ему «Протоколами сионских мудрецов» в подарочном сафьяновом издании. «Какая глубина мысли!.. Какая точность в осуществлении программы!.. Не может быть никакого сомнения в их подлинности…», — записал он на полях подаренной фальшивки. В те же дни другой облеченный высшей властью полковник, Теодор Рузвельт, назначил дипломата Оскара Строса министром торговли и труда в своем кабинете. Президент создал американское министерство торговли и труда в 1903 году и функции его считал приоритетными в своей администрации. Оскар Соломон Строс стал первым в истории евреем-министром в правительстве Соединенных Штатов. Между ним и Рузвельтом сложились добрые, доверительные отношения.

Летом 1906 года черносотенцы из «Союза русского народа» организовали убийство члена 1-й Думы от партии кадетов профессора М. Герценштейна, одного из разработчиков земельной реформы в России. Убийц судили, но Николай II их помиловал. В беседе с руководителем одного из отделений «Союза русского народа» графом Коновницыным он говорил, что суды относятся к участникам погромов излишне строго: «Даю вам мое царское слово, что буду всегда исправлять их приговоры по просьбам дорогого мне „Союза русского народа“». В конце того же 1906 года Теодор Рузвельт, предложив О. Стросу войти в правительство, сказал: «Я высоко ценю Ваш характер, Ваши суждения и способности, и именно по этим причинам я хочу, чтобы Вы стали членом моего кабинета. Но есть и еще одна причина: я хочу показать России и некоторым другим государствам, что мы думаем о евреях в нашей стране».

Открытка из Белого дома с автографом Рузвельта

Другой Эдем

Первые месяцы 1914 года обещали сделать его бурным. В Мичигане создатель автомобильного конвейера Генри Форд объявил о неслыханном увеличении зарплаты своим рабочим до пяти долларов в неделю. Во Флориде открылась первая коммерческая линия аэропланов — пассажирский авиабилет стоил те же пять долларов. Чарли Чаплин дебютировал в ставшем знаменитым образе бродяги сразу в нескольких голливудских короткометражках, а по всей Америке начали строить большие кинотеатры (крупнейший в Нью-Йорке на Таймс-сквер). Газеты ничего не писали о бразильском предприятии Теодора Рузвельта, ибо никаких сведений и даже слухов об экспедиции не поступало.

Путешественники поднимались еще до рассвета, готовили еду на костре в дыму от сырых дров и отправлялись в путь, скользя и увязая на утопавших в грязи тропинках (индейцы-«комарадас» учили их передвигаться крошечными шажками). Потревоженные блестящие жирные змейки и большие мохнатые пауки разбегались из трухлявых сердцевин поваленных стволов, высоко в кронах деревьев иногда мелькали молчаливые птицы, очень редко попадавшие на вертел. Это был настоящий затерянный мир, затаившийся, негостеприимный, а зачастую враждебный пришельцам.

Каноэ, единственная надежда на возращение, стали танталовой мукой. Вновь и вновь возникавшие на пути пороги заставляли измученных путешественников переносить на себе тяжелую поклажу и тянуть волоком лодки. Продираться через густой тропический лес можно было только при помощи топора или мачете. Острые ветки со всех сторон цеплялись за одежду, ограничивая движения. Соленый пот заливал глаза. Каждый метр пути в жарких джунглях давался с большим трудом. И на каждом шагу путешественников подстерегали бесчисленные ловушки, скрытые от неопытного взгляда: гнилые стволы поваленных деревьев служили обителью тысячам опасных насекомых; достаточно было иногда коснуться плечом или рукой ветки дикорастущего дерева, как оттуда могли посыпаться злобные огненные муравьи или клещи-кровососы, величиной не больше булавочной головки. На стволах засели маленькие лягушки-древолазы, кожные покровы которых выделяют сильнейший яд, вызывающий у человека быстрый паралич сердца, а свободно свисающая лиана на деле могла оказаться змеей, притаившейся в засаде на легкомысленную жертву. Казалось, что жадная сельва решила оставить пришельцев у себя навсегда. А рядом бесконечно извивалась сверкающая на солнце река-ловушка.

«Увидимся в Манаусе», — сказал 27 февраля 1914 года Рузвельт остававшимся на берегу реки Сомнения натуралистам Лео Миллеру и Джону Заму. В этой фразе содержался не просто смелый географический посыл исследователя, уходившего в неведомое, но квинтэссенция бразильской истории. Бассейн реки Амазонки столь обширен, что восемь главных ее притоков по величине не уступают Волге. Крупные океанские корабли свободно проходят вверх по Амазонке на полторы тысячи километров внутрь континента, где у слияния «царицы рек» с могучей Риу-Негру находится город и порт Манаус.

В XIX веке крошечный поселок, служивший два столетия отдаленным фортом для защиты молодой Бразилии, Манаус вдруг стал источником национального богатства страны. Он оброс гигантскими каучуковыми плантациями, чья продукция дорого ценилась по всему миру. Страсть, с которой десятки тысяч приехавших сюда стали культивировать бразильскую гевею и собирать из надрезов на стволе драгоценный сок, получила название каучуковой лихорадки.

Подобно знаменитой золотой лихорадке в Калифорнии, «каучуковая горячка» порой доводила людей до сумасшествия. Вытопленный на огне латекс — «бразильское золото» — несказанно обогатил одних, но гораздо большее количество других отправил на тот свет. Манаус рос как на дрожжах, с роскошными виллами каучуковых баронов, банкиров и судовладельцев, отелями, ресторанами, бульварами. К началу XX века порт Манаус стал одним из самых дорогих городов мира наравне с Лондоном и Парижем. В этой бразильской глуши электричество заработало раньше, чем во многих крупных российских городах, а трамвай в столице Амазонии пустили на несколько лет раньше, чем в Санкт-Петербурге.

На пике каучуковой лихорадки в Манаусе возвели из привезенного итальянского мрамора крупнейший в мире оперный театр «Амазонас», в котором, привлеченные шальными гонорарами, выступали все европейские звезды того времени. Оперные дивы на золоченой сцене услаждали слух плантаторов, а на окраинах Манауса в грязных фавелах и притонах звучали выстрелы, и обступившие со всех сторон город-нувориш джунгли поджидали новых жертв «бразильской мечты».

«Зеленый рай» — джунгли Амазонии

Уникальный природный мир Амазонии еще долго будет волновать ученые сообщества. Как утверждал в 1656 году испанский королевский хронист Леон Пинело, смело поместивший вожделенный Эдем в центре Южной Америки, четыре библейские реки, вытекающие из земного рая, — это Амазонка, Ла-Плата, Магдалена и Ориноко. По неизмеримым подземным каналам они якобы протекают в Старый Свет, где дают начало другим рекам. Парадоксальным образом, три с половиной столетия спустя ученые сделали удивительное открытие: Амазонка действительно дублируется гигантской подземной рекой. На глубине 4 тысяч метров находится загадочная Хамза, самая длинная в мире подземная водная система. Считается, что она берет начало в предгорьях Анд и на протяжении 6 тысяч километров с запада на восток тянется к побережью Атлантического океана практически под руслом Амазонки. И это, скорее всего, не последняя из тайн величайшей реки планеты.

Вряд ли кто-либо в экспедиции Рондона-Рузвельта мог спать крепким сном в ночь с 16 на 17 марта 1914 года. Рио да Дувида не оставила им шансов. Накануне экспедиция потеряла еще одно из своих драгоценных каноэ. Оставшиеся четыре челна физически не могли вместить всех людей и оставшийся провиант. Вокруг не было подходящих деревьев для изготовления новой лодки. Не представлялось никакой возможности вернуться вверх по реке, но и становиться лагерем на берегу означало голодную смерть. К тому же они находились на территории враждебно настроенных племен дикарей.

Утром 17 марта полковник Рондон разделил экспедицию на две партии. Восемь человек продолжили путь в каноэ с провиантом, остальные тринадцать следовали за ними пешком. В лодках оставили только тех, кто был физически слаб: бразильских парней, чьи ноги превратились в сплошные раны из-за травм и укусов огненных муравьев, доктора Кажазейру (незаменимого члена экспедиции) и экс-президента США, у которого начались приступы малярии.

Бассейн Амазонки с «Рекой Теодора»

Тринадцать мужчин под руководством Рондона начали прорубать себе путь сквозь сплошную стену лиан вдоль берега реки. Люди пытались защититься от соприкосновения с «зеленым адом», обертывая руки и ноги в пальмовые листья или мягкую кору, но острые шипы лиан легко разрезали любую защиту, одежду и человеческую плоть.

Аборигены постоянно давали о себе знать. Члены экспедиции видели отпечатки босых ног на влажной почве. Они замечали аккуратно срезанную кору деревьев и слышали гортанные голоса в лесу. Первобытные люди наблюдали за пришельцами, однако следовали главному правилу выживания в джунглях — всегда оставаться невидимыми. Возможно, они выбирали наилучшее время и место для нападения. Несколько раз полковник Рондон оставлял на пути экспедиции подарки: ножи, разноцветные бусы и браслеты.

С каждым днем ситуация становилась все более драматичной из-за надвигавшейся угрозы голода: экспедиция съела около трети взятого с собой продовольствия, а смогла пройти менее ста миль. Даже самые опытные из бразильцев не могли поймать ни одной рыбы — в сезон дождей берега реки Сомнения были затоплены и рыба уходила в более глубокие места. В экспедиции вдвое сократили и без того скудный продуктовый рацион.

Бразильский повар Франка творил чудеса, выдувая огонь из сырых поленьев и создавая похлебку из любых, зачастую малосъедобных «даров природы». Один раз им удалось поймать и сварить небольшого размера черепаху. В другой раз Кермит подстрелил двухметровую водяную змею. Теодор Рузвельт, а вслед за ним и бразильские офицеры делили свой паек с «комарадас», на плечах которых лежали основные физические работы. Проводники отыскали на берегах реки «молочное дерево» — растение, выделяющее липкий белый сок для защиты от термитов. Рузвельт, попробовав сок, писал, что он «на вкус не противен, но оставляет ощущение склеенного рта».

Как многие в условиях длительного голодания, члены экспедиции не могли говорить или думать ни о чем, кроме еды. Их преследовали ощущения вкуса и запаха любимых блюд, воспоминания об угощениях родительского дома. Джордж Черри писал, что полковник Рузвельт грезил о бараньей лопатке, Кермит говорил, что первым делом по приезде съест огромную миску клубники со сливками, а сам Черри, владелец фермы в Вермонте, вспоминал домашние оладьи с кленовым сиропом. На пути им нередко попадались заманчивые на вид плоды, но каждый усвоил правило джунглей: все, что выглядит привлекательно — растения, цветы, плоды, — ядовито. Однажды индейцы-«комарадас» нашли и отведали показавшиеся им привычными лесные орехи. Наутро часть экспедиции вышла из строя с кишечным расстройством; доктор Кажазейра посчитал такой исход относительно благополучным. Амазонская сельва предлагала пришельцам только одно «яство»: мягкую сердцевину низкорослых пальм. Дж. Черри написал, что ее вкус отдаленно напоминал сельдерей — волокнистая, она не имела питательной ценности, но набивала желудки, облегчая муки голода.

Пироги продолжали двигаться сквозь клокочущие быстрины. Плывя по клубящимся водам неведомой реки, похожей на Стикс, начитанный Рузвельт вспоминал строфы Данте:

Я увожу туда, где вечный стон,

Я увожу к усопшим поколеньям…

Входящие, оставьте упования!

В один из трудных дней Джордж Черри сделал мрачную запись в дневнике: «Сомневаюсь, что наша экспедиция когда-либо достигнет Манауса». Ситуация на реке ухудшалась с каждым днем. Перед ними раз за разом представал все тот же кошмар: сверкающая на солнце Рио да Дувида с вспененной, вращающейся массой валов, бурунов и гребней, испускающая радужный туман у подножия очередного черного кипящего провала. Десятки раз за время путешествия им приходилось переносить грузы и перетаскивать лодки по земле. Все осложнялось тем, что путники по-прежнему не имели ни малейшего представления о том, куда заведет экспедицию этот неисследованный водный мар шрут.

Американский натуралист и этнограф Виктор Хаген рассказывал об одном закончившемся трагически амазонском предприятии: «Что делать в лесной чаще, где часы кажутся днями, а дни — неделями? Что делать, когда запас провизии, который делится на восемь человек, все уменьшается и наконец полностью исчезает, когда отчаяние переходит в ненависть, когда любовь к ближнему исчезает и вместо нее остается единственное желание — любой ценой раздобыть себе пищу? Вначале человек пытается улучшить судьбу всех, но со временем это стремление исчезает. Когда вступает в свои права животная борьба за существование, человек перестает быть человеком — в лучшем случае он превращается в одушевленный желудок».

Голод не убивает наповал. Он неторопливо приближает час, когда истощенный человек теряет самообладание и контроль над собственными поступками. Тогда наступает очередь «союзников» голода: болезней, галлюцинаций, апатии.

В один из дней офицеры экспедиции обнаружили исчезновение ценнейшего из грузов: пятнадцати армейских пайков. Каждый из таких пайков был рассчитан на питание четырех человек в течение трех дней. Подозрение пало на Жулио де Лиму, самого крепкого и выносливого из «комарадас». Тот отличался буйным нравом и часто вступал в конфликт с другими гребцами. К тому же он менее других членов экспедиции терял в весе. Полковник Рондон дал офицерам секретный приказ следить за Лимой.

Участникам похода приходилось больше перетаскивать каноэ по суше, чем плыть в них. Люди не могли позволить себе ни дня отдыха. Записи в дневниках становились все короче. Новые пороги на реке. Удалось проплыть по чистой воде двадцать или тридцать минут, а затем потратить половину светового дня на перетаскивание лодок и грузов в обход порогов. Тревожное ожидание следующего дня и новые испытания на пределе физических возможностей.

Полковник Рондон, как вспоминал Рузвельт, видел настоящую опасность их путешествия не в коварном ночном хищнике-леопарде, что «представлялось тривиальным, но в подлинной опасности диких лесов — надоедливых и мучительных нападениях полчищ насекомых: москитов и гораздо худших крошечных мошек, клещей и злобных ядовитых муравьев, которые иногда заставляют людей покидать свои селения и даже целые районы обитания». Теодор Рузвельт также написал в дневнике, что «весьма напыщенный миф о „благотворной природе“ не сможет обмануть даже самых наивных, коль придется им самим увидеть неумолимую жестокость тропиков».

Помимо недоедания, постоянной усталости и доводящего до исступления кровососущего гнуса, была изматывающая людей вездесущая сырость: вода непрестанно лила сверху, хлюпала болотистой почвой снизу, тропические испарения и вечный пот пронизывали до нитки. Возможность спать в сухости и пара чистого белья стали недосягаемой роскошью с самого начала путешествия. У экспедиции не было таких привычных в сегодняшних походах вещей, как спасательные жилеты, антибиотики, рация, средства, отпугивающие насекомых. Путешественники целиком зависели от громоздких, плохо управляемых деревянных каноэ, ставших проклятием экспедиции.

Теодор, самый старший и именитый член экспедиции, равный по рангу Кандидо Рондону, категорически не принимал поблажек в свой адрес и наравне со всеми переносил тяготы похода и выполнял лагерные обязанности. Его мучили приступы лихорадки — пронизывающий озноб сменялся жаром и болью в суставах. Малярия почти не оставляла передышек. Более всего полковник Рузвельт боялся оказаться обузой для сына и всей экспедиции, поэтому некоторое время скрывал свое состояние и старался быть полезным при каждом удобном случае.

Однажды Джордж Черри собрался выстирать свое белье в реке, когда к нему подошел Рузвельт и сказал, что полковник Рондон зовет его для помощи на порогах. Орнитолог оставил вещи на берегу и отправился на работы. Когда через несколько часов натуралист вернулся в лагерь, то увидел свое белье выстиранным и развешанным для просушки. Черри позднее написал: «Единственный раз в жизни мою одежду стирал бывший президент Соединенных Штатов!»

26 марта 1914 года члены экспедиции потратили целый день на переноску грузов и на сплав пустых лодок через порожистую расщелину длиною более километра. На одном из мокрых гранитных утесов Черри обнаружил странные археологические знаки, высеченные на поверхности камня: три набора правильных концентрических кругов примерно 45 сантиметров в диаметре. Под ними были выгравированы три пиктограммы, напоминавшие заглавную букву M. Ни опытный Кандидо Рондон, ни кто-либо из бразильских офицеров или индейцев-«комарадас» ранее не встречали подобных изображений.

В тот день случилось настоящее пиршество: вместо ежедневной пустой похлебки из сердцевины пальм им достался бульон из двух жирных пираний, а на десерт все получили по две чайных ложки меда из обнаруженного гнезда диких пчел.

На следующий день, после нескольких миль спокойного водного пути, им предстояла новая, не менее трудная борьба с очередными порогами. На этот раз гребцы не рассчитали силы течения, и одна из лодок резко наклонилась, зачерпнув воду, потеряла управление и застряла среди огромных валунов. Теодор Рузвельт первым бросился в воду, доходившую ему до горла, на помощь пришли остальные, и совместными усилиями вытащили полузатопленное каноэ на широкую воду.

Спасая лодку, Рузвельт оступился на скользких камнях и сильно поранил ногу — ту самую, которая чудом уцелела в 1902 году после столкновения с трамваем. Доктор Кажазейра обработал и перевязал рану, сам Теодор храбрился, но опытные люди в экспедиции знали, что джунгли таких ошибок не прощают и что распространение инфекции в амазонском климате — вопрос короткого времени. К тому же на следующий день Рузвельт перенес очень тяжелый приступ малярии.

В полдень 28 марта на пути экспедиции возникло непреодолимое препятствие. Река пробивала себе дальнейший путь через высокие скалы, между которыми немыслимо было пройти каноэ с грузом. На дне растянувшегося на два километра каньона находилась цепочка из шести водопадов, один из которых был высотой с двухэтажный дом. Поднимать каноэ на скалы также не было возможности.

Полковник Рондон не видел иного выхода из положения, кроме как бросить лодки, преодолеть каньон поверху и заново изготавливать каноэ на другой стороне водопадов. Такая работа могла растянуться на недели, что явственно приближало угрозу голодной смерти. Тогда сын президента, обладавший инженерным опытом, вызвался спустить и провести с помощью канатов лодки через каньон.

