Голоса Варшавского гетто. Мы пишем нашу историю

Под ред. Дэвида Г. Роскиса

Памяти Лейба и Эстер Рохман,

двоих из тех, кто выжил

Сэмюэл Д. Кассов

Вступление

Участники группы «Ойнег Шабес» не питали надежд уцелеть, но верили в свою миссию. Они вели битву за память, и оружием их были перо и бумага. Учитель Рингельблюма, историк Ицхок Шипер, сказал в Майданеке собрату по несчастью: об истребленных народах известно лишь то, что соизволили рассказать их убийцы. И участники «Ойнег Шабес» сделали все, что в их силах, дабы не оставлять последнее слово за немцами.

В последние недели и месяцы жизни они утешались мыслью, что однажды их послания отыщут и человечество услышит голос совести. Эти известия потрясут мир, помогут изменить его к лучшему. Когда Рингельблюм попросил Густаву Ярецкую описать облавы на варшавских улицах в 1942 году, она выразила надежду, что ее слова «вставят не палку, а целое бревно в колесо истории»[1] и ужасы, которые она видела, никогда не повторятся. В августе 1942 года семнадцатилетний Давид Грабер написал в своем последнем свидетельстве перед тем, как устроить первый тайник с архивом: «Мы схороним в земле то, о чем не смогли прокричать, прорыдать миру… Хотел бы я увидеть тот миг, когда это великое сокровище откопают и оно огласит миру правду. Чтобы мир узнал обо всем. Чтобы порадовались те, кто не дожил, а мы почувствовали бы себя ветеранами с медалями на груди. Мы стали бы отцами, учителями и наставниками будущего»[2].

Можно смело сказать, что надежды Давида Грабера так и не сбылись. Сплоченная группа соратников, которую удалось создать Рингельблюму, не стала «учителями и наставниками» будущего. Даже в 1970–80-е, когда о Холокосте заговорили, об архиве почти не вспоминали. Прошло немало времени, прежде чем сочинениями «Ойнег Шабес» наконец заинтересовались читатели и исследователи. Но все равно до конца 1980-х работ по этой теме появлялось очень мало. Даже сейчас история «Ойнег Шабес» широкой публике практически неизвестна.

Почему же так случилось?

Прежде всего, надо понимать, что немцы истребили миллионы польских евреев, которые лучше всех поняли бы дух и стремления «Ойнег Шабес» – многоязыких читателей, в равной степени владевших идишем, ивритом и польским. Даже потерпев поражение, Гитлер все-таки выиграл войну против восточно-европейских евреев, которых нацисты особенно ненавидели как биологический и культурный костяк мирового еврейства. До Второй мировой войны ни одна еврейская община не обладала таким национальным самосознанием и не подарила миру так много произведений культуры, как польские и литовские евреи, и это несмотря на растущие политические и экономические сложности – даже, пожалуй, вопреки им. «Ойнег Шабес» стал продолжением этой довоенной культурной традиции, в которой еврейские историки были передовыми бойцами, защищавшими честь евреев и отстаивавшими их права оружием своего ремесла.

Рингельблюм и «Ойнег Шабес» черпали вдохновение в довоенной деятельности Исследовательского института идиша (YIVO), основанного в 1925 году в Вильно. Институт призывал евреев знакомиться со своей историей, собирать документы, создавать архивы, которые позволили бы эту задачу решить. Народу без армии и государства в особенности необходимо самосознание и самоуважение. YIVO хотел изучать евреев как живую общину, и делать это на идише, языке народных масс. Важным считалось все, что имело отношение к евреям: их история, их фольклор, их кухня, их юмор, как они воспитывают детей, какие песни поют. Свободный от ограничений традиционной науки, YIVO объединил различные дисциплины: психологию, историю, фольклористику, лингвистику, литературоведение, и все это для того, чтобы изучать жизнь всей еврейской общины, а не только историю элиты – раввинов и интеллектуалов. YIVO объединил ученых и простых евреев. Такая история, написанная народом и для народа, на основе изучения прошлого и настоящего закладывала основу лучшего будущего.

До 1942 года, когда леденящие душу слухи о массовых убийствах подтвердились, «Ойнег Шабес» во многом продолжала в Варшавском гетто дело YIVO – собирание («замлен» на идише) как национальную миссию, осуществляемую общими усилиями. Рингельблюм писал в очерке об архиве, что стремится изучить всевозможные аспекты жизни польских евреев во время войны. Тут не было мелочей, и ничем нельзя было пренебречь. Ни хорошим, ни плохим: взяточничество и моральное разложение соседствовали с порядочностью и самопожертвованием, протекционизм и классовый конфликт – с великодушием и взаимовыручкой. То, что евреи узнали о себе, после войны должно было помочь им восстановиться как общине, определить, кто из лидеров не справился с задачей, отдать должное стойкости своего народа, переосмыслить непростые, но важные отношения с соседями-поляками.

Рингельблюм полагал, что в архиве необходимо накапливать как можно больше сведений в реальном времени. Ведь в гетто жизнь менялась стремительно, и почти всегда к худшему. То, что еще сегодня казалось важным, завтра уже могло позабыться. Поэтому Рингельблюм настаивал, чтобы собиратели архива сосредоточились на происходящем здесь и сейчас, «работали не покладая рук» и писали «так, словно война уже завершилась»[3].

Рингельблюм хотел, чтобы архив вошел в микрокосм жизни гетто, в общину каждого двора, в каждый домовый комитет. Он стремился уловить пульс еврейской жизни, течение еврейского времени.

То, что попало в архив на первом этапе его формирования, оказалось бы безнадежно забыто, промедли Рингельблюм хотя бы полгода. «Реальное время» – это время, пока община еще жива, голоса не смолкли, шутки не притупились. Собрание еврейского фольклора Шимона Хубербанда, относящееся к самому началу оккупации, – анекдоты, мессианские упования, рассказы – основной пример того, как работал метод YIVO. Как и проведенное Перецем Опочиньским исследование одного-единственного двора, обитатели которого, простые евреи, похожие на персонажей довоенного романа на идише, сплетничали, переругивались, делились слухами и выживали как могли. Талантливый молодой поэт Владислав Шленгель, писавший по-польски, в стихотворении «Телефон» передал ощущение заброшенности и отчуждения, которое пережил в гетто: он не говорил на идише, в отличие от большинства евреев, но и соседи-поляки, люди одной с ним культуры, относились к нему неприязненно и ничем не помогали.

К середине лета 1941 года перипетии 1939-го и 1940-го могли показаться детской забавой. Жизнь в гетто становилась все тяжелее, и бесплатные столовые лишь ненадолго отсрочили голодную смерть тех, кому не на что было купить еду. Арке, персонаж Лейба Голдина отслеживает этот процесс час за часом, минута за минутой, – ожесточенную борьбу меж одержимостью голодом и не до конца исчезнувшим чувством человечности, сохранившимся в письменной речи. Голдин и Опочиньский писали вплоть до часа «Ч», то есть начала массового истребления; сочинения Хаима Каплана и рабби Калонимуса Шапиро отражают медленный переход от слухов к ужасной реальности, которая весной 1942 года поглощала всё больше и больше евреев. Каплан мучается из-за страшных вестей из Люблина, Шапиро объясняет ученикам, что в их страданиях нет их вины. Бог не наказывает их за грехи: Он скорбит вместе с ними. Сказал бы раввин из Пясечно это в 1939-м? Едва ли. Но к июлю 1942-го он уже понял, что стал очевидцем событий, не имевших прецедентов в еврейской истории.

Когда в 1942 году началось массовое истребление евреев, в деятельности «Ойнег Шабес» наступил переломный момент. Большинство участников группы погибли, а те, кто выжил и вернулся домой, не застал там никого из близких. Летом 1942 года Рингельблюму давалось с трудом каждое предложение, не то что очерк. Но каким-то чудом работа архива не прервалась. Горстка соратников Рингельблюма, затравленных, измученных, продолжала описывать высылки, собирала рассказы о концлагерях, переправляла сведения в Лондон и даже изучала травмированную и раздробленную еврейскую общину, уцелевшую в гетто после того, как в сентябре 1942 года завершилась первая волна депортаций. Осенью 1942-го Рингельблюм, восстановив душевное равновесие, искал ответы на мучительные вопросы. Были ли евреи-полицаи и агенты гестапо несущественным исключением из правил – или же следствием морального разложения, начавшегося в общине задолго до войны? И как, спрашивал Рингельблюм, немцам удалось отправить на смерть почти триста тысяч евреев – почему те не сопротивлялись?

Выжившие авторы «Ойнег Шабес» всматривались в бездну в поисках слов, способных передать то, что они видели и чувствовали. В «Вещах» Шленгеля описано, как неумолимо затягивается удавка, как сжимается пространство, как неуклонно нищают некогда состоятельные евреи – и как едут в последний путь в вагоне для скота. Когда 275 000 евреев отправляли в Треблинку, Иешуа Перле оказался одним из «везунчиков», не подлежащих депортации, и получил номер 4580. Имена исчезли, остались лишь номера. Горькая ирония, самобичевание, яростный гнев на юденрат, возмущение поведением соплеменников – все это слилось воедино в беспощадном монологе: автор явно знает, что угодил в ловушку, из которой выхода нет. В «Изкор, 1943 год» Рахель Ауэрбах ищет точные слова, чтобы описать не только убитых евреев, но и убитый город. И ей остается лишь обратиться к молитве из детских воспоминаний.

Перле. Ауэрбах. Опочиньский. Шленгель. Почему же прошло столько лет, прежде чем их перевели и прочли?

Одна из причин заключается в том, что после войны коллективную память еврейской общины о Холокосте куда больше интересовали духоподъемные рассказы о вооруженном сопротивлении или горестные рассказы о массовом мученичестве, чем подлинная история. И было отнюдь не легко иметь дело со сложным, изобиловавшим нюансами архивным наследием, пытавшимся передать еврейскую жизнь во всех ее хитросплетениях – такой, какой она и была. Большинство материалов, собранных «Ойнег Шабес», в ретроспективе казались чересчур прозаическими, или чересчур спорными, или неприемлемыми. Интерес YIVO к еврейской повседневности почти не находил отклика в послевоенном Израиле или Америке. Кому интересны бесплатные столовые, шутки, дворы Варшавского гетто? Кто хотел знать о ненависти одних евреев к другим или прочесть постыдную историю еврейской полиции в Варшавском гетто?

И если в материалах военного времени отразились гнев и злость, которые одни евреи питали к другим, после войны евреи предпочли забыть об этом и сосредоточить внимание на борцах. В Израиле, новом еврейском государстве, сложилась сага о еврейском сопротивлении в лесах и гетто – эта сага спасала честь еврейского народа и восстанавливала значимое звено в исторической цепи событий, приведшей от изгнания к независимости.

Несправедливо было бы утверждать, будто бы мужчины и женщины, входившие в «Ойнег Шабес», отказались от вооруженного сопротивления. Вовсе нет. И гордость за первые выстрелы в нацистов в январе 1943 года, столь драматично описанные в «Контратаке» Шленгеля, совершенно искренна. Действительно, в период с сентября 1942-го по апрель 1943-го настрой уцелевших варшавских евреев существенно изменился, появилась готовность к сопротивлению, и Рингельблюм писал об этом. Варшавское гетто оказалось единственным (из крупных), где простые обитатели поддерживали борцов. В Вильно и Белостоке такого не было. Без семисот пятидесяти с лишним бункеров, выстроенных «простыми евреями» в Варшавском гетто, вооруженное восстание подавили бы за день. Рингельблюм в последние месяцы жизни отдал должное памяти Мордехая Анелевича, погибшего командира Еврейской боевой организации, равно как и доблести и отваге его заклятых политических врагов, ревизионистов из Еврейского воинского союза.

Тема сопротивления – лишь малая толика наследия «Ойнег Шабес». Если бы отыскался третий тайник, устроенный в апреле 1943 года, наверняка в нем обнаружились бы бесценные материалы о том, какие настроения владели евреями из Варшавского гетто, когда они готовились к решающему сражению. Но и несмотря на эту утрату, Рингельблюм и «Ойнег Шабес» помогают нам понять, сколько евреев на самом деле участвовало в вооруженном сопротивлении. Большинству евреев, даже признававших его героизм, этот путь представлялся неприемлемым, и не следует судить польских евреев лишь по тому, принимали они участие в боях или нет. Главное, о чем свидетельствует архив, – сопротивлением были и взаимопомощь, и бесплатные столовые, и нелегальные школы, и сам архив. И считать, что помнить следует только тех, кто участвовал в вооруженном сопротивлении – значит оказывать им медвежью услугу.

В «Изкор, 1943 год», написанном через несколько месяцев после восстания, Рахель Ауэрбах не упоминает вооруженное сопротивление. Она начинает с образа разрушительного горного потока, который неудержимо уносит растерянных жертв, и заканчивает молитвой за усопших. Она с уважением и сочувствием описывает общину, прекрасную в своем величии. Десятилетия спустя эту мысль наконец-то готовы услышать.

Хронология

1 сентября 1939 Германия нападает на Польшу, начинается Вторая мировая война.

1 октября 1939 Войска вермахта входят в Варшаву.

7 октября 1939 Адам Черняков назначен главой варшавского юденрата.

26 октября 1939 На территории Польши создано генерал-губернаторство под управлением Германии.

28 октября 1939 Согласно официальной переписи, проведенной юденратом, в Варшаве проживают 359 827 евреев.

14–19 ноября 1939 В Варшаву из Лодзи приезжает поэт и драматург Ицхок Каценельсон, пишущий на иврите и на идише.

Декабрь 1939 Все варшавские евреи старше 12 лет обязаны носить на правой руке белую повязку с голубой звездой Давида.

26 января 1940 Евреям в генерал-губернаторстве запрещено ездить по железной дороге.

1 апреля 1940 По приказу оккупационных властей варшавский юденрат начинает возводить стены вокруг «района, находящегося под угрозой эпидемии».

Май 1940 Эммануэль Рингельблюм начинает отбор участников для своего подпольного архива.

14 июня 1940 Париж сдается нацистам: немецкая армия без боя занимает город. Возле Освенцима организуют лагерь для польских политзаключенных.

23 июля 1940 В Кракове выходит первый выпуск Gazeta Żydowska, «Еврейской газеты», официальной газеты всех гетто в генерал-губернаторстве.

Конец сентября 1940 На улицах Варшавы появляются трамвайные вагоны только для евреев: на обоих бортах надпись Nur für Juden – «Только для евреев» – и желтая звезда Давида.

Октябрь 1940 Варшавским евреям запрещено покидать дома с 7 часов вечера до 8 часов утра.

16 ноября 1940 Варшавское гетто огорожено стеной. В 1483 домах теснятся почти 400 000 евреев.

Ноябрь 1940 Архив «Ойнег Шабес» начинает работу.

6 декабря 1940 В театре «Эльдорадо» на улице Дзельной, дом № 1, проходит премьера ревю на идише In redl («В кольце»).

15 января 1941 Варшавский юденрат принимает на себя доставку почтовых отправлений вместо немецкой почты.

Март 1941 Население Варшавского гетто достигает 460 000 человек.

14 и 19 апреля 1941 Проходят памятные вечера в честь 26-й годовщины со дня смерти И.-Л. Переца.

Май 1941 Празднование 100-летнего юбилея со дня рождения основателя театра на идише Аврома Гольдфадена.

15 мая 1941 Немецким комиссаром по делам Варшавского гетто назначен Хайнц Ауэрсвальд.

22 июня 1941 В рамках операции «Барбаросса» Германия нападает на Советский Союз; за регулярными войсками следуют айнзацгруппы – специальные части, которые начинают систематическое уничтожение евреев. Молодежное сионистское движение «Дрор» выпускает пьесу Ицхока Каценельсона «Иов: библейская трагедия в трех актах» тиражом около 150 экземпляров.

26 июля 1941 Памятное собрание, посвященное шестой годовщине смерти Хаима Нахмана Бялика, поэта, писавшего на иврите.

Июль – август 1941 В Варшавском гетто свирепствует эпидемия тифа, в месяц умирает около пяти тысяч человек.

Сентябрь 1941 В кинотеатре «Фемина» с большой помпой открывается первый «Месяц ребенка», организованный «Центральным обществом заботы о сиротах» (Centos, Centralne Towarzystwo Opieki nad Sierotami) под девизом «Дети – наша святыня».

13 сентября 1941 Собрание, посвященное третьей годовщине со дня смерти И. М. Вайсенберга, писавшего на идише и по-польски.

4 октября 1941 Первое из многих собраний в связи с 25-й годовщиной со дня смерти Шолом-Алейхема.

23 октября —21 декабря 1941 Площадь Варшавского гетто сокращают, 75 000 евреев вынуждены переехать.

17 ноября 1941 В Варшавском гетто публично казнят восьмерых евреев, нелегально вышедших за его границы, в так называемую арийскую часть города.

Декабрь 1941 В Хелмно начинается массовое уничтожение евреев в газенвагенах; Соединенные Штаты вступают в войну.

Январь 1942 Под руководством Эммануэля Рингельблюма, Менахема Линдера и Липе Блоха «Ойнег Шабес» начинает претворять в жизнь «двухсполовинойлетний план».

Февраль 1942 В Варшавское гетто пробирается сбежавший из лагеря смерти в Хелмно Шламек Файнер, и участники «Ойнег Шабес» записывают его свидетельство.

Март 1942 В кофейне «Штука» начинаются представления «Живого дневника», польского сатирического ревю, которым занимается Владислав Шленгель; в Варшавском гетто формируется антифашистское подполье (впоследствии – Еврейская боевая организация).

22 марта 1942 Хаим Каплан фиксирует первые слухи о массовой высылке евреев из люблинского гетто; 17 апреля он записывает слух, что всех их «сожгли электричеством»: так началась операция «Рейнхардт».

Ночь с 17 на 18 апреля В ходе первой акции устрашения в Варшавском гетто нацисты убивают 52 случайных прохожих, в их числе и экономиста Менахема Линдера.

1 мая 1942 В Варшавское гетто приезжает немецкая съемочная группа для съемок антиеврейского пропагандистского фильма.

30 мая 1942 В кинотеатре «Фемина» дают представление дети из всех районов гетто. Участники «Ойнег Шабес» слушают рассказ адвоката из Львова об истреблении евреев во Львове и всей Восточной Галиции.

26 июня 1942 На основе материалов «Ойнег Шабес» на радиостанции «Би-би-си» выходит передача об уничтожении польских евреев.

18 июля 1942 Воспитанники «Дома сирот» Януша Корчака ставят пьесу «Почта» Рабиндраната Тагора.

21 июля 1942 В Варшавском гетто начинается великая депортация; 24 сентября с умшлагплац уходит последний поезд в Треблинку; среди депортированных – Лейб Голдин, Шимон Хубербанд и Хаим Каплан.

22 июля 1942 Запланированная премьера комедии в трех актах Droga do szczęscia («Путь к счастью») с участием Дианы Блуменфельд так и не состоялась; больше в Варшавском гетто спектаклей не ставили.

23 июля 1942 Адам Черняков, глава варшавского юденрата, сводит счеты с жизнью; следом за ним совершает самоубийство инженер Марек Лихтенбаум.

28 июля 1942 В Варшавском гетто создается Еврейская боевая организация (Żydowska Organizacja Bojowa, ŻOB).

3 августа 1942 Израиль Лихтенштейн с двумя помощниками прячет первую часть архива «Ойнег Шабес» в доме № 68 по улице Новолипки, в подвале школы, где он преподавал; в архиве, помимо прочего, свыше трехсот работ его жены, художницы Гели Секштайн.

28 августа 1942 Участники «Ойнег Шабес» записывают свидетельство Давида Новодворского о концлагере Треблинка.

6–10 сентября 1942 «Дос кесл» («Котел»), самые тяжелые дни великой депортации.

Октябрь 1942 Еврейская боевая организация реформируется: теперь в нее входят участники большинства молодежных организаций гетто.

18 января 1943 В Варшавском гетто начинается вторая акция по депортации, спровоцировавшая первое вооруженное сопротивление; в бою гибнет Авраам Левин; Переца Опочиньского вместе с пятью тысячами других евреев увозят в Треблинку.

2 февраля 1943 Гитлеровская армия терпит поражение под Сталинградом.

Февраль 1943 Эммануэль Рингельблюм с семьей прячется в «арийской» части Варшавы, но накануне восстания возвращается в гетто.

Конец февраля 1943 В подвале дома № 68 по улице Новолипки закапывают два молочных бидона со второй частью архива «Ойнег Шабес».

9 марта 1943 Рахель Ауэрбах перебирается из гетто в «арийскую» часть города.

19 апреля 1943 Вошедшие в Варшавское гетто нацистские войска наталкиваются на вооруженное сопротивление Еврейской боевой организации; начинается восстание.

Апрель 1943 Возле мастерской по производству щеток (улица Свентоерская, 34) закапывают третью часть архива «Ойнег Шабес»; Израиль Лихтенштейн, Геля Секштайн и Владислав Шленгель погибают во время восстания.

16 мая 1943 Генерал СС Юрген Штроп отправляет Гиммлеру 125-страничный рапорт, озаглавленный Es gibt keinen jüdischen Wohnbezirk in Warschau mehr! («Еврейского района в Варшаве больше нет!»); в ознаменование своей победы нацисты взрывают Большую синагогу на Тломацкой улице.

1 октября 1943 В числе 1800 евреев из Бергена-Бельзена в пломбированных вагонах в Аушвиц доставлены Иешуа Перле и его сын Лолек; в тот же день их отправляют в газовую камеру.

3 ноября 1943 В ходе ликвидации заключенных в концлагере Травники убит рабби Калонимус Калман Шапиро; в концлагере Понятова в ходе ликвидации убит Йозеф Кирман; нацисты называют этот день Aktion Erntefest, «Операция “Праздник урожая”».

7 марта 1944 Нацисты нашли бункер, в котором прятался Рингельблюм с семьей, и через три дня расстреляли всех его обитателей на руинах Варшавского гетто.

30 апреля 1944 Из французского лагеря для интернированных Дранси в Аушвиц прибывает поезд с Ицхоком Каценельсоном и его сыном Цви; в тот же день они погибают в газовой камере.

18 сентября 1946 Поисковая команда во главе с Хершем Вассером обнаруживает первую часть архива «Ойнег Шабес».

1 декабря 1950 В ходе работ по восстановлению города на территории бывшего гетто выкапывают два молочных бидона – вторую часть архива «Ойнег Шабес». Третью часть архива так и не нашли.

Дэвид Г. Роскис

Предисловие

1 января 1915 года, в ту пору, когда охватившая Европу война поглощала страну за страной, трое известных еврейских писателей, И.-Л. Перец, Яков Динезон из Варшавы и С. Ан-ский[4] из Петрограда, опубликовали это страшное предостережение для соплеменников:

Горе тем народам, чью историю пишут руки чужаков и чьим писателям после этого не останется ничего иного, кроме как сочинять погребальные песни, молитвы и плачи.

Поэтому мы обращаемся к нашему народу, который сейчас и всегда втягивают во всемирный водоворот, к каждому из наших соплеменников, к мужчинам и женщинам, к старым и молодым, к тем, кто живет и страдает, кто видит и слышит, со следующим призывом:

Пишите историю сами! Не полагайтесь на чужаков!

Записывайте, регистрируйте, собирайте![5]

Все важные документы и фотоснимки следовало пересылать (если нужно, наложенным платежом) в петроградское Еврейское историко-этнографическое общество.

Евреи Восточной Европы оказались уязвимы втройне. Проживая скученно в местечках и городках вдоль линии Восточного фронта, они попали во враждебные лагеря – во всяком случае, так их воспринимали воюющие стороны. Местное население смотрело на них с ненавистью и подозрением. К кому же евреи могли обратиться в минуту нужды? Не к раввинам и богословам, которые на любую напасть упорно отвечали одно: нужно молиться Богу Израиля. Скорее, евреям стоило бы прислушаться к призыву своих светских писателей, которые вот уже полвека пытались вдохновить их на перемены: из традиционного религиозного народа превратиться в современную нацию.

Перец, Динезон и Ан-ский настаивали на смене парадигмы, на революции в историческом сознании, развивавшейся с начала XX века. Некогда евреям довольно было и переосмысления настоящего сквозь призму священного мифического прошлого. Но с появлением еврейской прессы, еврейской науки, современных еврейских школ, обществ еврейской музыки и этнографии, еврейских политических партий – правых, центристских, левых, и – особенно – яркой светской литературы (прозы, поэзии, драматургии) исторические исследования дали возможность заново определить суть еврейского бытия. Чтобы вершить историю, ее необходимо знать. Дерзкий новый нарратив об идеальном человеке в идеальных времени и месте помог бы изменить политическую судьбу еврейского народа, особенно в годину испытаний.

А значит, евреям следовало обратиться не к писателям, а к самим себе: обычным мужчинам и женщинам, старым и молодым, членам подвергающегося гонениям меньшинства, которое не может не понимать настоятельной необходимости вести хронику катастрофы в реальном времени. И, уж конечно, они не должны полагаться на милость чужаков, то есть врагов Израиля, которые не преминут очернить евреев и наверняка выстроят против них целую «фабрику лжи и фальсификаций»[6]. Если не будет свидетельств того, что во время войны евреи страдали, мучились, жертвовали собой, – предостерегали трое подписантов – после войны для евреев не найдется места за столом переговоров о реституциях, и ничто не сдержит новую волну дискриминации и гонений.

И хотя Первая мировая война была еще в самом начале, для объективного описания вершащейся катастрофы было уже слишком поздно. Еврейская Варшава выбивалась из сил, пытаясь помочь тысячам наводнивших город беженцев из местечек и городков, и Перец, трудившийся в самой гуще этого движения помощи пострадавшим, добиваясь увеличения числа бесплатных столовых, сиротских приютов, детских образовательных учреждений, в апреле скончался от сердечного приступа; ему было шестьдесят четыре года. В июле царское правительство закрыло все еврейские газеты, ввело строжайшую цензуру новостей с фронта, запретило использовать в письмах древнееврейский алфавит. А в августе Германия захватила Варшаву.

2 ноября 1917 года министр иностранных дел Великобритании Артур Джеймс Бальфур в официальном письме барону Ротшильду сообщил, что «Правительство Его Величества благосклонно смотрит на создание в Палестине национального государства для еврейского народа», и часы истории начали новый отсчет. Под ближневосточным солнцем нашлась, по словам Теодора Герцля, «старая новая земля», которую можно было избавить от мифического прошлого. Через пять дней[7] власть в Петрограде захватили большевики, положив начало долгожданной революции в России, а следом и по всему миру. А когда мировая война наконец закончилась, на Парижской мирной конференции была официально принята концепция прав меньшинств, защищавшая национальную и культурную независимость евреев и других этнических меньшинств. В 1919 году евреям не просто предоставили место за столом переговоров о послевоенных реституциях – отныне они были вольны переосмыслить прошлое и придумать себе новое будущее.

Среди национальных государств, подписавших договор, была и возрожденная Польская Республика. Это были трудные годы и для Польши, только-только отделившейся от империи, и для польских евреев, вырвавшихся за пределы штетлов, средневековых торговых местечек, которые евреи веками называли своим домом. К концу войны Варшава стала новым центром еврейской культурной жизни, и еще до заключения перемирия в ноябре 1918 года варшавский Союз еврейских писателей и журналистов перебрался на постоянное место – на улицу Тломацкую, 13, по соседству с Большой синагогой. Там-то прозаик Иешуа Перле, писавший на идише, оказался в своей стихии. Веселый, общительный, энергичный, один из лучших сынов еврейского народа, он во всеуслышанье изъяснялся на свободном, щедром на красочные обороты польском идише. Многим запомнились те его выступления на публике, которым покровительствовал, словно олимпийский бог, Ицхок-Лейбуш Перец, – ведь Перле перебрался в Варшаву еще в 1905-м, когда ему было всего-то семнадцать лет. Именно Перец на репетиции пьесы в Еврейском драматическом кружке познакомил молодого человека с талантливой красавицей Сарой, дочерью могильщика, которая стала любовью всей жизни Перле.

А вот двадцатитрехлетний аспирант исторического факультета университета Эммануэль Рингельблюм переехал в Варшаву относительно недавно. Но сразу же проявил себя способным организатором: помог создать Кружок молодых историков, в который со временем вошло сорок участников. Их работы (как индивидуальные, так и в соавторстве) позволили переосмыслить масштаб, язык и цель исторических исследований. Вместо славной истории древнего Израиля или «золотого века» евреев в Испании они, по примеру Семена Марковича Дубнова, корифея истории еврейского народа, обратили взоры к современным евреям Восточной Европы. Рингельблюм защитил диссертацию о «варшавских евреях до 1527 года», а впоследствии опубликовал исследование об участии евреев в восстании Тадеуша Костюшко в 1794 году, которое было подавлено российскими войсками. Участники кружка принадлежали к обеим культурам, еврейской и польской, учились в польских университетах, однако для распространения знаний о прошлом они избрали идиш, разговорный язык восточноевропейских евреев, поскольку верили в то, что «историю народа пишет народ». Да и надежд на научную карьеру в польских университетах они не питали. Они были не единственными, кто по-новому подходил к истории, потому что в 1925 году возник Исследовательский институт идиша, YIVO, как независимое учреждение для изучения идиша – сперва в Берлине, потом в Вильно и Варшаве. Вскоре открылись четыре научных отделения: филологическое (изучение языка, литературы и фольклора), экономико-статистическое, историческое и психолого-педагогическое. Рингельблюм работал в YIVO с года его основания и вскоре стал ведущим сотрудником исторического отделения[8].

Десятью годами ранее писатели Перец, Динезон и Ан-ский опубликовали пылкий призыв к простому народу, к коллективному банку памяти. Какой же спонтанной и дилетантской могла показаться эта идея после того, как стали возможны глобальные социально-экономические, демографические, этнографические, лингвистические, литературные, исторические и социально-психологические исследования, а в YIVO открылось и американское подразделение. С появлением YIVO и Ландкентениш – движения увлеченных краеведов, которое развивало «познавательный туризм» и призвано было подчеркнуть укорененность евреев в Польше, – сохранение своеобычности и индивидуальности польского еврейства стало делом общественной важности. В 1931 году лингвист Макс Вайнрайх, теоретик и ведущий исследователь YIVO, призвал польских евреев цу деркенен дем хайнт, то есть систематически изучать повседневную жизнь. Вскоре Вайнрайх основал Отделение молодежных исследований для междисциплинарного изучения проблем современных еврейских детей и подростков. А поскольку в идише нет слова, обозначающего подростковый возраст, Вайнрайх его придумал. Не существовало никаких документальных свидетельств о жизни еврейской молодежи, поэтому к ней обратились с предложением рассказать о своем опыте, поучаствовав в трех автобиографических конкурсах (всего было прислано более шестисот письменных работ[9]). Часы истории завели, и они снова затикали, и еврейская историография пошла в ногу с актуальными научными течениями и самыми насущными нуждами общества.