«Каждому из нас пришлось оставить весь багаж, кроме одежды на наших плечах», — написал Джордж Черри. Сам он был вынужден расстаться со своей драгоценной орнитологической коллекцией, с таким трудом собранной за время экспедиции. Экс-президент оставил только самое ценное: вторую пару очков и сборник пьес Софокла. Отец отдал сыну свои запасные ботинки: сапоги Кермита пришли в полную негодность на острых скалах, но по счастью у обоих Рузвельтов был одинаковый размер ноги.

До поры до времени Теодор умудрялся скрывать свое болезненное состояние. У него распухла и нестерпимо болела поврежденная нога, а приступы лихорадки довели его до полного истощения. Страдая физически, полковник еще больше мучился мыслями о том, что стал смертельным бременем для своих спутников. Доктор Кажазейра увеличивал дозы хинина, но он мало помогал. Кермит и Джордж Черри стали попеременно дежурить у постели свалившегося в малярийном бреду Рузвельта.

В ночь на 29 марта экс-президент очнулся и подозвал обоих американцев. «Парни, я понимаю, что не все из нас благополучно закончат это путешествие, — Рузвельт взглянул на Черри. — Я хочу, чтобы ты и Кермит шли дальше и выбрались. Я останусь здесь».

Дипломатический фронтир

Как некогда шутили дипломаты, внешняя политика Соединенных Штатов в течение двух веков заключалась в том, чтобы не иметь внешней политики. Вплоть до 1890 года американская армия была по численности четырнадцатой в мире после Болгарии, а флот США был гораздо меньше итальянского, хотя индустриальная мощь Америки во много раз превышала апеннинскую. До Теодора Рузвельта в армии США даже не было генерального штаба.

Соединенные Штаты не участвовали в международных конференциях и причислялись к второразрядным державам. Мировая политика делалась исключительно на европейской «кухне». В 1880 году один германский дипломат при мадридском дворе умолял свое руководство, чтобы ему лучше урезали денежное содержание, нежели «сослали» за океан, в Вашингтон.

Теодор Рузвельт был жестким и последовательным сторонником так называемой «доктрины Монро». В 1823 году пятый президент США Джеймс Монро, обеспокоенный продвижением Российской империи на Аляске и в Калифорнии, а также планами европейского Священного союза начать интервенцию в страны Латинской Америки (бывшие испанские колонии), сформулировал в послании Конгрессу главный внешнеполитический принцип республики: Соединенные Штаты не вмешиваются в дела Старого Света, но не желают вмешательства европейских монархий в дела суверенных американских государств.

Политические убеждения самого Рузвельта подверглись испытанию зимой 1902 года. Великобритания, Германия и Италия применили по отношению к Венесуэле санкции за отказ от обязательств по возвращению долгов, отозвали своих послов и начали военно-морскую блокаду венесуэльских портов. Из Каракаса президент страны Сиприано Кастро обратился в Вашингтон с просьбой решить конфликт арбитражем. Задававшая тон в конфликте Германия поначалу надменно отклонила предложение. Всего через десять дней Второй рейх неожиданно смягчил позицию.

Спустя много лет, отойдя от власти, Рузвельт раскрыл секрет тогдашней дипломатии. 8 декабря 1902 года он вызвал в Белый дом германского посла и сделал заявление под стать «железному канцлеру» Бисмарку. Президент сообщил имперскому послу Т. фон Голлебену, что мощная морская группировка под командованием адмирала Дьюи уже стоит под парами близ острова Пуэрто-Рико и собирается проводить маневры в водах Вест-Индии. Имя победоносного Джорджа Дьюи, разгромившего испанскую эскадру в Манильской бухте, звучало весомо. Еще более весомо звучало число американских боевых кораблей, вдвое превышавшее германские силы. При этом президент всегда говорил с дипломатами подчеркнуто любезно.

Многим казалось чудачеством наличие большого глобуса в кабинете Рузвельта

На следующий день, 9 декабря, немцы начали обстреливать береговые укрепления Венесуэлы и потопили ее три военных корабля. «Бессмысленная жестокость», — комментарий президента США. Рузвельт вновь вызвал фон Голлебена и сообщил, что собирается ждать ответа из Берлина ровно десять дней. Таким языком с самолюбивым и агрессивным императором Вильгельмом II никто не смел разговаривать.

В течение нескольких суток германский посол проводил тревожные консультации. Ему удалось под покровом ночной вьюги незаметно покинуть Вашингтон и переговорить с консулом и немецкими промышленниками в Нью-Йорке. Знающие люди заверили посла, что Теодор Рузвельт не блефует. Президент США в это же время отправился на зимнюю прогулку в горную Вирджинию, где с удовольствием занимался пилкой дров.

Часы истории отсчитывали время ультиматума. Получив указания своего министерства иностранных дел, германский посол попросил у Рузвельта аудиенции. Прибыв в Белый дом в сопровождении двух немецких военных атташе в кавалергардских мундирах, фон Голлебен, согласно принятым правилам, начал разговор о погоде. Обсудив с президентом США переменчивость атлантического климата, дипломат перешел на любимый Рузвельтом теннис. Исчерпав предмет разговора, посол намеревался откланяться. Теодор знал тонкости европейского дипломатического отказа, поэтому пригласил берлинца к большой карте. Президент показал послу, как Карибское море может стать гибельной ловушкой для кайзеровского флота. Посол держал спину прямой. Провожая дипломата, Рузвельт напоследок сообщил, что сокращает срок своих «мирных предложений» на сутки.

После визита в Белый дом фон Голлебен находился на грани нервного срыва и, не желая брать на себя ответственность за развязывание войны, подал в отставку. В военно-морском министерстве в Вашингтоне шло обсуждение возможных тактических сценариев. Флотские шифровальщики подготовили переход всех коммуникаций на особый код. В конечном итоге в Лондоне и Риме решили, что долги Венесуэлы «не стоят обедни», и дали кулуарное согласие на американский арбитраж. Секретное заседание Рейхстага 17 декабря 1902 года сняло с императора Вильгельма заботы о «тевтонской чести». С новыми посланниками Берлина хозяин Белого дома был также необычайно предупредителен, хвалил кайзера за мудрость и поразил дипломатов «академическими знаниями» творчества Гете, Шиллера, Лессинга.

В ходе рузвельтовского арбитража в Вашингтоне стороны согласились, что 30 % таможенных сборов в портах Венесуэлы пойдут на погашение ее внешнеполитического долга. Тем не менее карибский кризис получил продолжение в феврале 1904 года, когда Третейский суд в Гааге признал за державами-интервентами приоритетное право на выполнение их рекламационных требований. Это означало, что европейские «гранды» Британия, Германия и Франция будут по-прежнему задавать тон в политике в Латинской Америке. Нечто похожее происходило в то же самое время на «желтом континенте», когда неспособный защитить себя императорский Китай рвали на части Англия, Бельгия, Германия, Голландия, Италия, Португалия, Россия, Франция, Япония. Прецедент с правительством-банкротом в Каракасе мог стать сигналом к подобному разделу Западного полушария.

Двадцать шестой президент США стоял перед тяжелым выбором: смириться с дальнейшим насильственным взысканием рекламаций и долгов европейскими державами в Латинской Америке или же самому брать ответственность за неустойчивые южные режимы, сделав Белый дом своего рода «судебным приставом». Отсюда родилась знаменитая «Поправка Рузвельта к доктрине Монро» (The Roosevelt Corollary), которую он огласил в послании Конгрессу 6 декабря 1904 года: «…В Западном полушарии доктрина Монро может вынудить Соединенные Штаты взять на себя, пусть даже с великим сожалением, роль международных полицейских сил в вопиющих случаях беззаконий или же бессилия какой-либо страны их остановить».

Впервые введенное Рузвельтом в оборот определение «мировой полицейский», как и «политика большой дубинки», уже более ста лет связывается с внешнеполитическими действиями США. Президент специально оговорил, что его «Поправка» распространяется только на страны Карибского моря, которое он мечтал с помощью будущего Панамского канала сделать «Американским Средиземноморьем». Менее всего Теодор Рузвельт желал превращения многочисленных государств и островных колоний обширного Карибского бассейна в конгломерат враждующих между собой полуфеодальных диктатур на манер африканских.

В том же 1904 году Рузвельт, вновь умело используя арбитраж в вопросах долгов, вытеснил немцев с острова Гаити — кайзер намеревался создать в Санто-Доминго военно-морскую базу. Значение дипломатии Рузвельта американцы почувствуют спустя тридцать с лишним лет, когда Гитлер заявит о своих притязаниях на мировое господство. Пока же германскому консулу Г. Герингу (отцу будущего нацистского рейхсмаршала) пришлось покинуть тропический остров.

Согласно Рузвельту, Америка — не воплощение абстрактных этических истин, а великая держава, потенциально самая великая из держав. Он твердо верил, что Соединенные Штаты предопределят облик двадцатого века так же, как Великобритания доминировала в девятнадцатом — как страна необъятного могущества, взявшая на себя труд действовать, проявляя умеренность и мудрость, во имя стабильности и прогресса. Как писал Рузвельт, «праведность, сопровождаемая видением молочных рек и кисельных берегов, но не подкрепляемая силой, столь же зловредна и опасна — и даже более злокозненна, чем сила, отъединенная от праведного дела».

Зимой и весной 1905 года в Париже развернулась почти детективная история. Группа рабочих-копателей под наблюдением американского дипломата Хорейса Портера занималась странной деятельностью. Они бурили шурфы в старых районах французской столицы, изучали выцветшие топографические карты, сговаривались с владельцами недвижимости. «Очередные кладоискатели», — посчитали местные власти и парижские домовладельцы, которые драли втридорога со странных янки. Бывший армейский генерал, посол США Х. Портер потратил не один год в архивах на берегах Сены в поисках небольшого, исчезнувшего протестантского кладбища для иностранцев. Президенту Рузвельту затея Портера казалась вовсе не авантюрной, но привлекательной.

Карикатура на президента и его политику «большой дубинки»

Посол Соединенных Штатов спускался в мрачные парижские подземелья и катакомбы, описанные еще Виктором Гюго. Генерал Портер искал не сокровища тамплиеров, а утерянную могилу американского моряка Джона Пола Джонса. Задача представлялась невыполнимой: было известно, что за сто с лишним лет на месте погоста сменились конюшня, пекарня, бакалейная лавка, прачечная и жилые постройки. Однако президент Рузвельт не оставлял надежды и даже «выбил» из Конгресса 35 тысяч долларов на дальнейшие поиски.

Джон Пол Джонс, сын шотландского садовника, сбежавший за океан в поисках морской удачи, отличился по обе стороны Атлантики. С началом Американской революции бывший мичман британского флота взялся за создание военно-морских сил новорожденных США. Теодор Рузвельт, как историк и глашатай строительства мощного флота, считал Джонса величайшим американским героем: «Он первым поднял на своем корабле флаг Соединенных Штатов».

Одержав несколько громких побед, коммодор Джонс перенес боевые действия против англичан к их границам, действуя уже с территории Франции. За голову «дезертира и пирата» в Лондоне назначили хорошую цену. По окончании войны, не поладив с версальским двором, Пол Джонс приехал в Санкт-Петербург. После аудиенции у императрицы Екатерины II он был пожалован чином контр-адмирала. В 1788 году Павел Жонес, как звали американского моряка в России, во главе эскадры разгромил сильный турецкий флот под Очаковом. Вновь не сойдясь характером с начальством (на этот раз с князем Потемкиным) и став жертвой интриги, моряк вернулся в Париж, где вскоре скончался в почти полном забвении.

В апреле 1905 года под улицей Гранж-о-Бель в северо-восточной части Парижа рабочие отыскали цинковый гроб, доверху заполненный коньячным спиртом. В нем находилось хорошо сохранившееся и легко опознанное тело основателя американских военно-морских сил и адмирала русского флота. Президент Рузвельт прислал во Францию четыре крейсера для почетного эскорта. Гроб с подобающими почестями перевезли на территорию Военно-морской академии США в Аннаполисе, где Теодор Рузвельт торжественно открыл мемориал герою Атлантики и Черного моря.

Большинство из наиболее почитаемых американцами президентов так или иначе запомнились в связи с войнами, которые вела их страна. Дж. Вашингтон и Т. Джефферсон олицетворяют Американскую революцию, А. Линкольн — драму Гражданской войны, Франклин Рузвельт — победу США во Второй мировой войне. К ним следует добавить полдюжины победоносных американских генералов, ставших затем президентами. Занимающий почетное место в первом ряду американской иконографии Теодор Рузвельт оказался президентом мирного времени. В годы его пребывания в Белом доме Соединенные Штаты не только не воевали, а, напротив — участвовали в разрешении чреватых большой войной конфликтов.

Первая мировая война могла разразиться на десять лет раньше — не в Сараево, но в Танжере, близ Гибралтара. Конфликт был предопределен усиливавшейся грызней европейцев за новые колонии. В 1904 году Великобритания и Италия негласно признали «особые права» французов в Марокко, что на практике означало превращение страны в протекторат Франции. В обмен на эти уступки Париж признавал права англичан на Египет, а итальянцев — на Ливию. Берлин был оскорблен неучастием в дележе колониального пирога. В марте 1905 года в Танжер неожиданно прибыл сам кайзер Вильгельм II. Он выступил с пламенной речью, в которой пообещал марокканскому султану свою поддержку и предложил заключить оборонительный союз.

На Старом континенте началась «война нервов», предшествующая большой войне. Второй рейх объявил призыв резервистов в армию, Франция начала стягивать полки к немецкой границе. Париж и Лондон провели секретные переговоры о совместных военных действиях — «сердечный союз» именовался Антантой. Германскую империю поддержала Австро-Венгрия. Так в общих чертах наметились две противоборствующие европейские коалиции.

Эдуард Грей, ставший в 1905 году британским министром иностранных дел, впоследствии рассматривал Танжерский кризис как первый в череде локальных конфликтов, предшествовавших роковому выстрелу в Сараево летом 1914 года. Великая заслуга в отсрочке мировой бойни принадлежала американскому президенту. Рузвельт активно вмешался в политическую игру, убеждая в конфиденциальной переписке Лондон, Париж и Берлин, что военный конфликт ослабит каждую из сторон, но не приведет к решающему преимуществу ни одной из них. Официальными нотами президент США призвал к созыву международной конференции по Марокко.

В портовом городе Альхесирас на юге Испании состоялась конференция, в которой приняли участие 11 крупнейших европейских государств, Соединенные Штаты и Марокко. Теодор Рузвельт опробовал тактику, которая станет успешной во время русско-японских переговоров через полгода. Он закулисно действовал через своих послов и иностранных дипломатов в Вашингтоне, говорил мягко и крайне любезно по форме, но жестко подвигая переговорщиков, сохранив лицо, уладить конфликт.

Альхесирасская конференция закончилась подписанием 7 апреля 1906 года Генерального акта, который носил компромиссный характер. Был формально подтвержден «независимый» статус султаната Марокко. Германия получила возможность участвовать в создании и контроле за деятельностью Марокканского государственного банка. Однако же расколоть Антанту и вытеснить французов из «страны шерифов» немецким дипломатам не удалось. Кроме того, Россия, все более привязанная к французским займам, перешла на политические позиции Антанты.

В кругу семьи

По инициативе Теодора Рузвельта, который стал общепризнанным мировым арбитром, в Гааге с 15 июня по 18 октября 1907 года прошла Вторая международная конференция. Помимо 27 участников первой гаагской конференции, по предложению президента США были приглашены делегации 17 латиноамериканских стран. Самым известным ее результатом стала первая в истории конвенция о гуманном обращении с военнопленными. Были также определены и гарантированы права нейтральных государств на период военных действий, однако предполагаемое соглашение о всеобщем разоружении выработать не удалось.

Гаагские конвенции 1907 года по сей день остаются действующими международно-правовыми документами, признанными большинством держав мира. За участие в европейской политике Рузвельту серьезно досталось на Капитолийском холме от изоляционистски настроенных конгрессменов. Президента обвиняли в отходе от американской традиции нейтралитета, пренебрежении интересами страны, низкопоклонстве перед Старым Светом. Конгресс США в итоге все же ратифицировал гаагские документы, но внес в них столько поправок, что практическое значение конвенций было сведено до минимума. Рузвельт почти на полвека опередил свое время: Соединенные Штаты еще не были готовы играть первую скрипку в мировом оркестре.

При «Теодоре Великом» был также решен давний спор между Соединенным Королевством и США о границах Аляски. С 1867 года, когда российский император Александр II продал свои обширные американские владения, вопрос о морских и сухопутных границах США и образованного в том же году британского Доминиона Канада оставался открытым. В 1903 году был создан международный трибунал, на который англичане послали главного судью Великобритании лорда Альверстона, а Рузвельт — своего военного министра Э. Рута. Компромисс был достигнут с трех сторон, хотя канадцы остались недовольны: США пошли на небольшие территориальные уступки, но оставили за собой глубоководные тихоокеанские гавани. Этот узкий кусок побережья, где прямо на границе с Канадой находится Джуно, столица нынешнего штата Аляска, за специфическую форму на карте прозвали «ручкой кастрюли».

Теодор Рузвельт после ухода из Белого дома подвел в частном письме итог трехстороннего соглашения: «Урегулирование вопроса о границах Аляски устранило последнее серьезное разногласие между Британской империей и нами». Так президент юридически завершил великую «эпоху фронтира», сделав последнюю запись в анналах американского XIX века.

«Лев» и «Юпитер»

Во времена, когда обыватели в американской провинции печалились, что нарождающиеся железные дороги разоряют привычные линии дилижансов и придорожные таверны, а также подрывают моральные устои сельской глубинки, восходила звезда Джона Пирпонта Моргана, который видел намного дальше других.

«Финансовый гений Америки» начинал с заурядного мошенничества. Откупившись от призыва в армию в годы Гражданской войны, Морган заработал первый капитал на интендантских контрактах. Молодой банкир профинансировал схему, известную как «Дело карабинов», которая предполагала покупку 5000 бракованных винтовок, ликвидируемых правительством по цене 3,50 доллара за штуку. Позже карабины были перепроданы армейским интендантам как новые за 22 доллара каждый. Дерзость и цинизм данной схемы поражал воображение. Специальная комиссия Конгресса привлекла Моргана к ответственности, но он выкрутился, используя свои связи в Вашингтоне и заплатив отступные.

Среди экономического хаоса Гражданской войны в США Дж. П. Морган занимался обменом валюты и агрессивно спекулировал золотом на бирже, зарабатывая на колебаниях его цены огромные барыши. Стратегические планы генералов Севера и Юга, их наступления и отступления, осады и прорывы, победы и поражения шли только на пользу банкиру. Даже отец Пирпонта Моргана, сам далеко не ангел в бизнесе, приходил в ужас от деловых методов отпрыска. «Самая совершенная в мире машина по зарабатыванию денег» быстро набирала обороты — Пирпонт получал десятки, затем сотни тысяч долларов прибыли, и все, кто его знал, догадывались, что это только начало.

«Морган был известен своим немногословием, часто сводившимся к словам „да“ или „нет“, — писал романист Джон Дос Пассос, — а также своей манерой внезапно выпаливать их в лицо посетителю и особенным жестом руки, означавшим, „что я с этого получу?“» Морган занимался бизнесом так, словно вел военную кампанию: производил тщательную и скрытую разведку, наносил неожиданные массированные удары, умело концентрировал капитал на решающих направлениях и беспощадно добивал уже поверженного противника. Недаром все его гигантские яхты, каждая роскошнее предыдущей, носили одно имя — «Корсар».

Джон Пирпонт Морган

Банковский дом «Дж. П. Морган и К°» массово скупал компании у конкурентов и прослыл акулой рынка слияний и поглощений. Прозванный коллегами «Юпитером» — правителем небес, величайшим из великих — Морган выстроил невиданную промышленную и финансовую структуру, почти полностью независимую от контроля государства. В первый год ХХ столетия «небожитель» создал стальной трест «Ю. С. Стил», первую в человеческой истории корпорацию стоимостью в миллиард долларов. «Морганизация» — термин, означающий объединение мощных частных банков и целых отраслей промышленности с целью контроля рынков и уничтожения конкурентов — надолго вошел в американский лексикон.

«У человека всегда есть два объяснения его поступков, — говорил великий циник Морган, — благовидное и другое, реальное». В самом его внешнем облике было что-то пугающее: массивное туловище, агрессивная челюсть, разросшийся лиловый бугристый нос (предмет его постоянного огорчения), косматые насупленные брови, яростный пронзительный взгляд. Один из его английских биржевых партнеров сказал, что глядеть Моргану в глаза — это все равно, что смотреть на огни приближающегося курьерского поезда. Знаменитая сделанная на заказ огромная черная сигара Пирпонта Моргана стала предметом особого внимания карикатуристов, а в советской России несколько десятилетий в газетах изображали пузатого капиталиста в цилиндре с толстой сигарой, смахивавшего на главного американского банкира.

«Юпитер Нового Света» олицетворял власть, блеск и великолепие американской денежной аристократии. В 1906 году в центре Нью-Йорка, на Мэдисон-авеню, он возвел рядом со своим особняком здание библиотеки, напоминающее по форме римский нимфеум. В тишине отделанных итальянским мрамором залов, окруженный фантастической по стоимости коллекцией древних рукописей, папирусов, инкунабул и необычных реликвий, вроде локона Марии-Антуанетты, оправленного в хрусталь, Морган распоряжался делами вассальных компаний как средневековый феодал. Он вершил судьбы банков и фирм, шахт и железных дорог, диктовал свою волю королям говядины и свинины, меди и олова, цемента и каучука. «Великий человек, этот Дж. П. Морган! — отозвался о нем сенатор Марк Ханна. — Невозможно сказать, когда он остановится. Я не удивлюсь, если услышу, что он создал синдикат для покупки самой Британской империи».

На пути величайшего из банкиров встал достойный противник, «остербейский лев», как звали президента США друзья. Интересно, что Пирпонт Морган хорошо знал отца Теодора Рузвельта: оба входили в попечительский совет Музея естествознания и Метрополитен-музея. По праву рождения принадлежавший к элите нью-йоркского общества, Морган презирал президента-реформатора как «предателя своего класса».

Теодор платил ему той же монетой. Одна из их редких встреч состоялась в Вашингтоне в 1902 году, когда Рузвельт возбудил иск против железнодорожной монополии Моргана «Нозерн Секьюритис». Никто и никогда не указывал «Юпитеру» как вести собственные дела. Олигархи в своем кругу иронично именовали президентов США «маленькими отцами» — сменявшиеся бесцветные хозяева Белого дома не вмешивались в дела крупного бизнеса и легко находили общий язык с Уолл-стрит. Во время той памятной встречи Морган сказал Рузвельту: «Если что-то сделано не так, вы могли бы послать своих людей к моим людям, и мы бы все уладили». Президент ответил: «Мы не желаем улаживать. Мы хотим это прекратить».

По мнению Рузвельта, Морган видел в президенте США не сильную исполнительную власть, а всего лишь «конкурента» в джунглях бизнеса. 14 февраля 1903 года Рузвельт создал министерство торговли и труда (уникальный случай: билль о создании нового ведомства был принят в Сенате за тридцать секунд). Подписав закон о министерстве, в составе которого было основано Бюро по делам корпораций, президент распорядился переслать свое перо банкирскому дому Морганов.

Против «наполеонов бизнеса», как их льстиво именовали хорошо оплаченные журналисты, у Рузвельта нашелся собственный Бонапарт. Генеральный прокурор США Чарльз Джозеф Бонапарт, внучатый племянник французского императора, раз за разом возбуждал уголовные дела против корпораций. Одна из самых ярких фигур в администрации Теодора Рузвельта, Бонапарт с благословления президента создал в 1908 году Бюро расследований, впоследствии преобразованное в знаменитое ФБР.

В 1905 году решением суда был распущен могущественный «Мясной трест». Олигархи и прикормленные ими конгрессмены обрушились на политику Рузвельта по регулированию монополий, называя ее «пьяным дебошем», мешающим американскому бизнесу. Словно по команде, началась травля Рузвельта в прессе. И все же правительство железной рукой Чарльза Бонапарта продолжало выявлять противозаконные действия корпораций. Среди них — раскрытие системы таможенных афер «Сахарного треста». В итоге компании пришлось выплатить государству более двух миллионов долларов реституции. В общей сложности правительство Рузвельта возбудило 44 судебных дела о нарушениях антимонопольного законодательства. Самый большой удар пришелся по нефтяной компании Дж. Д. Рокфеллера «Стандарт Ойл», которой присудили рекордный штраф в размере 29 миллионов долларов.

Знаменитый писатель Генри Джеймс обыгрывал аббревиатуру имени президента TR как «Теодор Рекс (король)». Общество приняло такое определение. Никто со времен первого президента Вашингтона не изображался в газетах в мантии и с короной на голове. Мир крупного бизнеса считал Теодора опасным радикалом. Не случайно до конца его правления дежурный тост за президента Соединенных Штатов встречался в Торговой палате Нью-Йорка ледяным молчанием.

«Мы выступаем не против богатства, а против порочного управления», — многократно повторял Рузвельт. Президент-интеллектуал, как никто другой, понимал назревавшую необходимость отказа от «чистых» либертарианских догматов о полном невмешательстве государства в экономику и настаивал на взвешенном, но влиятельном административном регулировании хозяйственной жизни страны. Через тридцать лет по этому же пути пойдет его дальний родственник — президент Франклин Делано Рузвельт.

Биограф Моргана Льюис Кори рассказывал, что однажды была сделана попытка примирить Теодора Рузвельта и Пирпонта Моргана. Частный клуб «Гридайрон» (привилегированный клуб Вашингтона) пригласил обоих на банкет. Выступая перед собравшейся финансовой элитой, президент говорил о том, что бесконтрольная деятельность монополий может разрушить капиталистическое общество и привести к кровавым революциям, поэтому государство обязано регулировать их деятельность. Неожиданно TR развернулся, обошел вокруг стола, подошел к тому месту, где с видом равнодушного презрения сидел Морган, и, погрозив кулаком близ лилового носа олигарха, закричал: «А если вы не дадите нам это сделать, то те, кто придет после нас, поднимутся на борьбу и приведут вас к краху!»

Стоит отметить, что в числе теодоровых ненавистников был находившийся в европейской эмиграции Владимир Ульянов — Ленин, который в статье назвал президента США «любезным шарлатаном», но дал довольно точное определение идеологии Рузвельта: «Не либерализм против социализма, а реформизм против социалистической революции».

Серьезнейшее из испытаний постигло Теодора Рузвельта под занавес его второго президентского срока. 14 марта 1907 года, «перегретая» банковскими спекуляциями, рухнула нью-йоркская биржа. Все началось с падения цен на медь и связанного с этим обесценения акций медного концерна «Юнайтед Коппер». Нарастающий снежный ком его проблем обрушил брокерские фирмы, перегруженные медными акциями, затем «просели» коммерческие банки, связанные с медным концерном и с этими брокерами. Снежный ком быстро превратился в лавину, которая едва не погребла под собой биржу, банковскую систему и саму экономику страны.

Паника 1907 года была предопределена. В Соединенных Штатах не существовало центрального банка, способного привести в соответствие предложение и спрос. По всей стране в 1907 году насчитывалось более двадцати тысяч национальных и принадлежащих отдельным штатам банков, действовавших без всякой координации и не имевших общих резервов. Большинство из них размещали свои свободные средства в корреспондентских банках в Нью-Йорке, а те, в свою очередь, поставляли капитал на фондовый рынок, частным лицам и компаниям. «Перегретой» бирже оказалось достаточно небольшого толчка, чтобы начался эффект домино.

Инаугурация Рузвельта на второй президентский срок

Когда в Нью-Йорке разразилась паника, Пирпонт Морган находился на французском курорте, где он праздновал семидесятилетие. Оба лидера страны, политический и финансовый, некоторое время выжидали, не вмешиваясь напрямую в ситуацию на Гудзоне. Рузвельт охотился в камышовых дебрях Луизианы. Морган скупал художественные коллекции разорившихся европейских аристократов. Тем временем, французские инвесторы начали вслед за англичанами продавать американские ценные бумаги, скупать золото и переправлять его в Европу. Это еще более истощило американские валютные резервы. Неожиданно некоторые из производителей черных металлов объявили себя банкротами. 10 августа на американском рынке ценных бумаг произошел новый обвал. Пирпонт Морган велел разводить пары на «Корсаре».

Олигархи и влиятельные круги в Конгрессе вновь сделали попытку повернуть общественное мнение против Рузвельта, утверждая, что именно политика Белого дома, враждебная корпорациям и ценным бумагам, привела к лихорадке на рынке акций. Президент не отмалчивался: он возложил ответственность за трудности на бирже на «спекулятивное разводнение акционерного капитала, происходившее в гигантских масштабах».

К тому времени ситуация на внутреннем рынке все больше принимала масштабы национального бедствия. Провинциальные банки, для которых крупные инвестиционные фирмы Нью-Йорка выполняли функции своего рода центрального депозитария, стали в массовом порядке изымать наличные деньги. Одновременно банки подверглись натиску вкладчиков: по всей стране выросли очереди у дверей банков, которые, в свою очередь, пытались ограничить и прекратить выдачу наличными. Некоторые банковские менеджеры от отчаяния пустились в бега. Чарльз Т. Барни, президент треста «Никербокер», третьего по величине среди финансовых компаний Нью-Йорка, просил Джона П. Моргана о помощи (банк «Никербокер» был основан школьным другом Моргана Ф. Элриджем). «Юпитер», изучив бухгалтерию треста, вынес циничный вердикт: пациент безнадежен. Сразу же за крахом «Никербокер Траста» началось новое цунами банкротств.

Многие из сторонников Рузвельта, ранее поддерживавшие его курс на обуздание монополий, отвернулись от президента и присоединились к хору его злобных критиков. В декабре 1907 года Теодор писал: «В настоящее время большинство обвиняющих меня — это мои заядлые противники при любых обстоятельствах. Но конечно есть и те, которые ранее были моими друзьями. Когда средний человек теряет свои деньги, он становится подобным раненой змее, бросается направо и налево, на всех и на все».

Джон Пирпонт Морган, как самый дальновидный из игроков Уоллстрит, понимал, что они с Теодором Рузвельтом оказались в одной лодке: страна стояла на пороге такой катастрофы, которая случится в Америке только однажды — крах Нью-Йоркской фондовой биржи осенью 1929 года, ввергнувший США в многолетнюю Великую депрессию.

Президент и олигарх, люто ненавидевшие друг друга, не желавшие общаться друг с другом напрямую, были вынуждены координировать свои действия во имя интересов национальной экономики. Морган отправил в Вашингтон трех доверенных лиц, чтобы обсудить создавшееся положение. Уолл-стрит назвала секретную встречу «удовлетворительной». Министерство финансов США образовало сначала «пожарный фонд», а затем выделило терпящим бедствие банкам несколько траншей на общую сумму сорок два миллиона долларов.

На Мэдисон-авеню у входа в Библиотеку Моргана, которая стала штаб-квартирой финансовой Америки, денно и ночно дежурили репортеры. Сведения поступали скудные, несмотря на то, что каждый вечер сюда наезжали с докладами банкиры и главы трест-компаний. 22 октября в Нью-Йорке появился рузвельтовский министр финансов Джордж Б. Кортелью. Он остановился в отеле «Манхэттен» и превратил свой номер в своеобразный филиал федеральной исполнительной власти. От него страна узнала, что Белый дом гарантирует новые крупные беспроцентные займы. Следующий шаг был за Морганом.

Неофициальный главный банкир страны обзвонил и собрал президентов крупнейших коммерческих структур Нью-Йорка в своей библиотеке. Кратко обрисовав обстановку, «Юпитер» предложил им раскошелиться и срочно разместить капиталы на фондовом рынке. Банкиры большей частью молчали. Морган оставил их в мраморном зале библиотеки, а сам удалился в соседнюю комнату раскладывать пасьянс. Далеко за полночь один из посланцев денежной элиты застал его за этим занятием. Финансовый мир, скрепя сердце, согласился предоставить десять миллионов долларов. Морган хранил мрачное молчание и продолжал раскладывать карты. В конце концов банкиры по кругу подписали бумагу о выделении двадцати пяти миллионов долларов.

Теодор Рузвельт направил Дж. Кортелью письмо, ориентированное на публику (оно было опубликовано в нескольких газетах), в котором поздравил министра финансов и «тех предусмотрительных и надежных бизнесменов, которые действовали в ходе этого кризиса с истинной мудростью и государственным чутьем».

В сейсмологии, науке о землетрясениях, есть понятие афтершока, повторного толчка, следующего за основным ударом стихии. Подобное случилось с фондовой биржей в последних числах октября 1907 года. Вновь началась череда банкротств, курсы акций падали, рухнул индекс Доу-Джонса. Вся кредитная система страны оказалась на положении осажденной крепости. Президент фондовой биржи Рэнсом Томас сообщил Моргану, что ему придется приостановить операции на рынке, не дожидаясь наступления выходных. Это означало остановку финансового сердца Америки.

«О закрытии биржи не может быть и речи», — жестко ответил Морган. Он обещал найти средства, чтобы ссудить брокерам. Банкирский дом «Дж. П. Морган и К°» мобилизовал имевшиеся у него ресурсы и начал распределение их среди банков и финансовых учреждений, которые внушали доверие самому «Юпитеру» и были готовы к реорганизации. Остальных ждала гибель в пучине кризиса. Кроме того, чтобы остановить панику, требовалось громкое финансовое предприятие. На это у Пирпонта Моргана было всего два выходных дня, 2 и 3 ноября, до следующего открытия торгов.

Субботним ночным поездом два представителя Моргана, финансисты Гэри и Фрик, прибыли в Вашингтон и уже в восемь утра завтракали в Белом доме с Рузвельтом. Стальной трест Моргана решил скупить акции гигантской, но ослабшей «Угольной и железнодорожной компании Теннесси», державшей под своим контролем шахты, сталелитейные заводы и железные дороги американского Юга. Решение было далеко не бескорыстным: Морган устранял одного из главных конкурентов на рынке и по ряду параметров нарушал действующее антимонопольное законодательство. Но при этом финансовая империя Моргана демонстрировала всему миру стабильность американских монетарных институтов.

Рузвельт думал почти сутки, советовался с генеральным прокурором Бонапартом. Президент понимал, что хорошего решения в подобной ситуации нет. В шахматах такое положение называется цугцвангом — любой следующий ход игрока ведет к ухудшению его позиции. Здесь же на кону стояли не личные амбиции президента, а судьбы простых американцев. Число безработных в стране приближалось к четырем миллионам. Массовые увольнения происходили на железных дорогах и во всех отраслях промышленности. Моргановский Стальной трест уволил почти половину своих рабочих.

Менее чем за час до открытия фондовой биржи, назначенного на десять утра 4 ноября, телеграф отстучал в Нью-Йорк весть, что Рузвельт дал свое согласие на сделку. Морган немедленно распорядился запустить новость на биржу. Он также передал словесное пожелание брокерам не играть на понижение — все знали, что «напутствие» олигарха означает, по сути, приказ. Одновременно подчиненные Моргану банковские группы начали импортировать золото из Англии и Франции. В конце ноября ведущие газеты сообщили, что финансовая ситуация «возвращается к нормальному состоянию».

Впрочем, просто остановить панику и загасить биржевой пожар оказалось недостаточно. Необходимо было восстановить доверие инвесторов, чтобы избежать стагнации рынка. В мраморном зале библиотеки Моргана, среди первопечатных книг Гутенберга и рукописных партитур Баха и Моцарта, вновь собрались денежные воротилы. На этот раз они не желали демонстрировать старику-диктатору прежнюю уступчивость. Морган, как обычно, был краток, а затем удалился. Вскоре выяснилось, что массивные бронзовые наружные двери особняка заперты. Ключ хозяин всегда носил с собой. После яростных полуночных дебатов консенсус был достигнут, и в пятом часу утра «короли Уолл-стрит» смогли наконец-то выйти на свежий воздух.

Задним числом многие обвиняли Теодора Рузвельта в «беспринципной сделке» с крупнейшим американским монополистом. Президент и банкир, по сути, взяли на себя функции Федерального резерва — финансовой системы, которую учредят в Соединенных Штатах в конце 1913 года, уже после смерти Моргана. «Льву» и «Юпитеру» удалось стабилизировать рынок, хотя экономические последствия кризиса ощущались в стране еще несколько лет. Тем не менее, благодаря гибкости и решительности двух лидеров Америки, общего краха экономики удалось избежать.

Уолл-стрит

Рузвельт распорядился провести расследование злоупотреблений в «каньоне воров», как стали называть Уолл-стрит. Произошла серия арестов. Отставной президент «Никербокер Траст» Чарльз Т. Барни покончил жизнь самоубийством, за ним последовали несколько других президентов трастовых компаний, замешанных в финансовых махинациях.