1 сентября 1939 года разразился блицкриг, ознаменовав начало новой мировой войны. Помимо комендантского часа и бесконечных очередей за хлебом и в органы внутренней безопасности, в гетто сказывалась еще и тактика юденрата, направленная на то, чтобы выиграть время, но эта тактика не помогла предотвратить ни голод, ни депортации. Одни евреи стремились выиграть время, прячась в укрытия, другие – участвуя в сопротивлении, большинству же европейских евреев выиграть время не удалось: для них настало время умирать – в ближайшем ли лесу, в лагере ли с незнакомым названием, – то есть, по сути, конец времен[10]. Генерал СС Юрген Штроп в знак победы в тотальной войне с евреями послал Гиммлеру 125-страничный рапорт в кожаном переплете с большим количеством фотографий; на обложке каллиграфическим почерком значилось: Es gibt keinen jüdischen Wohnbezirk in Warschau mehr! («Еврейского района в Варшаве больше нет!»). Подробный отчет Штропа (о том, как его войска сломили сопротивление вооруженных «еврейских бандитов», как выкурили еврейских бойцов и выживших горожан из подземных бункеров, как спалили гетто дотла) должен был стать последним словом, словом безжалостного врага, какого евреи прежде не знали. Так бы и оказалось, если бы не стремление евреев увековечить память – миссия, так глубоко осознанная и осуществленная вопреки всему. Собрав группу хроникеров, статистиков, экономистов, социологов, общественников, врачей, репортеров, поэтов, фотографов и художников, тридцатидевятилетний Эммануэль Рингельблюм дал жертвам возможность рассказать свою историю от первого лица, в реальном времени, вопреки времени и на все времена.

Таким образом, эта книга черпает литературные и документальные материалы из обширного энциклопедического проекта, не имевшего аналогов: это коллективное свидетельство цивилизации о собственном уничтожении. Европейским евреям к катастрофам было не привыкать, однако на этот раз их выбрали для методичного, поэтапного и полного искоренения, не имевшего ни названия, ни прецедентов. При всем этом в период, который впоследствии назовут Холокостом (1939–1945), многие евреи откликнулись на призыв Дубнова, Переца и Рингельблюма. Они записывали, фиксировали, собирали. Они сотрудничали друг с другом, участвовали в собраниях, сочиняли, дискутировали, протестовали, спорили, делали заявления, произносили речи, учили молодежь, защищали писателей, интеллигенцию – конечно, насколько тогда это было возможно. Лишь немногие из этих людей уцелели. Из архива Рингельблюма обнаружены 1693 документа общим объемом в 35 тысяч страниц. Сегодня мы можем представить себе людей, оставивших эти бумаги, – благодаря стилистике их заметок, записок, дневников, воспоминаний, последних писем, эссе, очерков, стихов, песен, шуток, новелл, рассказов, пьес, анкет, графиков, научных трактатов, проповедей, школьных сочинений, дипломов, прокламаций, плакатов, фотографий, живописи и графики. Из этого огромного и нестройного хора были выбраны семнадцать голосов, чтобы от первого лица рассказать историю их уничтоженного города, как они увидели ее сами.

Многоголосие

Подпольный архив Варшавского гетто назывался «Ойнег Шабес» («Радость субботы») – по причинам, о которых читатель узнает от его организатора и главного историка, Эммануэля Рингельблюма, чей очерк открывает этот сборник. Рингельблюм набрал участников «Ойнег Шабес» из числа самых социально-активных и преданных своему народу польских евреев, старых и молодых, мужчин и женщин, марксистов и сионистов, верующих и маловеров: они вели хронику всего, что с ними происходило, и сохраняли эти записи во множестве копий. «Мы старались, чтобы как можно больше людей писали об одних и тех же событиях, – признается Рингельблюм. – Сопоставив различные записи, исследователь без труда отыщет зерно исторической истины».

Но что если мы ищем отнюдь не зерно исторической истины, а скорее множественность истин, откровенные противоречия, полифонию голосов? Описания одного и того же события очевидцами разных возрастов, поколений, общественных классов и идеологических убеждений рождает истину сродни той, которую способна породить лишь великая литература.

В Варшаве, куда стекались все подонки преступного мира, было много евреев-контрабандистов. И как только гетто обнесли стеной, контрабандисты принялись за дело. Однако хроникеры гетто существенно расходятся в оценке их места в еврейской коллективной памяти. Хаим Каплан, учитель иврита и бывший преподаватель Торы, считал их отбросами общества. «Два рода пиявок сосут нашу кровь, – записал он в своем дневнике “Свиток страдания” 7 января 1942 года, – первые – это нацисты, элита элит, primum mobile[11], творцы той машинерии, что тянет из нас жилы и отправляет на смерть, и плоть от их плоти – евреи-пиявки, порождение контрабанды и спекуляции. И контрабанда неистребима, несмотря на драконовские меры. Ее не сдерживает даже угроза смерти». «Такова человеческая природа, – заключает Каплан, цитируя пророка Исайю. – В критической ситуации лишь крепнет убеждение: “Ешь и пей, ибо завтра мы умрем!”». Позиция Рингельблюма и его сотрудников далека от этого огульного порицания: они усматривали в контрабанде доказательство еврейской гибкости и живучести. «За все время существования гетто контрабанда спасла от голодной смерти четыреста тысяч членов еврейской общины, – пишет Рингельблюм. – Если бы варшавским евреям пришлось выживать на официальном пайке – 180 граммов хлеба в день, – от еврейской Варшавы давным-давно не осталось бы следа». В будущем же «в освобожденной Польше нужно поставить памятник контрабандистам, которые, кстати, вдобавок спасли от голодной смерти и польское население». Рахель Ауэрбах в «Изкор, 1943 год», вспоминая былое, с еще большим пафосом пишет: «Ах, варшавские улицы, чернозем еврейской Варшавы», и среди бесчисленных потерь называет и «уличных торговцев из гетто, контрабандистов из гетто, что заботятся о своих семьях, до конца сохраняя верность и отвагу».

Заметнее всего были дети. На январь 1942-го заточенными в гетто оказались без малого 50000 детей школьного возраста (почти поровну мальчиков и девочек), в том числе 10000 детей беженцев и депортированных. Осиротевшие, беспомощные, больные, брошенные дети слонялись по запруженным улицам гетто, и было их так много, что в феврале 1941 года Центральное общество заботы о сиротах решило открыть центры дневного пребывания специально для беспризорников, малолетних нищих и преступников[12]. Дети, вынужденные сами добывать пропитание, дети с изнуренными лицами и изможденными телами, напоминающие старичков, мелюзга, способная пробираться по трубам водостоков и канализации, чтобы протащить в гетто пищу, – тема острая и страшная. В песнях, стихах, очерках их представляют с двух противоположных позиций: как обвинение общине в целом, доказательство краха еврейской солидарности, бессилия и бездеятельности евреев, с одной стороны, и как доказательство еврейской верности, стойкости и безграничной отваги – с другой.

Варшавская художница Геля Секштайн рисовала детей с тех самых пор, как впервые взяла в руки карандаш и кисть. Первая ее персональная выставка должна была называться «Портрет еврейского ребенка», но так и не состоялась: началась война. На всех рисунках Секштайн позируют в интерьере нарядно одетые, умненькие, задумчивые, нерелигиозные еврейские мальчики и девочки (у девочек часто в руках кукла, а в волосах бант). Большинство совсем непохожи на евреев. В гетто Секштайн продолжала рисовать портреты, она изобразила и свою спящую новорожденную дочь Марголит; но теперь Секштайн рисовала забинтованных, голодающих, избитых детей. В своем завещании, спрятанном вместе со всеми ее работами, она передает эти рисунки «еврейскому музею, который непременно будет организован, дабы воссоздать довоенную еврейскую культурную жизнь до 1939 года и изучить страшную трагедию еврейской общины в Польше во время войны».

До войны Хенрику Лазоверт знали как поэтессу польской «новой волны», однако именно в гетто она обрела немеркнущую славу – благодаря одному-единственному стихотворению. «Маленького контрабандиста» перевели на идиш, положили на музыку и распевали по всему гетто. Песни сирот были гвоздем программы на еврейской сцене. В гетто поэтесса могла слышать, как под окнами пели нищие, выпрашивая подаяние, однако в стихотворении речь о другом: о ребенке-контрабандисте, храбром, способном выжить на улице, который каждый день рискует жизнью, чтобы раздобыть пропитание для голодающей матери. Песня начинается с бравады и заканчивается предчувствием смерти.

Стефания Гродзеньская написала рифмованный реквием по детям гетто – Янкелю, Юреку, Хиршику, Абрамеку, Аде, Йосе, Давиду, Зосе, Рутке, Йоле, – описывая, как умер каждый из них[13]. Так, двенадцатилетний Хиршик, юный контрабандист, оставшийся единственным добытчиком в семье, каждый раз со страхом снимает нарукавную повязку и выбирается в «арийскую» часть Варшавы, перед уходом и перед возвращением бормоча одну и ту же молитву. К несчастью, удача ему изменяет. «Но занят Бог, увы, делами поважнее – /когда идет война, цейтнот у высших сил».

Героизм гетто – это героизм малых дел, бескорыстных поступков, проявлений верности, любви, взаимовыручки. С этой точки зрения трагедия гетто заключается в абсолютной беспомощности матерей и отцов, в том числе и Отца небесного: они долее неспособны выполнять свои обязанности. А дети заперты в гетто, как в ловушке, их детство искалечено.

Да и положение полной семьи не менее плачевно (если взглянуть на нее глазами отцов). «А ну пошли со двора!» – кричит муж на жену в «Песне голода» Ицхока Кацнельсона. «Стыдно признаться, как ни крути, / Дома у нас шаром покати». Впрочем, младший ребенок может остаться дома: «Вот станет взрослым евреем, / Тоже на улице с голоду околеет». Достаточно взрослый, чтобы помнить начало войны, сын, к которому обращается отец в стихотворениях в прозе Йозефа Кирмана, видит «железных птиц», приносящих гибель его семейству, когда оно пыталось скрыться в лесу. С тех пор ребенку больше не доводилось бывать на природе, и единственные птицы, которых он видит, – голуби на изгороди из колючей проволоки; голуби эти вносят в душу еще большую смуту, поскольку не различают преследователя и жертву («Говорю тебе прямо, дитя»). Каждое стихотворение – отчаянная попытка выжать из этого страшного времени катастрофы (и того, что настанет за ним) хоть каплю радости, хоть проблеск надежды.

Был в гетто и юмор. «Не дай Бог, чтобы война продолжалась столько, сколько евреи способны вынести», – вот один из многих примеров шуток на идише, которые записывал для архива Шимон Хубербанд (см. «Фольклор гетто»). Что победит: маниакальное, непреклонное стремление немцев сделать Европу Judenrein, т. е. очищенной от евреев, или же упрямство, с каким евреи цепляются за жизнь?[14] Есть и другая, более мрачная версия этой шутки: «Сколько продлятся невзгоды? Не дай Бог, чтобы невзгоды продлились столько, сколько евреи способны вынести. Потому что, если невзгоды продлятся так долго, кто знает, вынесут ли их евреи?»

В Варшавском гетто сложились три «общины»: официальная (т. н. юденрат), вынужденная выполнять приказы немцев, альтернативная община с собственной системой самопомощи и подпольная община – прибежище политического сопротивления и молодежных движений[15]. Все общины вели свои записи, у всех были разные надежды на будущее. В гетто Лодзи (нем. Лицманштадт) архив собирали легально, под эгидой бюро статистики, и практически с самого начала составляли хронику гетто – сперва по-польски, потом по-польски и по-немецки, а с января 1943 года только по-немецки[16]. Архив «Ойнег Шабес» строился принципиально иначе. Он стал рукой поддержки, которую евреи протянули самим себе, альтернативной сетью социальной помощи в гетто, заклятым врагом юденрата – «оплота еврейской буржуазии», которая с незапамятных времен, утверждал Рингельблюм, эксплуатирует нищих и обездоленных[17]. Почти все летописцы гетто, даже те, кто, как Перец Опочиньский и Иешуа Перле, нашли работу в подразделениях юденрата, сурово его обличали. Уже в том, как они именовали его – по-довоенному, не немецким словом «юденрат», а «кагалом», так на иврите назывался совет еврейской общины, – выражалась моральная оценка.

«При первом же удобном случае от дома № 26 по Гржибовской не оставят камня на камне», – с негодованием писал 2 декабря 1941 года Хаим Каплан, имея в виду канцелярию юденрата,

ставшего источником несправедливости и гнета, притоном грабителей и злодеев. И если бы в наших рядах нашелся пророк, он бы возвысил голос и спросил их:

«Что вы тесните народ Мой?» [Ис. 3:15][18]

И голос его услышали бы от края до края земли. Из пучины наших невзгод мы услышали бы утешение: «Близок час расплаты!» Не вечно им править нами. Они сгинут вместе с нацистами, изрыгнув чужое имущество, которое поглотили.

Но как совместить пророческое обличение Каплана с камео Адама Чернякова в «Хронике одного дня» Лейба Голдина? Блистательный анализ одного дня из жизни Арке, альтер эго Голдина, выстроен вокруг миски супа, которую герой в один и тот же час получает в бесплатной столовой (скорее всего, речь о писательской столовой в доме № 40 по улице Лешно, которой по поручению Еврейского общества взаимопомощи управляла Рахель Ауэрбах[19]). По дороге в столовую Арке подбирает обрывок официального объявления за подписью Адама Чернякова, назначенного 7 октября 1939 года главой варшавского юденрата, – воплощения еврейской власти для абсолютно бесправного населения гетто. Увидев фамилию Чернякова, Арке вновь погружается в грезы, связанные с едой, и обращается в них напрямую к Чернякову: «Вот я и прошу, господин председатель, уж вы похлопочите, чтобы мне каждый день выдавали по куску хлеба. Я знаю, многоуважаемый господин председатель, что у вас масса других забот. Что вам за печаль, если такая мелкая сошка, как я, сыграет в ящик. И все же, господин председатель юденрата…» Здесь вместо пророческого гнева Каплана мы обнаруживаем театр абсурда: интеллигент из гетто в лихорадочных мечтах опускается до того, что умоляет главу юденрата о куске хлеба.

Необычайным разнообразием голосов мы обязаны и уникальному статусу Варшавы как города, куда стекались беженцы. Варшавское гетто стало домом (пусть и тифозным) для 150 000 беженцев, большинство из которых согнали из сотен пригородных местечек, – самого́ средоточия культуры идиша, и Рингельблюм надеялся, что в гетто он найдет почти лабораторные условия для летописи разнообразия и жизнеспособности еврейской общинной жизни в Польше. Эту работу по сохранению голосов штетла он считал величайшим достижением «Ойнег Шабес»[20].

Эта часть архива была предоставлена теми (а их было немало), кому пришлось поколесить по стране, прежде чем результаты их работы попали к «Ойнег Шабес». Уроженец Лодзи, поэт и драматург Ицхок Каценельсон, писавший на идише и на иврите, прибыл в Варшаву в середине ноября 1939 года. Еще до того, как его приняла к себе община молодежных сионистских движений «Дрор» и «Хехалуц», он занимался с детьми из гетто, в особенности с сиротами, адаптировал для их постановок различные произведения, сочинял сам. Практически все, что он написал в гетто (одноактные и многоактные пьесы, эпические и лирические стихотворения, критические статьи), Каценельсон читал перед публикой: закрытые чтения самых важных своих произведений он устраивал для таких авторитетов, как Рингельблюм и философ-мистик Гилель Цейтлин, или для участников сионистского подполья[21].

Иешуа Перле не чаял вернуться в Варшаву, когда с десятками тысяч других евреев бежал на восток Польши, на территории, присоединенные Советским Союзом согласно пакту Молотова – Риббентропа. В ноябре 1939 года Перле и его сын Лолек с женой Юдитой приехали в Лемберг (Львов). Молодожены устроились инженерами, а Перле-старшего приняли в недавно созданный Союз советских писателей, куда входили и украинцы, и поляки, и евреи. Советская власть осыпала Перле обычными дарами: выступления перед фабричными рабочими, переводы книг на русский язык, поездка в Киев, где его принимали как почетного гостя, выгодные договоры с издательствами – разумеется, при условии предварительной цензуры, на что Перле охотно согласился. Однако, как только немцы оккупировали Восточную Польшу, украинские националисты устроили во Львове и окрестностях масштабный погром, а следом явились и айнзацгруппы. По сравнению с этим кошмаром Варшавское гетто показалось Перле тихой гаванью, и семейство вернулось в родное гнездо на улице Новолипие, а Перле по протекции великодушного Шмуэля Винтера сразу же устроился в юденрат. После работы Перле сочинял комический (или сатирический) роман о жизни гетто под названием «Хлеб нашей скорби», к сожалению, утраченный, в котором вывел и реальных обитателей гетто, например известного шутника Рубинштейна. Рингельблюм попросил Перле написать подробный отчет о советской оккупации Львова[22]. Всеохватность архива «Ойнег Шабес» – не пустые слова. И гетто в целом, и его подпольный архив в частности были истинным киббуц галуйот, то есть воссоединением всех изгнанников Израиля накануне их гибели.

Время в гетто

Рингельблюм настоятельно советовал участникам «Ойнег Шабес» не откладывать, описывать увиденное сразу же. «Каждый месяц приносил кардинальные перемены, перекраивавшие жизнь евреев… Какой огромный скачок от “мастерской”[23] перед депортацией к тому, что было после! – писал он в своем обзоре. – То же можно сказать о контрабанде, о культурной и общественной жизни; даже одевались евреи в разные периоды по-разному. Поэтому “О[йнег] Ш[абес]” старался уловить событие в тот момент, когда оно происходило, поскольку один день был как целое десятилетие прошлой жизни». Именно такие современные событию свидетельства очевидцев позволят историкам будущего хоть как-то осмыслить «время в гетто».

Никто лучше Переца Опочиньского не способен был описать происходящее. До войны Опочиньский не один год проработал репортером, и читатели знали его как летописца варшавской бедности и запустения. В гетто он служил письмоносцем. Работа очень тяжелая, неблагодарная, но благодаря ей Опочиньский слышал живую речь, подхватывал жаргонные словечки, наблюдал за поведением разных типов обитателей гетто, был свидетелем их апатии, лицемерия и беспредельного несчастья. Опочиньский воссоздавал незабываемые сценки из жизни гетто, каждая из которых разворачивалась в определенное время в определенном месте. Так, в одном репортаже он описал 24 часа из жизни контрабандистов, их жен, подельников и клиентов. В другом, пожалуй, самом знаменитом своем произведении, «Дом № 21», он запечатлел радости и горести жителей одного двора в первый год немецкой оккупации.

Время в этом дворе – сила и центробежная, и центростремительная. С одной стороны, дворик – сущий штетл в миниатюре, а комитет жильцов смахивает на новоявленный юденрат. Опочиньский и сам был членом такого комитета и верил, что, невзирая на продажность, корыстные интересы и разобщенность, такие вот комитеты самоуправления выдержат трудные времена под властью нацистов. Как бы ни были жестоки бригады дезинсекторов, перенесшие обработку жильцы посмеивались над собой. Напористая самоуверенная болтушка Перл, царящая в повествовании Опочиньского так же, как царила в своем дворе, – ближайшая родственница словоохотливых героинь Шолом-Алейхема. Перл и ее заклятая врагиня-хозяйка, можно сказать, олицетворяют смекалку и живучесть польских евреев. Находчивые женщины играют в произведениях Опочиньского ту же роль, что и у Шолом-Алейхема: они не в силах противостоять стремительным переменам, однако за то, что считают своим, будут драться не на жизнь, а на смерть.

Не то мужчины, неугомонные, нетерпеливые, готовые пробовать что угодно, пусть даже бесполезное, лишь бы новое. «Военный портной и Желеховчанин, – читаем мы, – дожидаясь, пока отремонтируют их квартиры, дни напролет мечтают, как школяры, уехать в Советский Союз, в какой-нибудь крупный город – Москву, Ленинград, Харьков, – где можно купить большую буханку белого хлеба и целую миску риса, а еще рыбу и мясо». Потом они втягивают в свой круг еще одного жильца: «Мастер, изготавливающий трости, Желеховчанин и даже военный портной, хоть и способны заработать себе на хлеб, тянутся к миру за пределами гетто. Им не хватает терпения дожидаться русских, они хотят свободы». Женщины у Опочиньского олицетворяют центростремительную силу военного времени, а мужчины центробежную – принцип, позаимствованный у Шолом-Алейхема, мастера комедии распада. В конце повествования последнее слово остается за военным портным, мужем Перл. Несмотря на все опасности и препоны, он полон решимости уехать в Советский Союз – в одиночку[24].

Можно ли сопротивляться центробежной силе времени в гетто? Можно ли надеяться по справедливости «счислять дни наши» (Пс. 90:12), как говорит Псалмопевец и как вторят ему евреи в шабатней утренней молитве, «чтобы нам приобрести сердце мудрое», когда, цитируя Рингельблюма, «кадры мелькают один за другим, точно на кинопленке», когда сами наши слова радикально меняют значение? Опочиньский, рассуждая о другой стороне в описании жизни дома № 21, имеет в виду бегство за пределы Польши, в предположительно свободный Советский Союз. После организации гетто в ноябре 1940-го другая сторона станет обозначать «арийскую» часть Варшавы, где можно выжить только с фальшивыми документами, безупречным польским выговором, «арийской» внешностью и тугим кошельком.

Меняется и само значение гетто. В воображении народном (если судить по легендам, записанным Хубербандом), в гетто безопаснее, чем среди поляков, но после публичной казни первых восьми евреев за нелегальный переход на другую сторону (17 ноября 1941 года) Каплан отмечает ужас и отчаяние всего населения гетто. В 1940-м самым страшным унижением для варшавских евреев были ненавистные парувки, во время которых в их квартирах травили вшей, а жителей в разгар зимы силком загоняли в бани (по свидетельству Опочиньского). Через два года, в марте 1942-го, Каплан уже пишет о братских могилах на кладбище Генша, где хоронили умерших от голода. А еще через несколько месяцев словарь пополнили новые понятия: умшлагплац, откуда в период великой депортации за полтора месяца вывезли в концлагерь Треблинка почти триста тысяч евреев; засады, которые устраивали на улицах обитателям гетто; принадлежавшие немцам мастерские, где работали те, кто уцелел после великой депортации; номер, который присваивали каждому еврею; нелегальные квартиры, брошенные высланными, где прятались тридцать пять тысяч незарегистрированных евреев; и, наконец, подземные бункеры, которыми пользовались во время восстания и окончательной ликвидации гетто.

И все-таки способ преодолеть центробежную силу времени существует. Нужно стараться – непрестанно, совместно, настойчиво – жить в иной системе летоисчисления, вести принципиально иной календарь – календарь другой культуры[25]. Хроникеры гетто, даже те, кто называл себя неверующими, делали записи о еврейских праздниках, счисляли время по еврейскому календарю вместе с большинством населения гетто, по-прежнему отмечавшим главные праздники и по возможности шабат, – у себя ли дома, во дворе ли, на работе, нелегальной или разрешенной властями[26]. Немцы, в свою очередь, тоже счисляли время по еврейскому календарю и выбирали для казней, надругательств, разрушений наиболее священные дни[27].

В течение пяти самых страшных дней великой депортации, вошедших в историю как «Дос кесл» («Котел»), с 6 по 10 сентября 1942 года, Авраам Левин не открывал дневник. Всем евреям, оставшимся в гетто, приказали покинуть дома и собраться на улицах, прилегающих к умшлагплац. Всех, кто официально не был трудоустроен, отправили в вагонах для скота в Треблинку. Очередную запись Левин сделал лишь в пятницу, 11 сентября, накануне Рош а-Шана: она посвящена сопряжению времени сакрального и времени апокалиптического. «Сегодня канун Рош а-Шана, – пишет он в конце. – Пусть новый год принесет спасение тем, кто остался в живых. Сегодня пятьдесят второй день величайшего и самого страшного убийства в истории. Мы – горстка уцелевших из самой крупной еврейской общины в мире».

Помимо шабата и праздников нерелигиозные евреи писали о культурных достижениях восточноевропейских евреев – на идише, иврите и польском. Перечень вечеров, концертов, кабареточных и театральных представлений в Варшавском гетто[28] пестрит событиями в память таких классиков, как И.-Л. Перец (апрель 1941-го), создатель театра на идише Авром Гольдфаден (май 1941-го), писавший на иврите поэт Хаим Нахман Бялик (июль 1941-го), творивший на идише прозаик Ицше Меир Вайсенберг (сентябрь 1941-го), скончавшийся в гетто польскоязычный поэт Мечислав Браун (февраль 1942-го), а также чествованиями здравствующих деятелей культуры: писавшего на идише поэта и прозаика Аврома Рейзена (март 1942-го), польского актера и драматурга Владислава Лина, жившего в гетто (июль 1942-го). И это не считая бесчисленных благотворительных концертов, которые в афишах значились как «творческие юбилеи»: четверть века на музыкальной ли сцене, на писательском ли поприще (будь то на идише или польском). 13 сентября 1941 года, в третью годовщину смерти И. М. Вайсенберга, Авраам Левин высказывает по этому случаю две противоречащие друг другу, даже, пожалуй, взаимоисключающие мысли. Одна – о необходимости противостоять губительному влиянию гетто, где «правит смерть во всем ее величии, а жизнь еле тлеет под густым слоем пепла», где «сама душа, как человека, так и общины, казалось, умерла от голода, иссохла, притупилась. Остались только потребности тела, которое влачит растительно-физиологическое существование». Другая – о том, что нужно славить «тех творцов, кто приходит к нам словно сами по себе, кто прорастает, точно цветок на невозделанном поле». Обращаясь к присутствующей молодежи, Левин проводит аналогию с цветущей природой: так и еврейское культурное возрождение, подобно ей, даже в узилище гетто «вдруг пробьется из-под земли, точно сокровенный родник»[29]. Памятные торжества в гетто – не просто тоска по утраченному наследию, по прошлому, которое представляется безопасным прибежищем. Каждая лекция, представление или религиозный обряд совершались в настоящем, и, пока настоящее длилось, оно ковало живую, непокорную цепь, связывающую его с прошлым, являло собой надежду на будущее общины, на жизнь в первом лице множественного числа. «Наша цель, – писал Рингельблюм, – заключалась в том, чтобы череда событий в каждом местечке, опыт каждого еврея (а во время этой войны каждый еврей – целый мир) были переданы как можно более просто и точно».

Таким образом, собирая чужие дневники и ведя собственную хронику, Рингельблюм одновременно достигал нескольких целей. Он утверждал неприкосновенность личного субъективного опыта: ведь каждый еврей – это целый мир. И тем самым сохранял последовательность, продолжительность времени гетто, исключительно индивидуальное чувство времени, ежедневный отклик на отчаяние, лишения, голод и болезни – о чем, к слову, редко кто вспоминает в свидетельствах, записанных уже после войны. Рингельблюм выделял и хвалил дневник Хаима Каплана (тот писал на иврите), глубоко сожалея, что Каплан отказался отдать в архив оригинал. По мнению Рингельблюма, именно обыденность опыта Каплана, его относительная изолированность от окружающего мира придают той части его дневника, в которой говорится о гетто, такую значимость. Для самого же Каплана дневник, который он начал вести в 1933-м, был его жизнью, спутником, конфидентом. «Без него я бы окончательно пал духом, – так начинается запись от 13 ноября 1941 года. – В нем я изливаю душевные переживания и чувствую облегчение». Более того, дневник – источник и объект его творчества, «и пусть будущее даст ему заслуженную оценку».

Труднее всего передать (поскольку труднее всего выдержать) изнурительный, ослабляющий, беспощадный голод. Пожалуй, самый совершенный в литературном отношении фрагмент архива «Ойнег Шабес» – «Хроника одного дня» Лейба Голдина. Композиционно хроника разделена на три части: до ежедневной миски супа, во время супа, после супа. Признавая, что из писателей не он первый попытался запечатлеть податливость и эфемерность времени (вспомним хотя бы такой величественный образец, как «Волшебная гора» Томаса Манна), рассказчик у Голдина возмущается невзгодам, выпавшим ему на долю: «Война идет вот уже два года, ты четыре месяца питаешься одним супом, и для тебя эти жалкие месяцы тянутся в тысячи тысяч раз дольше предыдущих двадцати – нет, дольше, чем вся твоя прежняя жизнь». Все вращается вокруг миски супа, которую Арке наливают без двадцати час.

Чтобы читатель как следует прочувствовал вкус этого супа, Голдин приводит многочисленные аналогии между временем прошлым и настоящим. Время до гетто полнилось возможностями: то было время любви и великой литературы, борьбы за лучшую жизнь для народа, даже самоубийств (которые ныне, в 1941-м, представляются роскошью), тогда как во время гетто ужасная пропасть разверзается между интеллектуалом Арке и его брюхом.

Это кто с тобой так говорит? В тебе уживаются два человека. Это ложь, Арке. Это поза. Не хвались. Такое раздвоение можно позволить себе, когда ты сыт. Тогда ты вправе утверждать: «Во мне уживаются два человека», и делать трагическую страдальческую мину.

Да, в литературе такое нередко встретишь. Но в наше время? Не городи ерунды: это ты и твое брюхо. Твое брюхо и ты. На девяносто процентов брюхо и лишь на самую малость ты.

Вооружившись всеми доступными литературными и идеологическими доказательствами, Арке решается утверждать, что ни политика, ни культура не способны хоть на минуту унять голод. По мнению Арке, единственная аналогия, подходящая для голодающего гетто – это зверинец. «С каждым днем профили наших детей, наших жен обретают горестный вид лис, динго, кенгуру. Наши стоны похожи на вой шакалов». Однако в тот же день он становится очевидцем хирургической операции, спасшей жизнь ребенка из гетто, и вынужден признать, что звери на такое неспособны.

Но и это еще не последнее слово, поскольку самоуничижительный внутренний монолог Арке идет по кругу: он кончается тем же, с чего начался – обрывками новостей из официальных СМИ (скорее всего, из Gazeta Żydowska, еврейской газеты, выходившей в Кракове под эгидой немецких властей) и неослабным мучительным голодом. И это только август 1941-го: самое худшее впереди.

Самое модное место в Варшавском гетто, знаменитое и престижное кафе «Штука» («Искусство») по адресу улица Лешно, дом № 2[30], предназначалось не для таких, как Арке. Самым популярным представлением 1942 года был «Живой дневник», сатирическое кабаре на польском языке, которое вел любимец публики Владислав Шленгель: он и писал сценарии, и выступал перед зрителями. Удивительная плодовитость Шленгеля сама по себе позволяет составить точное представление о времени в гетто. Стихотворение «Телефон» было написано в первые месяцы существования гетто, но в нем вполне заметна репортерски острая наблюдательность поэта. Лирический герой дежурит у телефона (единственного функционирующего телефона на весь набитый жильцами дом). Глядя на молчащий аппарат, он вспоминает многочисленных знакомых, оставшихся за стенами гетто: поляков-христиан, с которыми он некогда был так близок и которые теперь вряд ли ответят на его звонок. В следующих двадцати строфах стихотворения рассказчик все равно снимает трубку, набирает номер «милой автоответчицы» и вступает с нею в оживленный диалог, вспоминая события предвоенных лет. С одиннадцати двадцати семи до без трех двенадцать, за полчаса реального времени, он вспоминает всё, что видел, слышал, вспоминает ночные пирушки в некогда любимой части города, столь безнадежно далекие от уныло-безлюбой ночи в стенах Варшавского гетто.

Другое дело «Вещи». Написанное сразу же после великой депортации стихотворение стало одним из «стихов-документов», которые, по словам Шленгеля, он писал не для живых, а для мертвых[31]. Скорее всего, в первый раз он прочел его в квартире на Свентоерской, где по-прежнему каждую неделю выступал с «Живым дневником» перед значительно сократившейся и павшей духом публикой. В шести синкопированных строфах стихотворения воссоздано методическое истребление польских евреев. В каждой строфе метонимически описана очередная остановка на скорбном пути – не какого-то одного мученика и не народа в целом, но «табуреток, диванов / узелков, чемоданов», поскольку хозяев выселили и отправили туда, откуда выбраться не так-то просто; к четвертой остановке они отправляются уже «без диванов, роялей / канотье и сандалий / без подушек пуховых / без приборов столовых», и с собой им дозволено взять лишь «чемодан в одни руки», и вот их ведут ровным строем по пять человек в шеренге к узилищу, где их ждет рабский труд, а там и к смерти; позади остаются «в опустевших квартирах / занавески из тюля / пианино, костюмы / сундуки и кастрюли». В конце первых двух строф все эти трофеи достаются «арийцам». Но во втором пришествии «еврейских вещей» они возвращаются величественной процессией materia mnemonica, жаждущей мести, по последнему пути замученных.