Отзвуки банковской драмы 1907 года преследовали Рузвельта до последних дней его жизни. В августе 1911 года состоялось слушание подкомиссии юридического комитета Сената по вопросу «незаконных операций» Рузвельта и Моргана. Покинувшему к тому времени Белый дом Теодору Рузвельту подбросили спасительную идею: один из членов сенатского комитета озвучил мнение, что Морган в дни кризиса сознательно вводил президента в заблуждение касательно запутанных финансовых материй. Теодор «спасательный круг» не принял и заявил, что полностью отдавал себе отчет в собственных действиях в те решающие дни. «Если бы я был на паруснике, — горячо пояснял комиссии Рузвельт, — то просто так не стал бы вмешиваться в управление судном; однако если бы на нас вдруг налетел шквал, а главный шкот запутался и возникла бы угроза, что корабль опрокинется, то я без всякого сомнения обрубил бы этот шкот, прекрасно понимая, что владелец судна, несмотря на всю переполнявшую его в тот миг благодарность за спасение собственной жизни, через несколько недель, когда забудутся все страхи, востребует с меня через суд стоимость испорченной веревки».

Дело тянулось несколько лет, и в 1915 году суд вынес оправдательный вердикт в отношении Рузвельта. Несмотря на то, что правительство демократов, стоявшее тогда у власти, подало апелляцию в Верховный суд США, последний вынес 1 марта 1920 года определение, полностью оправдавшее уже покойного к тому времени экс-президента.

В 1908 году Теодор Рузвельт искренне написал одному из друзей: «Я просто не могу вызвать в себе то чувство уважения к очень богатым людям, которое, вполне искренне, испытывает к ним большое число людей. Я могу быть вежливым с Пирпонтом Морганом, Эндрю Карнеги или Джеймсом Хиллом, но не могу относиться к ним с тем же уважением, с каким отношусь к профессору Бери, исследователю Арктики Пири, адмиралу Эвансу или историку Родсу. Не в моих силах это сделать, даже если бы захотел…»

Немногословный Джон Пирпонт Морган выразил свое отношение к президенту США следующим образом. Узнав, что покинувший в 1909 году Белый дом Рузвельт собирается на сафари в Африку, Морган высказал пожелание, чтобы первый же встретившийся на пути полковнику лев «выполнил свой долг».

Воды сомнения

Первым забил тревогу по поводу исчезнувшей в Амазонии экспедиции куратор нью-йоркского Музея естествознания Фрэнк Чепмен. Последняя весточка от Рузвельта — «Мы начинаем путешествие в джунгли» — пришла три месяца назад. Чепмен отправил телеграмму американскому послу в Бразилии, но тот не смог сообщить ничего определенного. Газетчики питались невнятными слухами из Южной Америки, и никто не решался озвучить опасения о пропаже экспедиции. Самой смелой оказалась «Нью-Йорк Таймс», опубликовавшая 23 марта 1914 года сообщение, которое каждый мог трактовать по-своему: «Экспедиция Рузвельта потерпела крушение в водах бразильской реки. Члены экспедиции предположительно живы и все еще находятся на берегах неизвестной реки». Энтони Фиала, первым добравшийся до ближайшей телеграфной станции, послал более оптимистичное сообщение из Бразилии: «Экспедиция в хорошем состоянии, исследует реку Сомнения. Их прибытие в Манаус ожидается в начале апреля».

На самой реке Сомнения реальность была куда мрачнее. Все чаще спутников Рузвельта посещала мысль, что ни в апреле, ни после экспедиции не удастся выбраться из «изумрудного рая». Непокорные, полные смертельных опасностей воды Рио да Дувида полностью оправдывали свое название. Река Сомнения. Сомнение — в том, что путник, который отправился в это путешествие, сможет покинуть ее гиблые берега…

«О сельва, супруга безмолвия, мать одиночества и туманов! Какая злая судьба заточила меня в твою зеленую тюрьму? Шатер твоей листвы, как огромный свод, вечно над моей головой, между моим дыханьем и ясным небом, которое я вижу лишь тогда, когда вздрогнет листва твоих вершин, расходясь волнами в час тоскливых сумерек, — писал известный колумбийский дипломат, литератор и путешественник Хосе Эустасио Ривера. — Дай мне уйти, о сельва, из твоего болезнетворного сумрака, отравленного дыханьем существ, которые агонизируют в безнадежности твоего величия. Ты кажешься огромным кладбищем, где ты сама превращаешься в тлен и снова возрождаешься… Сельва, девственная и кровожадно-жестокая, нагоняет на человека навязчивую мысль о неминуемой опасности. Ее растения — это одаренные чувствами существа, психики которых мы не знаем. Когда они разговаривают с нами в этих пустынных дебрях, их язык бывает понятен только нашему внутреннему чутью. Попадая под их власть, человеческие нервы превращаются в пучок нитей, тянущихся к грабежу, к предательству, к засаде. Органы чувств сбивают с толку разум: глаз осязает, спина видит, нос распознает дорогу, ноги вычисляют, а кровь громко кричит: „Бежим, бежим!“»

Джордж Черри

В молодости астматик Теодор Рузвельт пренебрегал советами врача беречь здоровье, чтобы прожить дольше. В Дакоте во время долгих переходов его дважды сбрасывала лошадь, и ковбой Теодор в одиночку с трещиной в плечевой кости и сломанным ребром добирался десятки миль до ближайшего человеческого жилья. Однажды на охоте Рузвельт оказался на волосок от смерти, встретив гигантского разъяренного медведя-гризли. В другой раз он сорвался в пропасть и беспомощно висел на веревке несколько часов без надежды выбраться, а его компаньон, не в силах помочь, был готов пристрелить Теодора, чтобы прекратить его мучения.

С тех времен Рузвельт всегда брал с собой в походы пузырек с летальной дозой морфия и был готов его употребить в случае агонии. Мы никогда не узнаем, о чем говорили в ту жуткую ночь 29 марта 1914 года отец и сын. Их дневники умалчивают об этом. Дж. Черри, оставивший Рузвельтов наедине, слышал только первые фразы полковника: «Вы должны идти и выбраться. Я останусь здесь». Вероятнее всего, Кермит, получивший жесткое теодорово воспитание, смог в конце концов убедить отца, что не оставит в бразильских джунглях даже его бездыханное тело.

За тысячи километров от берегов Рио да Дувида двадцатичетырехлетнего Кермита Рузвельта ожидала невеста с приготовлениями к свадьбе. Все дальнейшее поведение Теодора говорило об одном: он должен спасать сына. На следующее утро полковник, к полному изумлению окружающих, самостоятельно поднялся и стал пробираться по узкой тропе вдоль каньона. Он шел медленно, хромая, покачиваясь, периодически задыхаясь. Пройдя милю до следующего привала, обессилевший Рузвельт просто лег на влажную землю.

Речная эпопея подходила к своей кульминации. Четыре полных дня ушли на проведение каноэ через водопады. Невероятные усилия Кермита и его инженерные способности спасли экспедицию от неминуемой гибели. И все же одна лодка, оборвав канаты, разбилась о камни. 1 апреля 1914 года экспедиция наконец преодолела каньон, но радости в лагере не наблюдалось: люди были слишком истощены физически и морально. На следующий день, 2 апреля, после всего двух миль плавания по реке, им встретился новый глубокий каньон с высокими отвесными стенами. Здесь они потеряли еще одну, пятую по счету, лодку.

Наступал предел человеческой выносливости. Все ссутулились точно старики, глаза, окаймленные темными кругами, смотрели из глубоко запавших глазниц. Их взгляд стал напоминать звериный. На высохших лицах пролегли глубокие складки и морщины. И все же впереди ждала еще одна трагедия.

3 апреля вся экспедиция растянулась цепью вдоль длинного каньона. Одни рубили тропу по краю обрыва, другие перетаскивали грузы, третьи, под руководством Кермита, сплавляли каноэ. Во время переноса грузов экспедиции Жулио де Лима был пойман за руку, когда вновь пытался украсть пару консервных банок. Кандидо Рондон не мог пожертвовать ни одним из членов экспедиции во время изнурительного перехода по скалам, поэтому вопрос о воровстве отложили до следующего привала.

Джордж Черри увидел, как де Лима, перенеся свою часть груза, подошел к сложенным винтовкам и взял одну. Это была обычная практика в экспедиции: «комарадас», заметив в зарослях дичь, пытались ее подстрелить. Через некоторое время в лесу раздался одиночный выстрел. Еще через несколько минут в лагерь прибежал «комарада» с криком, что Жулио убил человека.

Полковники Рондон (справа) и Рузвельт

Рузвельт, невзирая на температуру и боль в ноге, вместе с другими устремился к месту трагедии. На лесной тропинке лицом вниз в луже крови лежал один из ветеранов Рондона, сержант Пайшон, непосредственный начальник де Лимы, с которым у того не раз случались конфликты. Сам убийца бесследно растворился в джунглях.

Рузвельт послал Черри и других предупредить людей в оба конца каньона, а сам остался у тела сержанта. Никто не знал, с кем еще собирается свести счеты безумный де Лима. Подоспел полковник Рондон, который отрядил двух опытных солдат на поиски преступника. Им не удалось напасть на след де Лимы, но посчастливилось отыскать карабин, который убийца бросил во время панического бегства.

Поведение сошедшего с ума человека трудно просчитать, но даже безоружный де Лима мог вернуться в лагерь за едой или винтовкой и наделать немало бед. Работавшие с запредельным напряжением и с риском для жизни на скользких краях обрыва, члены экспедиции должны были постоянно оглядываться на окружающий их глухой лес. Вспоминая погибших Симплисио и Пайшона, каждый с тревожным ожиданием всматривался в вечерние тени джунглей, вслушивался в шорохи «зеленого ада». Река-убийца, жестокие аборигены или безумец в лесу — мрачная смерть, словно рыцарь Дюрера, неотступно следовала рядом ними.

Индейцы с берегов Амазонки с незапамятных времен верят в существование лесного духа Курупира — двуногого чудовища, у которого одна нога похожа на человеческую, а другая — на лапу ягуара. Курупира бродит по лесу и в своей безграничной злобе приносит гибель встретившимся на его пути живым существам. Это он издает таинственные, наводящие страх звуки в ночных джунглях. Все беды и несчастья — дело его рук, и так как этот злобный дух шатается повсюду, то спастись от него в амазонских дебрях невозможно. Наибольшее наслаждение получает Курупира, когда ему удается свести с ума заблудившихся. Тогда, глядя на погибающих от ужаса людей, он оглашает лес хохотом.

Ущелье, где погиб сержант бразильской армии, решили назвать его именем. Пайшона похоронили в охотничьей одежде Теодора Рузвельта, которую он неделю назад отдал сержанту, заметив, что его форменные брюки превратилась в лохмотья. «Мы оставили его навсегда, — написал Теодор, — под большими деревьями на берегу безлюдной реки».

На следующий день, 4 апреля, у Рузвельта начался тяжелейший приступ малярии, на пике которого экс-президент вновь потерял сознание. Доктор Кажазейра увеличил дозу хинина до максимально возможной и начал уколы непосредственно в живот, пытаясь спасти метавшегося в горячечном бреду больного. К утру следующего дня Теодор пришел в сознание, хотя температура оставалась высокой. Он вновь отказался от предложения отнести себя в новый лагерь и пошел сам, покрытый обильным потом, на подгибавшихся ногах. Трудно объяснить, как находил в себе силы этот сгоравший от лихорадки человек.

Пороги на бразильской реке

6 апреля 1914 года экспедиция оставила позади каньон Пайшона и вышла на открытую воду реки Сомнения. Проплыв некоторое время, они услышали с левого берега жалобный крик: «Сеньор полковник! Сеньор полковник!» Среди зарослей виднелась фигура Жулио де Лимы. Проведя трое суток в джунглях, он следовал по берегу за экспедицией и умолял взять его с собой в лодку.

У людей Рондона не было возможности охранять и кормить убийцу, чтобы доставить его в руки правосудия. Устраивать же казнь в джунглях никто из армейских офицеров не решился. Преступника просто предоставили самому себе. Его дальнейшую участь не обсуждали; все знали, что через несколько месяцев от де Лимы останется только объеденный тропическими муравьями до мраморной белизны скелет.

Уроки природоведения

Одной из самых ярких и необычных фигур Америки рубежа XIX и XX столетий был натуралист Джон Мюир. Его родители эмигрировали в США из Шотландии, когда Джону было девять лет. Отец с матерью обзавелись маленькой фермой в штате Висконсин, тяжело работали и не поощряли тягу сына к наукам. Юношу же влекла неведомая, таинственная природа. Он мечтал о путешествии к истокам Амазонки, затем, когда вырос, посвятил себя изучению природного мира Северной Америки. Неутомимый путешественник, публицист и философ, Мюир стал одним из первых экологов Америки. Как писал его биограф Р. Нэш, «Мюир верил, что столетия цивилизации внесут в жизнь современного человека тоску по приключениям, свободе и контактам с природой, которую городской жизнью не удовлетворить».

Для мистика и пантеиста Мюира природный мир был не только лабораторией для научных исследований, но и храмом для поклонения. Известна история, когда ученый не дал начальнику лесной службы раздавить тарантула в Большом каньоне, заметив, что «у него есть столько же прав быть здесь, сколько и у нас».

13 мая 1903 года в Калифорнии Джон Мюир встретился с Рузвельтом, который собирался посетить долину Йосемити. Президент прибыл с большой свитой, состоявшей из секретарей, фотокорреспондентов, журналистов, чиновников и солдат эскорта. Привыкший к одиночеству Мюир оказался в компании губернатора Калифорнии, двух федеральных министров и двух президентов университетов. Ученый-отшельник решил, что обстоятельного разговора о сохранении уникальной долины в отрогах Сьерра-Невады не получится. Неожиданно Рузвельт заявил, что отправится в Йосемити вдвоем с мистером Мюиром и отослал сопровождающих в заранее заказанную гостиницу.

Президент и ученый провели первый день в прогулках и разговорах, поужинали у костра скудным рационом «робинзона» Мюира и ночевали под открытым небом, укутавшись в одеяла. На следующий день была дальняя конная прогулка по горным склонам. До позднего вечера Рузвельт обсуждал с Джоном Мюиром его геоморфологические и гляциологические теории. Утром их одеяла были покрыты свежевыпавшим снегом.

С Джоном Мюиром в Йосемити

Трехдневные беседы среди горных лугов, водопадов и реликтовых великанов-секвой принесли практические плоды. Сначала Рузвельт добился от законодателей Калифорнии передачи долины Йосемити в ведение федерального правительства. Затем в 1906 году президентским указом был законодательно оформлен Йосемитский национальный парк — сегодня один из самых красивых и посещаемых на территории Соединенных Штатов.

Очевидно, что у Теодора Рузвельта были задатки серьезного ученого. Многие из его произведений написаны пером человека, профессионально знающего естественный мир. Сложись обстоятельства иным образом, вполне возможно, что американская наука в лице Рузвельта приобрела бы даровитого биолога, неутомимого исследователя животного царства. Историки любят рассказывать эпизод, когда президент пригласил к себе в Сагамор Хилл известного орнитолога. В послеобеденной беседе на террасе они начали с увлечением соревноваться в определении голосов певчих птиц. Рузвельт лидировал, насчитав десятки вокальных диалектов. С горних высей науки Теодора вернуло замечание супруги, что в гостиной давно дожидается сенатор Лодж.

Жизнь «Короля Теодора» была столь насыщена событиями, что историки зачастую не берутся писать его биографию целиком, а ограничиваются отдельными периодами жизни: «Молодость Рузвельта», «Президентство Рузвельта», «После Белого дома» и т. д. В нем сосуществовали полные противоположности: TR был одновременно и реалистом, и романтиком в изрядных дозах, он был азартным охотником и рациональным экологом, он также был как горячим националистом, так и отчаянным моралистом. Ему приписывали гипертрофированное тщеславие и жажду власти, обвиняли в непомерном честолюбии и эгоцентризме. Язвительный Марк Твен, к концу жизни ставший самым желчным критиком американской политической системы, писал: «Мистер Рузвельт — это Том Сойер мира политики ХХ века, постоянно важничающий, всегда ловящий возможность покрасоваться; в его буйной фантазии Великая Республика — это большой цирк Барнума, где он на манеже, а зрители — весь мир…»

Теодор Рузвельт действительно во всем стремился быть первым. Острая на язык старшая дочь президента Элис однажды пошутила, что отец не любит ходить на похороны и свадьбы, потому что не может быть ни покойником на похоронах, ни невестой на свадьбе. Однако уверенность Рузвельта в себе, принципиальность и напор, страсть к приключениям, презрение к праздности и декларируемая концепция «напряженной жизни» (Strenuous Life) привлекали к нему многих. Огюст Роден мечтал добраться до Америки, чтобы создать не просто бюст президента США, а «показать, как горячая кровь циркулирует в холодном мраморе».

Историк и литератор Генри Адамс назвал Рузвельта «действием в чистом виде». За семь с половиной лет, проведенных в Белом доме, Теодор издал 1081 президентский указ. Для сравнения: все двадцать пять его предшественников на этом посту издали за сто с лишним лет 1259 таких указов. В отличие от прежних хозяев Белого дома, считавших, что президент должен лишь выполнять задачи, поставленные перед ним конституцией, Рузвельт был убежден, что президент должен делать для общественных интересов все, что в его власти, кроме того, что противоречит конституции.

Василий Верещагин писал, что Рузвельта «сделали вице-президентом против его воли, чтобы избавиться от него, так как эта должность обыкновенно убивает политическую деятельность человека, но вышло, что он продвинулся как раз туда, куда хотелось попасть, и куда ему чуть было не закрыли дверей».

Теодор никогда не скрывал, что ему нравилась «великолепная кафедра»: президента не утомляли долгие часы работы, когда он диктовал, размышлял, читал, принимал решения. Рузвельту доставляли очевидное удовольствие встречи с министрами и конгрессменами, нескончаемые обсуждения, бесконечное проставление своего автографа на несметном количестве документов и, уж конечно, проникновенные беседы с посетителями, журналистами, иностранными гостями. За всей этой пестрой чередой событий в Белом доме важно не упустить главное: создавая новый облик исполнительной власти, предлагая множество реформ, произнося сотни речей, Теодор Рузвельт старался привить быстро меняющейся республике чувство ответственности, соразмерное ее мощи и стоящими перед нею вызовами нового столетия.