18 января 1943 года немцы возобновили депортации из гетто, рассчитывая действовать по прежнему плану, однако отряды самообороны из Еврейской боевой организации, состоящей из участников сионистского и бундовского подполья, взялись за оружие и дали им отпор: нацисты понесли первые жертвы. Автор «Живого дневника» тоже принялся за дело и создал манифест вооруженного сопротивления, стихотворение «Контратака», которое ходило по гетто во множестве копий[32]. Если прочесть стихотворения Шленгеля в той последовательности, в которой они были написаны, можно получить точное представление о времени в гетто: от изоляции к истреблению, а от него к сопротивлению. В метафорическом смысле вещи в череде точных метонимий представляют самую трагическую главу польского еврейства: от бесполезного телефона к массовым процессиям бесхозного скарба и забрызганным кровью пачкам «Юно», немецких солдатских сигарет.

В нескольких кварталах от Шленгеля (и в другом мире с точки зрения поэтики и мировоззрения) обитал рабби Калонимус Калман Шапиро из Пясечно, ученый-талмудист, потомок двух хасидских династий. Когда его дом № 5 по улице Дзельной включили в пределы гетто, он устроил у себя в квартире одновременно синагогу и бесплатную столовую для сотен своих последователей. Там он читал и толковал Тору – еженедельно и в праздники, начиная с Рош а-Шана 1940-го и до 18 июля 1942-го; через четыре дня началась великая депортация. Рабби лично переводил проповеди с идиша на иврит и редактировал для потомков[33]. В архив «Ойнег Шабес» рукопись вместе с другими неопубликованными трудами Шапиро, скорее всего, передал в начале 1943 года Менахем Мендель Кон, один из ближайших соратников Рингельблюма[34].

Еженедельное чтение Торы – опыт странствия в космическом времени, экзистенциальный диалог с вечным прошлым, исследование Бога, Его промысла и траектории еврейской судьбы. Рабби Шапиро оценивает беспрецедентные испытания и несчастья, выпавшие на долю народа Израиля, исследует параллельную вселенную, практически неизведанную территорию страдания Божьего. В раввинистических текстах, созданных более двух тысячелетий назад, говорится, что Господь страдал вместе с Израилем и не оставил его в изгнании. К февралю 1942-го впору было придумать новое измерение бесконечного страдания Господня. Рабби Шапиро описывает мир на грани уничтожения: одна искра Божественного страдания способна испепелить мироздание, проникни она в его границы. В этой проповеди утверждается нечто вроде «мистицизма катастрофы»[35]. Именно из руин, пишет рабби Шапиро, возникает откровение: здесь внешнее разрушение трансформируется во внутреннее, границы личности растворяются, и человек слышит, как Бог… плачет.

В проповеди от 14 марта 1942 года рабби Шапиро развивает мысль о том, что Бог и человек страдают вместе. Обращаясь к понятию «хестер паним» («Бог скрывает лицо», – немецко-еврейский философ и теолог Мартин Бубер в этом же смысле говорит о «затмении Бога»), рабби Шапиро утверждает, что Бог скрывает лицо Свое, желая уединиться в скорби. В ситуациях отчаянного страдания, учит рабби Шапиро, человек может нарушить уединение Господа, так сказать, проникнуть в тайное его обиталище и разделить с Ним скорбь. Слезы, которые мы проливаем с Господом, придают нам сил. Из этого мистического единения у последней черты рождается обновленное желание действовать – изучать Тору, соблюдать заповеди Господни.

Заключительный и самый радикальный шаг рабби Шапиро делает 11 июля 1942 года, в предпоследней своей проповеди. В ней он дает новое определение принятому в теологии понятию страдания, переформулирует еврейский концепт мученичества, киддуш а-Шем. Киддуш а-Шем – не следствие мученичества, не способность пожертвовать жизнью как испытание веры, которое утверждает славу Божью, а само существование Бога. Эта война – в первую очередь против Бога. А поскольку народ Израиля не мыслит себя без Господа, то и разделяет Его муки. Евреи страдают за Бога. Таким образом, войну против евреев рабби Шапиро считает войной против Бога, и евреи в этой войне – армия Господня. Следовательно, как бы ни были велики страдания евреев, они второстепенны по сравнению со страданием Бога. Не говорите, что катастрофа – наказание за каждый грех, будь то малый или великий, совершенный Израилем. Скажите лучше: катастрофа – доказательство того, что Израиль не мыслит себя без Бога.

Таким образом, в Варшавском гетто существовало два диаметрально противоположных понятия времени. Согласно новейшей системе счисления времени, все евреи, «мужчины и женщины, старые и молодые, те, кто живет, страдает, видит и слышит», сами должны стать историками, описывать то, что творится сегодня, чтобы завтра об этом не позабыли. Их задача – передать длительность времени, подвести итог времени – центробежного ли, центростремительного. Но рядом с ними жила и религиозная часть общины, пользовавшаяся древним календарем памятных дат, и члены этой общины стремились следовать указаниям духовных наставников. Один из самых почитаемых проповедников, предчувствуя наступление последних времен, связал страдания людей со скорбью Господней. Во времена великой катастрофы, наставлял он, Бог, который вне времени, погружается в скорбь, и слезы Господни – вернейший знак непреходящего величественного завета.

Время до / Время после

Однажды ночью во двор дома Иешуа Перле явились немцы и велели всем жильцам выйти на улицу. Перле проигнорировал приказ, остался в квартире и уцелел. Как один из выживших, он продолжал писать для подпольного архива, создав, помимо прочего, беспощадную сатиру на тех, кого он называл «избранными из избранных»: на тех тридцать тысяч евреев, кого не затронула великая депортация, но не обошел стороной рабский труд. «4580» (так называется последнее известное произведение Перле) – это Перле собственной персоной, некогда гордый польский еврей, превратившийся в безликий, лишенный истории набор цифр. Его номер был «избран» и зарегистрирован – дьявольское искажение библейского обещания, зловещая карикатура на статистическую эффективность.

«4580» – отчасти размышление о значении имени человека, отчасти завещание и последняя воля, отчасти итог жизни и творческого пути автора, отчасти самообличение. Перле вспоминает свою любимую Сару, которая покончила с собой в 1926 году. Он упоминает о том, как ради своего доброго имени перестал сочинять бульварное чтиво и написал роман «Евреи как евреи», исключительное достижение современной прозы на идише[36]. Он признается: «Но чтобы мне превратиться в номер, пятьдесят три моих года пришлось тыкать ножом до крови. Тыкать ножом, надругаться, глумиться. Чтобы мне превратиться в номер, сперва им пришлось уничтожить мой дом». И в этот темный час его поддерживает одно-единственное произведение, не теряющее актуальности по сей день: не что иное, как «Мальчик Мотл» Шолом-Алейхема, повесть о неунывающем, симпатичном сироте. Обыгрывая любимое присловье Мотла, известное каждому еврейскому читателю: «Мне хорошо – я сирота!», Перле с горечью признается: «Мне хорошо – я номерок!»

Ситуацию, не имеющую аналогов, когда время раскололось на до и после, можно подчеркнуть и иным способом: сменить язык. В первые дни великой депортации Авраам Левин, прежде писавший в гетто дневник на идише, вдруг перешел на иврит. 30 мая 1942 года, в субботу, которую Левин называет «одним из самых тяжких, самых кошмарных дней, какие нам довелось пережить», когда участники «Ойнег Шабес» записывают рассказ адвоката об ужасах, творившихся во Львове, Левин еще ведет дневник на идише. А через три месяца, к 28 августа, когда сотрудники архива записывают свидетельство первого очевидца того, что творится в Треблинке, Левин уже перешел на иврит. Но зачем переходить с одного еврейского языка на другой? Потому что текст на иврите переводит личный опыт на метаисторический план? Позволяет обессмертить написанное? Придает таинственности? Внушает автору ощущение психологической безопасности? Или и то, и другое, и третье, и четвертое? Какова бы ни была причина, смешение языков свидетельствовало о том, что адресат неизвестен. Кому предназначен этот текст? Кто из выживших расшифрует его содержание?

Отклики разделились на два лагеря. Одни считали истребление европейских евреев мрачной кульминацией предшествующих мытарств, другие видели в нем страшное новое начало, некий, еще безымянный, архетип. Для Рахель Ауэрбах, наблюдавшей за происходящим из «арийской» части Варшавы, великая депортация лета 1942 года стала поворотным пунктом. О тех неделях беспримерного ужаса Ауэрбах напомнил случай в варшавском трамвае. Напротив нее сидела полька, католичка, которая, запрокинув голову, разговаривала сама с собой (у нее убили сына). Слыша и видя слезы убитой горем матери, которая плачет прилюдно, точно пьяная или помешанная, пассажирка-еврейка вспоминает другую несчастную, тоже казавшуюся пьяной или помешанной, библейскую Хану в Шило, изливавшую перед Господом скорбь бездетности (1 Сам. 1). Но еврейке, живущей по документам «арийки», опасно плакать при всех. Чем она может помочь? Только сесть и описать увиденное. Обратиться к древнееврейскому траурному обряду, поминальной молитве Изкор.

Для Маора, также скрывающегося в «арийской» части города, поворотным пунктом стало не восстание, к которому он, кажется, примкнул, а систематическое массовое уничтожение гетто ради того, чтобы расправиться с несколькими тысячами обитающих в нем евреев-подпольщиков. В какой-то момент происходящее кажется ему похожим на фильм с Чаплином, но, увидев гетто в огне, он понимает: кинематографической фантазии, даже самой необузданной, не охватить Холокост.

Занимается ясный день, и при свете солнца немногие уцелевшие видят «спаленные дотла дома гетто в убитом городе».

«И пусть это, – пишет он, – остается для памяти».

Чтение во времени

Некоторые памятники отсеченному прошлому доходчивее прочих. Двигаясь по Аллее славы, что начинается прямо от каменных ворот ныне полностью восстановленного еврейского кладбища на улице Окоповой в Варшаве, нетрудно заметить полукруглое мраморное надгробье над могилой И.-Л. Переца. Кладбище, на котором находятся более двухсот тысяч могил, чудесным образом избежало уничтожения (после немецкой оккупации 98 % Варшавы было в руинах). В смерти Перец воссоединился с Яковом Динезоном и Семеном Ан-ским, как некогда эти трое объединились в призыве к евреям Восточной Европы во времена тяжких испытаний самим писать свою историю. Величественное надгробие скульптора Авраама Остржеги сохранилось в том виде, в каком предстало глазам публики на пышной церемонии открытия в 1925-м, на Песах, в десятую годовщину со дня смерти Переца (история, которую саму по себе интересно прочесть[37]). На камне по-прежнему можно разобрать надпись на идише, строки из написанной Перецем драмы в стихах Ди голдене кейт («Золотая цепь»), в которой изображены четыре поколения хасидских лидеров. «Мы выходим к Нему на встречу, – говорится там, – мы поем и танцуем. / Мы, евреи величия и славы, / Евреи праздника субботы, / И сердца наши пылки!» В общем, посещение варшавского еврейского кладбища сулит немало сюрпризов: в частности, это надгробие может служить символом удивительной, даже чудесной стойкости.

Молочный бидон со второй частью архива «Ойнег Шабес» (ныне в постоянной экспозиции вашингтонского Мемориального музея Холокоста) производит совершенно иное впечатление. Он кажется капсулой времени, отправленной с другой планеты, все обитатели которой погибли. Бесхитростная реликвия в окружении разбросанных листков с записями на диковинных языках. Но теперь, когда архив «Ойнег Шабес» вновь объединили, описали и каталогизировали, когда его переводят и публикуют, а его история вдохновляет историков и кинематографистов, наконец можно оценить его с точки зрения литературных достоинств, как исторический труд, который останется грядущим поколениям. Это мемориал, который в режиме реального времени строили люди, умевшие писать как во времени, так и вопреки времени. Еврейские тексты из Варшавского гетто представляют собой невыносимо ограниченную и радикально сокращающуюся цивилизацию в миниатюре. Их донесло до нас множество спорящих друг с другом, подчас сварливых голосов – беженцев и варшавян, портных и контрабандистов, учителей и проповедников, художников и ремесленников, торговцев и нищих, почтальонов и полицейских, матерей и отцов, мужей и жен, оптимистов и пессимистов, борцов и кликуш, а также одного официального историка, – и тексты эти предназначены для того, чтобы их читали во времени. Теперь эти голоса услышаны, восстановлены, возвращены в живую хронологию – и их уже не заглушить.

Эммануэль Рингельблюм

«Ойнег Шабес»

На протяжении трех с половиной лет войны архив гетто вела группа под названием «Ойнег Шабес»[38]. Это причудливое название возникло оттого, что группа собиралась в шабат, поэтому и всю организацию из соображений конспирации назвали «Ойнег Шабес». Архив начался с моей подачи в октябре 1939 года. Тогда в Варшаве царила гнетущая атмосфера. Каждый день выходили новые антиеврейские законы. Люди опасались политических репрессий, обысков по политическим причинам. Они боялись материалов Регирунгс-Комиссариата[39] и Дефензивы[40].

Страх этот не ослабевал месяцами, но оказался беспочвенным. Немцы не искали отдельных «преступников». Их целью (и они достигли этой цели) были коллективы. Они метили в целые группы и профессиональные сообщества, не в отдельных граждан. В первые месяцы оккупации, особенно в январе 1940 года, проходили массовые аресты (и, скорее всего, массовые казни) интеллигенции. Арестовывали по списку участников определенных групп (профсоюза врачей, инженеров и т. п.), особо никого не обыскивали. Да и следствие толком не проводили: немцы избрали самый простой путь – расстреливали всех, кто попадал к ним в руки.

Правда, обыски все же вели, и весьма тщательные, но искали совершенно другое: золото, бриллианты, валюту, ценные вещи, товары и проч. Такие обыски проводились все три с половиной года войны и продолжаются по сей день.

Мы так подробно остановились на характере обысков, потому что они оказывали существенное влияние на сохранность письменных документов военных лет. В первые месяцы войны охваченное ужасом население опасалось обысков. Все бумаги сжигали, вплоть до невинных книг, которых даже Гитлер не считал трефными [некошерными]. Уничтожили почти всю социалистическую литературу – как в домашних, так и в публичных библиотеках. Досталось и немецким писателям-эмигрантам, таким как Томас и Генрих Манны, [Лион] Фейхтвангер[41], [Эмиль] Людвиг[42]. Люди ждали обысков – и боялись писать.

Террор нарастал, но, как мы уже заметили, мишенью его были целые группы и классы. Чем там евреи занимаются у себя дома, немцев не волновало. И тогда евреи начали писать. Писали все: журналисты, литераторы, учителя, общинные активисты, молодежь, даже дети. Большинство вело дневники, в которых на основе личного опыта описывало повседневные события. Написано было много, но большая часть сгинула во время великой депортации вместе с варшавскими евреями. Уцелели только материалы, сохраненные «О[йнег] Ш[абес]».

Я начал собирать материалы уже в октябре 1939 года. Как директор Еврейского общества взаимопомощи (в то время это был комитет, координирующий деятельность благотворительных организаций), я каждый день принимал активное участие в окружающей меня жизни. До меня доходили вести практически обо всем, что творилось в Варшаве и пригородах, потому что комитет был филиалом «Джойнта»[43], куда из провинции практически каждый день прибывали депутации и рассказывали о суровых испытаниях, выпавших на долю еврейского населения. Вечерами я записывал все услышанное за день, дополняя собственными примечаниями. Со временем эти записи превратились в увесистый том, несколько сотен густо исписанных страниц, которые дают общее представление о творившемся в те годы. Чуть погодя я заменил ежедневные записи еженедельными и ежемесячными отчетами. Я сделал это, когда число участников «О[йнег] Ш[абес]» увеличилось и архив превратился в крупную организацию.

В первые же месяцы моей работы с «О[йнег] Ш[абес]» я выбрал себе помощников, но нельзя сказать, что это существенно облегчило мне жизнь. И лишь когда я заручился поддержкой молодого историка рабби Шимона Хубербанда[44], «Ойнег Шабес» приобрел одного из лучших своих сотрудников. К несчастью, записи рабби Хубербанд делал в виде пометок на полях религиозных книг – в надежде, что их примут за правки. И лишь недавно мне удалось убедить его, что он не навлечет на себя беды, если будет вести записи обычным манером, а не тайнописью, как прежде.

В мае 1940 года я понял, что настала пора подвести под наше важное дело широкое общественное основание. А поскольку я грамотно выбрал сотрудников, мне удалось направить работу в нужное русло и придать ей необходимый размах. Сотрудники «О[йнег] Ш[абес]» избрали секретарем Херша В[ассера], который занимает этот пост и поныне[45]. Благодаря своей политической деятельности (товарищу В. пришлось бежать из Лодзи) он приобрел опыт, необходимый для такого вида работы. А поскольку он каждый день общался с сотнями депутаций беженцев из каждого уголка Польши, нам удалось составить сотни очерков о городах – главное сокровище архива «О[йнег] Ш[абес]».

Наш близкий товарищ, Менахем [Мендель Кон, общественник, деятель культуры], привел в порядок наши финансы. В Варшаве стала развиваться богатая культурная жизнь. Устраивали публичные благотворительные чтения, специализированные дискуссии, концерты. Все это позволило расширить и углубить работу «О[йнег] Ш[абес]».

Создание гетто, заключение евреев в его стенах увеличило возможности архивной работы. Мы убедились: немцам нет дела до того, чем евреи занимаются между собой. Наши встречи проходили в особой атмосфере, которая до войны вряд ли была возможна, да и едва ли мы стали бы обсуждать такие вопросы. В каждом домовом комитете, бесплатной столовой, на собраниях общественных организаций можно было без малейших препятствий говорить все, что только придет в голову. Осведомители гестапо из числа евреев охотились на богачей, искали склады, полные добра, в том числе контрабандного, и т. п. Политика их почти не интересовала. Мы достигли того момента, когда нелегальные издания всех политических течений публиковались практически совершенно свободно. Их открыто читали в кафе, собирали деньги в фонд печати, обсуждали публикации противников – словом, вели себя почти так же, как до войны. Неудивительно, что в этой «свободе», царившей меж узниками гетто, появилась благоприятная возможность и для работы «О[йнег] Ш[абес]». Возникали новые и новые проекты. Группу пополняли десятки сотрудников – кто-то работал с полной нагрузкой, кто-то с частичной. Архив рос, но оставался подпольным.

Дабы получить общественное признание нашей работы, мы объявили десяткам писателей, мыслителей, учителей, что проводим конкурс и победитель получит денежное вознаграждение. Благодаря этим призам (разовым выплатам от «Джойнта») архив обогатился ценными трудами: например, Йонас Т[урко]в [известный писатель, театральный режиссер и актер] написал исследование о театре на идише в годы войны; [активистка сионистского движения] Эстер М[ангель] и ее муж Ш[вайге]р подготовили очерк о жизни евреев в Лемберге после установления там советской власти; поэтесса Хенрика Лазоверт[46] рассказала историю жизни еврейской семьи во время войны; рабби Хубербанд написал очерк о трудовом лагере в Кампиносе.

«О[йнег] Ш[абес]» так разросся и собрал столько ценных материалов, что мы дружно решили: настала пора если не обобщить, то хотя бы резюмировать различные проблемы и важные явления в жизни евреев. Если бы этот план удалось осуществить, мы бы внесли исключительно важный вклад в историю евреев во дни Гитлера. К моему глубочайшему сожалению, была выполнена лишь часть намеченной работы. Нам не хватало тишины и покоя, необходимых для труда такого объема и масштаба. Авторы, взявшиеся за ту или иную главу, не имели возможности довести работу до конца. Не один писатель отправился на смерть с умшлагплац (пани [Цецилия] Слапак, рабби Хубербанд, [Хелена] Шерешевская[47]), не одного настигла пуля (Менахем Линдер, Шмуэль Бреслав, Йозеф Каплан[48]), не один ушел на другую [«арийскую»] сторону.

Изначально план назывался «двухсполовинойлетним», поскольку мы предполагали выполнить исследование и подвести итоги еврейской жизни в Варшаве на протяжении двух с половиной лет войны. План состоял из трех [на самом деле четырех] разделов: общего, экономического, культурно-научно-литературно-театрального и еще одного, посвященного социальному обеспечению. Работа началась в январе 1942 года, руководила ею редколлегия в составе автора этих строк, Менахема Линдера и Липе Б[ло]ха[49].

Автор этих строк взял на себя [обязанность написать] первый и третий разделы, Линдер – экономический раздел, Липе Б. – о социальном обеспечении. Предполагалось, что работа эта носит полулегальный характер. К проекту присоединились новые силы, профессионалы из разных сфер. Планировалось, что труд займет более 1600 печатных страниц и станет одним из самых важных документальных свидетельств о войне. Мы хотели предложить нашим сотрудникам определенные принципы работы, указать им направление. Это вовсе не значит, что мы навязывали авторам статей один-единственный метод. Были написаны статьи о еврейской полиции, о коррупции и деморализации в гетто, об общественной деятельности, о системе школьного образования; имелся также вопросник о жизни и творчестве еврейских художников во время войны, о польско-еврейских отношениях, о контрабанде, вопросник о положении различных групп ремесленников, женщин, молодежи и т. п.

Мы понимали, что, если работа поручается сразу нескольким авторам, не так-то просто получить результат, и ввели принцип: каждый автор обязан предоставить источники, которые ему удалось собрать в процессе работы, например анкетные данные подростков, чьи истории должны были послужить основой для очерка о молодежи гетто. Таким образом накапливался интересный материал из самых разных областей нашей жизни во время войны.

В ходе работы значительно обогатились наши представления о том, как следует браться за подобные проекты. Многим авторам уже удалось существенно продвинуться в ходе работы, но, когда два с половиной года [плана] грозили превратиться в три, на головы варшавских евреев обрушилась новая напасть, и эта напасть стоила нам трехсот тысяч жертв – [великая] депортация.

Работа «О[йнег] Ш[абес]» оказалась нарушена, а с нею рухнула и вся наша общественная и экономическая жизнь. В те трагические дни лишь немногие из наших товарищей не отложили перо и продолжали описывать творящееся в Варшаве. Но сотрудники «О[йнег] Ш[абес]» слишком дорожили нашим святым делом, и общественное значение архива было слишком велико, чтобы его забросить. Мы начали реконструировать период депортации, собирать материалы о Треблинке – месте массового истребления европейских евреев. На основе рассказов тех, кто возвращался из лагерей, мы пытались нарисовать картину того, что довелось пережить в период депортации евреям из провинциальных городов. На момент написания этих строк работа идет полным ходом. И если у нас останется время, мы позаботимся о том, чтобы ни один важный факт о жизни евреев во время войны не остался скрытым от мира.

В «О[йнег] Ш[абес]» два типа сотрудников: те, кто посвящает архиву все свое время и силы, и те, кто однажды написал, как жил в родном городе или местечке, и после этого прекратил всякую связь с «О[йнег] Ш[абес]». Все сотрудники понимали значимость нашей работы. Все осознавали, как важно оставить будущим поколениям описание трагедии польских евреев. Некоторые также надеялись, что, собрав рассказы очевидцев, мы сможем сообщить миру о зверствах нацистов по отношению к еврейскому населению. Кое-кто из тех, кто взялся за один-единственный отчет, в итоге так проникся нашими идеями, что решил продолжить сотрудничество с архивом.

Из нескольких десятков постоянных сотрудников большинство – интеллигенты-самоучки, преимущественно из пролетарских партий. Мы сознательно решили не привлекать к работе профессиональных журналистов, поскольку не хотели, чтобы они подавали материалы в духе газетных сенсаций. Мы стремились к тому, чтобы о происходившем в каждом городке, о том, что пережил каждый еврей (а во время такой войны каждый еврей – целый мир), рассказали как можно достовернее и проще. Каждое лишнее слово, любое литературное преувеличение или стилистическое украшение царапало нам слух и вызывало наш гнев. Жизнь евреев во время войны настолько трагична, что нет никакой необходимости сгущать краски. А во-вторых, нам хотелось сохранить работу в секрете: как всем известно, основной недостаток журналистов заключается в том, что они не умеют хранить секреты. Со временем мы бы, скорее всего, привлекли к работе кое-кого из способных журналистов, но они, к сожалению, искали общения с осведомителем гестапо [Авраамом] Ганцвайхом[50] – и хотя общение это не было «профессиональным», все-таки иметь дело с этими журналистами не представлялось возможным.

Те же, кто написал для нас один-единственный очерк, были обычные люди, прожившие всю жизнь в родных местечках. Прибыв в Варшаву в числе 150 000 беженцев, они приводили земляков в так называемые ландсманшафтн[51] под эгидой центра для беженцев Еврейского общества взаимопомощи. Днем эти делегаты ландсманшафтн трудились, не покладая рук, в комитете, раздавали хлеб или как-то иначе помогали собратьям, а вечером, согласно нашему плану, писали историю своего городка или пересказывали ее сотрудникам архива, а те записывали. Изнурительная работа. Гетто было ужасно перенаселено, беженцы ютились в неописуемых условиях. Разумеется, сохранять наше дело в секрете им в таком положении было непросто. Ночи зимой стояли холодные, в прошлую зиму в большинстве еврейских домов в гетто вовсе не было электричества. Поэтому работа над записями для архива была неизбежно сопряжена с трудностями и риском, а ведь над хроникой целого городка приходилось трудиться много недель, если не месяцев. Стоило больших усилий внушить моим соратникам, что все эти препятствия не должны отвлекать их от работы. Для полноты картины добавлю, что в начале работы помощники архива опасались, как бы о них не пронюхали осведомители гестапо. Не одну рукопись, предназначавшуюся для «О[йнег] Ш[абес]», уничтожили из-за обысков у соседей по дому.

Как мы уже упоминали, наши сотрудники были преимущественно [самые] обычные люди. Попадались среди них и личности одаренные, мы побуждали их заняться литературным творчеством. Если бы эти люди не скончались от голода или болезней, не угодили в жернова депортации, мы бы обрели новых талантливых писателей. И в тот жанр, которым мы [евреи Восточной Европы] прежде пренебрегали, а именно мемуаристику, хлынули бы свежие творческие силы. Большинство наших сотрудников страдали от голода среди бессердечных к своим собратьям столичных евреев, и «О[йнег] Ш[абес]» приходилось о них заботиться. Мы убеждали общественные учреждения выдавать им продуктовые пайки.

«О[йнег] Ш[абес]» стремился создать всеобъемлющую картину жизни евреев во время войны – фотографически точное изображение того, что множеству евреев довелось пережить, передумать, перечувствовать. Мы прикладывали все усилия, чтобы особые события (например, в истории еврейской общины) описывал и стар, и млад, и религиозные евреи (им было важно все, что связано с раввинами, еврейскими кладбищами, синагогами и прочими религиозными организациями), и светские, которые в своем повествовании подчеркивали иные, однако не менее значимые факторы.

Тиф, унесший жизни тысяч варшавских евреев, свирепствовал и среди наших сотрудников. Наши люди работали с беженцами, которые в основном и становились жертвами этой болезни. Наши люди вступали в контакт с теми, кто вернулся из трудовых лагерей (именно они были главными разносчиками тифа среди населения гетто). Прививки от тифа ни у кого не было, поскольку никто не мог позволить себе заплатить за укол пятьсот, а то и шестьсот злотых.

Рабби Хубербанд, Херш В. и Перец О[починьский] выздоровели. Но многие наши сотрудники скончалась от тифа. […]

Первым и главным принципом нашей работы была полнота отображения. Вторым – объективность. Мы стремились показать всю правду, какой бы горькой она ни была. В наших рассказах – неприкрашенная жизнь.

Основное внимание в нашей работе мы уделяли зверствам немцев по отношению к еврейскому населению. При этом часть материалов свидетельствует: некоторые немцы относились к евреям по-человечески. И в очерках, и в устных рассказах неоднократно подчеркивается: мы должны быть объективны даже к нашим заклятым врагам, мы должны давать объективную картину отношений между немцами и евреями.

То же справедливо и для отношений между евреями и поляками[52]. В нашей среде господствует мнение, что во время войны свирепствовал антисемитизм и многие поляки радовались несчастьям, выпавшим на долю евреев в польских городах и местечках. Внимательный читатель нашего архива обнаружит сотни документов, доказывающих обратное. Далеко не в одном рассказе о местечках он прочтет, как благородно вело себя польское население по отношению к евреям. Он отыщет сотни примеров того, как крестьяне по многу месяцев прятали и кормили евреев-беженцев из соседних местечек.

Дабы обеспечить максимально возможную объективность и самый точный, самый полный охват событий войны, оказавших влияние на евреев, мы стремились к тому, чтобы одно и то же событие описывали как можно больше авторов. Сравнивая разные рассказы, ученые без труда отыщут зерно исторической правды, поймут, что происходило на самом деле.

Наши сотрудники писали правду, и у них была для этого, помимо прочих, еще одна веская причина. Мы заверяли всех, что материалы не будут использованы немедленно, коль скоро в них упомянуты живые люди. Следовательно, нужно было писать так, словно война уже завершилась, не боясь ни немцев, ни тех членов кагала, кого раскритиковали в рассказе о каком-либо местечке. Таким образом, материалы «О[йнег] Ш[абес]» исключительно важны для будущего трибунала, который после войны привлечет к ответу преступников, будь то немцы, поляки или евреи.

Война стремительно изменила жизнь евреев в польских городах. Каждый новый день приносил очередные перемены. Кадры мелькали один за другим, точно на кинопленке. Варшавским евреям, ныне запертым в тесных границах [крупной немецкой фабрики под названием] мастерских, прежняя жизнь в гетто представлялась раем, а жизнь до гетто – несбыточной мечтой. От месяца к месяцу жизнь евреев менялась до неузнаваемости. Поэтому было так важно сразу же описывать все события еврейской жизни – пока память свежа. Какая пропасть между мастерской до депортации и тем, что было после! То же можно сказать и о контрабанде, и о культурной, и об общественной жизни, даже одевались евреи в разные периоды по-разному. Поэтому «О[йнег] Ш[абес]» стремился мгновенно зафиксировать событие: тогда каждый день значил то же, что прежде десятки лет. И со многими событиями нам это удалось. Некоторые наши сотрудники вели дневник (причем описывали не только факты и происшествия повседневной жизни, но и оценивали события в гетто, сколь-нибудь заслуживающие внимания): это существенно облегчало нашу задачу.

Как уже говорилось, работа «О[йнег] Ш[абес]» велась тайно. Нам приходилось изыскивать способы, как спрятать собранные материалы. Устанавливая связи с сотнями беженцев из провинции, мы опасались нарваться на одного из сотен агентов «тринадцатки», которая тогда была как раз в зените «славы». К счастью, благодаря исключительной осторожности, с какой проводились все операции «О[йнег] Ш[абес]», этой опасности удалось избежать. У нас было правило: прежде чем входить с кем-либо в сношения, нужно сперва узнать, что он за человек, какое у него прошлое (общественное, политическое) и т. д. И лишь выяснив всё это, мы садились и разговаривали с человеком, дабы получить от него необходимые сведения. Очень немногие знали истинную цель таких разговоров. Зачастую, особенно в месяцы накануне депортации, наши сотрудники записывали услышанное не сразу же в присутствии информанта, а чуть погодя. Такой метод уменьшал аутентичность материала, но никак иначе не удалось бы сохранить нашу деятельность в тайне.

Мы убеждали людей: очерки, которые они напишут, нужны нам, потому что мы якобы собираем для ландсманшафтн сведения об их родных местечках. Большинство притворялись, будто не понимают, зачем нам это нужно на самом деле.

Из-за того, что деятельность «О[йнег] Ш[абес]», какой бы важной она ни была, оставалась секретной, результаты ее оказались малы по сравнению с тем, какой клад фактов и новостей мы сумели бы и должны были бы собрать во время войны. Лозунгом «О[йнег] Ш[абес]» было «Мы вынуждены работать плохо». Нам приходилось прикладывать все усилия, чтобы сокровище «О[йнег] Ш[абес]» не обнаружилось.

По этой самой причине мы избегали любых контактов с людьми из кагала, даже с порядочными. Атмосфера гестапо проникала сквозь стены юденрата. Мы боялись иметь с ним дело: поэтому в архиве так мало официальных материалов.

Какие же материалы вошли в архив «О[йнег] Ш[абес]»? Основное сокровище – очерки о городах и местечках. В них описана жизнь того или иного местечка с начала войны до депортации и ликвидации еврейской общины. Очерки, написанные в соответствии с нашими правилами, охватывали все стороны жизни: экономику, отношение немцев и поляков к еврейскому населению, кагал и его деятельность, социальную помощь, существенные для жизни общины события: приход немцев, погромы, изгнание, зверства, чинимые нацистами в дни еврейских праздников; религиозную жизнь, труд и все с ним связанное (трудовые лагеря, принудительные работы, насильственную вербовку рабочей силы, трудовой отдел кагала, отношение немцев к работникам-евреям) и т. д.

Таково было в целом содержание типичного очерка. Впрочем, некоторые очерки выходили за рамки установленных правил. Авторы писали по-разному. Однако все они старались передать ужасные страдания евреев в польских городах. Очерки проникнуты сочувствием. Примечательно, с каким мужеством авторы порой повествуют о самых трагических эпизодах из жизни [родных] местечек. Это мужество перед лицом смерти, мужество, порожденное тягчайшими испытаниями и наступающей следом за ними покорности судьбе. Это мужество тех, кто знает: от немцев можно ожидать чего угодно, и нет причины удивляться их неописуемым зверствам.

Большинство очерков посвящены городам и местечкам бывшего Царства Польского, некогда входившего в Российскую империю. Прочие районы довоенной Польши представлены скудно. Объясняется это тем, что все очерки были написаны в Варшаве, куда в основном стекались беженцы из бывшего Царства Польского. Из Галиции, в частности из Лемберга, мы стали получать вести лишь после начала войны немцев с русскими, когда начали возвращаться в столицу те, кто пытался спастись бегством после 1 сентября 1939-го. Это же относится к Вильно, Слониму, Гродно, Ровно и прочим городам на оккупированных восточных землях, о которых мы также узнавали от вернувшихся. Особенно обширные сведения принесла с собой волна, хлынувшая обратно из Белостока и Белостокской области.

Из-за секретности работы с людьми, прежде никогда не занимавшимися историческими исследованиями, не был составлен полный перечень материалов, имеющихся в распоряжении «О[йнег] Ш[абес]». Поэтому сложно сказать, сколько именно очерков о городах нам удалось собрать. Можно с уверенностью утверждать, что они исчисляются многими сотнями. По некоторым городам у нас есть несколько очерков или даже несколько десятков.

Помимо общих очерков, нас интересовали рассказы об отдельных значимых событиях в разных городах. Мы расспрашивали тех, кого эти события затронули как прямо, так и косвенно, как участников, так и очевидцев и всех прочих. Например, к этой категории относятся рассказ о казни пятидесяти двух евреев из дома № 9 по улице Налевки после того, как герой еврейского подполья убил польского полицейского, рассказ о расстреле семидесяти евреев из Лодзи в ресторане гостиницы «Савой»[53] и т. д. Мы всегда стремились оставить на описании каждого события печать прямоты, подлинно пережитого. Вот почему материалы «О[йнег] Ш[абес]» так глубоко пронизаны субъективностью, а рассказы зачастую отличает драматизм. В очерках о городах также заметен субъективный подход.

Порой, дабы получить как можно более непосредственные впечатления о событиях, мы отступали от правил и просили авторов рассказывать о случившемся так, как они считают нужным. Многие из этих повествований похожи на рассказы о скитаниях. Душераздирающий пример этого жанра – история о марше смерти восьмисот еврейских военнопленных, половину из которых убили по пути из Люблина в Бялу.

Еще одна история странствий – еврея-красноармейца родом из Варшавы – начинается в Орше. Повсюду на этом пути, на полях Белоруссии, Украины, Галиции и Подолья текли реки еврейской крови. Другой рассказ о массовых убийствах евреев на юге Советского Союза – в истории странствий молодого варшавянина, добравшегося до Мариуполя.

«Кровавые дороги»: такое название можно дать всем историям странствий евреев, мужчин и женщин, детей и молодежи, скитавшихся непрерывно с тех самых пор, как немцы приблизились к их домам, и пока не нашли пристанища и не осели в каком-то месте, откуда уже можно было не убегать. Все дороги, как и сама еврейская история, запятнаны кровью, пролитой убийцами из гестапо и вермахта.

Важный раздел архива «О[йнег] Ш[абес]» посвящен трудовым лагерям, в которых сгинули тысячи молодых евреев. Трудовые лагеря уступали только гетто в качестве эффективного средства истребления: эти лагеря уничтожали самый цвет еврейского населения – молодежь и мужчин трудоспособного возраста. Здесь не к месту описывать трудовые лагеря, скажу лишь одно: за редким исключением все они имели целью не труд, а гибель заключенных. Большинство тех, кого не убили ужасные условия труда, полуголодное существование, кого не пристрелили и не запытали звери-охранники, умерло по возвращении домой. И огромная доля вины за это лежит на юденрате, который не делал практически ничего, чтобы помочь узникам лагерей или сохранить жизнь тем, кто вернулся. Варшавский кагал хуже прочих еврейских советов относился к узникам лагерей. «О[йнег] Ш[абес]» удалось собрать богатый материал практически по всем трудовым лагерям (по крайней мере, самым крупным). Одно из самых важных и полных свидетельств – исчерпывающе-подробное описание трудового лагеря в Кампиносе, где на печально известном «Холме мертвецов» лагерная охрана закопала живьем, запытала или расстреляла более пятидесяти молодых евреев. Этот рассказ, составленный рабби Хубербандом, – один из самых важных документов о зверствах нацистов по отношению к евреям – заключенным трудовых лагерей[54].

Раздел, озаглавленный «Рассказы узников тюрем и концентрационных лагерей», скуден, и не потому, что евреи редко попадали в такие места, а потому, что оттуда почти никто не вернулся. В Аушвиц отправили тысячи евреев, не выжил ни один. Единственный документ, имеющий отношение к этим жертвам, – телеграмма их родным с шаблонным извещением, что «виновный» умер, вещи его можно забрать там-то. Я знаю двоих, вернувшихся из Дахау. Первый боялся даже заикаться о пережитом, второй – кстати, очень интересный человек, Рахель Ауэрбах написала о нем в дневнике – умер от голода.

Освободившиеся из тюрем были так запуганы, что боялись рассказать нам даже самую малость. Двух бывших узников мне удалось уговорить поделиться пережитым. Одним из них был Мейлех Штейнберг, активист социалистического сионизма. По профессии Штейнберг был печатником и до войны получал солидный доход от газеты «Арбетер-цайтунг», органа социалистического сионизма (из-за которого не раз сидел в польских тюрьмах). Вот и теперь, во время войны, его за былые «преступления» отправили в Павяк[55]. Штейнберг прикинулся дурачком, и довольно успешно: к великому счастью, его отпустили. Товарищ Штейнберг вместе с семьей погиб во время депортации.

«О[йнег] Ш[абес]» сохранял и материалы периода сопротивления поляков нацистам в 1939 году. Еврейское население отлично помнило, как страдали евреи в Германии и на других оккупированных территориях. Они догадывались, какую участь Гитлер уготовил польским евреям. Поэтому солдаты-евреи воевали с невероятным героизмом. Это признавали многие командиры польской армии. И для будущей истории, и для взаимоотношений евреев и поляков крайне важно собирать рассказы о том, как еврейские солдаты сражались с нацистами. Собранные материалы иллюстрируют перелом в настроении польского населения, на короткое время освободившегося от антисемитской заразы. Поражения в боях и необходимость найти козла отпущения вызвали новую волну антисемитизма; так, в Варшаве появилась новая Яблонна[56]: евреев не брали в регулярные войска, организовывали безоружные еврейские батальоны, которые использовали для строительства укреплений.

Антисемитские настроения, дававшие о себе знать в последние дни Польской Республики, буйно расцвели в лагерях для военнопленных: заключенные-евреи куда больше страдали от своих польских товарищей [по оружию], чем от охранников-немцев. В историях евреев-военнопленных в Германии приводится масса подобных примеров. Самая наглядная – рассказ Даниэля Флигельмана «Die Waren in Deutschland gefangen».

Эти рассказы сообщают нам исключительно приятный факт: евреи-военнопленные зарекомендовали себя в Германии людьми старательными и полезными. «Вы прибыли в Германию как проклятые евреи, а домой возвращаетесь как благословенные дети Израилевы». В таких лестных выражениях некий немец описал изменившееся отношение к евреям-военнопленным. Возможно, именно по этой причине еврейские солдаты вернулись домой из плена, а поляки сидят по сей день.

Невозможно перечислить все темы, которые затрагивает «О[йнег] Ш[абес]». Они столь же многочисленны и разнородны, как сама жизнь. Мы брались за разные темы, но нам недоставало подходящих сотрудников, чтобы охватить все. Впрочем, можно с уверенностью утверждать, что в жизни евреев в период войны не было значимого явления, которое не было бы отражено в материалах «О[йнег] Ш[абес]». Такой вопрос, как контрабанда, которая в военное время имеет первостепенное значение, представлен в архиве работой товарища Т[ительмана]. В этой работе мы видим невероятный по широте масштаб деятельности варшавских контрабандистов: за все время существования гетто контрабанда спасла от голодной смерти четыреста тысяч членов еврейской общины. Если бы варшавским евреям пришлось выживать на официальном пайке в 180 граммов хлеба в день, от еврейской Варшавы давным-давно не осталось бы и следа. Из-за контрабанды каждый день гибло несколько евреев, а накануне депортации – и несколько сотен. В освобожденной Польше будущего нужно поставить памятник контрабанде, которая, кстати, спасла от голодной смерти и польское городское население.

Работа товарища Т[ительмана] посвящена в большей степени фольклорным аспектам (жаргон, обычаи и т. п.), чем экономической важности контрабанды.

Вообще в области экономики «О[йнег] Ш[абес]» не удалось добиться сколь-нибудь заметных успехов. Мы строили большие планы, намеревались осветить различные вопросы, связанные с экономикой, мы четко представляли себе, как это нужно сделать, но воплотить эти замыслы не удалось из-за отсутствия подходящих кандидатур. Вдобавок экономика требует душевного спокойствия, времени и правильных материалов, основанных на сравнительных исследованиях, у нас же для такой работы не было ни времени, ни благоприятных условий. Однако нам все-таки удалось заполучить кое-какие ценные статьи. Одна из них, написанная товарищем В[инклером], раскрывает вопрос о способности общества в военное время адаптироваться к изменившимся экономическим условиям. Автор показывает, как евреи в невыносимой обстановке гетто создали целый ряд отраслей производства, чтобы обслуживать так называемую арийскую часть Варшавы. Изумительная ловкость, с которой евреи ухитрялись раздобыть сырье и всевозможные суррогаты, свидетельствует о невероятной изобретательности и умении найти выход из самых затруднительных ситуаций. Это доказательство энергичности и живучести еврейского населения, которое не только производило продукцию, но и настолько усовершенствовало контрабанду, что поставляло всю продукцию «за рубеж» [т. е. покупателям из «арийской» части Варшавы].

Из фрагментарных проектов в экономическом разделе следует упомянуть работу товарища Г[утковского] о торговле иностранной валютой – еще одном исключительно важном явлении военного времени[57]. Товарищу Г[утковскому] удалось раскрыть самые сокровенные тайны торговли валютой. Он описывает не только экономические аспекты этой деятельности, но и нравы, обычаи, жаргон менял. Он приводит исключительно важные таблицы, которые иллюстрируют колебания курсов валют практически на всем протяжении войны. Будущему исследователю наверняка окажется интересно отыскать в событиях мировой политики, в случаях из жизни окружающих евреев и поляков и в прочих факторах ключ к колебанию курсов валют. Кстати, из работы товарища Г[утковского] мы узнаем «тайну», что валютная мастерская находилась на улице Павя, где чеканили «твердую монету» (золотые доллары) и «чушки» (золотые рубли). После войны национальным банкам соответствующих стран придется потрудиться, чтобы выявить валюту made in ghetto[58].

Среди фрагментарных статей о кагале есть одна о еврейской почте, почти сотню лет не функционировавшей и вот появившейся вновь. «Почтальоном», к примеру, был журналист Перец О[починьский], писавший на идише: он оставил нам рассказ о тяжком труде еврейских письмоносцев и отношении еврейского населения к почтальонам (зачастую им приходилось заниматься поборами со своих же соседей, поскольку кагал ввел дополнительную плату за письма и посылки).

В архиве есть несколько статей на тему санитарии, в том числе написанная журналистом Перецем О[починьским], она посвящена одной из десяти «египетских казней» гетто – дезинсекционной бригаде. Автор описывает парувку [истребление вшей] в нищем еврейском доме[59]. Автор второй статьи, сам дезинсектор, откровенно, как в предсмертной исповеди, признается и доказывает на примерах, что эти бригады вследствие царившей в них коррупции и деморализации были разносчиками тифа. Перец О[починьский] приходит к такому же выводу.

Тот же Перец О[починьский] провел интересный эксперимент, который, к сожалению, пока что не завершен. Он написал «Историю варшавского дома во время войны»[60]. Начинается этот очерк с рассказа о домовом комитете на фоне общего состояния дома и жильцов. Этот текст, задуманный как довольно краткий, вырос в историю целого двора и его обитателей начиная с кануна войны и до бомбардировок Варшавы, до прихода немецких войск, бегства [и скитаний по пути] в Советский Союз и т. д. Этот микрокосм может служить введением в историю макрокосма – Варшавы.

«История комитета дома № 23 по улице Налевки» описывает создание и деятельность одного из самых любопытных учреждений в Польше военных лет[61]. Из благотворительных организаций домовые комитеты превратились в учреждения общественного характера, выполнявшие многие административные функции. Кроме того, домкомы играли важную культурную и общественную роль, проводя всевозможные культурные и развлекательные мероприятия. Во время войны не было такой сферы еврейской жизни, в которой не участвовали бы домовые комитеты. Они заботились о бывших узниках лагерей, поддерживали детские организации, следили за состоянием канализации и водопровода, оказывали жильцам насущную помощь, улаживали споры между ними и, самое главное, несли ответственность за обездоленных, поскольку именно в домовый комитет можно было обратиться в случае нужды.

Доктор Селина Левина рассказала о работе одного из старейших и лучших домкомов, который несколько месяцев держал собственную бесплатную столовую, а на случай бомбежек даже приобрел генератор стоимостью в семь тысяч злотых.

Перец О[починьский] описывает деятельность другого комитета, в доме № 21 по улице Лешно.

В разделе, посвященном социальному обеспечению, отметим очерк писательницы Рахели А[уэрба]х о бесплатной столовой в доме № 40 по улице Лешно. Описывая организацию этой столовой и ее завсегдатаев, она приходит к прискорбному выводу: еврейские общественные столовые, обслуживавшие до сотни тысяч посетителей, т. е. весь еврейский квартал Варшавы, не спасли от голодной смерти никого[62]. Потому-то состав посетителей этих столовых и менялся так часто. Одни отправлялись в братские могилы на варшавском кладбище, их места занимали другие – вернувшиеся из лагерей, обнищавшие евреи, те, чьим единственным пропитанием была лишь бесплатная миска жидкого супа. Из всех персонажей, столовавшихся в доме № 40 по улице Лешно, сильнее всех мне запомнился мужчина из [?], беженец из Германии, чье здоровье было подорвано в печально известном лагере Дахау. Рахель А[уэрба]х заставляла его ежедневно съедать по пять-шесть порций супа, но ему это не помогло. Без жиров и прочих жизненно важных питательных веществ его органы отказали и, несмотря на все старания А[уэрба]х, несчастный умер от голода.

Эта смерть наглядно доказала, что социальное обеспечение может функционировать, лишь если располагает значительными денежными средствами и имеет возможность оказывать нуждающимся существенную помощь, в условиях же нехватки средств благотворительность – пустая трата сил.

Важная составляющая архива «О[йнег] Ш[абес]» – дневники. Мы уже упоминали, что в теперешнюю войну каждый что-то да писал, в том числе и дневники. Некоторые придавали своим дневникам завершенную форму, другие ограничивались краткими записями, рассчитывая после войны дополнить и расширить их. Большинство этих дневников сгинуло во время депортации или потому, что их авторов отволокли на умшлагплац, а брошенные ими дневники уничтожили вместе с прочим имуществом. Некоторые авторы потеряли значительную часть своих рукописей из-за постоянных облав и вынужденных переездов с одной улицы на другую. С уверенностью можно сказать, что утрачены десятки, если не сотни дневников, поскольку нужно помнить, что лишь немногие из тех, кто вел дневник, признавался в этом. Большинство держало их в секрете.

Написанный на иврите дневник [Хаима Аарона] Каплана, учителя и писателя, автора произведений на иврите, насчитывал тысячи страниц и содержал массу сведений о том, что каждый день происходило в Варшаве[63]. Каплана нельзя назвать человеком широких интересов, однако опыт каждого простого варшавского еврея, его чувства и мучения, его жажда мести и проч. отражены в его дневнике очень точно. Важность дневнику придает именно то, что автор его – обычный человек. Я не раз просил Каплана передать дневник в архив, обещал, что после войны ему всё вернут. Но он с большой неохотой позволил нам лишь снять копию. Это была очень сложная работа, и в результате часть рукописи осталась в архиве «О[йнег] Ш[абес]», а полный текст сгинул во время депортации – вместе с автором, которого забрали на умшлагплац. […]

Председатель варшавского юденрата, злополучный [Адам] Черняков, вел журнал учета событий в гетто во время своего правления[64]. Этот дневник (точнее, конечно, журнал учета), бесспорно, вызывает интерес, поскольку Черняков ежедневно контактировал с немецкими властями и с польскими городскими властями и, как глава кагала, держал в руках бразды правления еврейской повседневной жизнью.

Профессор Майер Балабан во время войны взялся за мемуары, начиная с раннего детства. Его сын, Александр Балабан, сообщил мне, что отец довел свой труд до военных лет и уже немало написал о войне. Дневник находится в «арийской» части Варшавы[65].

Известный польско-еврейский детский писатель и не менее известный педагог доктор Януш Корчак (доктор Гольдшмидт) вел дневник, этот дневник тоже находится на другой стороне[66]. В этом дневнике доктор Корчак, искусно писавший по-польски, увековечил трагедию еврейских детей, которых немецкая оккупация лишила воздуха, солнца, хлеба и возможности учиться в школе. Немало материалов для будущего дневника собрал известный певец и журналист [Менахем] Кипнис. После его смерти мы пытались получить эти материалы для архива «О[йнег] Ш[абес]», однако вдова Кипниса нам отказала. Ее забрали на умшлагплац, и материалы исчезли без следа. Та же участь постигла и дневник депортированного журналиста Кримского.

Мои поденные (впоследствии понедельные и помесячные) записки уцелели. Особенно важными оказались записи первых месяцев войны, когда другие люди не вели дневники. Еженедельные и ежемесячные отчеты содержат не только информацию о самых важных событиях этого периода, но и их оценку. В силу моей общественной деятельности эти оценки – важные документы, поскольку выражают то, что думали о жизни еврейской общины ее немногие остававшиеся в живых члены.

Также важный документ – дневник А[враама] Л[евин]а[67]. Автор с присущим ему литературным талантом вел дневник последние полтора года. Каждое предложение продумано. Товарищ Левин отражает в дневнике все, о чем удается узнать, не только о жизни Варшавы, но и о страданиях евреев в провинции. Даже в период депортации, когда Левин тяжело переживал потерю жены Любы, он каждый день вел дневник – в условиях, когда, казалось бы, невозможны ни работа, ни творчество. Благодаря чистоте и лаконичности стиля, точной передаче фактов и выдающемуся содержанию дневник можно назвать значимым литературным памятником, который после войны, безусловно, следует напечатать. До начала депортации дневник велся на идише, после – на иврите.

Депортация, начавшаяся 22 июля 1942 года, ознаменовала начало новой эры в истории варшавских евреев. Изменился и характер работы «О[йнег] Ш[абес]». На несколько месяцев наша деятельность прекратилась. Когда тебя в любую минуту могут поймать и [отправить] в Треблинку, о систематическом сборе материала речи не идет. Лишь немногие наши сотрудники продолжали вести дневник и описывать происходившее с ними день за днем. Едва ситуация немного успокоилась, мы снова взялись за дело. Но невозможно было писать очерки о городах, которые[68]

Сотрудники «О[йнег] Ш[абес]» составляли и по-прежнему составляют сплоченную группу: их объединяет общий дух и ведет общая идея. «О[йнег] Ш[абес]» – не ассоциация ученых, которые соперничают и сражаются друг с другом, но сплоченная группа, братство, члены которого помогают друг другу и стремятся к единой цели. Многие месяцы набожный рабби Хубербанд сидел за одним столом с социал-сионистом Хершем В[ассером] и сионистом-центристом Авраамом Л[евиным]. При этом мы работали дружно, слаженно. «О[йнег] Ш[абес]» не забыл своих соратников. С самого начала существования архива его преданным участником и добытчиком был Менахем К[он] (ныне, к несчастью, здоровье его пошатнулось), он спас Херша В[ассера] и рабби Хубербанда от смерти от тифа, он ухаживал за заболевшим ребенком товарища Г[утков]ского, он неустанно помогал голодавшему писателю и журналисту Перецу О[починьскому]. Наш кроткий голубь, Даниэль Флигельман, давно бы умер, если бы не постоянная и преданная забота нашего дорогого товарища Менахема. Он не раз уговаривал меня покинуть Варшаву после кровавой ночи [18] апреля 1942 года[69]. Все сотрудники «О[йнег] Ш[абес]» знали, что их усилия и труды, их тяготы и невзгоды, опасность, которая ежеминутно подстерегает их в нашем секретном деле, когда приходится регулярно перепрятывать материалы, – все это служит благородной идее, и во дни свободы общество непременно их оценит и воздаст им по заслугам, окажет им величайшую честь свободной Европы. «О[йнег] Ш[абес]» был братством, орденом братьев, начертавших на своем знамени: «Готовы к самопожертвованию, верны друг другу, служим обществу».

Конец января 1943 года

Архив Рингельблюма, II:263[70]

Перевод с идиша на английский Элинор Робинсон

Эммануэль Рингельблюм – исследователь истории польских евреев, сотрудник благотворительных организаций, политический активист, организатор подпольного архива «Ойнег Шабес» в Варшавском гетто. Родился в Бучаче (Восточная Галиция) в 1900 году, в 1920-м переехал в Варшаву, поступил на исторический факультет Варшавского университета. В 1927 году завершил диссертацию по теме «История евреев Варшавы до 1527 года», которая вышла в свет в 1932 году. В том же году Рингельблюм начал сотрудничать с Американским еврейским объединенным распределительным комитетом («Джойнтом») и воочию увидел, как «самопомощь» обеспечивает и экономическую, и моральную поддержку польских евреев, борющихся с дискриминацией и погромами. После начала Второй мировой войны Рингельблюм возглавил Алейнхильф («Общество еврейской взаимопомощи»), главную благотворительную организацию Варшавского гетто, и Идише культур-организацие (IKOR), организацию идишской культуры. Посредством Алейнхильф Рингельблюм привлекал к работе еврейскую интеллигенцию и культурную элиту, оказывал им помощь. В марте 1944 года Рингельблюма, его жену и сына вместе с другими тридцатью четырьмя евреями, прятавшимися в подземном бункере, расстреляли нацисты.

Владислав Шленгель

Телефон

Сердце рвануло зуммером.

Мечтая о мире ином,

у телефона в сумерках

я в доме сидел пустом.

Бросить бы хоть словечко

по ту сторону бытия,

раз уж дежурю весь вечер

на телефоне я[71].

Но думаю вдруг – куда там,

кто собеседник мой?

Ведь я-то в тридцать девятом

дорогой пошел другой.

В темных полях истлела

дружбы прочная нить,

и нынче – такое дело —

мне некому позвонить.

Листьев сухих немерено,

улица – как в дыму.

Я б позвонил немедленно —

знать бы еще, кому.

Трубку я снял с опаской,

номер знакомый набрал,

чтоб дикторши голос ласковый

время мне подсказал.

Я говорю ей тихо:

помнишь ли ты иль нет,

в сентябрьской неразберихе

звонил я тебе, мой свет?

Кровью плевалась осень.

Ты вежливо, как сейчас,

о том, что пробило восемь,

сказала в последний раз.

Узнала? Прошу тебя, ну же,

хоть что-нибудь мне сказать,

пока меня слезы душат.

«…одиннадцать двадцать пять».

Твой голос, мне жизнь спасая,

звучит как благая весть.

Ты помнишь меня, родная?

«…одиннадцать двадцать шесть».

Вспомним места и даты —

как песня летела в окно,

как в том же тридцать девятом

вышел я из кино,

как ехал домой трамваем,

«…одиннадцать двадцать семь»,

как улицы, исчезая,

прощались со мной насовсем.

Газетчик задиристым тоном

нахваливал свой товар,

и зори реклам неоновых

ложились на тротуар.

Шел дождь и темнели крыши,

и розами пах бензин…

…что ты говоришь? Не слышу!

«одинн…».

Еще где-то пела гитара,

еще шелестела листва,

еще мы сидели в барах,

«одиннадцать два…».

Под радостный звон тарелок

в кафе веселилась ночь,

эстрада плясала, пела,

такси отъезжали прочь.

Трамваи – в депо. Но первый

ночной подъехал, смотри.

Который был час, примерно?

«Одиннадцать сорок три».

В воздушном ночном эфире

вращается шар земной.

Ты лучшая девушка в мире,

поскольку не споришь со мной.

Пусть сердце на ладан дышит,

но швы пока не видны —

ведь кто-то меня услышал

по той стороне стены —

кто-то еще не боится

вымолвить пару слов

в бедной моей темнице

сдавленных голосов.

Осень красна, аж светится.

Болтаем всё веселей —

милая автоответчица

и я, позвонивший ей.

Заварим – куда деваться? —

безвременья горький чай.

Ты скажешь: «…без трех двенадцать»,

а я отзовусь: «Прощай».

Ок. 1940 года

Архив Рингельблюма II:400

Перевод с польского Игоря Белова

Поэт, журналист и актер Владислав Шленгель родился в Варшаве в 1914 году. В 1930-е подавал большие надежды как поэт и автор песен, писал исключительно по-польски на еврейские темы: об антисемитизме, ухудшающейся политической ситуации. Шленгель играл важную роль в культурной жизни Варшавского гетто. Стихи его активно переписывали и декламировали, его «Живой дневник» – пародии и сатиры на жизнь в гетто – стал гвоздем программы представлений в кафе «Штука», где выступали лучшие певцы, актеры и пианисты. Шленгель погиб в мае 1943 года во время подавления восстания в Варшавском гетто.

Йозеф Кирман

Говорю тебе прямо, дитя

(короткие стихотворения в прозе)

Голуби на колючей проволоке

Дитя мое, морозным днем (а ветер дул такой, что сотрясал и землю, и людей) отец твой влачился устало, надеясь найти себя. Он брел по улицам мимо домов и прохожих.

Но себя не нашел, а нашел он проволоку – колючую проволоку, разрезающую улицу на куски. По обеим сторонам проволоки ходили люди. Голод и бедность гнали их к изгороди, сквозь которую было видно, что происходит на той стороне. По одну сторону от изгороди были евреи с позорными знаками на рукавах, по другую – маленькие христиане, мальчики и девочки. Вдруг через изгородь перебросили буханку хлеба, и мальчишки попытались ее поймать. Полицейские в сапогах избили ребенка резиновыми дубинками. Ребенок рыдал, а немецкие солдаты, наблюдая за этим, покатывались со смеху. Девочка-еврейка умоляюще затянула песню: «Мне холодно, мне голодно», но полицейские прогнали ее прочь, а солдаты ухмылялись, глядя на хлеб, валявшийся на земле.

Мимо ходили люди. А твой отец стоял и смотрел на ту сторону. Вдруг, откуда ни возьмись, прилетела стайка голубей. Они бесшумно опустились на проволоку и негромко заворковали. Я почувствовал боль их печали и скорби, я слушал плач их сердец, понимал страдание замерзающих голубей.

Но до чего жаден человек, дитя мое! В сердце его сочувствие, в глазах – зависть. У голубей есть крылья, и если они захотят, то вольны вспорхнуть на проволоку или выше, на крыши, и улететь прочь!

Твой отец стоял, погрузившись в раздумья. Подошел полицейский и ударил его по голове. Униженный, он направился было прочь, но ему захотелось еще разок взглянуть на голубей. И тогда, дитя мое, твой отец увидел нечто ужасное:

Голуби сидели на прежнем месте, на колючей проволоке, но… клевали крошки с солдатских ладоней!

Дитя мое, твой отец очень опечалился, и печаль его не прошла по сей день: не потому, что ему жаль голубей на ледяной проволоке, не потому, что у них есть крылья, а у него нет, а потому, что теперь он ненавидит и голубей, и предостерегает тебя: держись от них подальше, раз даже сама невинность берет хлеб из рук убийц…

Пламя над Варшавой

Дитя мое, когда стальные птицы обрушили на нас смерть, мы укрылись в лесах. Ты помнишь, как нам было страшно, когда на нашем пути загорелись деревья, и мы неслись вперед, утратив надежду, отчаявшись однажды достичь цели? Теперь все иначе… Выйди же, выйди на улицу, несмотря на поздний вечер и на то, что мороз кусает за уши. Мой дорогой, мой любимый сыночек, выйди, и я покажу тебе пламя, что озаряет небо над Варшавой. Я не знаю, откуда оно и почему. Может, эти самолеты явились с русских полей или с другого берега Ла-Манша, а может, это дело здешних невидимых сил[72] – кто знает… Но посмотри, как багровеет небо. Как прекрасен этот багрянец над заснеженным городом – вечер, свет, там, где Висла спит подо льдом, пламя взмывает всё выше и выше, до самого неба: гигантские языки пламени и дыма. Куда ни повернись, повсюду пламя озаряет бескрайние просторы. Пахнет серою, белым калением, хотя стоит трескучий мороз и толстый слой снега покрывает стены и крыши. Как прекрасен этот зимний вечер! Что-то великое и внезапное исходит оттуда, из-за Вислы, где пылает пламя.

Дитя мое, ты жалеешь, что не можешь погасить огонь, что ты не поляк-пожарный с маленькою трубой: ту-ту-ту!..

Не глупи, малыш! Однажды ты станешь пожарным. Но потом, не сейчас. Слишком рано тушить пожар. Пусть горит, пусть горит, пусть горит, дитя мое!

Дети, давайте водить хоровод, танцевать и хлопать в ладоши: тра-ла, тра-ла-ла!

Жаль, пламя слабеет… Кто-то спрашивает меня:

– Вы не знаете, пане жид, что там горело? В чем дело?