В 1907 году 26-й президент США впервые употребил в государственных документах термин «консервация», означающий развернутую стратегию, направленную на сбережение недр земли, ее флоры и фауны. В начале прошлого столетия концепция охраны природы была незнакома гражданам Америки и казалась очень далекой от их повседневных потребностей и желаний. Естественные ресурсы огромной страны казались неисчерпаемыми, а прагматичный дух капитализма не допускал ни малейших сомнений в праве человека брать у природы все, что ему заблагорассудится. На стыке веков американец энергично открывал, покорял и обустраивал мир, был самоуверенным властелином континента, глубоко убежденным в том, что не следует ждать милостей от природы.

В 1893 году молодой чиновник Рузвельт с несколькими друзьями принимал участие во Всемирной Колумбовой выставке в Чикаго. Они построили бревенчатую хижину пионера-поселенца со всеми атрибутами суровой жизни американского Запада. К сожалению, публика не заинтересовалась героическим прошлым пионеров и идеями Рузвельта о жизни в гармонии с природой. У Теодора оказались сильные конкуренты: во французский павильон стояла очередь желавших увидеть кровать Марии-Антуанетты, а неподалеку находился павильон Кентукки с винокурней, где посетителей угощали бесплатным виски.

Президент США Рузвельт возвел вопросы сбережения земельных и водных ресурсов в степень национальной задачи. Он провел в Белом доме несколько конференций, на которые приглашались общественные деятели и конгрессмены, губернаторы и журналисты. Во времена, весьма далекие от современных экологических воззрений, президент поднимал вопросы, которые для других стран станут актуальными только через поколения: бесконтрольная вырубка лесов, хищническое истощение почв, агрессивная промысловая охота, разграбление минеральных ресурсов, загрязнение вод. Он оказался одним из строгих учителей, взывавших к высоким моральным стандартам: «Великой нацию делают не ее богатства, а насколько разумно нация их использует».

Во главе Национальной комиссии по консервации природных ресурсов Теодор поставил своего друга — опытного натуралиста Гиффорда Пинчоу. Голубоглазый красавец атлетического сложения, выходец из семьи мультимиллионеров с французскими корнями, Пинчоу посвятил свою жизнь защите, восстановлению и рациональному использованию американских лесов. «Главный лесничий» Соединенных Штатов, опираясь на поддержку президента Рузвельта, брал под свою опеку все новые земли: около 930 тысяч квадратных километров в пяти национальных парках, 150 национальных заповедниках и лесных резервациях. По указу Рузвельта в 1908 году был создан национальный реестр природных ресурсов.

«Борьба за лес» получила семейное продолжение. Теодор сообщил корреспондентам, что его первое Рождество в Белом доме пройдет с праздничным ужином и подарками, но без лесной красавицы. Президент хотел подать хороший пример своим согражданам. Рождественская ель и раньше появлялась в Белом доме далеко не каждый год (например, Авраам Линкольн обходился без оной). Но морализаторский почин Рузвельта потерпел неудачу. Младшие сыновья, восьмилетний Арчибальд и пятилетний Квентин, никак не могли смириться с тем, что праздничной елки не будет, и пронесли ее в Белый дом тайком.

По этому поводу сохранилось письмо президента одному из друзей: «Вчера утром в четверть седьмого дети, уже одетые, начали стучаться в нашу дверь — у нас над камином висели рождественские чулки, набитые подарками. Мы с женой встали, разожгли камин, закрыли окно и открыли дверь — приготовились поздравлять детей. Но сначала нас самих ждал сюрприз. Оказывается, Арчи подговорил плотника, который работает в Белом доме, и они протащили в здание крохотную елку, поставили ее в уборной и нарядили. Арчи повесил на ее ветки подарки для каждого из нас, даже для собаки, кота и пони, на котором Арчи катается».

Рузвельт пригласил в Белый дом Гиффорда Пинчоу, чтобы тот как эксперт рассказал мальчикам, почему не стоит рубить деревья. Но «лесник» неожиданно встал на сторону детей: Пинчоу сказал, что периодически ели все-таки нужно срубать, чтобы другим деревьям доставалось больше света и они лучше росли.

Налагая ограничения на бездумную эксплуатацию природных ресурсов, Рузвельт ссорился не только с крупным бизнесом, но и с избирателями промышленных восточных штатов, заинтересованных в дальнейшем техническом развитии за счет дешевого сырья из западных земель. Его деятельность по охране (или консервации) естественных ресурсов страны встретила жесткую оппозицию в обеих палатах Конгресса. Федеральные законодатели дружно отказали президенту в ассигнованиях. В этом остром конфликте бойцовские качества Теодора проявились как никогда. Историк И. А. Белявская писала: «Он не только издавал распоряжения о создании новых комиссий, но и не запрашивания согласия Конгресса (надо сказать, что он не надеялся его получить), административными приказами в несколько раз увеличил площадь охраняемых земель, переведя огромные земельные и лесные угодья из разряда общественных земель, подлежавших распродаже в частные руки, в разряд государственных заповедников».

Побочными «жертвами» природоохранных мероприятий Рузвельта оказались веера и женские шляпки: индустрия моды требовала все больше перьев для опахал и экзотических фасонов роскошных дамских уборов. Миллионы птиц безжалостно уничтожались за их красивое оперение. Президент спас популяции многих исчезающих видов, создав пятьдесят один федеральный заповедник для птиц. Для патрулирования новых заповедников Рузвельт нанимал своих боевых товарищей из числа «лихих всадников». Памятуя о репутации этих сорвиголов с Запада, браконьеры в птичьи угодья не совались.

Знаменитая улыбка Тедди

Первый из рузвельтовских национальных парков был создан не в самих США, а в Пуэрто-Рико. Влажные леса Эль Юнке, ныне известные как Карибский национальный парк, по указу Рузвельта были взяты под опеку американской лесной службы. На сегодняшний день пуэрториканский заповедник — единственный тропический лес в американской системе национальных парков. В качестве подарка от островитян Теодор Рузвельт получил попугая желто-синей расцветки по имени Лоретта. Президент считал птицу исключительно умной и по окончании рабочего дня баловал ее фруктами с кухни Белого дома. Благодарная Лоретта выучила имена детей президента и часто оглашала дом криком «Дилайтед!», одним из любимых словечек Рузвельта.

Помимо непосредственных обязанностей главы Белого дома, «Большой Теодор» активно действовал в роли президента Американского бизоньего общества, которое он с помощью нескольких экологов-энтузиастов основал в 1905 году. Общество поставило задачей спасение почти полностью истребленных к тому времени американских бизонов, самых крупных млекопитающих на территории США. Союзником Теодора в деле сохранения бизонов стал директор зоопарка Бронкса Уильям Хорнедей, вырастивший стадо в сорок особей.

Для своего научного эксперимента Рузвельт выбрал Оклахому, которую президент в ноябре 1907 года провозгласил новым, 46-м штатом страны. За месяц до этого, 11 октября 1907 года из Нью-Йорка на запад отправился необычный поезд. Состав с надписью «Бизоны» вез в только что созданный Рузвельтом заповедник Уичита в Оклахоме пятнадцать самых крепких особей, выросших на берегах Гудзона. Никогда не видевшие дикой природы, эти степные гиганты («крестники Теодора») стали первым в истории США успешным начинанием по восстановлению популяции исчезающих животных и возвращению их в места традиционного обитания.

Весь второй президентский срок Рузвельта прошел в законодательных баталиях по вопросам консервации природных ресурсов. В начале 1907 года влиятельное лобби лесозаготовителей добилось принятия поправки к аграрному биллю (Agriculture Appropriations Act). Поправка запрещала президенту создавать новые заказники в шести западных штатах: Орегоне, Айдахо, Вашингтоне, Монтане, Колорадо и Вайоминге. Пройдя 25 февраля голосование в Сенате, закон лег на стол президента для утверждения. Рузвельт не мог наложить вето на аграрный билль, ибо в нем было заложено финансирование многих важных для страны проектов. У Теодора оставались считанные часы для принятия решения. Рузвельт обратился к Гиффорду Пинчоу. Сотрудники его Лесного управления работали день и ночь, готовя для Белого дома необходимые бумаги.

1 марта 1907 года президент целый день подписывал документы в Белом доме: он создал двадцать один новый заповедник и расширил площадь одиннадцати уже существовавших в указанных шести штатах. На следующий день Рузвельт с легким сердцем подписал аграрный билль с его потерявшей всякий смысл поправкой.

Мартовские президентские указы вошли в историю под названием «полуночные леса», а сам Теодор с юношеским восторгом рассказывал, что «когда эти друзья, защищавшие в Сенате свои особые интересы, пробили свою поправку, а наутро проснулись, то обнаружили, что 16 миллионов акров лесных массивов спасены для всей нации от рук земельных спекулянтов».

В изнурительной природоохранной борьбе Теодора отличало умение находить самые неординарные юридические решения. Летом 1906 года он подписал Акт о древностях (Antiquities Act), который был составлен в столь осторожных выражениях, что не вызвал возражений на Капитолийском холме. Акт позволял брать под охрану объекты небольшого размера, «имеющие научную и историческую ценность». У Рузвельта были собственные понятия о размерах: согласно Акту о древностях под защиту государства перешли Большой каньон (в длину более четырехсот километров), Ниагарский водопад и шестнадцать других «природных памятников и монументов», составляющих сегодня туристическую славу Америки. В итоге к концу своего президентства «друг бизонов и пеликанов» осуществил пятикратное увеличение площади заповедников, резерваций и национальных парков Соединенных Штатов. Заповедные «земли Теодора» по площади превзошли территорию Франции.

Последние месяцы Рузвельта в Белом доме были очень далеки от гармонии. «Lame duck», «хромая утка» — состояние, знакомое политику, покидающему высокий пост. Теодор перестал быть опасен, ибо давно объявил, что не станет избираться заново. Боссы собственной Республиканской партии и консервативные законодатели («капитолийские старцы») постарались взять реванш. Антирузвельтовскую группировку возглавил влиятельный сенатор-республиканец Нельсон Олдрич, тесть Рокфеллера-младшего, председатель сенатского Комитета по финансам. Против президента было возбуждено два судебных процесса. «Диктатора» Теодора обвиняли в злоупотреблении полномочиями в случаях отчуждения земель в государственное пользование. Оба дела дошли до Верховного суда в 1910 году, и в обоих случаях окончательное юридическое решение было вынесено в пользу Рузвельта.

Последнее президентское послание Теодора Рузвельта американским законодателям было зачитано в полупустом зале. По существовавшей тогда традиции президент не обращался к Конгрессу лично — его послание читал секретарь. Присутствовавшие «слуги народа» во время чтения занимались своими делами, беседовали, некоторые демонстративно углубились в газеты.

В начале 1909 года Конгресс отверг план Белого дома по установлению государственного контроля над электростанциями на реке Миссури (президент противился передаче в частные руки водных ресурсов страны). TR поднял брошенную из Капитолия перчатку, и наложил вето на решение Палаты представителей. Тогда конгрессмены переключили внимание на «карман» президента, затребовав подробные отчеты министерства финансов по ряду проектов. Когда Рузвельт решил опубликовать обширные доклады о деятельности его администрации, нижняя палата попросту отказалась выделить средства на их публикацию.

Многие законодательные инициативы, исходившие из кабинета «хромой утки», даже не рассматривались на Капитолийском холме. «Безумный Теодор» должен был кануть в политическое небытие. Под самый занавес Рузвельту нанесли весьма чувствительный репутационный удар: в Палате представителей поставили на голосование вопрос о запрещении президенту впредь назначать федеральные комиссии или создавать какие-либо ведомства без санкции Конгресса.

Фанфары поражения

За десять дней до окончания президентского срока, в феврале 1909 года, Рузвельт встречал в нью-йоркской гавани эскадру из 16 боевых кораблей с 12 тысячами моряков, возвратившуюся из дальнего плавания. Приветственный грохот артиллерийского салюта озвучил его персональный триумф. Четырнадцать месяцев назад Конгресс отказался выделить деньги на рузвельтовский проект кругосветного похода. Президент сказал, что отправит американские корабли невзирая на убеждения джентльменов с вашингтонского холма, и пусть они затем решают, выделять ли средства на возвращение флота домой.

Идущий вокруг земного шара «Большой белый флот», названный так за мирный цвет, в который были выкрашены корабли, донес до всего мира президентское послание: Соединенные Штаты вышли из континентальной колыбели на международные просторы. Как выразился сам Рузвельт, глядя на бороздившие океаны американские линкоры, он не может представить себе более яркую заключительную сцену своего президентства.

Немецкий историк Рагнхильд Фибиг фон Хазе писал: «Благодаря личной целостности, жизненной силе, энергии, политической близости к реальности, знанию мира и дальновидности, он обладал харизмой, которая перекрывала его слабости и сделала одним из популярнейших президентов США. В историческом сознании он представляет восхождение Америки к статусу мировой державы».

Когда «Великий Теодор» покинул Вашингтон, ему было всего пятьдесят лет — возраст, в котором многие кандидаты в президенты только помышляли об избрании. В марте 1909 года глава гигантской стомиллионной республики превратился в частное лицо.

Слово «отставка» мало подходило для энергичного полковника. Ему открывались любые возможности: популярного политика зазывали частные компании и крупнейшие издательства, он мог стать конгрессменом или же президентом престижного университета. Вполне в духе викторианского джентльмена Рузвельт любил Сагамор Хилл, семью и уют, свой кабинет и обширную библиотеку, распорядок дня, дающий время для работы и отдохновения. И при этом не проходило и нескольких месяцев, как полковник, человек азартный и непоседливый, бросал привычный круг и рутину, чтобы, испытав чувство свободы, пуститься в далекое и нередко опасное, сопряженное с тяготами и треволнениями путешествие. Очередное предприятие сулило встречи с дикими животными, коварными реками, непроходимыми лесами. Но именно таким его запомнили современники.

Рузвельт долго выбирал преемника, которого он смог бы привести к победе на президентских выборах, и остановился на кандидатуре своего военного министра Уильяма Х. Тафта. Того называли тенью президента. Рузвельт не раз поручал Тафту деликатные, особо важные дипломатические миссии: в Ватикане, на Филиппинах, Кубе, в Панаме, Китае и Японии. Тафт был добродушным крупным мужчиной весом почти в 150 кг, что было предметом шуток в Белом доме.

Юрист по образованию, флегматик Тафт мечтал о кресле в Верховном суде США, но его амбициозная жена и брат уговорили Тафта принять номинацию на президентство. Как писал историк В. И. Лан, «в избирательной кампании Рузвельт выступал как своего рода тренер Тафта: следил за каждым его шагом, помогал составлять речи, инструктировал, как выступать, где и при каких обстоятельствах фотографироваться, где останавливаться в поездке по стране». В Вашингтоне говорили, что фамилия кандидата в президенты Taft расшифровывается как «Take advice from Theodore» — «посоветуйся с Теодором».

«Я хочу, чтобы он стал самым обычным американцем после того, как покинет Белый дом, — сказала Эдит Рузвельт о своем супруге. — Сложность заключается в том, что он забыл, как это может быть». Эдит позднее признавалась, что все годы президентства мужа опасалась покушения на него и вздохнула с облегчением только после инаугурации Тафта.

Первое, что сделал покинувший столицу экс-президент — организовал большую научную экспедицию в Африку. Рузвельт написал одному из друзей, что хочет увидеть землю, «когда она лежит в лучах солнца, нетронутая плугом… Увидеть огромных зверей, которых видели наши предки, когда они жили в пещерах и сражались друг с другом каменными топорами».

Путешествие в Африку, в отличие от будущего бразильского вояжа, было великолепно подготовлено и больше напоминало военную экспедицию. Две сотни африканских носильщиков переносили многотонный багаж, включая разнообразное огнестрельное оружие, оборудование, продовольствие, любимые книги Рузвельта и сопровождавшего его сына Кермита, а также четыре тонны соли для консервирования охотничьих трофеев. Экс-президент предупредил пронырливых американских и европейских газетчиков, что не даст ни одного интервью до окончания сафари и не потерпит их присутствия в экспедиции.

Президент Тафт

При всей своей страсти к охоте, большинство добытых трофеев Рузвельт отправил в нью-йоркский Музей естествознания и Смитсоновский институт, финансировавший проект. Для оплаты собственных расходов полковник заключил контракт с журналом «Аутлук» на ежемесячные статьи, а также с издательством «Скрибнерс» на будущую книгу об африканском путешествии. Он написал другу, лорду Спринг-Райсу: «Мне почти стыдно, но я не скучаю по Белому дому».

Приключений на просторах малоизученного черного континента оказалось немало, свидетельством чему стала книга-бестселлер Рузвельта «Охотничьи тропы Африки». За одиннадцать месяцев экспедиция прошла более 1000 миль по территории современных Кении, Уганды, Конго, Судана и доставила в музеи США одиннадцать тысяч различных образцов флоры и фауны (сотрудникам Смитсоновского института в Вашингтоне потребовалось восемь лет, чтобы каталогизировать все экспонаты). Пойманную Рузвельтом и описанную им желтую луговую мышь назвали в честь президента.

В ходе экспедиции два местных носильщика погибли от нападения диких зверей, еще восемь стали жертвами смертельной сонной болезни, распространяемой мухой цеце. Однажды за экс-президентом погнался разъяренный носорог, но Кермит упредил возможную трагедию, остановив зверя удачным выстрелом. Сам Кермит был в другой раз ранен в схватке с гепардом. Сидя на переносном брезентовом стульчике после очередного дня охоты, Теодор Рузвельт изучал полемику «отцов-основателей» США федералистов А. Гамильтона и Дж. Мэдисона.

К вою гиен в ночной саванне добавился стук пишущей машинки. Вкладывая две копировальные бумаги между листами, полковник создавал сагу о дикой первозданной природе, о попытках отыскать гигантского белого бегемота, о невиданной красоте тропических птиц. Одна из копий рукописи отправлялась с пешим гонцом в Найроби, оттуда по железной дороге в порт Момбасу, а затем на пароходе через два океана — в нью-йоркскую редакцию «Скрибнерс».

Опубликованными записками Теодора Рузвельта зачитывался американский юноша Эрнест Хемингуэй, мечтавший повторить его подвиги. Впоследствии Хемингуэй отыщет в Кении проводника экс-президента Ф. Персиваля и сделает его одним из персонажей своей книги «Зеленые холмы Африки».