– Пороки нашего мира, наверное…

– Правда? – И вопросившая кивает головой.

Всё будет как мы мечтали

Сын мой! Не жалей, что ты был со мною на запертых улицах гетто – на Дзикой, Ставки, Милой.

Сын мой, не жалей, что сегодня ты плачешь. Неважно, что, когда ты смотришь на солнце, на глаза твои наворачиваются слезы.

Ты увидишь, дитя мое, непременно увидишь: там, где сегодня плач и уныние окутывает дома, там, где, точно пьяный безумец, правит бал ангел смерти, там, где люди в лохмотьях – груды разбитых надежд – жмутся к темным старым закопченным стенам, где гниют на пороге и голом полу тела стариков, заваленные газетами или камнями, где дети, содрогаясь, шепчут: «Мы голодаем» – и роются в отбросах, точно крысы, где изможденные женщины воздевают руки, тонкие, точно ленты, в последних бесплодных молитвах, уносящих их силы, где мороз и болезни закрывают глаза несчастным, что в предсмертной агонии грезят о корке хлеба —

Там, мой милый, мой солнечный мальчик,

там еще настанут

те великие,

те величайшие дни,

тот последний, самый последний день —

и все будет как мы мечтали.

Варшавское гетто, февраль – март 1942 года

Опубликовано в бундовской газете Югнт-штиме («Голос молодежи»), № 2 / 3

Перевод с идиша на английский Якоба Зоннтага

Йозеф Кирман родился в Варшаве в 1896 году. Рабочий, не раз подвергавшийся арестам за левые взгляды, Кирман жил в нищете. Его стихотворения и рассказы на идише посвящены нуждам бедняков. Одни из самых памятных его произведений, в которых отразилась тоска автора, разлученного с семьей, были написаны в варшавском гетто и опубликованы в подпольной газете. Кирмана убили 3 ноября 1943 года во время ликвидации концлагеря Понятова.

Шимон Хубербанд

Фольклор гетто

I. Знамения Мессии

Когда 17 элула 5699 года (1 сентября 1939-го) разразилась война, все евреи верили в то, что в 5700 году придет Мессия и настанет избавление, потому что в священных книгах, напечатанных сотни лет назад, было множество упоминаний об этом. В тех из них, что были опубликованы несколько десятилетий назад, говорилось и о других знамениях, равно как и о народных верованиях, передававшихся из уст в уста.

1. Самый ранний источник, утверждающий, что избавление настанет в 5700 году, – комментарий рабби Йозефа Яхьи на книгу пророка Даниэля. Этот текст не дошел до наших дней.

2. В книге рабби Гедальи ибн-Яхьи «Шалшелет га-Каббала» [«Цепь традиции»], много раз переиздававшейся за последние триста лет, в варшавском издании 1899 года на странице 64, в разделе «Маймонид», говорится следующее: «Мой отец и учитель в своем комментарии на книгу Даниэля показывает, что конец света наступит в 5700 году». По современному календарю это 1939–1940 гг.

3. В «Оцар Исраэль» [«Еврейская энциклопедия»] под редакцией Й. Д. Айзенштадта[73] в разделе «Конец света» читаем следующее: «Каббалисты сходятся в том, что время, в которое мы живем, подходит для избавления Израиля, поскольку десять божественных сфер[74] достигают совершенства раз в тысячу лет. А если вычесть три сферы, которые суть сосуды разбитые, из года 6000-го, получим 5700-й – год избавления».

4. Поскольку в священных текстах утверждается, что избавление настанет в 5700 году, люди стали искать указания на точную дату избавления. Самым веским из найденных было упоминание о том, что избавление настанет на второй день Песаха в 5700 году.

5. Наступил второй день Песаха, Мессия не пришел, и люди стали искать другую дату в том же году. А поскольку война началась 17 элула, ровно через девять месяцев, в день шабата, читают: «Когда ты придешь в землю…» [Втор. 26:1-29:8][75]. По окончании утренней шабатней службы евреи стали надеяться на время минхи, вечерней молитвы, когда же настало время минхи, стали надеяться на исход шабата. Когда в небе загорелись три звезды, зажгли свечи, прочли хавдалу, а Мессия так и не пришел, люди приуныли. Но ненадолго. Вскоре отыскался новый знак, подтверждающий избавление в 5700 году.

6. Знамение состояло из слов в строке Тимхе эт зехер Амалик («Изгладь память Амалика», Втор. 25:19). Буква «таф» из первого слова означает пять тысяч лет. Буквы «таф» из второго слова, «реф» из третьего слова и «куф» из четвертого равны семи сотням. Это истолковали как доказательство того, что память Амалика удастся изгладить в 5700 году, а, как всем хорошо известно, Амалик – это Гитлер и Германия.

Когда 5700-й подошел к концу, а Мессия так и не появился, люди стали искать знаки, указывающие на 5701 год.

7. От лица некоторых хасидских раввинов утверждали, что «Когда мы вострубим в шофар[76], враг будет разгромлен».

8. В Таргуме Ионатана на ежедневное чтение «…когда ты будешь зажигать лампады…» (Числа 8:1–12:16), в [главе 11], стих 20, говорится о народе, Магоре[77], который накануне избавления восстанет на землю Израиля. Народ этот будет дисциплинированный, организованный и прекрасно вооруженный. Он победит и поработит многие народы. Потом дойдет до земли Израиля и развяжет войну. И тогда все воины Магога погибнут, мертвые воскреснут и придет Мессия.

9. Придумывали и фальшивые знамения. Поговаривали, что в книге «Алума» великого каббалиста рабби Моше сказано, что во дни Мессии правитель одной страны будет мучить евреев и покорит многие земли. И правителем этим будет демон по имени Гитлер. В 1940-м Гитлер развяжет войну, будет разгромлен, и придет Мессия.

Впоследствии выяснилось, что подобного утверждения в «Алуме» нет: это чистый вымысел.

10. После празднования Песаха 1941 года распространились самодельные листовки, которые люди переписывали друг у друга. В листовках предположительно цитировали фрагмент из «Сефер Этаним» [«Книги Эйтаним»]. В этой книге якобы утверждалось, что в двадцать второй день месяца ияра 5701 года настанет избавление. Впоследствии оказалось, что книги под названием «Сефер Этаним» не существует.

II. Легенды

1. О падении Польши

Коженицкий магид был большим патриотом Польши. Он дружил с семейством польских князей Чарторыйских. Члены этой семьи часто приезжали в Коженицу, чтобы попросить магида помянуть их в молитвах и вручить ему бланк, квитлех, с очередной петицией. Впрочем, с коженицким магидом вели знакомство и дружбу не только Чарторыйские, но и представители других польских знатных фамилий.

До наших дней дошло несколько польских песен, афоризмов и высказываний магида. Перед кончиной магид, помимо прочего, предсказал будущее Польши.

Магид назвал Польшу львом. Однако придет время, когда льва поймают и посадят на привязь. И около полутора веков лев будет тщетно рваться с привязи, не в силах освободиться[78]. Но в назначенный срок лев разорвет путы и обретет свободу.

Однако недолго льву гулять на свободе, продолжал магид. Всего лишь двадцать с небольшим лет. Потом явится народ, который поймает и покорит льва. Но плен продлится недолго, поскольку вслед за этим придет Мессия.

2. Женщина с обрезанными косами

Это случилось в первые дни после падения Польши. Еще не было ни продуктовых карточек, ни гетто, ни «знаков отличия» евреев от христиан. Евреи и неевреи вместе стояли в длинных очередях за хлебом. Причем стояли в основном еврейки: мужчины боялись, что их схватят и отправят на принудительные работы.

Немцы следили за порядком в очереди. Они не могли определить, кто из женщин христианка, а кто еврейка. Но поляки, недолюбливавшие евреев, указывали немцам на евреев в очереди. Немцы кричали: «Евреи, выйти из очереди!» Заслышав эти крики, еврейки сразу выходили из очереди. Однако некоторые женщины, по внешности которых нельзя было догадаться, еврейки они или нет, оставались стоять, не обращая внимания на приказы немцев.

Так в Польше распространилась легенда, каждая версия которой якобы приключилась в разных городах и местечках.

В очереди за хлебом стояла еврейка, внешне непохожая на еврейку. Немецкий солдат велел евреям выйти из очереди. Все еврейки подчинились, эта же осталась стоять в надежде, что ее не раскроют. Но стоящий рядом поляк подозвал немецкого солдата и указал ему на нее.

Солдат вытащил женщину из очереди и в наказание за ослушание отрезал ей косы. Поляк-доносчик, увидев это, расхохотался.

Еврейка повернулась к нему и сказала:

– Что тебя так развеселило? Мои волосы отрастут раньше, чем ваша страна вернет себе свободу.

Поляк рассвирепел и набросился на женщину с кулаками. Немецкий солдат не знал польского и не понял, что случилось. Ему объяснили, и тогда он отвел еврейку в голову очереди и велел продать ей две буханки вместо одной.

Другая версия: немец отрезал бороду еврею. Прохожий, поляк, при виде этого зашелся от смеха. «Моя борода отрастет раньше, чем вы вернете себе свою страну», – сказал ему еврей. Немец понимал по-польски и сказал еврею: «Ты мудрый юде».

3. Чудо в гетто

За оградою гетто были два немецких полицая, которые жестоко мучили поляков. И поляки решили с ними поквитаться. Но, понимая, что за этим последует кровавая расправа, придумали план: разделались с немцами, потом запихнули тела в телегу, заваленную мусором, и провезли мимо охраны в гетто, рассчитывая их там закопать.

Но не дремлет и не спит хранящий Израиля! [Пс. 120:4] В ту ночь, когда мусорная телега подъехала к караулке, часовой решил потыкать мусор штыком, почувствовал, что тот вошел в плоть, и велел полякам вывалить мусор из повозки.

Когда содеянное поляками обнаружилось, их арестовали на месте. Под пытками они во всем признались. Немцы жестоко отомстили полякам. А гетто избежало великой опасности.

4. Другая версия

Поляки застрелили двух немецких полицаев по ту сторону стены гетто. Дабы избежать кровавого возмездия, решили ночью перебросить трупы через ограду гетто – в том месте, где не было охраны.

Но поздно вечером, когда поляки взялись за дело, поблизости случился немецкий патруль и заметил происходящее. Патрульные перемахнули через стену и схватили убийц, которые признались в содеянном. Еврейское гетто избежало великой беды.

5. Все к лучшему

В одну из суббот гетто взяли в кольцо, и к великому хасидскому учителю рабби Иешуа прибежала с плачем и стенаниями толпа женщин. Когда они вошли в кабинет, ребе как раз надевал талит перед молитвой.

– Благочестивый ребе! – воскликнули женщины. – Мы живем у границы гетто, возле поста охраны. До сих пор нам кое-как удавалось сводить концы с концами. Теперь же мы заперты, точно живые трупы в гробах, и, не дай Бог, умрем с голоду. – Женщины плакали, причитали, что все евреи умрут от голода.

Рабби задумался на миг и ответил:

– Милые женщины, вы должны знать, что Господь Бог наш не оставит нас. Все, что ни делает Всемогущий, – к лучшему. Вскоре вы увидите, что даже стена вокруг гетто – к лучшему.

Услышав его слова, женщины успокоились и, ободренные, вышли из кабинета ребе.

Вскоре его правота подтвердилась. В один из дней по ту сторону ограды гетто убили актера Иго Сыма[79]. По другой стороне прокатилась волна арестов. Сотни поляков были брошены в тюрьмы, казнены, но ни один еврей не пострадал: ведь гетто обнесли стеною, следовательно, евреи никак не могли оказаться причастны к убийству.

Так все признали, что благочестивый рабби Иешуа был прав: что Бог ни делает, все к лучшему – даже стена вокруг гетто.

III. Шутки и каламбуры

1. Учитель спрашивает ученика:

– Скажи, Мойше, если бы ты был сыном Гитлера, кем бы ты хотел стать?

– Сиротой, – отвечает Мойше.

2. Если крадет ребенок, говорят: «Это мания».

Если крадет взрослый, говорят: «Это клептомания».

Если крадет страна, говорят: «Это Германия».

3. Зима 1939–1940 гг. Перед благотворительным учреждением выстроилась длиннющая очередь нуждающихся в помощи. Лютый мороз. «Теперь вы понимаете, как везет богатым, – переговариваются люди в очереди. – Ведь они-то стояли бы в очереди только летом, а летом тепло».

4. У еврея отобрали все нажитое имущество, но он все равно не унывает. «У тебя все забрали, а тебе и горя мало!» – дивится сосед. «Соседушка дорогой, – отвечает еврей, – они забрали Чехословакию, Польшу, Данию, Бельгию, Голландию, Францию и другие страны. Когда-нибудь им придется их вернуть. Значит, вернут и мои пожитки».

5. Другая версия той же шутки: Гитлер приходит на улицу Налевки[80]. Один еврей узнает его и подходит с вопросом:

– Что новенького, пан Гитлер?

– Пошел прочь, – отвечает Гитлер. – С ума ты сошел, что ли. С чего ты взял, что я Гитлер?

– Вы же знаете, еврея не проведешь, – отвечает еврей.

– Ладно, допустим, я Гитлер, – говорит тот. – И что с того? Что тебе от меня надо?

– Я хочу, чтобы вы у меня кое-что купили, – с этими словами еврей всучивает ему список того, что хочет продать.

– Отчего б не купить, – говорит Гитлер, – да вот беда, у меня с собой ни гроша.

– Если у вас нет денег, я вам одолжу, пан Гитлер, – обещает еврей.

– А почем ты знаешь, что я верну? – спрашивает Гитлер.

– Видите ли, пан Гитлер, вы захватили столько стран, вам наверняка придется их вернуть. Неужели же вы зажмете несколько моих злотых?

6. Гитлер просит генерала Франко:

– Друг мой, дай совет! Помоги! Плохи мои дела!

– Извини, я ничем не могу тебе помочь, – отвечает Франко. – Я не могу присоединиться к твоему пакту.

– Тогда хоть совет дай, – просит Гитлер.

– Протяни руку Англии.

– Я уже пробовал, не получилось.

– Тогда протяни ноги.

7. После поражения Италии в Греции и Эфиопии фюрер телефонирует дуче:

– Дуче, ты в Афинах?

Дуче (поняв, что Гитлер шутит):

– А? Что? Ты откуда звонишь? Не слышу. Ты в Лондоне, что ли?

8. Фюрер спрашивает у генерала Франко:

– Дружище, как ты решил еврейский вопрос?

– Ввел желтую звезду, – отвечает Франко.

– Ерунда, – говорит Гитлер. – Я обложил их налогами, учредил гетто, урезал их пайки, ввел принудительный труд. – И перечислил длинный список указов и притеснений.

– Еще я дал евреям автономность и еврейский совет, – вставил наконец Франко.

– Так вот оно что! – обрадовался Гитлер.

9. Германия ведет войну. Англия ведет игру. Германия выиграет войну. Англия выиграет игру.

10. Фюрер отправился с инспекцией по больницам. В очередной больнице директор провел его по зданию, все показал. В коридоре фюрер наткнулся на запертую палату. Это вызвало у него подозрение. Он велел директору показать, что за дверью.

– Если вы так настаиваете, я скажу, что за дверью, – отвечает Гитлеру директор больницы. – Там сидит сумасшедший, который внешне очень похож на вас. Вдобавок этот больной возомнил себя фюрером.

– В таком случае, – говорит фюрер, – я просто обязан его увидеть.

Гитлер вошел в палату один. Чуть погодя вышел, но никто не знает, кто именно вышел, а кто остался – Гитлер или сумасшедший.

11. Бог послал ангела с небес узнать, что нового на земле. Вернувшись, ангел признался, что не понял ни слова. «Англия безоружна, но мира не хочет. Германия вооружена и хочет мира. А евреи кричат, что все прекрасно».

12. Когда пошли слухи о том, что СССР захватит генерал-губернаторство[81], шутили, что пессимист учит немецкий, оптимист – английский, мечтатель – русский, а реалист – польский.

13. Евреи поклонялись другим богам и им даровали гетто[82].

14. Коэну запрещено жениться на женщине из гетто, потому что она геруша[83].

15. Арестовали еврея. Никто из его родных не знал, что его бросили за решетку. Еврей умолял позволить ему сообщить родным, но ему не разрешили. Он попросил, чтобы ему позволили быстренько позвонить семье. Надзиратель дал ему пять минут. Еврей согласился, поднял трубку, а надзиратель ему: скажешь всего одно слово. Еврей согласился и на это. Поднес трубку к губам и крикнул: «Помогите!»

16. Молитва современного еврея: «Господи, помоги мне стать председателем или вице-председателем, чтобы я сам выделял себе средства».

17. Из гетто запрещали вывозить мусор. Управляющий гетто пришел к своему начальнику-немцу и попросил позволения вывезти скопившийся дома мусор. Войдя в кабинет начальника, еврей не вскинул руку в гитлеровском приветствии, начальник рассердился и выгнал его, уверенный, что уж на второй-то раз еврей непременно поприветствует его как полагается. Через несколько дней управляющий явился к нему во второй раз, еврей уже поднял руку. «На этот раз, юде, – сказал начальник, – ты поприветствовал меня правильно». «Нет, герр комиссар, – ответил еврей, – я лишь хотел показать вам, какой высоты у меня куча мусора».

18. Где Гитлер чувствует себя лучше всего?

В туалете, возле коричневых масс.

19. Рубинштейн[84] говорит: «У меня был грошен, я его потерял, у меня был цвейер [монета в два гроша], я его потерял, у меня был драйер [монета в три гроша], я и его посеял. Только фирер[85] [четыре гроша] никуда не девается».

20. Боже упаси, чтобы война продлилась столько, сколько евреи способны вынести.

21. Другая версия: сколько продлятся эти невзгоды? Боже упаси, чтобы они продлились столько, сколько евреи способны вынести. Ведь, если невзгоды продлятся так долго, кто знает, вынесут ли евреи?

22. Продержимся двадцать один день – спасемся: восемь дней Песаха, восемь дней Суккот, два дня Рош а-Шана, два дня Шавуот и один день Йом-Кипура.

23. Мы едим как на Йом-Кипур [т. е. постимся], спим в сукках [т. е. домах, построенных не пойми из чего и на скорую руку] и одеваемся как на Пурим [т. е. нелепо].

24. Евреи сделались очень благочестивы. Соблюдают все заповеди: в них протыкают дырки как в маце, хлеба они едят как на Песах[86], их бьют как ошана [ивовые ветки, которыми на Ошана Раба, в завершении праздника Суккот, пять раз бьют об пол], их трясут как раашан [на Пурим при упоминании имени Амана трясут трещоткой], они зеленые как этрогим [плоды дерева этрог, которые используют на Суккот], постятся как в Йом-Кипур, их жгут как [свечи] на Хануку, а настроение у них как на Девятое ава [день поста в память о разрушении Храма].

Ок. 1941 года

Архив Рингельблюма I:1257

Перевод с идиша на английский Давида Э. Фишмана

Шимон Хубербанд родился в 1909 году в семье раввина, дед рукоположил его в раввины. Религиозный сионист, Хубербанд основал в Отвоцке Еврейское научное общество, публиковал книги по теологии и истории. В начале Второй мировой войны овдовел, после чего перебрался в Варшаву и женился во второй раз. Хубербанд внес исключительно ценный вклад в архив варшавского гетто. Умер летом 1942 года во время великой депортации.

Перец Опочиньский

Дом № 21

В доме № 21 по улице Волынской автор жил и до, и во время войны. Время: первые месяцы немецкой оккупации, до возникновения гетто. При бомбардировках Варшавы в 1939 году здание получило серьезные повреждения.

На двор заезжает телега, груженная капустой, картофелем, хлебом; крестьянин продает картофель одному из жильцов, дожидавшемуся его у дороги из Воли[87]. Неизвестно, сколько заплатил этот покупатель, но не проходит и пяти минут, как продавец заламывает такую цену, что глаза лезут на лоб. Другие жильцы покупают хлеб – хлеб и капусту. Поднимается суета, толчея, крестьянину платят, не торгуясь, столько-то гульденов[88] за кило клеклого черного хлеба и столько же за кило капусты. Однако же в этой неразберихе одному удается стянуть из-за его спины буханочку, другой уносит вилок капусты, не заплатив ни гроша. Крестьянин, обнаружив, что его грабят, хватает из телеги вагу и размахивает ею с такой яростью, что толпа пятится, люди молча расходятся с добычей. Крестьянин стоит у телеги, сверкая глазами, жена его поливает евреев отборной бранью: кричит, что мало их мучат, они заслуживают худшей кары.

Желеховчанин[89], поживившийся несколькими кочнами капусты, довольно потирает руки. Даже после пожара он не утратил бодрого расположения духа, а теперь и вовсе развеселился. Квартиру его ремонтируют, стены уже возвели, правда, крышу пока не покрыли. Начались осенние дожди, и вода из разрушенных квартир льется на головы жильцов других этажей. Протекло аж до самого низа, до яичной лавки.

Хозяйка дома встает в пять утра и сама убирает двор, муж ее спит до полудня, ей же не спится. После ухода дворника хозяйкою овладела небывалая тяга к труду, пусть даже тяжелому. Работа ей в удовольствие. Напоминает о молодости. Но поработать в охотку ей не дают, то и дело отвлекают: вечно прибежит кто-нибудь из жильцов да заявит, она, мол, сама виновата, что дом ее превратился в руины, и, если она не поторопится с ремонтом, от него не останется камня на камне.

Услышав такие слова, хозяйка трепещет: только не это, что угодно, только не это. От ее дома не останется камня на камне, от всего, что она нажила кровью и потом? Она обещает как можно скорее закончить ремонт. Вот явятся каменщики, и дело пойдет на лад, а пока, думает хозяйка, не начать ли снова брать плату… Разве ж без денег восстановишь дом? Она знает, что Желеховчанин, сапожник и Перл ободрали все дерево со стен и потолка в своих разрушенных квартирах, все до голых балок, и припрятали под койками в своем временном убежище, чтобы зимою отапливать жилище, а она им и слова не сказала, она же понимает, что если не пускают с парадного хода, поневоле полезешь с черного, да и не стоит затевать ссору с Перл… ни к чему эти неприятности – скоро они снова станут платить. Ничего не ответив жильцу, хозяйка возвращается к работе: моет, метет, складывает в кучу валяющиеся во дворе кирпичи, подметает свою большую квартиру… весь дом…

Отовсюду съезжаются крестьянские телеги, груженные деревенскими товарами: картошкой, капустой, дровами и даже углем – с поезда уголь евреям кто же продаст? Поговаривают, что это не крестьяне, а жители варшавских окраин, желающие нажиться на евреях. Трудно сказать, как им удалось получить разрешение проехать в город на телеге: скорее всего, в здешних местах власти сговорчивы. В конце концов, немецкому коменданту в этом захолустье тоже надо на что-то жить.

Вся улица Милая запружена крестьянскими телегами. Вереницы телег тянутся по Колонии Любецкого и Волынской улице, по всему району; больше всего тех, что с дровами.

Перед лавкой Веделя[90] на Маршалковской, а потом и на Белянской выстроились длинные очереди; люди с подозрением посматривают друг на друга. Если прохожий спросит, за чем стоят, ему отвечают, что сами не знают, ждут и всё… В конце концов выясняется, что за два гульдена у Веделя можно разжиться плиткой довоенного шоколада и кульком карамелек в придачу. Покупают не для себя, а для перепродажи: осталась горстка евреев, у которых еще есть деньги на плиточку шоколада, хотя многие и многие уже падают на улице в голодные обмороки. Пусть будет шоколад, коль скоро он помогает выжить.

В государственных магазинах в христианском секторе – как те, что в дальнем конце Маршалковской, – можно купить для перепродажи молоко и даже конфеты. Жена скорняка, дочь перчаточника и жена сапожника, прослышав об этом, простаивают в очередях дни напролет, чтобы принести домой несколько плиток шоколада и немного дешевого молока. То молоко, которое крестьяне привозят из деревень, стоит очень дорого, как и сыр, и сливочное масло, и сливки.

Внезапно город наводняют мужчины с желтой звездой Давида на рукаве и женщины с желтыми нашивками на груди[91]. Тянутся вереницы грузовиков, в них мужчины, женщины, дети с красными от промозглого осеннего холода носиками. Что такое? Кто эти люди?

Когда эти люди шагают по улицам, прохожие кричат им: «Откуда вы?» Мужчины, озлобленные бесконечными вопросами, отвечают: «Из Ружанца, из Серпца…»[92] Сорок евреев из Серпца собираются возле дома № 21, занимают пустующий магазин в передней части. Хозяйка ни словом не возражает – напротив, договаривается с комендантом, главой домового комитета, о помощи беженцам. Поскольку сейчас четверг, вторая половина дня, они решают накормить вновь прибывших чолнтом, традиционным шабатним блюдом, ведь завтра вечером начнется шабат. (Комендант потом будет хвалиться, что чолнт обошелся в добрую сотню гульденов). А по окончании шабата комендант оббегает всех жильцов, кто хочет приютить беженцев, и находит угол всем сорока. Хозяйка все это знает: за угол на кухне под раковиной ее жильцы дерут с серпечан три шкуры – так почему тогда бы ей не начать вновь взимать с них плату?

Четыре тысячи евреев из Серпца и столько же из Ружанца обосновались в Варшаве. Но приходят известия из других областей: оттуда тоже выселяют евреев, и тогда обитатели дома перестают делать запасы. Кац, купивший телегу угля и сваливший его в погреб, вторую уже не берет, мясник и хозяйка уже не закупают на зиму капусту и картофель, колбасник не запасается солью, а сапожник – кожами. Зачем, если никто не знает, что будет дальше?

C раннего утра торчит во дворе крестьянин возле телеги с картофелем. За мешок просит всего семьдесят гульденов против восьмидесяти вчера. Чуть погодя снижает цену до пятидесяти, но никто у него ничего не покупает, хотя он стоит во дворе дотемна и снизил цену до сорока пяти гульденов за мешок. Крестьянин ночует во дворе и наутро уезжает, кривясь и ругая «пархатых» – дьявол в них вселился, что ли, раз жрать перестали?

Замешательство длится день-другой, потом вдруг расходится слух: они идут, русские идут… они уже на подступах к Праге[93]… границу открыли… евреи среди бела дня переходят на другую сторону…

Жильцы толпятся во дворе. Не только мясник, Желеховчанин и вездесущий комендант, но все жильцы выносят разговоры со двора на улицу. Перед воротами дома собираются прохожие, чтобы обсудить новости; такую же сценку можно увидеть перед воротами всех домов на улице. В каждом дворе яблоку негде упасть. Быстрее узнать последние новости можно, крикнув прохожему: «Ну как дела? Значит, идут?» – «Что за вопрос. Вот увидите, завтра же будут в Варшаве».

Вернувшись наконец в отремонтированную квартиру, Желеховчанин не теряется… А! Никто не заставит его признаться… Его глазки-щелочки прозорливо сверкают, коренастый, он уверенно расправляет, точно транспарант, крепкие широкие плечи, затягивает ремень, хихикает.

Военный портной тоже полон таинственности. Даже Перл, своей жене, он не признался, что хочет вместе с Залманом, их сыном, перейти на другую сторону. Впрочем, Перл вскоре об этом пронюхала и недвусмысленно дала понять, что не пустит Залмана, своего единственного сына, за порог, пусть муженек об этом забудет. И не по нутру ей эта затея: здесь тоже можно неплохо заработать, да и под немцами, поди, живется лучше, чем на другой стороне.

Комендант дома подумывает, не податься ли к шурину в Тель-Авив, но и сам понимает, что дальше разговоров дело не пойдет. Да, за круглую сумму немцы выпустят тебя из Польши, а итальянские евреи дадут визу: в итальянском консульстве в Варшаве это устроить нетрудно, по крайней мере, пока…. Когда Гитлер встретится с дуче на перевале Бреннер, все переменится[94]. Пока же надо заслужить благосклонность немцев – точнее, не заслужить, а купить. Коменданту частенько рассказывали о евреях, которые бежали в землю Израиля и не только – разумеется, за плату, скажем, тысяч в двадцать гульденов, а с такими деньжищами виза не нужна[95]. Некоторые едут в Америку. Как только умудряются? Не спрашивайте! Нужные люди умеют это устроить… Да и какая разница?… Он-то, комендант, не из богатых, к тому же с революционным прошлым… 1905-й… Однако подумывает переправить сыновей на другую сторону – к второму шурину, в Малкиню[96].

Немцы велят евреям-лавочникам вешать вывески на идише… нет, на иврите… «за рекою жили отцы ваши издревле» [Нав. 24:2].

Это никого не удивляет. В этом указе усматривают продолжение польской политики: еще до войны, при ОЗОНе[97], всем евреям велели вывешивать возле своих лавочек плакаты с настоящими еврейскими именами хозяев – не Геля Вержбицкая или Бернард Лечицкий, а совершенно библейские Хана и Борух. Буквально в одночасье появляются изготовители вывесок на иврите, и улицу заполоняют таблички с их небрежно-уморительными надписями: Ахило мезойнес миним [«Все виды пищи для еды» (ивр.)], Барзел йошон кони [«Подержанное железо скупаю я» (ивр.)], Хайот бгодим ишим [«Швей одежды [для] людей» (ивр.)] и прочая тарабарщина. Вайнбаум вешает вывеску: Хонус лехем мезойнес вехол ахило [«Магазин чтения, пищи и все для еды» (ивр.)], а его новая жена, сестра покойной жены (вовсе не та мачеха, которую пророчила жена булочника Рухтше), спорит с торговцем марлею, знатоком идиша, который смеется над нею, потому что ей следовало бы сделать вывеску получше и только на идише, а она написала на идише и на иврите, испортила хорошую табличку. Что ему надо – чтобы она дразнила немцев? Хотят иврит – получат иврит. Пусть ломают себе голову, лишь бы оставили ее в покое!

Евреям уже запрещено ездить на поезде, однако этот приказ еще соблюдается не так строго. Да и не сказать, чтобы он так уж сильно ударил по варшавским евреям: поездом на советскую сторону добираются очень немногие, большинство на автобусах, повозках, а то и вовсе пешком. Кататься на поезде народ не привык, это для самых забубенных молодчиков – контрабандистов и прочих проныр: эти уболтают и черта, и у них есть деньги на подложные документы, чтобы разъезжать по всей Польше.

У подъезда шум, суета: дочь сборщика податей, жених которой вступил в организацию «Дети Варшавы»[98] и погиб, обороняя город, влюбилась в вора и вышла за него замуж. Ее отец, хасид, сбежал из дома прямо во время бомбардировки, потому что дочь подселила к ним в квартиру воров. А теперь вот и вовсе вышла за одного из них замуж. От переживаний отец ее заболел и вскоре скончался. Перл приправляет эту историю остроумными замечаниями и в конце концов восклицает: «Кто бы мог подумать, что дойдет до такого? Но она-то какова, хасидская дочка – дрянь, как есть дрянь! Наши бы дети нипочем такого не сделали, только хасидская дочка может влюбиться в жулика». Жена сапожника выслушивает все это с глубоким удовлетворением, Желеховчанин же напрягает остатки ума, силясь подобрать подходящую иллюстрацию того, что эти растяпы-хасиды куда глупее нас… да, он это знал еще в Желехуве.

Перл снова и снова пересказывает эту историю во «временном» жилище, которое, пока у нее ремонт, делит с Желеховчанином и сапожником; только бы соседи не догадались, как ей не терпится поскорее перенести скудные пожитки обратно в отремонтированный, обновленный дом! Кухню уже закончили, и Перл тайком готовит там обеды: в конце концов, остальным незачем знать, что она ест. Она уже договорилась о покраске. Пока же стои́т каждый день на толкучке на Воловке, продавая жилетки, и, довольно похлопывая себя по животу, думает: «Коли есть голова на плечах, можно иметь все что хочешь – и квартиру, и дрова (дерево со стен) – и даже за жилье не платить».