Длительное африканское сафари, а затем трехмесячный тур с женой по Европе дали Рузвельту возможность восстановиться после вашингтонских политических баталий. В Старом Свете он был самым известным американцем, которого охотно принимали при августейших дворах. Нобелевский лауреат и обладатель почетных степеней лучших европейских университетов оставался самим собой среди родовой аристократии, однако вереница титулованных особ начала вызывать у него раздражение. Внешне полковник во фраке был сама любезность, хотя в одном из писем промелькнуло признание: «Если мне попадется еще один король, я его укушу».

Теодор должен был вернуться на родину, где дела не радовали. Уильям Ховард Тафт, приведенный лично Рузвельтом к победе на президентских выборах, не оправдывал надежд. По своим качествам Тафт был прямолинейным, трезвомыслящим, но негибким политиком. При этом ему недоставало жесткой непреклонности полковника, чтобы продолжить рузвельтовский «Честный курс». Эдит Рузвельт недолюбливала Тафта, считала его бесцветной личностью, утверждая, что он сделан «не из президентского теста». Время показало, что интуиция жены оказалась сильнее интеллекта мужа.

Тафт, по его собственным словам, проявлял осторожность при решении назревших социальных проблем, руководствуясь принципом: «Лучше мириться с несправедливостью, чем осуществлять разрушительные перемены». Консервативный преемник сдавал одну за другой высоты, завоеванные Рузвельтом. Вместо обещанной полномасштабной тарифной реформы он поддержал протекционистский импортный тариф Пейна-Олдрича, что было на руку монополиям. Гордость Теодора, государственная политика сохранения заповедных земель Америки, также подверглась ревизии в угоду застройщикам и земельным спекулянтам. Более того, был уволен друг Рузвельта Гиффорд Пинчоу, возглавлявший лесную службу США и возвысивший свой голос против расхищения общественных земель.

По возвращении в Нью-Йорк экс-президент некоторое время хранил дипломатическое молчание в отношении нового хозяина Белого дома. Он жил в Ойстер-Бей, отпраздновал свадьбу старшего сына Теодора. Полковник в соавторстве с приезжавшим в Сагамор Хилл натуралистом Эдмундом Хеллером выпустил двухтомник о животных африканских саванн.

В городе Нью-Йорке Рузвельт бывал только в редакции журнала «Аутлук», вполне серьезно относясь к своей новой работе — должности постоянного корреспондента и члена редакционной коллегии. Рузвельта избрали президентом Американской исторической ассоциации — этим постом он гордился гораздо больше, чем почетными дипломами Оксфорда и Сорбонны. К каждой из своих лекций по американской истории президент ассоциации готовился с особым тщанием.

Американские производители игрушек, видя огромный успех плюшевого мишки Teddy Bear, названного именем прежнего президента, решили снова заработать, создав игрушку теперь уже в честь «Большого Билла» Тафта. Фабрики изготовили тысячи плюшевых опоссумов под названием Billy Possum, в СМИ была запущена мощная кампания по их раскрутке с надеждой на то, что скоро все американские дети выбросят надоевших медвежат и будут играть только с опоссумами. «Война игрушек» выявила политический расклад: спрос на Billy Possum продержался около года, а мишка Тедди по-прежнему знаком каждому американскому ребенку.

В семействе экс-президента случались тревожные дни. Осенью 1911 года во время ежедневной конной прогулки в окрестностях Ойстер-Бей лошадь Эдит неожиданно понесла, а затем сбросила наездницу на землю. Несколько дней супруга Рузвельта была без сознания, врачи обсуждали возможные повреждения мозга и предрекали худшее. Только через месяц Эдит смогла ходить без посторонней помощи, к ней постепенно возвращалась временно утраченная память.

Тем временем в дом Рузвельта нескончаемым потоком шли письма и ехали визитеры, убеждавшие полковника снова «сесть в седло». Поначалу отказывавшийся от политической деятельности экс-президент все более приходил к выводу, что Тафт оказался самой большой в его жизни политической ошибкой. В частной беседе полковник говорил, что у Тафта «вместо позвоночника эклер», и это было не самое резкое из его высказываний.

Обстановка в столице продолжала накаляться. Уволенный генеральный лесничий Г. Пинчоу молчать не желал и сумел добиться в Конгрессе расследования махинаций министра внутренних дел Р. Боллинжера с общественными землями на Аляске. В итоге министр был вынужден подать в отставку. «Ответом» администрации Тафта в октябре 1911 года стала инициатива генерального прокурора Викершема возобновить слушания по поводу «незаконной сделки» Моргана и Рузвельта во время банковского кризиса 1907 года.

24 февраля 1912 года «ойстербейский лев» объявил, что заново выдвигает свою кандидатуру на пост президента США. Формально Рузвельт мог рассчитывать на новую республиканскую номинацию, ибо его первая, неполная каденция в Белом доме случилась после гибели Мак-Кинли, а не в результате президентских выборов. Жена и многие из друзей Теодора были против его возвращения в большую политику. Хорошо отлаженная машина «Великой старой партии», как именовали себя республиканцы, могла сокрушить любого неудобного кандидата. Рузвельт же, не склонный к длительным сомнениям, бросил репортерам крылатую фразу: «Моя шляпа на ринге».

За четыре месяца Теодор посетил двенадцать штатов и одержал уверенную победу на праймериз — первичных республиканских выборах, в том числе в Огайо, родном штате Тафта. Это была очередная новинка Рузвельта, привнесенная им в большую политику: ранее отбор кандидатов осуществлялся на партийных съездах, а не путем прямого голосования в штатах. Но «герой сафари», расправлявшийся с буйволами и слонами в африканской саванне, должен был на сей раз одолеть иного огромного «элефанта» — символом слона традиционно обозначали правящую Республиканскую партию.

Поначалу Теодор не намеревался принимать участие в работе республиканского конвента в Чикаго летом 1912 года. Вскоре выяснилось, что его телефонные разговоры с доверенными людьми, выехавшими на съезд, подслушиваются сторонниками Тафта. Полковник поспешил на берега неспокойного Мичигана.

Манипулируя процедурными вопросами, партийные боссы из «старой гвардии» сумели отнять у сторонников Рузвельта значительную часть мандатов. Затем шумный съезд в чикагском «Колизеуме» перерос в оглушительный скандал: благодаря откровенной краже голосов Тафт прошел как кандидат-победитель уже в первом туре. В тот июньский день 343 делегата, поддержавшие Рузвельта, демонстративно покинули республиканский конвент. Через две недели, вечером 22 июня 1912 года в чикагском отеле «Конгресс» они создали новую партию, оставившую заметный след в национальной истории.

Политическая система Соединенных Штатов характеризуется полуторавековым господством двух больших партий, Демократической и Республиканской, которые, сменяя друг друга, полностью контролируют выборные органы власти. Возникающие от случая к случаю «третьи» партии выступают «возмутителями спокойствия на час» — как правило, на местных выборах, но не имеют шансов на победу на федеральном и штатном уровнях. Трудно сказать, на что рассчитывал Рузвельт, ввязываясь в заведомо проигрышное дело.

Новая партия именовалась «Национальной Прогрессивной» и вполне оправдывала свое название. Полковник предложил стране радикальные политические изменения: в первую очередь, избрание сенаторов в Вашингтон путем прямого голосования на выборах (в те времена сенаторов назначала коллегия выборщиков в каждом штате) и всеобщее избирательное право для женщин. Рузвельт также озвучил обширный пакет социальных реформ, который он назвал «Контрактом с народом». Некоторые из них он безуспешно пытался провести через Конгресс в последний год своего президентства: восьмичасовой рабочий день, шестидневная рабочая неделя, социальное страхование по нетрудоспособности, запрещение детского труда, право рабочих на профессиональные союзы, пенсии по возрасту. Газета «Нью-Йорк Таймс» назвала мятежный съезд «конвентом лунатиков».

Теодор Рузвельт опять оказался на десятилетия впереди своего времени: политический истеблишмент не принял его идеи, а большой бизнес отказал «революционеру» в финансировании. За многими обеденными столами правящего класса имя Рузвельта было табу. «Сахарный трест, Стальной трест, Лесной трест, трест Стандарт Ойл, Табачный трест — все они поддерживали или Тафта, или Вильсона, — вспоминал позже Рузвельт. — Мы были единственными, с кем они боролись». На поддержку и благосклонность прессы он тоже не мог рассчитывать — крупнейшие газеты контролировались либо консервативной республиканской, либо демократической политической машиной.

В стране развернулось движение «Соберем по доллару» — простые люди отдавали в предвыборный фонд Прогрессивной партии едва ли не последнее. Рузвельта поддержали шесть губернаторов штатов, известный философ Джон Дьюи, изобретатель Томас Эдисон. Последний внес немалое денежное пожертвование в фонд партии. Но ведущие американские издания, кормившиеся со стола олигархов, дружно выступили против кандидата-смутьяна. Пресса, «четвертая власть» страны, буквально уничтожала его, высмеивая привычки полковника, обвиняя его в авантюризме, цезаризме, проповеди социализма.

Президент Тафт, защищая свое кресло в Белом доме, называл бывшего друга «опасным демагогом», «народным льстецом» и «экспонатом зоологического музея». Выступая в республиканском клубе Нью-Йорка, президент США сказал: «Такие экстремисты затащат нас в условия, сравнимые лишь с Французской революцией или с той шумливой анархией, которая одно время характеризовала южноамериканские республики. Такие экстремисты не прогрессивны: они политически эмоциональны или невротики».

Время выбирает странные комбинации. Именно в 1912 году заявил о себе не менее одаренный политик, Томас Вудро Вильсон, выдвинутый кандидатом от Демократической партии. Американские политические анналы знают немало бесцветных выборов с номинированными посредственностями. Но именно в ту осень в схватке за Белый дом сошлись необычайно яркие личности. Уильям Тафт, с его незаурядным послужным списком юриста, чиновника и дипломата, сумеет заново войти в историю, став в 1921 году председателем Верховного суда США — единственный американский политик, возглавлявший две ветви государственной власти. А Вудро Вильсон, в прошлом ректор Принстонского университета и губернатор штата Нью-Джерси, окажется реформатором под стать Рузвельту. Трудно отыскать другую, столь же выдающуюся пару политических соперников: оба интеллектуалы, авторы серьезных исторических трудов, ораторы милостью божьей, сторонники широких социальных реформ, верившие в особую роль США в ХХ столетии.

Вечером 14 октября Теодор Рузвельт находился в городе Милуоки, штат Висконсин. Он вышел из гостиницы «Гилпатрик» и, стоя в открытой машине, приветствовал своих сторонников. Накануне, выступая в Чикаго на холодном ветру, Рузвельт сорвал голос, но митинг в Милуоки не отменил. В толпе у гостиницы его поджидал 36-летний баварский иммигрант, разорившийся бармен Джон Шранк, который был одержим маниакальной идеей не допустить третьего срока Рузвельта. Он следовал за Теодором во время его предвыборной кампании, пытаясь приблизиться к нему в Новом Орлеане, Атланте, Чарльстоне, Чикаго. В Милуоки Шранку представился шанс: преступник сумел достать револьвер и выстрелить в грудь кандидата в президенты с расстояния всего в три метра.

От неминуемой гибели Теодора спасло чудо. На пути пули 45-го калибра оказались толстое пальто, металлический футляр от очков Рузвельта и находившаяся во внутреннем кармане свернутая в рулон пятидесятистраничная рукопись его выступления. Расщепив четвертое ребро экс-президента, свинец застрял в нескольких миллиметрах от сердца.

Через минуту после покушения

Теодор как солдат и опытный охотник разбирался в анатомии, он поднес платок к губам, покашлял три раза и увидел, что кровь не идет горлом. Это означало, что легкое не задето. Как выяснили позднее, пуля вошла в грудь, но не пробила плевру, и извлекать ее было бы опаснее, чем оставить как есть. Рузвельт носил под сердцем «свинцовую маслину» до конца жизни.

Полковник отказался от немедленной медицинской помощи, заявив, что произнесет речь, как запланировал. Выйдя на трибуну, он попросил аудиторию быть как можно тише и сообщил, что ему нанесли ранение. Зал решил, что это политическая шутка и зааплодировал. Тогда Рузвельт расстегнул сюртук. Бледный, но спокойный, он говорил больше часа, превозмогая боль в грудной клетке: «Жизнь, по большей части, пустые слова — пена и пузыри. Лишь две вещи в жизни стоят как скалы: сочувствие к беде ближнего и мужество в собственной беде».

Зал слушал в оцепенении, разглядывая кровавое пятно на крахмальной сорочке. Теодор говорил о коренных реформах, в которых нуждалась страна, о социальной ответственности крупного бизнеса. У входа в здание дожидалась санитарная карета, которая доставит его в госпиталь.

Известие о покушении застало Эдит Рузвельт в одном из театров Нью-Йорка. Она выехала в Чикаго, куда перевезли Теодора, и когда пришла в госпиталь, увидела, что муж не следует предписаниям врачей. В больничной палате он встречался с людьми, продолжая предвыборную кампанию. Эдит поселилась в соседней комнате и не пускала к Рузвельту посетителей, что позволило врачам вести интенсивное лечение. Неделю спустя супруга перевезла Теодора домой в Ойстер-Бей.

Репортеры позднее спросили Рузвельта, не помешает ли ранение его дальнейшей предвыборной кампании. Экс-президент вновь показал в улыбке свои крупные зубы: «Не так-то легко свалить сохатого!» Выражение «Партия лося» (Bull Moose Party) было с восторгом подхвачено прогрессистами и стало популярным слоганом рузвельтовской предвыборной программы.

Безумного бармена Джона Шранка отправили в психиатрический госпиталь в штате Висконсин. История отнеслась к нему со злой иронией: он скончался в лечебнице в 1943 году, в то время, когда дальний родственник Теодора, президент Франклин Рузвельт, выдвигался уже не на третий, а на четвертый срок пребывания в Белом доме.

Пробитый пулей конспект речи Рузвельта

У молодой мятежной «Партии лося» было всего три с половиной месяца на организацию, сбор средств и проведение агитационной кампании. Как говорила о муже Эдит Рузвельт, «шпоры его бодрили». Полковник вышел на последнее в его жизни политическое ристалище. «Надо отдать должное Рузвельту, — писала историк И. А. Белявская, — который с такой энергией и решительностью проводил эту трудную предвыборную борьбу без всякой уверенности в успехе и более того — с сознанием, что он почти не имеет шансов на избрание».

В трехстороннем соперничестве между Вильсоном, Тафтом и Рузвельтом два последних весьма успешно раскололи собственную Республиканскую партию. Демократ Вудро Вильсон, получивший на 1,309 млн голосов избирателей меньше, чем его соперники вместе взятые, все же завоевал подавляющее большинство голосов выборщиков. Рузвельт, получивший 4,118 млн голосов избирателей, пришел вторым, и мог довольствоваться только тем, что вынес команду Тафта из Белого дома.

«Консервативная столица, — сообщал из Вашингтона в Петербург русский посол Бахметьев, — глубоко удручена неудачей Тафта и крушением партии, — но утешается тем, что Роозевельт (так в тексте — Л. С.) также сел на мель, с которой он уже не сдвинется».

Результат, полученный Прогрессивной партией и Теодором Рузвельтом на выборах 5 ноября 1912 года (27,4 % голосов избирателей), до сих пор остается непревзойденным за всю историю американских «третьих партий». Девять кандидатов от «Партии лося» прошли в Конгресс США, еще 250 — в местные законодательные ассамблеи. Это было каплей в море, но «сохатые» мятежники смогли громко сказать стране: нам нужны социальные перемены. Единственный раз в истории Соединенных Штатов представитель небольшой «третьей партии» обошел по количеству поданных за него голосов коллегии выборщиков действующего президента страны. Покидая Овальный кабинет Белого дома, Тафт произнес: «Я рад, что ухожу. Это самое одинокое место в мире».

Путь домой

Охотившийся на медведей-гризли и африканских львов, видевший войну, ловивший преступников, носивший пулю в груди Теодор Рузвельт считал, что может позволить себе «небольшое бразильское приключение» после недавней яростной схватки за президентское кресло. Мало кто знал, что этот неугомонный человек отправился в амазонские дебри, будучи практически незрячим на левый глаз — сказались последствия травмы после боксерского поединка в молодости. Как писал историк Джозеф Р. Орниг, «без очков он не смог бы за три метра распознать собственных детей».

15 апреля 1914 года экспедиция Рондона-Рузвельта проплыла по реке почти три часа, не встретив ни единого препятствия. В это поначалу было трудно поверить: многопудовые каноэ плавно скользили по течению, а за каждым последующим изгибом реки их ожидали не водопады, а идеальная водная гладь. Измученные голодом и болезнями, «комарадас» в лодках могли к тому времени едва шевелить веслами. Накануне вновь обнаружилась пропажа продуктов, и уже никто не мог винить в краже Жулио де Лиму.

К полудню взгляд полковника Рондона упал на маленький деревянный столбик на левом берегу. На прибитой к нему дощечке были выжжены буквы «J. A.» — подобными знаками столбили участки бразильские сборщики каучука. То был первый признак человеческой цивилизации за сорок восемь дней пути по реке Сомнения. Рузвельт в своих бразильских записках назвал 15 апреля «красным днем календаря».

Вскоре показалась заброшенная хижина, не намного отличающаяся от примитивных построек индейских племен. Проведя почти два месяца в одном из самых труднодоступных мест планеты, участники экспедиции особенно умилились при виде обыкновенной сделанной вручную метлы. Они наконец вернулись в мир привычных вещей. В хижине нашелся скудный запас риса и маниоки, но Рондон, несмотря на сильное истощение людей, приказал ничего не трогать. Он оставил внутри записку с именами руководителей экспедиции и сообщением об их маршруте.

Несколькими милями ниже по реке Сомнения им навстречу показался чернокожий человек в маленькой лодке. Зная, что с верховий реки могут появиться только пироги коварных дикарей, он поспешил к берегу. Оклики Рондона и «комарадас» на португальском языке несколько успокоили его.

Первое издание книги Рузвельта «Через бразильские дебри»

Пожилой сборщик каучука Раймундо Жозе Маркес выслушал удивительную историю экспедиции и подробно рассказал, сколько еще плыть, чтобы найти еду и хорошие лодки. Единственное, чему Раймундо поначалу не поверил: что лежащий в каноэ на ящиках и укрытый от солнца брезентом беспомощный человек — президент Соединенных Штатов Америки. Полковник Рондон терпеливо объяснил собирателю каучука, что синьор Рузвельт в прошлом избирался президентом своей страны. Умудренный опытом Раймундо покачал седой головой: «Кто был королем однажды, навсегда останется величеством».