Старший сын пекаря Бродского уехал на другую сторону на автобусе. На Налевках останавливаются автобусы, которые за две сотни гульденов довезут до самого Белостока. Где именно на Налевках? Комендант знает, он тоже сперва хотел отправить старшего сына на автобусе, но потом ему пришла мысль получше: он лично отвезет его на поезде в Малкиню…

Сын Ривкеле, которая шьет легкие сандалии-ганди, тоже в пути. Каждый день кто-нибудь из квартирантов уезжает на советскую сторону. В каждом доме только и разговоров, что об отъезде, о бегстве. Военный портной и Желеховчанин, дожидаясь, пока отремонтируют их квартиры, дни напролет мечтают, как школяры, уехать в Советский Союз, в какой-нибудь крупный город – Москву, Ленинград, Харьков, – где можно купить большую буханку белого хлеба и целую миску риса, а еще рыбу и мясо.

– Слушайте, слушайте, соседи, – заикаясь, бормочет Желеховчанин. – Я поговорил с парнишкой из десятого, который вчера вернулся оттуда за женой и детьми. Так вот он утверждает, что, если тебя примут в партию большевиков, будешь получать до пяти сотен рублей в неделю, а еще там полно разносолов. Было бы везение.

– А если не примут? – уточняет военный портной.

– Будешь ночевать в ешиве, – отвечает Желеховчанин, – там хотя бы кормят. Три раза в день дают суп и хлеб: жить можно.

Военный портной согласился бы на что угодно, несмотря на то, что служба в пору Мировой войны приучила его не искать легких путей, да боится своей жены Перл: не так-то просто будет уговорить ее отпустить мужа. Двоим мужчинам не сидится дома, они то и дело выбегают послушать собравшихся у ворот. Вдруг на улицу въезжает повозка с тканой обивкой, как в местечках вокруг Люблина; в повозку набились мужчины и женщины, нарядные, как на свадьбу. На коленях у разряженных женщин саквояжики, лица горят румянцем. Куда же они направляются?

– На другую сторону!

– Правда? Не верю.

– Ну и не верьте, и все-таки они едут на другую сторону.

День ото дня по улице проезжает все больше повозок с теми, кто направляется на другую сторону. Теперь уже дома не сидится никому из жильцов, дела и работа заброшены, остававшийся скарб продан: все мечтают перебраться на другую сторону. Военный портной, повидавший мир, знает все маршруты: на междугороднем поезде через Малкиню, на пригородном через Отвоцк, потом на обычном через Кольбушову и Замосць, на поезде через Седльце или на автобусе через Соколов и Бялу. Автобус до Соколова отправляется прямо с Бонифратерской, правда, за билетом придется постоять неделю и вдвое переплатить.

Сын Ривкеле, у которого денег нет, отправился через Прагу. Патруль на мосту пропустил его за пять злотых, которые он сунул в руку польскому полицаю, а немец притворился, будто не видит. Оттуда пешком дошел до Малкини и пересек границу. Ну то есть как пересек: его задержали, и пришлось просидеть неделю на «ничейной земле», но потом патруль сменился, и добрые солдаты крикнули: «Товарищи, переходите!», – тогда уж он перешел границу. Теперь он не в Белостоке, а в каком-то маленьком городке, и дела у него идут отлично. Работает, пишет матери, что скоро заберет ее к себе.

Это письмо сына Ривкеле жильцы передают из рук в руки, читают его, поглаживая, точно чудесный талисман – какое-нибудь волшебное кольцо. То и дело к Ривкеле прибегают соседи:

– Доброе утро!

– Доброе утро, доброго года.

– Ривкеле, покажи письмо твоего сына.

– Письмо? Так у меня его нет. Его мастер взял.

И сосед, не удосужившись попрощаться, хлопает дверью и мчится в подвал, к изготовителю тростей. А у того уже яблоку негде упасть: в центре стоит Желеховчанин и объясняет письмо, хотя там все ясно и без объяснений.

Письмо на идише, немецкими буквами: «Милая мамочка, я работаю, и дела мои идут прекрасно. У меня достаточно пищи, я хожу, куда хочу. Здесь можно заработать на жизнь; люди поют на улицах. Я уже подал заявку на твои документы, Б-г даст, скоро перевезу тебя сюда».

– Ну вы понимаете, – Желеховчанин вытягивает указательный палец, точно собираясь открыть замок, высовывает кончик языка, морщит низкий скошенный лоб и, заикаясь, продолжает: – Да, у него достаточно п-пищи, и он идет куда хочет. Как я и говорил, чего еще и ж-желать? А здесь носа на улицу не в-высуни: схватят и п-поволокут на п-принудительные работы. Там-то живешь в свое удовольствие. Сосед, слышишь, с-сосед? – Он обращает увлажнившийся взор к военному портному. – Ты со мной? Давай уедем на этой неделе.

В подвале сущий хаос. Все говорят разом, перебивая друг друга. Молчит только изготовитель тростей.

– Да к чему нам уезжать? – недоумевает сапожник. – Русские и так вот-вот войдут в Варшаву.

На следующий день после начала войны сапожник уже вернулся к работе: поновлял старую обувь и искал, где бы ее продать, пока не восстановят разрушенную толкучку. И ему совершенно не хочется уезжать. Он довольствуется куском черного хлеба, ради которого поднимается в пять утра, как и до войны, и стучит молотком за верстаком, поэтому и намерен дожидаться, пока русские войдут в Варшаву. Мастер, изготавливающий трости, Желеховчанин и даже военный портной, хоть и способны заработать себе на хлеб, тянутся к миру по ту сторону. Им не хватает терпения дожидаться русских, они хотят свободы.

Изготовитель тростей молчит день, другой, третий. Постоянно выходит к воротам послушать разговоры, и в одно раннее утро – не прекрасное, а смурое и туманное – сажает жену и ребенка в поданную к дому повозку и вместе с прочими евреями, их женами и детьми отправляется на другую сторону. В подвале осталась лишь его престарелая мать: она прокормится тем, что пустит к себе квартирантов.

Ни о чем другом в доме больше не говорят: и у ворот, и днем в гостиных, и ночью в спальнях. Идет ли кто по делам или слоняется без дела, его непременно спрашивают: «Ну что, вы когда уезжаете? А Зелиг? Уже уехал? Через Хрубешув или через Малкиню? Как, на пригородном поезде?»

Об отъезде говорит весь город. Рабочие и ремесленники, лавочники и клерки, учителя и писатели, врачи и адвокаты – нет такого еврея, который не думал бы уехать. Создаются дорожные братства. Один присоединяется к другому, тот – к третьему; эти вчера вернулись из Праги – не пропустил патруль, а те завтра попробуют второй раз. Этот нашел себе провожатого-нееврея: тот переправит его из Варшавы через границу, но он боится, как бы провожатый не бросил его по дороге. Другой нашел надежного провожатого-нееврея, крестьянина из приграничной деревни, он даже на идише говорит. Такой надежный, что устроил в телеге тайник, куда можно припрятать золото и драгоценности, и все будет в целости и сохранности, точно в банке. Упаси Б-же лишиться последнего.

Появились уже и посредники, добывающие «надежных» провожатых из числа приграничных крестьян-неевреев, и евреи с грузовиками, автобусами, всевозможными повозками. С утра до ночи тянутся грузовики по Волынской, Любецкого, Ниске и Заменгофа. Да и где их только нет?

По переулку едет крестьянская телега; рядом с возницей сидит еврей с белокурой бородкой. На единственном месте для пассажиров – мешке соломы – ютятся двое мальчишек лет шести или семи, укутанные в шали, и печально смотрят по сторонам темными глазенками, в которых читается невыразимое страдание, – смотрят так, словно хотят сказать: «Вот что нам привелось увидеть: снова вынуждены скитаться… в стране война, нечего есть, жизнь висит на волоске… эти убийцы… эти жестокие указы…»

Во благовремении Перл въезжает в свою отремонтированную квартиру. Желеховчанин в ярости: его квартира еще не готова. А ведь ему нужнее, чем Перл. Сапожник тоже переехал к себе, остался один Желеховчанин. Теперь портной, бывший жилец «убежища», перебравшийся оттуда перед бомбардировкой, донимает его: ему-де снова оно занадобилось. Желеховчанин понимает, что портной, хоть и не признается, намерен пустить туда квартирантов. Трижды в день он бегает к хозяйке, требует (точно от этого будет толк!), чтобы его пустили в старую квартиру. Но хозяйка, не дрогнув, отвечает: пусть он сперва заплатит.

– Что? – недоумевает Желеховчанин. – Заплатить за квартиру? Какая может быть плата за квартиру, когда идет война?

И мчится с этой новостью к Перл – для того лишь, чтобы выяснить, что она, Перл, прежде вместе с другими утверждавшая, что никакая сила не заставит ее платить за квартиру в войну, когда запрещено выселять жильцов, тем не менее сунула хозяйке сотню злотых. Разумеется, Перл нипочем бы так не сделала, не узнай она, что вновь учрежденные польские суды велели под страхом выселения вносить плату.

У Желеховчанина нет выбора: если он хочет переехать в свою квартиру, придется и ему заплатить хозяйке пару гульденов, – последнее, что у него осталось. Не прожив на новом месте и недели, он понимает, что жизнь чем дальше, тем труднее, работы нет, торговля замерла, ничто не приносит денег… и отправляет жену с детьми обратно в Желехув. Пускает квартиранта, музыканта, а «убежище» сдают раввину, с которого бывший жилец с согласия хозяйки взимает плату.

Оставшись один, Желеховчанин день-деньской обдумывает, как бежать на другую сторону. Уговаривает портного бежать вместе. Выясняется, что у того свои планы: однажды он исчезает из дома еще до первых петухов. Перл ругается, клянет его на чем свет стоит: что это за муж? Головная боль. Но, осознав, что он и правда уехал, успокаивается и относит одну за другой нашитые им вещи на толкучку. Старшая их дочь тоже умеет сшить штаны, поставить заплату, и Перл по-прежнему тащит к себе наверх буханки хлеба и мешки картошки, чтобы кормить семью.

Соседство с раввином нравится всем, особенно хозяйке, которая хочет избавиться от негодящих жильцов и заменить их людьми почтенными. С общего одобрения рабби начинает принимать посетителей: девушка из Скерневице, которая снимает угол у жены скорняка, нашла себе парня, готового вместе с ней уехать за границу. А поскольку ее приданое пойдет на оплату дорожных расходов, молодой человек перед отъездом охотно ведет ее под хупу.

Подобные свадьбы теперь случаются часто, и не только в Варшаве: половина Польши грезит другой стороной. В Варшаве и остальных городах девушки знакомятся с молодыми людьми, а родители рады-радешеньки сбыть дочку с рук и отправить прочь. Эти свадьбы приносят раввину сносный доход.

Парни с Волынской улицы пересекают границу, а через месяц возвращаются опытными провожатыми, чтобы заработать несколько гульденов. Плату берут и часами: там они ценятся дорого, здесь же дешевле грязи, как и костюмы, и обувь – на другой стороне все это на вес золота.

Сын Бродского уже вернулся. Выглядит неважнецки, но планирует снова уехать. Он уже знает все пути-дороги, советует, как спланировать маршрут, и предлагает себя в качестве надежного провожатого через границу. Он привез привет от военного портного, но Перл поднимает его на смех. Ха! Что она говорила? А то она не знает своего муженька: тоже мне, важная птица! Ишь, уехал в одиночку, хотя сам и дня без нее не справится! Хвастался, мол, найдет работу, заработает деньги. И что с того? Дом-то он вести не умеет, а если умеет… так пусть расскажет это своей бабушке. Ее, Перл, не проведешь, она никогда в это не поверит. Ей ли не знать: стоит ему хоть чуточку проголодаться, и он тут же вспомнит ее готовку, ее полные кастрюли, и не сдюжит… Вот вам пожалуйста, теперь он хочет вернуться. Разве она не говорила ему, что иначе и быть не может, что здесь, при немцах и при пиджаках, можно устроиться лучше, чем там?

Зарядили дожди, пасмурно, сыро, на улицах непролазная грязь, но телеги тянутся к границе. В домах появились свободные квартиры: везде можно снять меблированную квартиру почти что даром. За ту, что до войны стоила две тысячи гульденов, теперь просят триста-четыреста. Говорят, что границу закрыли, людей по неделе, две, три держат на «ничейной земле», никого не пускают. Многие болеют: поздняя осень, дожди, заморозки, холодные ночи под открытым небом. Дети мрут как мухи. Похоже, немцы больше никого не пускают, а у тех, кто пытается перейти на ту сторону, отнимают не только последние гроши, но и пальто, и обувь и, расплатившись с ними крепкими немецкими тумаками, задав им жестокую взбучку, отправляют восвояси. Ходят слухи, что и русские уже не зовут путников «товарищами», но поливают их бранью, бьют, а кое-где и сажают в кутузку. Леса кишат бандитами-поляками, которые устраивают засады, избивают и грабят путников, даже золотые зубы вырывают.

Юный сын клерка из грузовой конторы вернулся из Белостока без драгоценностей, которые были спрятаны в полых пуговицах его пальто. Немцы разгадали уловку и срезали все пуговицы. Парикмахер из соседнего дома спрятал бриллиант под золотой коронкой, так ему выдрали зуб, и парикмахер вернулся бледным, сломленным человеком, а русских «товарищей» теперь ненавидит пуще немцев. И все-таки люди продолжают бежать на другую сторону. Правда, автобусы до Белостока больше не ходят, но люди изыскивают десятки иных способов.

С каждым днем все холоднее и холоднее, на «ничейной земле» уже морозы. Крестьяне из приграничных деревень зарабатывают кучи денег, пуская беженцев на ночлег к себе в дом и в хлев. Здесь об этом известно, и все равно люди продолжают уезжать.

Литовцы вернули себе Вильно[99], и началось очередное массовое бегство. Литва теперь «нейтральное» государство – под немецким сапогом, но формально нейтральное – и через нее можно бежать в свободный мир. Люди уезжают с четкой целью: перейти нелегально через две границы, германо-польско-советскую и советско-литовскую. Сперва литовцы охотно брали взятки, теперь же сделались непреклонны и жестоки ко всем без исключения: любой, кто пытается перебраться через границу, получает пулю в голову.

Хорошенькая юная Хаяле Ауэрбах, всего полгода назад вышедшая замуж, зашила все свое добро, приданое, которое она обменяла на драгоценности, в квадратные, выдолбленные пуговицы пальто и без происшествий пересекла границу в Малкине. Но потом, соединившись с мужем в Белостоке, получила пулю в сердце при попытке перейти литовскую границу. Муж обезумел от горя.

И это не единственная трагедия. Люди это знают, но поток путников не иссякает.

Когда военный портной возвращается, на дворе уже лежит снег. Портной отморозил руки и ноги и вынужден несколько недель провести в постели, но он рад, что снова дома. Оно того не стоило, говорит он, большевики не дают жить, трудишься задарма…

Хозяйка стоит во дворе, но уже не наводит порядок – она вновь чувствует себя владычицей дома. Останавливает каждого проходящего мимо жильца и требует арендную плату. Сперва она спрашивала довольно робко, со слабой улыбкой, полушепотом: «Ну, пан Грауман, кто-то же должен платить за воду, за вывоз мусора. Мой муж обычный человек, ему тоже надо на что-то жить!» Ей отвечали мирно и вежливо, и хозяйка довольствовалась добрым словом, обещанием; это приносило ей странную радость – она и не думала, что жильцы с таким спокойствием отнесутся к ее расспросам. Каких-нибудь два месяца назад за такую наглость ее побили бы камнями.

Назавтра она смелеет, уже не стесняется в выражениях, говорит громче и с каждым следующим днем держится все увереннее. Теперь, когда она спорит с «бездельниками», голос ее разносится по всему двору. Дерзкие, острые на язык женщины готовы к ссоре: а в чем дело? Они должны заплатить ей за квартиру, и это сейчас, во время войны, «под немцами»? Да чтоб ее разбил паралич!

Но хозяйка знает свои права: «Ах, не заплатите? Тогда я вас засужу. Заплатите за зеленым столом. Вы ведь едите, пла́тите за хлеб? Вот и плати́те за крышу над головой. Никакого бесплатного проживания, со мной это не пройдет!»

– Ты посмотри, какая дрянь, мерзавка! – кричит из подвала жена посредника.

– И ведь не успокоится, пока не получит деньги. Нечего тебе наживаться на нашем труде. Шиш тебе, а не квартплату!

– Во время бомбардировок я без всякой платы охранял твой дом, ночами простаивал у ворот, – вступает мясник. – Ах ты, стерва богатая, чтоб тебе не дожить до старости, думаешь, мы про тебя не знаем? Все мы знаем, что ты нажила состояние в Буэнос-Айресе… ты не работала в поте лица[100]. Подавись ты своими деньгами… засунь их себе в задницу!

Хозяйка ничего не отвечает ни мяснику, ни жене посредника – молча уходит к себе.

Перл, которая, затаив дыхание, спрятавшись в коридоре, в углу у окна, с наслаждением слушает перебранку, кричит жене скорняка:

– Нет, ну ты слышала? Как они ее! Я все-таки дожила, теперь буду смелее. Эта грязная шлюха думает, что я ей легко дамся, грозилась отволочь меня в суд. Что ж, посмотрим теперь, получится ли у нее, посмотрим. Немцы запрещают выселять жильцов, пусть только попробует.

Военный портной, чьи обмороженные руки и ноги уже зажили, помогает жене разобраться с хозяйкой. Он утверждает, что уже отдал ей сотню злотых вот так, за здорово живешь: не ругаться же из-за этого. Но долг по квартплате сейчас не отдаст, пусть даже думать забудет! Вот кончится война, тогда и посмотрим.

Желеховчанин, уже получивший точный, ясный и исчерпывающий отчет о путешествии портного на другую сторону, оббегает весь дом и каждому жильцу рассказывает по секрету о своих планах: если бы портной не уехал тайком один, а отправился вместе с ним, не вернулся бы в таком состоянии, ведь он (Желеховчанин) показал бы ему лучшую дорогу, вдобавок у него в России куча родни: тетушки, дядюшки, шурья, всё люди небедные, на хороших должностях и зарабатывают прилично. Теперь же ему ничего не остается, кроме как уехать в одиночку. Да, он по-прежнему намерен уехать, ждет только письма, которое со дня на день должен принести один гой с другой стороны, вот тогда все увидят, кто тут важная птица, он не любит хвастаться, но все увидят!..

И все видят – точнее, даже не столько видят, сколько слышат, – что Желеховчанин продал две из трех своих новехоньких швейных машинок, а третью потихоньку отвез в тачке в Желехув, да и исчез – поминай как звали.

«Где Желеховчанин? Где же он? – спрашивают друг друга соседи. – Неужели правда перешел на другую сторону?»

Однако через неделю-другую он возвратился. Похоже, немцы по пути конфисковали его швейную машинку. И куда подевалось его зимнее пальто с овечьим воротником? На нем летний макинтош, щеки ввалились. Говорит, приехал в Варшаву по делу, скоро уедет в Желехув – и держит слово: уезжает, потом возвращается и уезжает во второй раз. Наконец ему удается продать квартиру музыканту, тот снова, как до войны, играет у поляков на свадьбах. На том все и кончается. На этот раз Желеховчанин уезжает из Варшавы навсегда – к жене и детям в Желехув: он с готовностью отдал бы все блага столицы за миску желехувского борща с картофелем да с чесночком!

Перл не закрывает двери своей отремонтированной свежеокрашенной квартиры: такого блестящего красного пола у нее не было и до войны. Стоит на пороге, уперев руки в боки, и каждого проходящего мимо соседа встречает мрачным взглядом: «Что ты будешь делать с этим отребьем, нашей хозяйкой? Волочет нас в суд, чтоб ей до старости не дожить, уже засудила десятерых. Посмотрим еще, кого откуда выкинут, – может, это ее выкинут с самой крыши! Боже правый!..»

Жена скорняка тоже стоит на пороге. Рыжие волосы вновь аккуратно расчесаны, в спортивной куртке ее фигура кажется еще стройнее, точно она вновь собирается на тренировку в клуб «Штерн»[101]. Муж ее, кажется, завязал со своими аферами. Они больше не ездят в Отвоцк за молоком, она больше не стоит в очереди за шоколадом и карамелью, не торгует немецкими документами. Он вновь шьет меховые воротники, а их сосед, который раньше шил сумочки, теперь зарабатывает на жизнь тем, что продает эти воротники на толкучке.

Жена скорняка, одна из тех десяти, кого засудила хозяйка, одобряет позицию Перл фразами из пропагандистских листовок: «В войну никто не платит за квартиру. Это незаконные делишки. Не серчай, соседка, но, если ей вздумалось взимать плату за воду или за канализацию, пусть подумает еще раз. Да и какое она имела право перед самой войной прикарманить наши залоги? Вырвать последний кусок из рабочего рта? Не станем мы ей платить. Вместе мы не сдадимся, в единстве – сила!»

Неожиданно Хавче, сапожникова жена, приносит с улицы весть: грядет парувка – дезинсекция.

Перл пронзает ее взглядом. Она уверена, что во всех ее бедах виновата именно Хавче, ведь та первая после начала войны, когда уже падали бомбы, отдала хозяйке деньги за квартиру. Но, услышав, как Хавче произносит страшное слово, Перл, точно воровка, юркает к себе в квартиру, быстренько затворяет за собой дверь, позабыв о дворе, о хозяйке, о проклятьях – грядет парувка!

Вскоре из квартиры доносится скрип двери шкафа и скрежет дивана; швейная машинка стоит где стояла, но скамейки переворачивают, в спешке собирают вещи, и внутри такой шум, такая суматоха, какая бывает, когда кто-нибудь крикнет: «Пожар!»

Через четверть часа выходит Перл с вещами, завернутыми в шаль, за ней дочери с тканями и постельным бельем; жильцы еще толком не сообразили, в чем дело, а Перл с дочерями уже возвращается за второй партией узлов, чтобы отнести их к матери на Смочу. Вот теперь, подготовившись, можно ждать приказа властей.

Весть облетает весь дом, и жильцов охватывает паника: кто бы мог подумать, что сладкоречивый докторишка с черными усиками, признавший, что почти во всех квартирах, где ему довелось побывать, полы отскоблены до блеска, белье свежее, головы у жильцов чистые – кто бы мог предположить, что он все равно потребует парувку? А где же комендант дома, где домовой комитет? Ведь только вчера собирали деньги на взятки!

Все выбегают во двор, женщины в платках, ветер пробирает насквозь, долго не простоишь. Они ждут, что члены комитета скажут: ничего страшного, скорее всего, гроза пройдет стороной (парувка, которую в соседнем доме проводили буквально на днях, вселяет ужас в жильцов). Но где бы и кто бы ни были члены домового комитета, сейчас они как сквозь землю провалились.

Женщины расходятся по домам и, по примеру Перл, пытаются отнести, что можно, к родственникам и соседям, поднимается беготня, ведь никто не знает, когда нагрянут эти сволочи – может, сегодня, а может, и завтра. Вдруг по двору разносятся гневные крики польских полицаев: они сзывают жильцов в баню.

Вот так влипли… Люди бросаются к окнам, выглядывают во двор. Ворота уже закрыты, не спрячешься, не сбежишь: их поймали в ловушку.

Вскоре во дворе слышатся крики: поляки мутузят жильцов резиновыми дубинками[102], перекрыли все выходы из дома, идти некуда, разве что становиться в очередь в баню. Часть полицаев стоит у подъездов и в воротах, часть бегает по квартирам, сгоняет жильцов. Отовсюду доносятся вопли и плач. Беременная жена лоточника пытается объяснить полицаю, что в ее положении в баню никак нельзя, но он бьет ее дубинкой по голове, и ее мучительный крик разносится эхом по всем этажам.

По правде говоря, жестокость полиции – не более чем уловка: мясник подзывает к себе нескольких полицаев, запирает за ними дверь, достает из шкафчика фляжку виски, ставит на стол тарелку с нарезанной колбасой и даже… лезет в кошелек. Полицаи выходят от него с красными мордами, и его оставляют в покое. Мясник спокойно наблюдает в окно, как толпу его соседей гонят в баню.

Перл спускается во двор с дочерями и маленьким сыном, для вида становится в очередь, но члены ее семьи в баню не пойдут. Она сунула взятку скотине-полицаю, тот отпирает ворота и выпускает ее дочерей. Полицай на воротах свирепствует пуще прежнего, от него дешево не откупишься; дворник-поляк, давно ждавший этого счастливого часа, выступает посредником, и ему тоже кое-что перепадает от тех, кто хочет откупиться. Он принимает только крупные деньги, не один гульден, а пять или десять, на которые потом будут куплены большая бутыль спиртного и кольцо колбасы. Большинство жильцов с женами и детьми уводят в общественную баню на улице Спокойной – «на бойню», как они говорят. По пути кое-кто пытается улизнуть, но полицаи зорко следят за ними, и стоит кому-нибудь сделать хоть шаг в сторону, как на голову ему тут же опускается дубинка.

В каждой квартире дозволено остаться одному жильцу, пока с кроватей сдирают белье, чтобы отнести в стирку, и обрабатывают помещенье. Тем временем во двор заходит толпа черни, мужчин и женщин: это поляки-дезинсекторы. У них есть список квартир, в которых следует провести дезинсекцию, – то есть тех, жильцы которых не дали им на лапу. Члены домового комитета тут как тут: они отправляют доктора и дезинсекторов в те квартиры, которые требуют… дезинсекции. Им нет разницы, чисто в комнатах или грязно, стирали белье или нет. Их интересуют только деньги.

Дезинсекторы со злорадством берутся за работу: они получают какое-то извращенное удовольствие оттого, что разоряют квартиры. Они выносят узлы стираного белья, чистых простыней, бросают на грязной лестнице, потом во дворе на мокрый асфальт. Узлы лежат там подолгу, пока из прачечной за ними не приедут грузовики, порой день, два, а то и три дня, под дождем, под снегом – никому нет дела. Потом узлы сваливают в грузовик, по ним топают грязными сапожищами, пока не набьют кузов битком. Случись какой-нибудь простыне порваться, зацепившись за гвоздь, дезинсекторов это заботит не больше, чем любые другие мелкие неприятности; они наслаждаются вовсю – мстят «пархатым»…

Комендант выходит из дома, крадется по двору, но его замечают немногие оставшиеся хозяйки и несутся за ним с криками:

– Пан Бернгольц, пан Бернгольц, так-то вы нам служите? Разве мы вам за это платим?

Комендант злится, кричит, сверкая глазами:

– Я же вам говорил, держите дом в чистоте!

– Да ну? Тем, кто сунул вам грязные деньги, дезинсекцию не проводили, как и в квартирах членов домкома! – визжит с четвертого этажа супруга вязальщика. – Погодите, ох, погодите, настанет и ваш черед, не вечно вам командовать!

Разъяренный комендант с криком выбегает со двора: хватит, больше он никому не сделает одолжения, он не Моисей, чтобы взваливать чужое бремя себе на плечи… но вполне очевидно, что это проявление ярости – не более чем предлог, чтобы улизнуть со двора, а потом, когда буря утихнет, вернуться вместе с прочими членами домового комитета.

На улице Спокойной жильцы видят длинные очереди евреев, которых тоже пригнали в баню. На их домах теперь висят таблички с желтыми надписями на немецком и польском «Обнаружен тиф», хотя никаких тифозных больных из тех домов не увозили. Евреям, которые, стоя в очереди, толкаются, пихаются, чтобы побыстрее попасть в баню, это отлично известно, и они безропотно сносят свое унижение: какая разница, от чего страдать, от побоев или от помывки? Досаду и нетерпение они срывают друг на друге. Спорят, ругаются, даже пускают в ход кулаки: «Посмотрите на эту важную особу, на этого тряпичника, ишь, как толкается, наверное, очень спешит. Опаздываешь ты, что ли? Или боишься, немцы не успеют отмыть тебя дочиста? Да чтоб у тебя мозги сгнили, чтоб ты сгорел в аду, дрянь ты эдакая!»

В разгар этой свары выходит банщик, охаживает собравшихся веником по головам (до кого успел дотянуться) или просто срывает картузы с тех, кто стоит у самых дверей, и отправляет их в хвост очереди. В баню заводят человек двадцать, остальным приходится ждать дальше. Тех, у кого есть что сунуть банщику в лапу, пропускают вперед. Прочие проходят с черного хода, пролезают в окно, дают взятку, и их первыми уводят на помывку. Тем, у кого ничего нет, приходится ждать на улице, в первом или втором предбаннике по полдня, если не больше, прежде чем их пустят внутрь. Те, кому повезло попасть внутрь, должны немедленно раздеться догола и сдать вещи на дезинсекцию, но узлы с вещами могут дожидаться ее подолгу, поскольку дезинсекционные машины перегружены. Голые, голодные люди стоят на бетонном полу, дрожа от холода.

А потом начинается пытка бритьем. Является угрюмый поляк с тупой машинкой и безжалостно обривает всем головы, с особым наслаждением срезая аккуратно завитые пейсы у молодых людей. Хасиду благодаря паре гульденов удается спасти остатки своей некогда окладистой бороды, а сыну мясника – и всю шевелюру (он сунул поляку крупную сумму). После бритья – осмотр «врача» (по сути, цирюльника), неотесанного молодчика, который следит, чтобы на теле несчастных не осталось ни волоска; тех же, кого, по его мнению, недобрили, отправляет обратно. Обритых и осмотренных голыми гонят по ледяным коридорам из смотровой в помывочную, но и там им приходится ждать, пока вода нагреется, потому что угля маловато. Так и стоят они с восьми вечера до полуночи, а порой и за полночь, пока, наконец, не вымоются. Но и потом им приходится ждать еще несколько часов, чтобы их вещи вернули из дезинсекции: лишь тогда, после целого дня мытарств, их наконец отпускают домой, вручив карточку – свидетельство о дезинсекции.

Так обстоят дела в мужской бане: в женской все еще хуже. Гойки, осматривающие волосы, знают, как больнее унизить, ведь они сами женщины. За хорошие деньги тебя отпустят и с грязной головой, тех же, у кого денег нет, безжалостно обривают – и молоденьких девушек, и почтенных матрон. Слышатся крики, вопли, плач; бритые наголо возвращаются домой измученные, униженные, разбитые и на следующий день в платочках похожи на безумных старух. Перл стоит в толпе женщин и на чем свет ругает домовой комитет. Такая несправедливость задевает ее до глубины души, она-то сама не растерялась, вместе с дочерями откупилась от этой пытки, но душа болит за других, исключительно за других.

Женам сапожника и скорняка тоже повезло, у них с собой оказалось несколько гульденов, прочие же жилички возвращаются домой в отчаянии. Дочь торговца яйцами так рыдала, что едва не упала в обморок, и потом несколько дней не показывалась во дворе.

Скорняк с женой еще молоды, им немного за тридцать, оба страдают от астмы, но все равно посмеиваются над своими невзгодами. Ведь это первая военная зима, еще есть силы шутить. В два часа ночи окутанные морозной, звездной тьмой люди с пустыми желудками говорят друг другу: «Ну, лехаим… Нас очистили и признали соответствующими кашруту. Где же хала и рыба?[103]» Дети, вместе с родителями вынесшие целый день мучений, наслаждаются прогулкой, позабыв о голоде и усталости: «Папа, смотри, смотри, звезда падает… звезда».

Под фонарем вдалеке маячат зловещие силуэты. Комендантский час запрещает ночью ходить по улицам, но поляки-уголовники поджидают евреев, возвращающихся из бани, чтобы стянуть полотенце, пиджак, а то и бумажник. Многие возвращаются из бани замерзшие, полубольные, а дома и белья постельного нет: придется дожидаться несколько дней, даже недель, пока его вернут из парувки. Пока же спать абсолютно не на чем. Когда узлы с бельем вернут, обнаружится, что кое-чего недостает, но жильцы все равно рады, что живы остались.

Жена лоточника возвращается целой и невредимой, ей досталось меньше товарок, и она надеется родить до следующей парувки, потому что все уже знают: когда эти изверги вернутся, так легко жильцы не отделаются.

Назавтра в баню забирают тех, кто накануне остался дома, даже пожилых и немощных, глухих стариков, немых, калек и слабоумных. Не пропускают никого. Когда их уводят, дом, понурясь, испускает тяжкий вздох: парувка.

Члены домового комитета во дворе почти не показываются, точно им стыдно. Но им, конечно, не стыдно: что проку, доказывает один из них, если бы их тоже угнали в баню, если бы их тоже подвергли парувке? Но от Перл так просто не отделаешься.

– Раз парувка, – кричит она, – значит, для всех. Без исключения. В баню – значит, все идут в баню.

– А твои дети ходили?

– Мои дети, мои дети, – глаза Перл гневно сверкают, – мои дети не были в бане? Разве мой Залмеле не был в бане? Разве мой муж не ходил в баню? Разве я сама не была в бане? Да как тебе не стыдно, нахал ты эдакий!

– А дочери?

– И дочери были.

– Лжешь.

– Ой, посмотрите, кто заговорил, и этот молодчик, этот подхалим обвиняет меня во лжи! А если я отправила дочерей в другую баню, что тогда?

– Ах, в другую? – тянет член домкома. – Это меняет дело.

Собравшиеся вокруг понимают, что это значит: Перл заплатила Бернгольцу за записку из бани, в которой указано, что ее дочери прошли парувку. И все равно Перл разражается оглушительной тирадой о перенесенных по его милости несправедливостях и будет проклинать его до следующей парувки, чтобы комендант понял, с кем имеет дело, и вычеркнул ее из списка.

Теперь, после жестокой парувки, бежать на другую сторону хотят даже те, кто прежде мешкал. Разве это жизнь? Там ты хотя бы свободен – ну да, будешь голодать, но все-таки сохранишь человеческое достоинство. А здесь? К общему хору голосов присоединяется даже мастер, который шьет сумки. И все равно на другую сторону едут все реже и реже, только самые отчаянные, те, кому нечего терять, потому что на границе уже трескучий мороз, и каждый день в переулке появляются путники с обмороженными руками и ногами. В доме напротив парень отморозил ногу до колена – кто знает, заживет ли без операции?

Мороз лютует, но еще страшнее слухи о том, что русские стреляют во всех, кто пытается перейти границу. Известие об этом действует точно ледяной душ: как же солдаты, которые всех называют «товарищами», могут стрелять в тех, кто бежит из ада? В евреев, в жертв гитлеровского террора?

Сапожник, не стерпев такого попрания веры в человеческую справедливость, пытается объяснить: «А что вы от них хотите? Евреи сами во всем виноваты, везут в Белосток товары, спекулируют, торгуют хлебом, сигаретами, всяческой контрабандой, шастают по деревням, тайком провозят в Россию доллары, драгоценности – что вы хотите, чтобы русские смотрели на все это и молчали? Война идет, вдобавок русским приходится держать ухо востро с немцами».

Стоит сапожнику упомянут рядом русских и немцев, как собравшиеся мрачнеют. Жена скорняка особенно не выносит высокопарных рассуждений о гуманности и справедливости: если Россия заключает пакт с Германией, пиши пропало – что же еще останется?

Мясник знай себе посмеивается: какая разница, при ком жить – при русских или при немцах? При желании и там можно прожить не хуже, чем здесь: мир-то один. Разумный человек везде сумеет устроиться… взять хотя бы Гершеля-мясника…

И только военный портной держится особняком: стоит, наклонив голову набок, и с ухмылкой прислушивается к разговору в скорняковой квартире. Видел он этих русских солдат, и как они крадутся ночью сквозь чащу, поджидая тех, кто рискнет пересечь границу. Слышал он, как в студеном воздухе звенят крики пойманных, хотя ему самому за шестьдесят гульденов позволили переплыть Буг на утлой лодчонке. Ну уж нет, от него не добьются ответа. «Если свобода такова, что не может спасти меня, хотя бы меня, меня в первую очередь – понимаете? – из когтей зверя, значит, точка, нет ни свободы, ни справедливости, живи как можешь… грабь, воруй, набивай брюхо, ведь на свете нет ничего лучше и приятнее вкусной еды – нет и не будет».

Военный портной хитро ухмыляется в усы. Он уже знает, что делать, да, он уже знает… он только-только жить начал… настоящей военной жизнью… своей собственной жизнью.

1941 год

Архив Рингельблюма I:1228

Перевод с идиша на английский Роберта Вольфа

Перец Опочиньский родился в 1895 году в Лютомерске под Лодзью, учился в ешиве далеко от дома, что ускорило разрыв с хасидскими традициями, в которых его воспитывали в детстве. Первые литературные опыты Опочиньского были стихотворными, но потом он обратился к прозе, чтобы описать пережитое во время Первой мировой войны в венгерском плену. Сапожник по профессии, Опочиньский также работал журналистом, писал на идише, сперва в Лодзи, а потом, начиная с 1935 года, и в Варшаве, в правой социал-сионистской газете. В гетто писал для архива «Ойнег Шабес», активно участвовал в деятельности комитета дома № 21 по улице Волынской. В январе 1943-го, вероятнее всего, был схвачен и отправлен в лагерь.

Лейб Голдин

Хроника одного дня

И песнь моя иначе б зазвучала,

Коль я б ее пропел для всех с начала.

– Перефразируя «Мониш»[104]

Бледные уставшие пальцы печатают где-то в Кракове:

Тик-так-так, тик-так-так-так. Рим: Дуче заявил… Токио: газета «Асахи Симбун»[105]…» Тик-тик-тик-так… Стокгольм тик-тик… Вашингтон: секретарь Нокс объявил… Тик-тик-тик-так… А я хочу есть.

Еще нет и пяти часов. За дверью комнаты дожидается новый день. Легкий ветерок. Щенок хочет поиграть с тобой. Тычется тебе в шею, прыгает на грудь, на спину, обнюхивает, пытается тебя расшевелить, чтобы ты вышел и порезвился с ним. Спящие сопят на все лады. Первый начинает, на середине вступает второй, ребенок. За ним третий, четвертый. Сонные разговоры закончены, жалобы удовлетворены. Время от времени кто-то стонет во сне. А у меня раскалывается голова, болит душа, пересохло во рту. Я хочу есть. Еда, еда, еда!

Предыдущая миска супа была вчера без двадцати час. Следующая будет сегодня в то же время. Большую часть суток я уже пережил. Сколько еще продержаться? Восемь часов, хотя последний, с полудня до часу, можно не брать в расчет. К тому времени ты уже в столовой, окутанной ароматами пищи, ты уже готовишься. Ты уже видишь суп. Так что остается всего семь часов.

«Всего» семь часов, это вам не шутки. Целых семь часов – а этот дурак говорит «всего». Что ж, допустим, но как их пережить – или хотя бы следующие два часа? Читать? Голова не соображает. Но ты все равно достаешь из-под подушки книгу. На немецком. Артур Шницлер. Издательство такое-то. Год. Типография. «Ева глядела в зеркало». Ты переворачиваешь первую страницу и понимаешь, что понял только первое предложение: «Ева глядела в зеркало».

Ты дочитал до конца второй страницы. Не понял ни слова. Вчера суп был жидкий, остывший. Ты его посолил, а соль толком не растворилась. А еще вчера умер Фридман… от истощения. То есть от голода. Ты видел, что долго он не протянет. Как же сосет под ложечкой. Сейчас хотя бы четвертушку хлеба! Четвертушку кирпичика, как на витрине, возле того стола. Эх, брат! Ты аж подскочил, до того заманчивым оказалось виденье. На четвертой странице рассказа мелькнуло имя: Дионисия. Откуда она, чего она хочет, тебе неизвестно. Вот! Четвертушечка хлеба! Вот! Миска супа! Уж ты бы не оплошал. Ты бы его разогрел до кипения. Так, чтобы пять минут цедить одну ложку. Чтобы пот пробивал над мискою. Чтобы дуть на ложку, а не заглатывать всё сразу! Вот как!

Пожалуй, эдак нехорошо – думать всё о себе да о себе. Вспомни, как раньше талдычили: это век масс, век коллектива. Личность – ничто. Слова! Это не я думаю, это мое брюхо. Оно не думает, оно вопит, подыхая от голода! Оно требует, оно выводит меня из терпения. «Умник! Где же теперь твои теории, твои интеллектуальные интересы, твои цели, твои мечты? Дурень ученый! Отвечай! Помнишь, как прежде тебя зачаровывали все тонкости, все изгибы мышления, завладевали тобой целиком. А теперь? А теперь!»

Что же ты так орешь?

«Хочу – и ору. Потому что я, твое брюхо, проголодалось. Неужели еще не понял?»

Это кто с тобой так говорит? В тебе уживаются два человека. Это ложь, Арке. Это поза. Не хвались. Такое раздвоение можно позволить себе, когда ты сыт. Тогда ты вправе утверждать: «Во мне борются два человека», – и делать трагическую страдальческую мину.

Да, в литературе такое нередко встретишь. Но в наше время? Не городи ерунды: это ты и твое брюхо. Твое брюхо и ты. На девяносто процентов брюхо и лишь на самую малость ты. Лишь подобие, жалкое подобие прежнего Арке. Того, кто мыслил, читал, учил, мечтал. Того, кто насмешливо смотрел со скамьи подсудимых в глаза прокурору и смеялся ему в лицо. Слушай же, мое брюхо: вот каким когда-то был Арке. Когда-то, когда-то, он читал Роллана, жил бок о бок с Жаном-Кристофом, восхищался Аннетой, смеялся с [Кола] Брюньоном[106]. Да, а еще он был Гансом Касторпом у какого-то писателя… У Томаса Манна[107].

– Не понимаю, умник. Ты тогда разве не ел?

Ел, брюхо, еще как ел, но как-то не замечал. Не отдавал себе отчета в том, что ем.

– А помнишь, приятель, первый день в кутузке? Ты сидел в одиночке, потерянный, грустный, тебя швырнули туда, как старую тряпку в чулан. Ты ничего не ел двое суток, но совершенно не чувствовал голода. И вдруг оконце в двери отворилось: «Добрый вечер, Арке! Не унывай! Grunt się nie przejmować, dobze się odżywiać! [“Не расстраивайся и хорошо питайся” (польск).] Слушай, Арке, в углу за батареей припрятаны сало и хлеб. Главное, брат, ешь – завтра на прогулке получишь еще». Помнишь?

А вчера умер Фридман. От голода. От голода? Когда ты наблюдал, как его опускают в огромную – гигантскую – братскую могилу (все, кроме меня и его матери, прикрыли нос платком), у него было перерезано горло. Так что, может, и не от голода он умер. Может, свел счеты с жизнью? Да нет. Теперь никто не сводит счеты с жизнью. Самоубийство – это что-то из старого доброго прошлого. Раньше, если влюбился в девушку, а она не ответила взаимностью, пускали себе пулю в лоб или выпивали расписанную цветами склянку уксусной эссенции. Раньше, страдая от чахотки, желчекаменной болезни или сифилиса, бросались из окна четвертого этажа в переулок, оставив условную записку «В моей смерти прошу никого не винить» или «Я оказываю миру величайшее благодеяние». Почему мы больше не кончаем с собой? Ведь голод куда мучительнее, убийственнее, неотвязнее любой хвори. Видите ли, все дело в том, что болезни гуманны: некоторые даже возвращают пациенту человеческий облик. Облагораживают его. А голод – зверь, дикий, первобытный; да, зверь. Голодный из человека становится зверем. А звери слыхом не слыхали о самоубийствах.

– Великолепно, мой милый, блестящая теория! Так сколько еще осталось до двенадцати, умник?

Замолчи, скоро шесть. Еще шесть часов – и тебе дадут супу. Видел, вчера хоронили? Как навоз – вот как они сваливали мертвых в могилу. Переворачивают ящик, и те летят вниз. Лица зевак побледнели от отвращения, точно смерть мстила людям за то, что ее окружают таинственностью. Столько на нее навешали побрякушек, ненужной чепухи, и вот теперь, в пику всем, она спустила штаны: поцелуйте меня в задницу! Точно балованное дитя, уставшее от ласки. А знаешь ли, братец брюхо, как я ребенком представлял себе смерть? Помню, я был лет четырех или пяти, ходил в садик. Там играли на пианино, болтали на иврите и хохотали до колик в боку. И вот однажды в нашем дворе были похороны. Я видел лишь, как во двор въехал катафалк, и вскоре раздались плач и стенания. Я вообразил, будто этот мужчина в черном плаще и твердой шляпе хочет затащить женщину в катафалк, а она не дается; это она плакала и кричала, бросалась на землю, он взял ее за руки, поднял, но ее не держали ноги, она оседала на землю, вопила, визжала. Как тебе это понравится, брюхо мое дорогое? Не отвечаешь… али заснуло? Ну спи, спи, да подольше. Хотя бы до полудня.

Еда, еда. Это уже говорит не брюхо, а нёбо, виски. Хоть половинку четвертушки, хоть корочку хлеба, пусть даже горелую, обугленную. Я спрыгиваю с кровати: если попить воды, становится легче, на время забываешь о голоде. Возвращаясь к кровати, ты падаешь, ступни распухшие, неуклюжие. Болят. Но ты не издаешь ни звука. За последние месяцы ты разучился стонать даже от боли. В самом начале войны, лежа ночью в кровати и думая о том о сем или поутру, когда пора было вставать, ты частенько стонал. Сейчас – нет. Ты теперь как робот. Или, опять же, как зверь? Возможно.

Умру? Ну и ладно. Всё лучше, чем голод. Всё лучше, чем эта мука. О, если б можно было арифметически вычислить, когда испустишь последний вздох! Та женщина во дворе, из тридцать седьмой, которая умерла, голодала полтора месяца. Да, но она вообще ничего не ела, даже суп раз в день. А я-то ем суп. Эта мука может длиться годами – а может, завтра сыграешь в ящик. Как знать?

Я осознаю, что по-прежнему держу книгу. Страница седьмая. Посмотрим, получится ли дочитать. Я переворачиваю страницы. На одной из страниц натыкаюсь на [немецкое] слово Wonne. Блаженство. Пикантная, великолепная любовная сцена. Несколькими страницами ранее они ели в ресторане. Шницлер приводит меню. Нет, нет, не читай. Во рту странная горечь, голова кружится. Не читай, что они ели. Так старики пропускают описания любовной игры. Который час? Половина седьмого. Ох, как еще рано!

Может статься, завтра или даже сегодня я подохну. Душа-трусиха норовит улепетнуть потихоньку – неизвестно когда. Может, я лежу здесь в последний раз и в последний раз не могу себя растормошить. Заставить одеться. В последний раз протянуть талон на миску супу и взять новый, на завтра. И кассирша, и подавальщица, и уборщица у дверей – все они посмотрят на меня равнодушно, как каждый день, не зная, не зная, что завтра я уже не приду, и послезавтра не приду, и послепослезавтра. Но я-то знаю – и буду гордиться своей тайной, когда я с ними. Быть может, через несколько месяцев или уже после войны составят списки умерших столовников, и я тоже там буду, и тогда одна подавальщица скажет другой: «А знаешь, кто еще помер, Зося? Тот рыжий, который все время упрямо отвечал на идише, ну тот, которому я в насмешку битый час не давала супу, чтобы проучить. Наверняка он тоже сыграл в ящик».

А Зося, разумеется, и не поймет, о ком речь, можно подумать, она всех помнит, и тогда у тебя будет такое, такое… […][108] Может, его уже нальют; о, как великолепно изобразил это Томас Манн в «Волшебной горе». Помню его мысли, то, как он их описал. Никогда еще их гениальность не казалась мне столь истинной, как сейчас. Время – и время. Теперь оно тянется, как резина, а потом раз – и улетучилось, точно дым или сон. Сейчас, конечно же, оно тянется ужасно, нестерпимо, просто убийственно. Война идет вот уже два года, ты четыре месяца питаешься одним супом, и для тебя эти жалкие месяцы тянутся в тысячи тысяч раз дольше предыдущих двадцати – нет, дольше, чем вся твоя прежняя жизнь. От вчерашнего супа до сегодняшнего – целая вечность, и вряд ли я выдержу еще сутки этого неодолимого голода. Но эти четыре месяца – лишь пустой и мрачный кошмар. Попытайся хоть что-то из них извлечь, хоть одно четкое воспоминание – тщетно. Черная мрачная масса. Помню, в тюрьме, в одиночке, дни тянулись, как смола. Каждый новый день – будто новое ярмо на шее. А вечерами, лежа в темноте и вспоминая прошедший день, я не верил, что сегодня был в бане – казалось, тому минуло по меньшей мере дня четыре или пять. Дни проходили ужасно медленно. Когда же я вышел в ворота на той стороне улицы, дни понеслись, как стая псов на охоте. Черные псы. Черные дни. Один черный кошмар, как один черный час.

У ворот тюрьмы меня ждали друзья. Всех не помню. Помню Янека[109]. Да, Янека. Я уже его позабыл. А ведь встречались недавно, в том году. Полуголый, в лохмотьях, он латал газовую трубу в разбомбленном доме на середине Маршалковской. Окликнул меня. И вдруг, точно и не было этих двенадцати лет, поприветствовал меня, как прежде: «Что слышно?» – «Ничего. А у тебя?» – «И у меня ничего. Но все путем».

Подошел надсмотрщик и тут же ушел. Все-таки, может, написать Янеку. Напишу ему: «Послушай, брат, мне трудно живется. Пришли мне что-нибудь». Значит, написать? Тогда лучше напишу ему прямо: если бы ты присылал мне каждый день по четвертушке хлеба – хотя бы по четвертушке. Решено, оденусь и напишу. Письмо отправить не так-то просто, но я ему напишу. Четвертушечку хлеба. Если не получится, хотя бы осьмушку.

А ведь где-то люди едят досыта. В Америке Гершель уселся ужинать, на столе хлеб, сливочное масло, сахар, банка повидла. Ешь, Гершеле, ешь! Ешь! Говорю тебе, Гершеле, ешь до отвала. Не оставляй корочку, что за расточительство, и подбери со стола крошки! Вкусно, сытно – правда, милый Гершель?

А ведь где-то еще есть то, что зовется любовью. Кто-то целует девушек. И девушки отвечают на поцелуи. Парочки гуляют подолгу в садах и парках, сидят у речки, прохладной речки, под раскидистым деревом, любезничают, смеются, смотрят друг на друга так ласково, так любовно, так нежно. И не думают о еде. Может, им даже хочется есть, но они об этом не думают. Они ревнуют, сердятся друг на друга – и не думают о еде. И все это так верно, и все это происходит так далеко отсюда, верно, но это происходит, и всюду есть такие же, как я…

«Больное воображение! – перебивает это чудовище, мое брюхо; проснулся, циник. – Размечтался! Нет бы придумать что-то толковое – лежит, тешит себя нелепицами. Брюхо не бывает плохим или хорошим, ученым или простым, равнодушным или влюбленным. Голоден – надо поесть: так уж в мире ведется. Да и чепуха все это. Одни – кормильцы своему брюху, а другие жалкие неудачники вроде тебя. Можешь стонать, идиот, но коль скоро речь зашла о том, чтобы меня наполнить, – проклятье, который там час?»

Десять минут девятого. Еще четыре часа. Точнее, чуть меньше, но округлим для ровного счета, а если меньше, тем лучше. Я медленно натягиваю штаны. Я давно уже не дотрагиваюсь до ног. Я прикасался к ним, пока недавно не обнаружил, что могу сжать в кулак пальцы, обхватывающие лодыжку. С тех пор не дотрагиваюсь. Что толку?

А Фридман умер. Я завязываю шнурки: они висят, как гениталии у трупов – там, в общей могиле. Девушки зажимали носы платками, глядели на пучки волос. Опять же – не потому ли, что звери сраму не имут? Да, похоже, что так, и, кстати, на кладбище – объявления о смерти богачей, врачей, порядочных граждан… бесконечная вереница рикш[110], собирается легко узнаваемая толпа – ни одного бедняка. Иными словами, богатые тоже мрут, хотя им-то жратвы хватает. Умирают ведь не только от голода. Перед смертью все равны. Им бы лучше это усвоить.

– Ты опять за свое? Пора выходить. Может, сегодня начнут раздавать пораньше. Пошевеливайся, голубчик!

Жаркая ранняя осень, на улице воняет потом и трупами, точно перед мертвецкой, где обмывают покойников. Хлеб, всюду хлеб: цена такая же, как вчера. Ты хочешь подойти к лотку, потрогать, отщипнуть свежий черный хлеб, насытить кончики пальцев пропеченным коричневым мякишем. Лучше не надо. Это лишь разожжет аппетит, да и все. Не надо – так же, как ты не захотел читать, что ели любовники в ресторане на тихой венской улице. Икра подешевела. Сыр – в ту же цену. Сметаны сейчас полно, но она дорогая. Огурцы подешевели, лук в ту же цену. Но сегодня крупнее, чем вчера.

Помидоры-сангвиники, воплощенное жизнелюбие, смеются при виде тебя, здороваются с тобой. Походы в горы, шорты, рюкзаки, обнаженные щиколотки, в небо летят веселые буйные песни о земных радостях. Где, когда? Два года назад, целых два года. Смуглые лица, загорелые дочерна руки и ноги. Искренний смех, неожиданные ручейки, хлеб с маслом, чай с сахаром, никаких нарукавных повязок, никаких меток Jude.

Хлеб, хлеб, хлеб. Razowka. Sitkowka. Vayse sitka. Hele sitka. Tunkele sitka. Walcowka. Первосортный хлеб. Beknbroyt.

Хлеб, хлеб. Глаза разбегаются от изобилия. В витринах, на лотках, в руках, в корзинах. Если не пожую хлебца, долго не протяну. «Пожевать хлебца? Вид у тебя безобидный, – говорит он, мой убийца. – Тебя подпустят близко, даже в руки дадут. Тебе поверят. Ты же не какой-нибудь там воришка».

Заткнись, приятель, ты забываешь, что я не смогу убежать. Что, выкусил, умник?

– Пропащий ты человек, кормилец, – отвечает он. – Посмотри на тех двоих у ворот, караульный как раз проверяет у них документы[111]. Посмотри, какого цвета их лица. Бьюсь об заклад, они сегодня ели и вскоре опять поедят, даже не сомневайся. Посмотри вон туда – они ждут, когда за ними придет машина. Был бы ты настоящий мужчина, уж ты бы обо мне позаботился и питался бы сейчас, как нормальные люди, и ноги бы у тебя не распухли. Или втерся бы к ним в доверие, поехал бы с ними. Там дают пол-литра супа и буханку хлеба в неделю. Жаль, что ты такой шлимазл.

И опять ошибаешься, возражаю я брюху. Во-первых, суп им дают не каждый день. Зачастую они возвращаются вовсе не евши. Да и с ними там не церемонятся. Орут, шпыняют. Тут уж как повезет. Сейчас тебе хотя бы гарантирована миска супа в столовой, у тебя есть талон. Причем за просто так, без всякой работы. И где спокойнее?

Старьевщики у ворот оглядывают тебя и всех проходящих – со знанием дела, оценивая, сколько стоит пиджак на твоих плечах, и штаны, которые завтра с тебя сдерут, с мертвого или с живого. Ветерок несет обрывок плаката со стены: «Четыреста граммов черной соли. Председатель юденрата». Нешто сходить к нему? В памяти всплывает картина: собрание, не очень большой зал, звонок, графин с водою. Ты его узнаешь: высокий, лысый, с мясистым еврейским носом. С галстуком-бабочкой. Да, теперь он председатель. Может, и правда сходить к нему? Напиши ему: шановный пан, я не прошу у вас многого. Я хочу есть, понимаете? Хочу есть. Вот я и прошу вас (да напомни ему, как вы познакомились – кажется, в 1935-м, помнит ли он?). Вот я и прошу, господин председатель, уж вы похлопочите, чтобы мне каждый день выдавали по куску хлеба. Я знаю, многоуважаемый господин председатель, у вас масса других забот. Что вам за печаль, если такая мелкая сошка, как я, сыграет в ящик. И все же, господин председатель юденрата…

Ты споткнулся обо что-то, валяющееся на земле. Едва не упал. Но нет, две твои ноги удерживают равновесие. Поперек тротуара лежит груда тряпья… с зеленым, волосатым комком сырой грязи, некогда бывшим лицом с бородой. Ты наконец осознаёшь, что это тебе кричали: «Эй! Эй!» А ты даже не обернулся, потому что у евреев больше нет имен – всех евреев теперь называют…[112], но сейчас один из тех старьевщиков стоит возле тебя. Неужели я не заметил, как едва не наступил на труп? Философ! Можно подумать, его пиджак без меня недостаточно помят и растрепан! К чему наносить ему новое оскорбление? Кто-то уже стянул с него ботинки и продал; хорошо хоть штаны оставил! Трупу не объяснишь, что я задумался о председателе юденрата. От ворот медленно, лениво подходит караульный с кирпичами и заляпанной экскрементами старой газетой, накрывает тело и так же лениво отходит: на том и конец.

По каким-то часам, старым, хромым на обе стрелки, уже одиннадцать утра. Тебе по нраву те, которые говорят, что уже чуть позже. Другие, большие и важные, не торопятся, и ты их ненавидишь. Еще час стоять и ждать: о нет… а впрочем, постоишь – хоть скоротаешь время. Еще час. И несколько десятков минут – они тоже что-то да значат! Сущие пустяки, но вот если бы сейчас съесть кусок хлебца, а? Что бы ты сделал, к примеру, если бы тебе сейчас дали кусочек хлебца? Ты бы сразу его сжевал или же приберег до супа, чтоб посытнее? Уж ведь, наверное, приберег бы? А если суп опоздает, и опоздает серьезно: тогда что? Ждал, не ел бы? Ну да нечего рассказывать сказки, нечего себя дурачить. Ты бы сожрал его как волк. Ты бы мигом его слопал!

– Хотя бы кусочек хлебца, – несется отовсюду: попрошайки на тротуарах, на булыжных мостовых умоляют дать им хлеба. Шуты гороховые! Или вы не знаете, что мне и самому ничего больше не надо, только «кусочек хлебца»?

– Папа умер, мама в больнице. Старший брат пропал без вести. Дайте кусочек хлебца…

Ты же сегодня ел, негодник, – скажешь, нет?

– Дома дети малые, дайте кусочек хлебца.

С какой бы радостью я добавил к ним свой голос: есть хочу, есть хочу, есть хочу. Еще час до супа, еще час. Понимаешь? «Кусочек хлебца!»

Сегодня подали вовремя. Над супом вьется пар. Гремят тарелки. Управляющий кричит на подавальщиц, помощник управляющего расхаживает туда-сюда на своих крохотных ножках, качает круглою головой, точно марионетка. Второй помощник управляющего орет на столующихся. Началась ежедневная раздача супа. Сегодня народу больше, чем вчера, а вчера пришло больше, чем позавчера. Бедолага! Разносить начали с того стола. Значит, сиди жди, пока дойдет очередь до тебя. Вот тебе и пожалуйста. Можешь лопнуть от злости.

Время, опять время. Помнишь дни, когда на двери столовой вешали равнодушное (а тебе казалось – злорадное) объявление: «Сегодня кормить не будут». Как горьки тебе были эти слова: «Сегодняшние талоны действительны завтра». Как ужасно тянулись дни и ночи. И все равно тебе кажется, что те мучения ничто по сравнению с этим получасом, который тебе остается ждать.

Стол напротив уже блаженствует. Мирная тишина: они уже едят. Тебе почему-то кажется, что сидящие за столом поглядывают на тебя свысока, точно они чем-то лучше. То один, то другой достает из-за пазухи сложенный вчетверо газетный лист, разворачивает: там лежит тонкий округлый ломтик хлеба. В отличие от тебя, они не накидываются на суп. Сперва они, как обычно, каждый день, помешивают его, брезгливо морща носы, оттого что суп жидкий. Зачерпывают с краешку тарелки, где помельче, и долго медленно жуют, демонстративно посматривая по сторонам, точно суп – пустяки, главное – потолок. Солят, только съев несколько ложек. Играют с супом, как кот с мышью. А после супа на их лицах написано почти благоговейное удовольствие.

А до твоего стола очередь еще не дошла. У людей, что за ним сидят – или тебе это только кажется? – мрачные голодные физиономии с набрякшими кругами под глазами (признак обитателей гетто): из-за этих кругов лицо какое-то монголоидное. Ты вспоминаешь великих писателей: Толстого, Бальзака, Вассермана. Как они превозносили человека, как тщательно отделывали каждую черточку, каждый жест. «Вы что-то сегодня бледны!» – написал бы один из этих гениев, к восхищению всего света. «Вы что-то сегодня бледны», – и женщины промокают глаза платочками, критики предлагают толкования, а серьезные деловые господа, хозяева текстильных фабрик или совладельцы крупных благоустроенных заводов под беломраморными вывесками, вспоминают первый поцелуй полвека назад и чувствуют, как у них дрожат губы. «Вы что-то сегодня бледны» – ха-ха! Случись кому прочесть или написать: «Вы что-то сегодня бледны» теперь, когда весь мир бледен как смерть, когда у всех, у всех лица бледны как мел, как побелка. Да-да, легко им было писать. Они-то ели – и знали, что и читатели поедят, и критики поедят. Попробовали бы эти мастера писать в наши дни, показали бы, чего стоят!

«Почему вы не едите?» Что такое? Вокруг все едят, и перед тобой дымится миска супа, лоснится, блестит с восхитительным великолепием. Ты таращился на других и все проморгал. Да взяла ли она у тебя талон? Нет, вот же он, ты его держишь в руке. В чем дело? Может, окликнуть ее? Отдать ей талон? Ты уже доел, хотя вокруг тебя еще причмокивают, отплевываются, лакают суп, точно кот молоко, и ворчат, будто им и не дали еду. А вон тот прохвост, перед которым стоит полная тарелка жареного лука, шмыгает носом. Ты бы на его месте лишился чувств. Ничего страшного, они голодны, пусть все едят как хотят. Я, наверное, тоже смешно хлюпаю супом. А некоторые так судорожно наклоняют тарелку, так соскребают с нее последние капли… утыкаются лицом в тарелку, ничего вокруг не замечают, будто там весь их мир, вся земля. Неужели она дала тебе супу без талона? Ты украдкой глядишь на него: дата верная. Должно быть, она не заметила в суете. Нет, не отдавай ей талон. Отомсти. Может, она догадается, может, и нет. Нет, никак нельзя – или все-таки стоит попробовать получить еще порцию? А про талон умолчать? Но она ведь наверняка сделала это нарочно. Знаешь что, Арке? Если сейчас за твой стол сядет мужчина, тогда рискнешь, если женщина – дурной знак, не показывай талон.