Даже когда экспедиция вышла на «широкую воду», потребовалось еще пятнадцать дней плавания по реке Сомнения, чтобы достичь населенной людьми реки Арипуанан. У путешественников появились хорошие лодки-плоскодонки, купленные у сборщиков каучука. На последнем этапе участники экспедиции не страдали от голода: им продавали рис, консервы и другие продукты.

К этому времени более половины отряда оказались больны. Кермит страдал от приступов малярии. Черри, Лира и многие другие были истощены дизентерией. Самые большие опасения вызывало состояние здоровья Теодора Рузвельта. «Если мне суждено умереть, то я готов, — сказал он доктору Кажазейре. — У остальных впереди гораздо более длинная жизнь, чем у меня».

Двухнедельного плавания до ближайшего лазарета Рузвельт бы не выдержал. 16 апреля экс-президент дал согласие на операцию в полевых условиях. Хирургическим столом служил брезент, разложенный на болотистой поляне на берегу. Наркоза не было, скальпели простерилизовали в пламени костра. Используя имевшиеся у него простейшие инструменты, военврач Кажазейра начал операцию на ноге больного. Разрезав кожные покровы, фасции и мышечную ткань, доктор вскрыл абсцесс, дренировав более литра зловонного гноя. Над импровизированной операционной роились полчища мух, привлеченных гнилостным смрадом. Рузвельт стоически переносил дикую боль и во время операции не проронил ни слова.

Знаменитое на весь мир округлое лицо президента и его широкая грудная клетка как будто сдулись, словно годы жизни миновали с начала южноамериканской экспедиции. Одежда болталась на нем нелепым мешком. За три месяца Теодор потерял почти тридцать килограммов — около четверти собственного веса. Другие участники похода раз за разом приходили в неистовый восторг при виде новой лавочки-развалюхи на берегу с нехитрым набором продуктов. Хозяева лавочек сначала приходили в изумление, завидя оборванных, обгоревших на солнце бородатых людей-призраков, но затем драли с них втридорога. Счастливые путешественники никак не могли наесться, а сгущенное молоко уничтожалось немедленно в любом количестве, невзирая на риск новых кишечных расстройств. Рузвельт же почти ничего не брал в рот. Каждый день пути был для него поединком со смертью. Доктор Кажазейра заставлял полковника выпивать несколько сырых яиц в день.

26 апреля пополудни участники похода увидели на лесистом речном берегу палаточный лагерь с двумя флагами — бразильским и американским. Здесь находились давно и с тревогой ожидавшие их возвращения остальные члены совместной экспедиции под командой Лео Миллера. После воссоединения им понадобилось еще трое суток, чтобы на небольшом пароходике добраться Манауса, столицы Амазонии и конечного пункта исследовательского мероприятия. Благодаря заранее посланной Рондоном телеграмме, здесь все было приготовлено к приему тяжело больного пациента.

«Путешествие завершилось успешно», — отправил Теодор телеграмму жене. В действительности же в Манаусе ему предстояла повторная операция, которая снизила жар и облегчила двухнедельную пытку болью. Теперь полковник мог недолго сидеть на стуле. Капитан бразильского сухогруза, который вез четверых американцев по Амазонке к атлантическому побережью, уступил экс-президенту свою каюту. Кермит, Черри и Миллер спали на полу в корабельной столовой.

Находясь на борту раскаленного тропическим солнцем сухогруза, путешественники говорили только о доме: Джордж Черри мечтал о возвращении в Вермонт на свою ферму, Кермит и Теодор вспоминали Сагамор Хилл. Экс-президент оставил удивительные строки на последней странице своих бразильских заметок: «Весна уже пришла в нашу страну, чудесная северная весна с продолжительными ясными днями, с раздумчивыми сумерками и чистыми прохладными ночами. Малиновки и лазоревки, луговые жаворонки и воробьи поют дома по утрам, а почки клена набухли и стали красными. Лесные цветы рождаются на свет, несмотря на лежащие кое-где последние лоскуты снега… Каждый из нас мечтал о доме и любимых, которые заждались нас».

Весь неблизкий путь домой полковник Рузвельт проделал на носилках. Только на четвертый день плавания по Атлантике он попросил принести ему в каюту книги. Это был хороший знак: «неистовый Теодор» возвращался к жизни. Он начал понемногу есть, а к моменту прибытия парохода в нью-йоркскую гавань даже медленно бродил по палубе, опираясь на трость. Для встречавших его на нью-йоркском причале близких у Рузвельта нашлась шутка: показав на трость, отец семейства сказал, что нынче это — его «большая дубинка».

Манаус

Короткая старость

«От него осталась лишь бледная тень», — поначалу писали газеты о вернувшемся из Бразилии двадцать шестом президенте США. Рузвельт выздоравливал медленно, особенно донимали его непрекращающиеся приступы малярии. Между тем «остербейский лев» отнюдь не собирался сдаваться. Уютное кресло с пледом и книгой у камина его не привлекало. Теодор вновь писал острые публицистические статьи, готовился к лекциям и яростно атаковал администрацию президента Вильсона, «выкравшую» из рук Прогрессивной партии ее оружие — социальные реформы и идеи самого Рузвельта.

В то же время этот политик-тяжеловес галантно пропустил вперед, отказавшись от борьбы за губернаторское кресло Нью-Йорка, своего дальнего родственника (кузена в пятом колене), демократа Франклина Делано Рузвельта. Историки задаются вопросом, разглядел ли уже тогда «Великий Теодор» в щеголеватом молодом юристе будущего политического лидера Соединенных Штатов?

В июле 1914 года пристав доставил в дом Рузвельта повестку в суд. Босс республиканской партийной машины в Олбани и давний недоброжелатель Рузвельта Уильям Барнс обвинил экс-президента в клевете и потребовал компенсации в 50 тысяч долларов за то, что Рузвельт вновь написал о «сгнившем коррумпированном механизме управления штата Нью-Йорк». Нанятые Барнсом адвокаты одной из лучших юридических фирм намеревались «стереть в порошок» политическую репутацию бывшего президента.

Накануне судебного слушания Эдит Рузвельт перенесла серьезную гинекологическую операцию. Теодор побыл в больнице у постели жены и отправился в окружной суд города Сиракузы, где должен был состояться громкий процесс. Адвокат Барнса У. Айвинс в перерывах между заседаниями передал Рузвельту сборник пьес Аристофана. Полковник намек понял: Аристофан создавал политические комедии во времена поражения Афин при Сиракузах.

Пять недель судебной битвы в американских Сиракузах обошлись Рузвельту в несколько десятков тысяч долларов, однако полковник отказывался идти на любой компромисс. Его соперник потратил гораздо большую сумму, но был несравненно богаче. Жюри присяжных совещалось сорок два часа, прежде чем вынести решение. Теодор Рузвельт был признан невиновным. Барнс обжаловал решение в вышестоящей инстанции и вновь проиграл.

Через три месяца после возвращения полковника из бразильской экспедиции началась Первая мировая война. В отличие от президента Вудро Вильсона, издавшего декларацию о нейтралитете США, Рузвельт определенно объявил себя другом Антанты: Англии, Франции и России. Вызывая все большее раздражение Белого дома, он громогласно требовал создания большой армии и увеличения ассигнований на военно-морской флот. Вильсон старался игнорировать своего оппонента, а противники из пацифистского лагеря в очередной раз обвиняли бывшего президента в «угаре милитаризма».

4 января 1915 года Рузвельт опубликовал в газете «Индепендент» статью с предложением создать по окончании войны международную организацию — Лигу наций, одним из органов которой был бы «трибунал эффективных цивилизованных наций», способный судить военных преступников и предотвращать конфликты. В 1915 году он развил эту идею в книге «Америка и мировая война» («America and the World War»).

Рузвельт приветствовал русскую Февральскую революцию: «Я от души радуюсь, что Россия, традиционный друг нашей страны, оказалась на стороне благопристойной свободы, просвещенной воли и выступает за четкое выполнение обязательств, принятых на себя свободными государствами во всем мире». Полковник настоятельно требовал оказать всяческую помощь Временному правительству и даже просил назначить его главой направлявшейся в Петроград американской правительственной миссии.

Через несколько месяцев экс-президент крайне негативно высказался об октябрьском перевороте 1917 года: «Большевики полностью разрушили страну, что вызывает чувство отвращения и страха». Решение русской проблемы он видел в том, чтобы отыскать трудный, но верный путь между «романовской Сциллой и большевистской Харибдой».

Интересно, что Рузвельту принадлежит одно пророческое высказывание о России, сделанное еще в 1898 году, в бытность замминистра военно-морского флота. В письме Спринг-Райсу молодой Теодор ска зал: «Если Россия выберет некий собственный путь развития и будет сопротивляться развитию либерализма, то она, возможно, отодвинет день расплаты, но не сможет его избежать… Однажды Россия испытает на себе красный террор (выделено Рузвельтом — Л. С.), по сравнению с которым французская революция побледнеет».

Интерьер гостиной в Сагамор Хилл

Задолго до вступления Соединенных Штатов в Первую мировую войну «неистовый Теодор» начал бомбардировать военного министра просьбами разрешить ему сформировать добровольческий кавалерийский полк и отправиться на фронт во Францию. Идея получила горячую поддержку в Париже: премьер-министр Жорж Клемансо писал президенту Вильсону, что само имя Рузвельта «обладает великой силой во Франции». Однако ревнивый Вильсон, мечтавший видеть полковника только в качестве «политического трупа», упорно отказывал в подобных просьбах.

«Большой Теодор» мог стойко встречать любые жизненные невзгоды, мужественно проходить сквозь воды Сомнения, но никак не мог смириться с отсутствием собственной востребованности. Российская эмигрантка Соня Левина, знакомая с ним по работе в редакции журнала, писала о старшем друге: «Он любил свою страну также страстно и нежно, как медведица любит свое чадо, и ему было больно, когда выросшее дитя вело себя неподобающе».

В начале 1917 года у экс-президента обострилась «старая бразильская болячка», как называл свой недуг Теодор Рузвельт. Вновь развилось обширное гнойное воспаление в левой ноге, вызвавшее опасный жар и риск заражения крови. Пришлось заново ложиться на операционный стол. В те дни Эдит Рузвельт все чаще говорила о ранее несвойственной мужу депрессии. Тем не менее в полковнике периодически взыгрывал былой мальчишеский дух: однажды он сбежал с официального парада, уговорив летчика поднять его в небо на аэроплане (первый в истории президентства воздушный полет).

«Остербейский лев» продолжал много писать. Его публицистика не теряла политической остроты: «Что может уничтожить Америку? Процветание любой ценой, мир любой ценой, приоритет безопасности вместо приоритета долга, любовь к спокойной жизни и теория быстрого обогащения».

На прогулке

Все четверо сыновей Теодора Рузвельта были в числе первых волонтеров, отправившихся на фронт с американским экспедиционным корпусом. Кермит, не дожидаясь официального решения правительства США, одел на себя английскую военную форму. Он принял участие в Маас-Аргоннском сражении, решившем исход Первой мировой войны. Лейтенант Кермит Рузвельт был награжден британским военным орденом. Теодор-младший (Тед) был ранен, отравлен газами, но закончил войну подполковником. Арчибальд (Арчи) также получил тяжелое ранение, однако отказался уйти с передовой. Уже на операционном столе капитан А. Рузвельт узнал, что награжден французским Военным крестом.

Дочь президента Этель в качестве медсестры работала во французском военном госпитале вместе с мужем-хирургом. Самый младший из «львят Рузвельта», близорукий девятнадцатилетний Квентин, выучил наизусть оптометрическую таблицу для проверки зрения, чтобы стать одним из первых военных летчиков в США. Из Франции Квентин не вернулся: он сбил два немецких самолета и погиб в воздушном бою в июле 1918 года.

Медлительная полевая почта доставила последнее письмо Квентина родителям уже после официального сообщения о его гибели. Потеря младшего сына подкосила Рузвельта. Внешне полковник пытался оставаться самим собой. «Ужасно, что Квентину пришлось умереть, — написал он близкому другу. — Но было бы еще хуже, если бы он не пошел». Несколько раз слуги в Сагамор Хилл видели его на конюшне всхлипывавшим в обнимку с любимым конем Квентина.

В феврале 1918 года Рузвельт перенес трудную операцию по поводу гнойного воспаления внутреннего уха, после чего наполовину лишился слуха. Тяжелый приступ ревматизма заставил его провести ноябрь 1918 года в нью-йоркском госпитале. Когда лечащий врач предупредил мистера Рузвельта, что тому, возможно, придется коротать остаток дней в инвалидном кресле, полковник на миг задумался и ответил: «Я смогу работать и таким образом».

В столичных кругах, тем не менее, ходили слухи, что Теодор Рузвельт не против снова выставить собственную кандидатуру на президентских выборах 1920 года. Такие предположения в очередной раз заставляли вздрагивать многих из его политических недругов.

Когда-то Рузвельт предсказал, что будет заниматься активной деятельностью до шестидесяти лет. Полковник дожил до окончания войны и капитуляции Германии. Он умер во сне ранним утром 6 января 1919 года в возрасте шестидесяти лет. Причиной смерти был оторвавшийся тромб в искалеченной ноге — река Сомнения в последний раз востребовала свою плату. «Старый лев скончался», — такую телеграмму послал находившийся на лечении в США капитан Арчибальд Рузвельт своим братьям во Францию. «Смерть должна была застигнуть его спящим, — произнес вице-президент США Томас Маршалл. — Если бы Рузвельт бодрствовал, он бы дал бой».

Полковника предали земле в Ойстер-Бей на месте, заранее выбранном им самим. Похороны прошли относительно скромно, без оркестра и пышных речей. На семейной церемонии еврейскую поминальную молитву прочел его старый друг полицейский Отто Рафаэл, единственный из приглашенных в дом близких друзей. В небе кружили несколько аэропланов с военно-воздушной базы на Лонг-Айленде, где учился Квентин. Один из них сбросил лавровый венок на лужайку у дома — последний салют отцу погибшего товарища.

Задолго до преклонных лет Теодор Рузвельт дал определение собственной жизненной мотивации: «Пожалуй, не существует более важной черты характера, чем твердая решимость. Тот, кто желает стать личностью или так или иначе оставить след в этой жизни, должен решиться не только преодолеть тысячу препятствий, но и победить несмотря на тысячу неудач и поражений».

Династия

Журналисты любят поговорить об «особых генах» Рузвельтов. На сегодняшний день генеалогическое древо старого голландского семейства насчитывает сотни имен. Историкам остается спорить, которая из двух ветвей нью-йоркского клана оказала большее влияние на ход американской истории.

Родители будущего тридцать третьего президента США, Джеймс Рузвельт и Сара Делано, познакомились весной 1880 года на вечеринке у родителей Тедди Рузвельта по случаю успешного окончания Теодором Гарвардского университета. Так открылась новая яркая глава в истории знаменитого рода.

Франклин Делано Рузвельт на разных этапах политической карьеры неоднократно пользовался приемами своего знаменитого родственника. «Новый курс» Ф. Рузвельта в 1930-х годах напрямую обращался к «Честному курсу» двадцать шестого президента США Теодора Рузвельта. Одно из самых знаменитых публичных высказываний Франклина Делано Рузвельта, прозвучавшее по радио на всю страну, рождало исторические реминисценции: «Единственной преградой осуществлению наших планов на завтра могут быть наши сегодняшние сомнения».

Историки подметили немало совпадений в биографиях двух политических лидеров: оба в детстве «заболели» морем и бредили романтическими путешествиями, оба пережили сильную юношескую любовь в годы учебы в Гарвардском университете (в случае с Теодором дело закончилось женитьбой, в случае с Франклином — драматическим отказом бостонской невесты). В студенческие годы каждый из будущих президентов болезненно перенес преждевременную смерть отца.

Рузвельт-младший нередко брал пример с «Великого Теодора». Громкая фамилия в значительной степени помогла Франклину на начальных этапах его карьеры. Некоторые из своих ранних речей он начинал фразой: «Я не Тедди…», неизменно вызывая улыбки слушателей. Однажды на встрече с фермерами в одном из дальних округов штата Нью-Йорк озорной мальчишка сказал, что знает, что приезжий — не Тедди. На вопрос Франклина, почему он так решил, тот ответил: «Потому, что вы не показываете зубов».

Франклин Рузвельт почти полностью повторил политический путь именитого «дяди Теодора»: законодатель в Олбани, заместитель военно-морского министра, губернатор штата Нью-Йорк. Биограф Ф. Д. Рузвельта Г. Чернявский писал: «Уроки „дядюшки“ оказались очень важной составной частью политического капитала Франклина. Он восхищался умением Тедди Рузвельта умиротворять страсти, добиваться компромиссов, когда еще недавно жестоко враждовавшие оппоненты расходились, пожав друг другу руки, каждый в полной уверенности, что победил он».

Перенесший в тридцать девять лет полиомиелит и оставшийся парализованным до конца дней, Франклин не только не ушел из активной жизни, но, продемонстрировав железную «рузвельтовскую» волю, сделал самую блистательную американскую политическую карьеру в ХХ веке. Он был единственным в истории президентом Соединенных Штатов, избранным на этот пост четыре раза подряд. Громкие деяния полковника Теодора несколько померкли на фоне грандиозных задач, которые пришлось решать другому Рузвельту: преодоление Великой депрессии и участие США во Второй мировой войне.

Эдит К. Кароу, супруга Теодора Рузвельта, также оказалась женщиной в высшей степени неординарной. В годы президентства мужа она занималась капитальной реконструкцией Белого дома. За столетнюю историю президентская резиденция превратилась в обшарпанный особняк с потертыми плюшевыми диванами, выцветшими обоями, продавленными полами и закопченным свечами и сигарным дымом стенами и потолком. Белым дом был печально знаменит полчищами крыс. Однажды они даже сожрали любимую канарейку президента Г. Кливленда.

Перестройка началась с необычной вывески в приемной нового президента: «Не курить!» Эдит Кароу проявила недюжинные инженерные и дизайнерские способности, тонкое понимание канонов декоративно-прикладного искусства. Стараниями Эдит доведенный бывшими хозяевами до ручки особняк на Пенсильвания-авеню обрел новое Западное крыло, а также воссозданные с большим тщанием исторические интерьеры, определяющие сегодня облик резиденции главы государства.

Эдит Рузвельт

«Люди думают, что у меня добродушная жена, — пожаловался как-то Теодор французскому послу. — Но ее чувство юмора — более тираническое, чем у самых бурных в своих чувствах женщин Шекспира».

Впервые в американской истории первая леди играла заметную роль в светской жизни столицы. Регулярные встречи с женами членов кабинета Рузвельта — политическое изобретение Эдит. Первая леди ввела в распорядок Белого дома приемы и музыкальные вечера, на которые она приглашала, как сказали бы сегодня, «творческую интеллигенцию». Писатель О. Уистер отметил: «Впервые в нашей истории у нас появился американский салон». На все эти мероприятия уходила большая часть собственного рузвельтовского бюджета, но семейство никогда не рассматривало государственное служение как возможность обогащения.

Многочисленные культурные события в некогда чопорной вашингтонской резиденции заметно повысили престиж рузвельтовской администрации. Исключительно серьезно относившаяся к своим обязанностям Эдит стала первой супругой президента Соединенных Штатов, имевшей собственную секретаршу. Один из адъютантов Белого дома, майор Арчибальд Батт, сказал однажды, что «за семь лет пребывания в Вашингтоне Эдит Рузвельт не допустила ни одной ошибки».

После смерти мужа она много путешествовала: побывала в Европе, Латинской Америке, Африке, в Сибири, на Дальнем Востоке, — но с удовольствием возвращалась домой в Ойстер-Бей. Свои многочисленные путешествия Эдит Рузвельт называла «Бабушкиной одиссеей»: последнее плавание она совершила в возрасте 77 лет. Бывшая первая леди принимала участие в благотворительных аукционах, написала книгу о своей семье, была активным членом Женского республиканского клуба.

В Сагамор Хилл по-прежнему устраивались семейные вечера. В день рождения Эдит сюда съезжались дети, внуки и правнуки. Иногда приглашались американские и зарубежные политические деятели, хотя бывшая первая леди старалась держаться в тени и избегала репортеров. Как и в молодости, она много читала. В годы сухого закона (в президентство Уоррена Гардинга) Эдит демонстративно устраивала приемы и угощала гостей коктейлями — не из любви к спиртному, а в знак протеста против ограничений правительством гражданских свобод.

Эдит Кароу Рузвельт умерла 30 сентября 1948 года в Ойстер-Бей в возрасте 87 лет. Ее похоронили рядом с мужем. К тому времени семейство Теодора и Эдит насчитывало шестнадцать внуков и пятнадцать правнуков. В декабре 1948 года еженедельник «Лайф» в редакционной статье о «первых леди» Америки писал, что Эдит Рузвельт была «одной из самых решительных и энергичных жен президентов, которые когда-либо жили в Белом доме».

Не меньшим упорством и жизнелюбием отличалась Анна Элеонора Рузвельт, любимая племянница Теодора и супруга Франклина Рузвельта. Нелл, как звали ее близкие, была дочерью младшего брата Тедди Элиота. В день Святого Патрика 17 марта 1905 года президент США Теодор Рузвельт торжественно подвел племянницу к свадебному алтарю вместо ее покойного отца. Две ветви Рузвельтов соединились вновь, и сверкавший знаменитой улыбкой Теодор позволил себе шутку: «Прекрасно, что имя останется в семье». Как потом выяснилось, в семье осталось не только имя, но и президентство.

Элеонора никогда не пряталась за спину мужа, активно участвуя в политической жизни страны, за что самого Франклина Рузвельта иногда даже упрекали. Тот лишь разводил руками: «У нас свободная страна. Моя жена ходит куда хочет, говорит с кем хочет, и чему-нибудь учится при этом».

Элеонора Рузвельт много ездила по стране как с президентом, так и самостоятельно. Ее можно было увидеть на фабриках, в детских домах, больницах и шахтах. Однажды первая леди решила посетить тюрьму в Балтиморе. Она уехала из Белого дома рано утром, ничего не сказав мужу. Во второй половине дня президент поинтересовался, где его супруга. Последовал ответ: «В тюрьме, мистер президент». — «Не удивляюсь. Но что она натворила?»

После смерти мужа Элеонора Рузвельт служила представителем США в Организации Объединенных Наций. Именно ее заслугой считают разработку и принятие ООН в 1948 году «Всеобщей декларации прав человека».

Публицистический талант Элеоноры Рузвельт не вызывал никаких сомнений. В 1934 году она начала публиковать в журнале «Вуменс Хоум Компаньон» постоянную колонку под заголовком «Страница миссис Рузвельт». С 1945 года неоднократно издавалась в журнале «Мой день», ее статьи перепечатывались многими изданиями. Элеонора давала многочисленные интервью газетам и по радио, регулярно выступала с лекциями. Свои гонорары — а в год они составляли десятки тысяч долларов — она полностью отдавала на благотворительные цели. Одно из ее крылатых изречений: «Всегда помни, что у тебя нет права быть личностью. У тебя есть обязанность ею быть».

Все сыновья обоих президентов Рузвельтов, Теодора и Франклина, приняли участие в сражениях Второй мировой войны. Ни одному из них не пришло в голову воспользоваться отцовскими связями, чтобы избежать службы в боевых частях.

Участник экспедиции по реке Сомнения и герой Первой мировой войны Кермит Рузвельт в составе британских десантных частей воевал с нацистами в Норвегии в 1940 году, затем служил в американской военной разведке. Два города — в Техасе и Западной Вирджинии — носят его имя.

Теодор (Тед) Рузвельт-младший в составе американских войск сражался с гитлеровцами в Северной Африке и Италии. Он стал первым генералом США, высадившимся в Нормандии с головной штурмующей группой 6 июня 1944 года. В тот же день в высадке союзников во Франции участвовал его сын, внук президента лейтенант Квентин Рузвельт.

Тед Рузвельт, как и Кермит, не дожил до победы над фашизмом: он умер от сердечного приступа в возрасте 56 лет. Когда-то его рассматривали как возможную кандидатуру на президентских выборах. Бригадный генерал Теодор Рузвельт похоронен на воинском кладбище в Нормандии рядом со своим братом Квентином, погибшим в Первую мировую войну. Как и отцу, Теодору-младшему посмертно присвоили высшую американскую военную награду Медаль Почета.

Арчибальд (Арчи) Рузвельт, несмотря на тяжелое ранение, полученное в Первой мировой войне, обратился к президенту Франклину Рузвельту с просьбой о зачислении в действующую армию. Самый старый комбат в американской армии, пятидесятилетний майор Рузвельт отличился в боях с японцами на Тихом океане. Скалы на одном из островов Новой Гвинеи носят название «Гряда Рузвельта» — здесь его батальон принял тяжелый бой, в котором Арчибальд был вновь ранен. В американской истории он оказался единственным военнослужащим, комиссованным в связи с тяжелым ранением в обеих мировых войнах.

В честь двадцать шестого президента США река Сомнения получила официальное название «Река Рузвельта». Местное население на свой лад именует ее «Рио Теодоро». Начальник знаменитой экспедиции полковник Кандидо Мариану да Сильва Рондон стал маршалом, почетным членом многих академий наук и национальным героем своей страны; его имя носят тысячи бразильских улиц, школ и организаций. В честь маршала названа одна из обширных западных территорий Бразилии — Рондония, откуда берет свое начало река Рузвельта.

Капитан Ж. Лира, самый преданный помощник Кандидо Рондона, погиб в апреле 1917 года при переправе через одну из бурных бразильских рек. Орнитолог Дж. Черри, оставивший самый подробный рассказ об экспедиции Рузвельта, совершил в последующие годы много путешествий по разным странам Южной Америки. Благодаря Черри коллекция птиц Музея естествознания в Нью-Йорке насчитывает тысячи редких экземпляров. Тем не менее этот опытный путешественник считал экспедицию по реке Сомнения самым опасным предприятием всей своей жизни.

Результаты амазонской экспедиции поначалу попытались оспорить как в Старом, так и в Новом Свете. Несколько докладов Теодора Рузвельта об открытии крупной реки длиной более тысячи километров вызвали сомнения в научном мире. Профессиональное географическое сообщество по обе стороны Атлантики не доверяло «лихому ковбою»; споры не утихали целое десятилетие. Столь же страстно и не одно десятилетие оспаривалось и первенство в открытии Северного полюса друга Рузвельта Роберта Пири.

Генерал Теодор Рузвельт-младший

Две бразильских экспедиции поочередно отправились на поиски реки Сомнения, чтобы удостоверить географическое открытие. Первая, столкнувшись с трудностями, была вынуждена вернуться, вторая — бесследно исчезла в джунглях (полагают, что ее участники были убиты индейцами).

В 1927 году, через восемь лет после смерти Рузвельта, новая экспедиция под руководством американского исследователя и члена британского Королевского географического общества Джорджа М. Дайотта, оснащенная новейшими лодками и радиопередатчиком, достигла наконец реки Сомнения и прошла по ее течению, подтвердив научные открытия полковников Кандидо Рондона и Теодора Рузвельта.

Тем же летом 1927 года начались работы на знаменитой горе Рашмор в Южной Дакоте. Создание самого большого в Соединенных Штатах монумента президентам продолжалось почти пятнадцать лет. В отвесной гранитной скале были высечены двадцатиметровые изображения четырех великих американцев — Дж. Вашингтона, Т. Джефферсона, А. Линкольна и Т. Рузвельта, которые видны с расстояния в десятки километров. Теодор Рузвельт расположен немного поодаль от других президентов, потому что в результате взрыва динамита откололся большой кусок горной породы. Как признавался создатель гигантского монумента скульптор Г. Борглум, труднее всего ему давался образ президента Рузвельта — из-за очков. Именно поэтому гранитный лик Теодора появился позднее других.

Национальный мемориал Маунт-Рашмор стал одной из самых больших достопримечательностей Америки по размеру и значению, одной из «визитных карточек» США. Ежегодно более трех миллионов туристов совершают паломничество к исполинскому «святилищу демократии». По признанию самого автора мемориала, каждый из увековеченных американских президентов — Вашингтон, Джефферсон, Линкольн и Рузвельт — соответственно олицетворяет этапы развития нации: рождение, философию, объединение и мировой статус Соединенных Штатов. Теодор Рузвельт наверняка остался бы доволен этим определением и отведенным ему местом в истории.

Леонид Спивак

Бостон

Основные даты жизни и деятельности Теодора Рузвельта

1858, 27 октября. Теодор Рузвельт родился в Нью-Йорке.

1876–1880. Учеба в Гарвардском университете.

1877. Опубликована первая статья Рузвельта «Летние гнездовья Адирондакских гор».

1878, 9 февраля. Умер отец Рузвельта, Теодор Рузвельт — старший.

1880–1882. Учеба в Колумбийском университете на юридическом факультете. Рузвельт покинул университет, не защитив диплома.

1880. Начало политической деятельности Рузвельта в Республиканской партии. Женитьба на Элис Х. Ли.

1881. Рузвельт стал самым молодым членом законодательной ассамблеи штата Нью-Йорк.

1882. Вышла в свет книга Рузвельта «Война на море 1812 года». Книга стала учебником в Военно-морской академии США.

1884, 14 февраля. В один день скончались Марта Рузвельт (мать Теодора) и его жена Элис Ли Рузвельт.

1884–1886. Теодор Рузвельт жил на скотоводческом ранчо в «Дурных землях» в Северной Дакоте.

1886, 2 декабря. Женитьба на Эдит Кермит Кароу.

1888. Вышли в свет книги «Охотничьи тропы» и «Жизнь на ранчо».

1889. Опубликованы первые два тома тетралогии «Завоевание Запада».

1889–1895. Рузвельт работал в Федеральной комиссии по гражданской службе в Вашингтоне.

1895–1897. Рузвельт исполнял обязанности комиссара городской полиции Нью-Йорка.

1897–1898. В Вашингтоне Рузвельт находился в должности заместителя министра военно-морского флота США.

1898. Теодор Рузвельт пошел добровольцем на испано-американскую войну. Во время кубинской кампании возглавил полк «Лихие всадники». Отличился в решающем сражении при Сан-Хуане.

1899–1900. Рузвельт находился на посту губернатора штата Нью-Йорк.

1901, март — сентябрь. Рузвельт исполнял обязанности вице-президента США.

1901. 14 сентября. После смерти президента Мак-Кинли Рузвельт приехал в Буффало и принял присягу в качестве 26-го президента Соединенных Штатов.

1902. Новый президент начал обширную антитрестовую кампанию. Основан первый из пяти созданных Рузвельтом национальных парков. Президент подписал закон о мелиорации земель, согласно которому в стране осуществлен двадцать один крупный ирригационный проект.

1903. Создано министерство труда и торговли. США признали независимость Панамы и заключили договор о строительстве канала.

1904. 8 ноября. Рузвельт избран на пост президента США на второй срок.

1905. Создана Национальная лесная служба США. Благодаря посредничеству Рузвельта заключен Портсмутский договор, положивший конец русско-японской войне.

1906. Рузвельт подписал закон о контроле над качеством пищевых продуктов и лекарств.

1907. Теодор Рузвельт провел многочисленные встречи и конференции в столице и на периферии, на которых обсуждались обширные природоохранные мероприятия.

1908. Президент дал поручение Национальной комиссии по охране окружающей среды составить каталог природных ресурсов Америки.

1909–1910. Покинув Белый дом, Теодор Рузвельт совершил длительную охотничью экспедицию в Африку.

1911. Рузвельт стал редактором журнала «Аутлук».

1912. Рузвельт вновь вступил в борьбу за президентское кресло. После разрыва с Республиканской партией, он стал кандидатом Национальной Прогрессивной партии. В Милуоки на Рузвельта было совершено покушение. Победу на выборах одержал демократ Вильсон.

1913. Вышли в свет книги Рузвельта «Автобиография» и «История в литературе».

1913, 4 октября. Теодор Рузвельт отправился в Южную Америку, чтобы принять участие в исследовании труднодоступных внутренних районов Бразилии.

1914, 27 февраля–27 апреля. Экспедиция под командованием полковников К. Рондона и Т. Рузвельта впервые исследовала и нанесла на карту реку Сомнения. По решению правительства Бразилии река получила официальное название «Рио Рузвельт».

1914. Соединенные Штаты завершили строительство Панамского канала.

1917. Президент Вудро Вильсон отклонил просьбу Рузвельта о создании американской добровольческой дивизии для участия в Первой мировой войне.

1919, 6 января. Теодор Рузвельт скончался во сне в своем имении Сагамор Хилл.

Основная библиография

Произведения Теодора Рузвельта

Autobiography. New York, 1913.

Ranch Life and the Hunting Trail. New York, 1901.

The Rough Riders. New York, 1899.

The Strenuous Life. London, 1903.

Through the Brazilian Wilderness. New York, 1926.

The Selected Letters of Theodore Roosevelt. Edited by H. W. Brands. New York, 2001.

Американские источники

Brands, H. W. T. R. The Last Romantic. New York: Basic Books, 1997.

Cherrie, George K. Dark Trails: Adventures of a Naturalist. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1930.

Dalton, Kathleen. Theodore Roosevelt: A Strenuous Life. New York: Alfred A. Knopf, 2002.

Harbaugh, William H. The Life and Times of Theodore Roosevelt. London: Oxford University Press, 1975.

Jeffers, Paul. The Bully Pulpit: A Teddy Roosevelt Book of Quotations. Dallas, Tex.: Taylor Publishing Company, 1998.

McCullough, David. Mornings on Horseback. New York: Simon and Schuster Paperbacks, 2001.

McCullough, David. The Path Between the Seas. New York: Simon and Schuster, 1977.

Millard, Candice. The River of Doubt. New York: Broadway Books, 2005.

Miller, Leo E. In the Wilds of South America. New York: Scribner’s, 1919.

Miller, Nathan. Theodore Roosevelt: A Life. New York: Quill, William Morrow, 1992.

Morris, Edmund. Colonel Roosevelt. New York: Random House, 2011.

Morris, Edmund. The Rise of Theodore Roosevelt. New York: Random House, 2010.

Morris, Edmund. Theodore Rex. New York: Random House, 2001.

Orning, Joseph R. My Last Chance to Be a Boy. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1998.

Pringle, Henry F. Theodore Roosevelt: A Biography. New York: Harcourt Brace, 1931.

Seiple, Samantha. Death on the River of Doubt: Theodore Roosevelt’s Amazon Adventure. New York: Scholastic Press, 2017.

Wagenknecht, Edward. The Seven Words of Theodore Roosevelt. New York: Longmans, Green Co, 1958.

Российские источники

Аксельрод А. Теодор Рузвельт. Законы лидерства. М., 2015.

Белявская И. А. Теодор Рузвельт и общественно-политическая жизнь США. М., 1978.

Верещагин В. В. Повести. Очерки. Воспоминания. М., 1990.

Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 1–3. М., 1960.

Жилинский Я. Г. Испано-американская война. С.-Петербург. 1898.

Иванян Э. А. История США. М., 2004.

Ильин С. В. Витте. М., 2012.

Лан В. И. США: от испано-американской до первой мировой войны. М., 1975.

Россия и США: дипломатические отношения. Сборник документов. 1900–1917. М., 1999.

Уткин А. И. Теодор Рузвельт: политический портрет. М., 2000.

Шацилло В. К., Шацилло Л. А. Русско-японская война. М., 2004.

В книге использованы фотоматериалы, взятые из находящихся в свободном пользовании (Public Domain) интернет-источников:

https://www.archives.gov

https://www.loc.gov

https://www.nps.gov

http://www.theodore-roosevelt.com/trpictures.html

http://www.theodorerooseveltcenter.org/Research/Digital-Library.aspx

http://www.trpresidentiallibrary.org https://commons.wikimedia.org

Автор выражает признательность всем своим друзьям, оказавшим поддержку в создании книги. Особая благодарность Михаилу Минаеву, Юлии Стоун, Светлане Арефьевой, Александру Литваку, Софии Шпунт

Эл. почта: leon_spivak@yahoo.com

Адрес:

Leon Spivak

1A Fuller Street,

Carver, MA 02330

USA

Content

Леонид Спивак
Рубикон Теодора Рузвельта

Река Теодора

Вкус жизни

Четырехглазый

Вернуться в детство

Комиссар

Путь к реке

Солнечный остров

Рио да Дувида

Окна губернатора

Аромат географии

Восхождение

Люди в лесу

«Великолепная кафедра»

Короткий долгий путь

Мир в Портсмуте

Письмо без ответа

Другой Эдем

Дипломатический фронтир

«Лев» и «Юпитер»

Воды сомнения

Уроки природоведения

Фанфары поражения

Путь домой

Короткая старость

Династия

Основные даты жизни и деятельности Теодора Рузвельта

Основная библиография

Произведения Теодора Рузвельта

Американские источники

Российские источники