Ты смотришь во все глаза. С одной стороны теперь сидит мать с ребенком. Мимо пробегает подавальщица, мать заискивающе улыбается, громко говорит ребенку: «Подожди, подожди, скоро пани принесет тебе густого супа». Лавка скрипит, кто-то уселся. Кто именно, тебе не видно – только кусочек белого хлеба. Долю секунды длится неведение: мужчина, женщина? Мужчина или женщина? Женщина! Это видно по глазам, хотя они пустые, как у мумии. Женщина, женщина, черт бы ее подрал. То есть не отдавать талончик, не получить еще одну миску супу? Слишком поздно, ты сам виноват. А ведь суп, чем дальше, тем лучше и лучше, гуще, горячее. Откуда ты знаешь? Да потому что так бывает всегда. Чем позже, тем лучше. Хотя, конечно, всякое случается. Но на этот раз – да. И снова с начала: мужчина, женщина? Мужчина или женщина?

Вокруг поднимается суета. Люди приходят, уходят, садятся, галдят. Польский, идиш, иврит, немецкий. То тут, то там слышится вопрос, а за ним восклицание: «Кто, такой-то? Я только вчера его видел! Кто, такая-то? Да она же только позавчера здесь обедала!» Они говорят о тех, кто умер – один от голода, другой от «этих» вшей и нынешней болезни. Шепчут таинственно друг другу на ухо: «Тише ты – похоже, он умер дома, и об этом никто не знает». Все эти разговоры связывает одна тема: нам не выжить. Скоро зима. Если война затянется на зиму. В прошлом году у нас еще что-то оставалось. Нам присылали посылки, нас еще не отрезали от всего мира. О чем они спорят? Выживем или нет. Что делать тем, кто приговорен к смерти и точно знает время казни? Во время французской революции аристократы в тюрьме играли в карты, ставили спектакли, пока не войдет человек в трехцветной униформе, не назовет имена осужденных: «Гильотина готова». Вот видишь? Но они не голодали, им не грозила смерть от истощения. Вот в чем дело. Ну а в русскую революцию, совсем недавно? Но к чему мне эти великие истории? Мужчина или женщина, мужчина или женщина?

Тут является она, подавальщица, и машинально собирает талоны. Все протягивают ей талоны, и ты тоже. Все кончено. Ты окунаешь ложку в миску, во вторую порцию супа – понимаешь ли ты это? Она и правда гуще первой. Теперь ты можешь себе позволить поиграть, есть изящно, как все остальные, не давиться, не спешить. Ты зачерпываешь пол-ложки. Даже выплевываешь кусочек мякины – фу-ты ну-ты, важная птица!

На улице тебя окутывает трупный запах. Ноги твои, как пропеллер самолета, когда его только завели: крутится, крутится, а все остается на месте. Тебе даже мерещится, что они идут в обратную сторону. Две деревяшки.

Они смотрели на тебя, не так ли? Ты невольно прикрываешь нос. А если узнают? Если тебя накажут, лишат супа? Порой тебе кажется, что они уже знают. Что встречный прохожий дерзко смотрит тебе в глаза. Он знает. Он смеется, а за ним и второй, и третий. Хи-хи – они захлебываются язвительным смехом, и ты сжимаешься в комок. Идиот, так и попасться недолго. Вор? Только невезучий. Эта миска супа может стоить тебе всех остальных.

Жжет в левом боку. Рука, нога, сердце, не в первый раз, но сильнее. Нужно остановиться. Ты чувствуешь на себе чей-то взгляд. Слишком поздно отвечать. По улице в рикше катит директор социального обеспечения. Бывший знакомец. Да, он посмотрел на тебя, да. Ты замечаешь, когда на тебя кто-то смотрит: так уж привык. Всякий раз, как он проезжает мимо, ты надеешься встретиться с ним глазами, но тщетно. Сегодня же наоборот: он заметил тебя. Быть может… быть может, он тоже знает.

Директор уже далеко. За ним десятки рикш. Жжение не утихает. Какого черта тебе приспичило торчать на улице? Другие проходят мимо, задевая тебя, не узнают – или притворяются, что не узнают. А он увидел тебя из рикши, впился в тебя взглядом. Что же теперь будет?

У ворот, в щелочке, огурец. Нетронутый, целехонький. Должно быть, выпал из корзины у какой-нибудь домохозяйки. Ты наклоняешься, машинально, не раздумывая, подбираешь его – ни радости, ни стыда. Ты его заслужил. Как пес заслужил кость. Горько-сладкий огурец. Ты смотришь на его кожицу и заранее чувствуешь сладость его семян. Так и заразиться можно. Тифом? Дизентерией? Чушь. Тридцать столетий ученые посвящали свои таланты, свою юность, свои жизни тому, чтобы выведать у природы тайны витаминов и калорий, – чтобы ты, Арке, у ворот дома на улице Лешно сжевал найденный огурец, который кто-то потерял или бросил здесь для тебя.

Что? Неужели не может такого быть, что […]? О, если бы ты попробовал… если бы ты попробовал… если бы ты попробовал просить подаяние. У первой же встречной хозяйки… сделай жалобную мину… Что тут такого? И получше тебя люди есть, а просят милостыню. Тебе их перечислить? Ах, не хочешь? Ну и пожалуйста! Не хочешь, нечего останавливаться на Л […].

Ты чувствуешь, что сегодня пал еще ниже. Да, вот так всё и начинается. И у всех, кто тебя окружает, видимо, начиналось так же. Ты покатился […]. Сегодня вторая миска супа, а завтра что?

Темнеет. Сумерки сгущаются, хоть ножом режь. Хорошо бы сейчас купить хлеба, вечером он дешевле. Должен быть дешевле. Пузатая проститутка дарит ирисы двум своим товаркам. На их выбеленных лицах – кожа да кости! – румяна, помада, – нелепо чернеют тонкие брови.

На тротуаре столпились люди, смотрят на другую сторону улицы, откуда падает луч света. Там детская больница. В широкое, высокое окно видно, что внизу, на первом этаже, над столом горит большая электрическая лампа. Невысокая женщина в белой маске сноровисто перебирает руками. Вокруг нее другие женщины в масках. Стремительны и деловиты. Все взгляды на стол, на того, кто лежит на столе. Операция. Ты никогда не видел операции. В кино, в книгах, в театре, да, но не в жизни. Странно, не правда ли? Прожил тридцать с лишним лет, столько всего повидал, и вот впервые смотришь, как оперируют, да еще где – в гетто! Но почему, зачем? К чему кого-то спасать? К чему, для кого, для чего возвращать этого ребенка к жизни?

И ты вдруг вспоминаешь того мертвого еврея, о которого сегодня споткнулся. Более того, теперь ты видишь его яснее прежнего, яснее, чем когда стоял и смотрел на него. Ведь и у него была мать, которая его кормила, мыла ему голову и была уверена, что ее сын самый умный, самый талантливый, самый красивый. Пересказывала тетушкам и соседям его смешные словечки. С нежностью подмечала в его лице знакомые черточки – в отца, в отца пошел. Для нее слово «Беришл» было не просто именем, но идеей, смыслом жизни, философией. И вот самый умный, самый красивый ребенок в мире лежит на чужой улице, и никто не знает, как его звать, от него воняет, а вместо губ матери его макушку целует кирпич, дождь моросит на газету, прикрывающую его лицо. А там оперируют малыша, словно ничего и не случилось, и спасут его, а на улице у ворот стоит его мама, она знает, что ее Беришл самый умный, самый красивый, самый талантливый – почему? Для кого? Для кого? И ты вдруг чувствуешь, как у тебя (взрослого высокого мужчины) дрожат губы, руки, все тело. Глаза твои стекленеют, взгляд омрачается. Да, пожалуй, так и должно быть. Это знак – понимаешь ли ты? – уравнение, вечный закон жизни. Может, именно сейчас, в свои последние дни, ты обречен узнать смысл этой бессмыслицы, что зовется жизнью, смысл своих страшных, бессмысленно-голодных дней. Вечный закон, вечный механизм: смерть. Рождение, жизнь. Жизнь. Жизнь. Жизнь. Вечный, вечный закон. Вечный, вечный процесс. И такая ясность захлестывает тебя с головой, озаряет душу. Два твоих пропеллера уже не крутятся на одном месте – они идут, они идут! Ноги несут тебя, как раньше! Совсем как раньше!

Где-то глухо бьют часы: раз, другой, половина. Половина пятого, половина четвертого, половина шестого? Не знаю. Здесь не восходит солнце. День является на порог, точно нищий. Дни стали короче. Но мне нравится осень, я люблю осенние туманные рассветы. Всё вокруг в призрачной дымке, всё какое-то задумчивое, мечтательное, серьезное, голубоглазое, сосредоточенное на себе. Всё – люди, мир, облака, – уходит куда-то, готовится к чему-то важному, некоему ярму, что связывает всё и вся. Серое облако, что маячит в углу комнаты, раскрыв объятия, – вот он каков, новый день. Вчера я начал записывать пережитое. Со двора кричат: воздушная тревога, погасить свет. Пахнет чолнтом. Откуда? Четверг, еще не шабат […] Лес, река, свисток поезда, бескрайнее золотое поле. Кузмир[113], Татры […] Литовская граница. Эта тоска, эта боль никогда не пройдет, останется навсегда, даже если сегодня, завтра снова будет […] Да пусть и в самом городе, иди, иди, иди, не останавливайся, хотя бы увидишь берег Вислы, хотя бы увидишь город. Город, который знаешь. Радость шмыгнуть за угол, потом […] сотый. Пиджак нараспашку, шагаешь весело, быстро. Твой город, твоя вторая мать, твоя великая, вечная любовь. Тоска пронзает сердце. Не проходит.

Где-то печатают […]. Передают сводки. Новости из Брюсселя… Белграда, Парижа. Да, да, мы едим траву, рожь, мы безмолвно падаем на улицах – вот эдак взмахнем руками и упадем […]. С каждым днем профили наших детей, наших жен обретают горестный вид лис, динго, кенгуру. Наши стоны похожи на вой шакалов. Наш гимн, «папиросы, папиросы», тоже словно из заповедника, из зверинца. Но мы-то не звери. Мы оперируем наших детей. Пусть это бессмысленно, даже преступно. Но звери не оперируют своих детенышей!

Токио. Гонконг. Виши. Берлин. Общее число потерь врага: шесть тысяч восемьсот сорок девять. Стокгольм. Вашингтон. Бангкок. Мир перевернулся с ног на голову. Планета тонет в слезах. А я – я хочу есть, хочу есть. Я хочу есть.

Варшавское гетто, август 1941 года

Архив Рингельблюма I:1219

Перевод с идиша на английский Элинор Робинсон

Лейб Голдин родился в 1906 году в Варшаве, рос в бедности, рано вступил в городскую молодежную коммунистическую организацию, в 1936 году – в Бунд. Переводчик, литературный критик, эссеист, во время Второй мировой войны Голдин публиковался в подпольных бундовских газетах, участвовал в архиве «Ойнег Шабес». Погиб летом 1942 года во время великой депортации.

Хаим А. Каплан

Из «Свитка страдания»

13 ноября 1941 года

Этот дневник – моя жизнь, мой спутник, мой конфидент. Без него я бы окончательно пал духом. В нем я изливаю душевные переживания и чувствую облегчение. Когда я злюсь, раздражен, кровь кипит, когда меня переполняет горечь и досада на самого себя за то, что мне не хватает ни сил, ни способностей бороться со зловещими волнами, которые грозят меня поглотить, когда руки дрожат от душевного волнения – я нахожу убежище в дневнике, и меня мгновенно охватывает вдохновение шхины[114] творчества, хотя вряд ли эти документальные записи достойны называться «творчеством». Пусть будущее оценит их по достоинству: главное – я нахожу в них отдых душе, мне и того довольно.

Почему я злюсь? Тиф поразил и мое жилище. Жена подхватила эту страшную болезнь. Жизнь ее в большой опасности, и я должен ее спасти. Средства наши ограничены, чрезвычайно скудны. С большим трудом мне в обычные времена удавалось зарабатывать на пропитание. А в пору опасности, когда в дом к нам зачастили лекари, доктора, всевозможные целители, на которых уходит более сотни злотых в день, сил моих не хватает. Помощи на этой стороне ждать неоткуда. Общественные фонды «Джойнта» [распределительного комитета] и прочих социальных организаций открыты только для избранных и их приближенных, подхалимов, лакеев директора, послушных ему во всем. А я? Мне не на кого опереться. В меру своих скудных возможностей я несу и терплю расходы на лечение, которое тоже приходится скрывать от чужих глаз, потому что болезнь заразна и тем, кто ее подхватил, запрещено оставаться в частном доме. Вдобавок к этому я одинок в бедах моих и лишен поддержки. Сыновья мои в земле Израиля, я же в изгнании. Некому ходить за больной, чей недуг суров и требует внимания денно и нощно. То есть нужна сиделка, «сестра милосердия», которой в день за труды причитается 120 злотых. Лекарства подорожали в семь раз, прибавьте к этой и без того высокой цене установленный юденратом налог в 25 процентов, который они кладут себе в карман. Но главное – больная, которая, по ее словам, чувствует приближение смерти. Ее вздохи и стоны разбивают мне сердце. Она уверена, что нить ее жизни оборвется через час, через два часа, что минуты ее сочтены и она уже никогда не увидит детей. И хотя жизнь ее в великой опасности и она на пороге смерти, но в сознании и мыслит ясно. Следовательно, понимает и отдает себе отчет, что умирает. Я утешаю, успокаиваю ее, но лишь с виду. Порой в душу мою закрадывается подозрение, что больная сознает свое состояние лучше врача. До города дошла худая молва, как об утратах Иова. В городе поговаривают, что недуг каждый день косит людей сотнями.

Мой мозг занят одной-единственной мыслью: откуда мне ждать помощи? Он планирует махинации, как раздобыть денег. Что ценного я могу продать, чтобы выручить солидную сумму? За два года войны средства мои почти истощились. Одну за другой я распродал все вещи, дабы избежать унижения голодом. С замиранием сердца уносил я их из дома и получал за них жалкие гроши, ибо горе человеку и вещи, когда нужда или необходимость гонят его на рынок. «Дрянь, дрянь!» – говорит покупатель и предлагает всемеро меньше, чем насчитал ты сам, пока сидел дома. С болью в сердце ты отдаешь любезную вещь в чужие руки, а взамен получаешь смятые купюры, которые приносят тебе облегчение, но слишком уж ненадолго, поскольку за последнее время цены взлетели и деньги утекают сквозь пальцы. Но выбора нет. Угроза смерти нависла над изголовьем больной. В такие минуты подавляешь в себе все чувства.

Не успеет усталый мозг выбрать себе предмет, как сумрачная туманная осенняя ночь простирает крыла над обитателями гетто. С вечером приходит мрак, и гетто превращается в город лунатиков и сумасшедших. Темно вдвойне: на улицах тоже мрак из-за угрозы воздушных атак. Не горят газовые фонари. В витринах гасят свет. Двери забирают ставнями. Точь-в-точь как в писании [Исх. 10:21]: осязаемая тьма. В домах ни проблеска света. В полночь отключают электричество, и на смену ему является водянистая сальная свечка, которая оплывает и капает. Тот, кто выходит на улицу ночью, в потемках, подвергает себя смертельной опасности. Люди наталкиваются друг на друга, получают синяки, раны. Не время делать дела, будь то купля или продажа. Приходится все откладывать досветла. В тусклом мерцании свечи сгущаются ночные тени. Ты целиком погружаешься в мысли, в уныние. Тишина, царящая в гетто, усиливает страх ночи, полной намеков и тайн. В моей комнате ни единой живой души, кроме больной, которая горит в лихорадке и которую ожидает смерть.

О, если бы наступило утро! [Втор. 28:67]

18 ноября 1941 года

Варшаву окутали уныние и глубокий траур. Но не официальный, показной траур, лишенный сердечной скорби. Напротив: если бы мы могли, мы бы расплакались горько, и плач наш вознесся бы до небес. Если бы не страх перед царством зла, наши стенания разносились бы в темных переулках, мы бы плакали и причитали над нашим горем, бескрайним как море. Но из-за обнаженного меча, который только и ждет наших сетований, дабы опуститься на наши головы, – мы таим в себе скорбь. Таим в глубине души, точно в могиле.

Группа за группой евреи гетто, усохшие, исхудалые, замерзшие, тени самих себя, чья плоть вопиет о крайнем истощении, у которых на лицах проступает каждая косточка, точно у скелетов, смертельно больные, отчаявшиеся, обнищавшие, измученные тяготами переселений, скитаний, изгнаний, толпятся у красной листовки, подписанной комиссаром гетто, [Хайнцем] Ауэрсвальдом[115], в которой официально объявляется, что восемь евреев поймали и осудили за «преступление» (незаконное пересечение границы гетто) и всех приговорили к смерти. Приговор привели в исполнение вчера, 17 ноября 1941 года. […]

Простые еврейки погибли во имя Господне, точно святые подвижницы. Одна из них была совсем молоденькая девушка, ей не исполнилось и восемнадцати. В невинности своей она попросила еврейского полицая, который присутствовал при ее убийстве, передать ее родным, что ее отправили в концлагерь и они увидятся нескоро. Ее товарка перед смертью заявила во всеуслышание: она молит Бога Израиля, чтобы смерть ее стала искуплением для ее народа и она была последней жертвой.

Пока их убивали, сотрудник еврейской тюрьмы на улице Заменгофа, пан Лейкин[116], стоял здесь же, вместе с представителями еврейской полиции. Они должны были отвести приговоренных на место казни, завязать им глаза, связать руки. Мужчины не желали умирать со связанными руками и повязкой на глазах. Их просьбу не выполнили. Их расстреляли польские полицаи, а после расправы разрыдались, не выдержав напряжения.

О земля! Не закрой моей крови! Если есть Бог, чтобы судить землю – пусть он придет и отмстит!

2 декабря 1941 года

«Царство Израиля» было волшебным лозунгом ревизионистов. Но если бы те, кто издавали этот чарующий крик – «Царство Израиля!», – знали, как его воплотят для евреев Польши разные шмендрики[117] из борделей, дорвавшиеся до власти, не начертали бы этот девиз на своих стягах даже ради пропаганды. Нацисты, желающие опозорить нас перед всем миром, показать всем, что мы подлецы, лишенные всякой культуры, даровали нам широкую «автономию», за малым не «государство». Они пожаловали нам эту «привилегию», рассчитывая доказать, что мы не способны быть сами себе хозяевами, продемонстрировать нашу испорченность, наше гнилое нутро, коренящееся в нас стремление обманывать даже своих собратьев, собратьев не только по религии и по крови, но и по горю и невзгодам.

Правда, нам пожаловали карикатуру на автономию, и не от великой любви – скорее, от великой ненависти; суть этой автономии заключается в том, чтобы разобщить еврейский народ, подорвать основу нашего материального и духовного бытия, ограничить нашу свободу, обречь нас на медленную смерть. По сути, эта автономия – не более чем мертворожденный ребенок, которому уже не расти и не цвести, нежизнеспособный административный и политический организм, лишенный внутренних сил. Судя по принципам и основам, эта автономия сродни «самоуправлению», какое бывает у заключенных в тюрьме: одних повесят, других ждет унизительная смерть от истощения. Это известно всем.

И все-таки – ах, если бы мы сумели стать братьями не только по крови и религии, но и по страданию. Будь мы и правда единым народом, по крайней мере, во время жестоких гонений, которые грозят вычеркнуть нас из мира живых, мы воспользовались бы этим средством под названием «автономия» (т. е. гетто), дабы облегчить свои страдания, смягчить чудовищные условия гетто. Ведь, в конце концов, всё управление в наших руках, и мы имеем право придавать ему такую внутреннюю форму, какую пожелаем. Но именно в этом смысле мы оказались банкротами. Без преувеличения я могу назвать тех, кто нами правит, властью зла, бандой негодяев, убийцами бедных, притеснителями нуждающихся, подельниками злодеев и нечестивцев; у каждого из них темное прошлое, и по сути своей они просто преступники, которых пока не отдали под суд. При одном лишь упоминании слова «правители» (т. е. юденрат) кровь закипает от бессильного гнева и сжимаются кулаки. Правители стали символами тирании и несправедливости, вожди – воплощением бандитов и негодяев.

При первом же удобном случае от дома № 26 по Гржибовской [канцелярии юденрата], ставшего источником несправедливости и гнета, притоном грабителей и злодеев, не оставят камня на камне. И если бы в наших рядах нашелся пророк, он возвысил бы голос и спросил их:

Что вы тесните народ мой? [Ис. 3:15]

И голос его услышали бы от края до края земли. Из пучины наших невзгод мы получили бы утешение: «Близок час расплаты!» Не вечно им править нами. Они сгинут вместе с нацистами, изрыгнув чужое имущество, которое поглотили.

Так утешают себя взбудораженные массы. Однако мудрейшие знают, что утешение это пустое. Соглашаются для виду, но в душе протестуют.

Ходит такой анекдот:

Разговаривают два дегенерата из юденрата, и посреди дружеской беседы один начинает грозить другому неминуемой карой.

«В Судный день деньги тебе не помогут! Зыгмунт![118] Подумай о том, как ты кончишь! Побойся гнева и ярости толпы!»

А Зыгмунт бестрепетно отвечает: «Дурак! Когда земля перевернется вверх тормашками и изменится порядок жизни, так я окажусь наверху, а не внизу».

Подозреваю, он прав: так и будет. И волоска не упадет с его головы…

В следующих записях я поведаю потомкам о лжи и мерзостях наших правителей.

Я не с этими и не с теми – напротив, я сам по себе[119]. Возможно, в этом мое преимущество. Я наслышан об их «добрых» делах и твердых правилах, кое-что видел своими глазами. Я держусь великого принципа: глас народа – глас Божий!

3 декабря 1941 года

Когда организовали еврейское представительство, мы были уверены, что найдем в нем убежище от невзгод, что оно протянет нам братскую руку, облегчит наши страдания, и даже если настанут трудные, горькие времена, оно сделает все, что в его силах, дабы пролить бальзам на наши раны. Ужасные, тяжкие испытания, выпавшие нам на долю, уравняли всех без исключения, ибо ничто так не сближает, как общее горе. В минуты испытаний оно пробуждает в людях сострадание, любовь, солидарность, даже в чужаках, не братьях по крови и происхождению. Тем вернее это для братьев, сородичей, связанных телесно и духовно.

Не таковы польские евреи. Да падет на их головы вечный позор.

Внешние, чужеродные силы собрали затесавшихся среди нас шмендриков и поставили их набольшими над нами. Все они наполовину, на треть, на четверть ассимилированы. В мирное время знать нас не желали, вращались исключительно в своем еврейско-гойском мирке, оскорбляли и сносили оскорбления. Они презирали еврейскую голоту [чернь (польск.)], а их соседи-неевреи, в свою очередь, ненавидели и презирали их самих. Еврейская община их тоже не признавала. Они были чужими своему народу, его культуре, его духу. Пожалуй, даже более чем чужими: они ненавидели всё, что имело хоть какое-то отношение к иудаизму. Причем враждебность к еврейским народным массам была у них не идеологической, поскольку единственная их идеология – жажда наживы.

И эти-то «господа», как только их выбрали начальниками юденрата, с особой жестокостью принялись нас притеснять. С самого дня образования гетто возникла широкомасштабная, обширная сеть крупных учреждений, таких как еврейская полиция, продовольственный отдел, жилищный комитет, почта, внутренний орган управления, отделение внешних связей, начальные школы, организации здравоохранения, в общем, все виды служебных органов, и у всех простор для обогащения: взятки, протекционизм. Те, кто в курсе дела, с этим согласны: они говорят, что коррупция в юденрате достигла такого уровня, какому нет аналогов во всем мире. Он не подчиняется никому, кроме коменданта гетто, а тот и сам участвует в темных делишках, которые проворачивают за счет угнетенных масс, попавших в тиски нужды как материальной, так и духовной, и, как узники, бессильных освободиться. Когда станет полегче, наверняка появятся порядочные люди и расскажут будущим поколениям то, о чем следует рассказать, на основе документальной информации и точной статистики.

7 января 1942 года

«Все, что есть на суше, имеет аналог в морях». Это верно не только для гетто, но и для природы вещей в целом. Всё, что есть в большом мире, есть и в тесном ограниченном гетто. Нужда и бедность, изобилие и богатство уживаются здесь бок о бок. Нацистские хозяева ведут себя в соответствии с принципом: заблуждается тот, кто считает, будто бы великие и малые равны. Средства уничтожения действуют по-разному на людей разного положения и достатка.

Определенный процент обитателей гетто разбогател, обеспечил себе безбедное, пожалуй, даже легкое существование, – а все потому, что наживается на страданиях братьев. Есть один важный закон: что одному горе, другому благо. Всеобъемлющие ограничения, невыносимые для большинства жителей гетто, породили контрабандистов и дельцов всех мастей, и те, рискуя деньгами и жизнью, сколачивают состояния, которые позволяют им этой самой жизнью наслаждаться. Два рода пиявок сосут нашу кровь: первые – это нацисты, элита элит, primum mobile, творцы той машинерии, что тянет из нас жилы и отправляет на смерть, и плоть от их плоти – евреи-пиявки, порождение контрабанды и спекуляции. И контрабанда неистребима, несмотря на драконовские меры. Ее не сдерживает даже угроза смерти. Напротив: чем суровее становятся эти меры, тем больше контрабандисты задирают цены. Ведь с каждым увеличением цен растет и их прибыль. То же относится и к крупным контрабандистам, которые в сговоре с нацистами и делятся с ними прибылью. Никто не следит за их темными делишками, им позволено устанавливать цены как им заблагорассудится. Все зависит лишь от черствости их сердец и жажды наживы.

Такова человеческая природа. В критической ситуации лишь крепнет порыв: «Будем есть и пить, ибо завтра умрем!» [Ис. 22:13].

Те, для кого доллар не дороже гроша, ищут удовольствий и стремятся к удовольствиям жизни. Поэтому в гетто полным-полно роскоши, но наслаждается ею меньшинство. Витрины лавок ломятся от пирожных и деликатесов, купить которые и наесться ими до отвала могут лишь немногие. В гетто открываются увеселительные заведения, каждый вечер они переполнены, ни одного свободного места. Если не знать, что стоишь на земле гетто, нипочем об этом не догадаешься, войдя в дорогую кондитерскую или глядя на хорошо одетую публику, что наслаждается звуками музыки и с великим удовольствием пьет кофе и прочие дорогие напитки, каждый глоток которых стоит несколько злотых, ни за что не подумаешь, что перед тобою изгои, лишенные элементарных прав. Этого не заметишь, пока не выйдешь на улицу. И не споткнешься возле дверей о труп – жертву голодной смерти!

2 февраля 1942 года

Ни одна беда не похожа на другую. Чем свежее, тем больнее. «Лишь бы не было хуже», – вот наш девиз. Мы все время трясемся, что на нас обратят свой жестокий взор грабители, отравят нас своей ненавистью. Мы все время готовы к очередному убийственному закону. Пассивная готовность облегчает бремя закона, когда его наконец издают. Нас уже ничем не удивить. Порой сами евреи воображают, что им вот-вот спустят какой-нибудь дикий безумный указ. Услышав об этом впервые, удивляешься: «Как такое возможно?» А чуть погодя, поразмыслив, замечаешь: «Возможно, очень даже возможно». Поэтому законы нас уже не пугают. «Будь что будет, нас не сотрут с лица земли!»

Но в последнее время нас ввергают в уныние ужасные, пугающие слухи. Они поражают даже обитателей гетто, привыкших к страданиям. По сути, каждый злодейский указ ужесточает условия жизни на основе несправедливых законов, однако же не лишен легитимности, потому что и трудная жизнь – все-таки жизнь, особенно для тех, кто всегда влачил унизительное и скорбное существование.

Не то недавние слухи: даже если в них есть хоть капля правды, это уже не законы, а физическое уничтожение, истребление, мучительная смерть. Трудно сказать, правдивы ли эти слухи. В одном можно не сомневаться: даже если они и преувеличены, доля правды в них есть, причем доля существенная.

Фюрер больше не выпускает против нас злодейские указы, ему надоело применять их, претворять в жизнь, поскольку его противники вечно ухитряются обойти эти законы, а то и аннулировать. Он обрек на смерть целый народ. Причем на смерть не от голода, не от инфекций, не в изгнании, не из-за того, что люди вынуждены менять веру[120], – а от пуль. Нет нужды подводить под расстрелы законодательную базу и нагружать их прочими иллюзиями. Достаточно вывезти из города тысячи человек, всех расстрелять, и дело с концом.

От этих слухов кровь стынет в жилах:

В Вильно без суда и следствия, без каких-либо законных оснований расстреляли сорок тысяч евреев, остались в живых десять тысяч четыреста человек.

В Слониме кто-то убил нациста; тамошние нацисты отлично понимали, что евреи тут ни при чем. Однако это убийство послужило удобным поводом для кровавых наветов. Из города вывезли и расстреляли восемь тысяч евреев.

В Клецке (опять же по слухам) из всего еврейского населения уцелело шесть семейств. Так же обстоят дела и в других городах, и в Литве с Украиной. Нацисты приходят, устраивают кровавую бойню – и еврейский вопрос решен.

Такое «решение» бьет точно в цель. Все эти слухи преувеличивали имеющиеся доказательства, а потому мы до сих пор считали их выдумками, порожденными народным воображением, – следовательно, раздутыми и завышенными. К несчастью для нас, недавно мы стали свидетелями подобных ужасов и в генерал-губернаторстве:

Не ссылка, даже не эпидемия, а расстрел. В обвинениях нет нужды. Евреев толпами ведут на убой – на том лишь основании, что они евреи. Убивают, истребляют целыми городами – варварство, превосходящее все убийства и истребления, какие знала всемирная история. Мы точно овцы на бойне…

Вчера мы читали речь фюрера, посвященную памятной дате 30 января 1933 года. В этой речи он с гордостью упоминает о том, что его пророчество понемногу сбывается. Он с самого начала твердил, что, если в Европе разразится война, евреев ликвидируют. И этот процесс уже идет и будет продолжаться, пока не достигнет завершения. Он обрек всех европейских евреев на гибель на основе закона их вероучения: «Око за око!» «Зуб за зуб», «Рука за руку», «Нога за ногу». Такое вот оправдание для всего света.

Однако это доказывает, что ужасы, о которых нам сообщают, – не слухи, а подлинные факты. Юденрат и «Джойнт» располагают документами, подтверждающими новое направление политики нацистов по отношению к евреям на захваченных территориях: смерть от меча, физическое истребление, уничтожение целых групп евреев.

До сих пор мы страшились депортации. Теперь мы страшимся смерти. Более того, мы с волнением подмечаем, что, судя по признакам, вскоре нас ждет депортация.

Юденрат организует перепись еврейского населения гетто. К 31 января 1942 года каждому обитателю гетто надлежит заполнить анкету, указать свое имя, имена родителей, указать, являешься ли главой семьи, по какому адресу проживал в Варшаве до войны, по какому адресу живешь теперь, кем работал до 1 сентября 1939 года, кем работаешь теперь…

Не маячит ли за этой переписью катастрофа? Беженцы из других городов говорят, что и у них мытарства депортации начинались с переписи. Пока же нами владеет страх и трепет.

Вот наша участь: трепещущее сердце, истаевание очей и изнывание души. [Втор. 28:65]

7 марта 1942 года

После первого сокращения [территории гетто] кладбище на улице Генша оказалось за пределами еврейской зоны. Следовательно, по закону евреи, будь то живые или мертвые, не имеют права туда ступить. Географически оно за стеной, разделяющей евреев и «арийцев». По сути же невозможно запретить евреям хоронить там своих мертвецов, потому что санитарная ситуация требует, чтобы кладбище находилось за пределами города. Гетто полностью обнесено стеной, а за нею еще одной, и закон запрещает делать в стене проем, открывая «арийскую» часть для входа и выхода еврейских похоронных процессий.

Поэтому немцы выбрали меньшее из зол. Они выпустили предписание на случай чрезвычайного положения, согласно которому можно продолжать хоронить евреев за пределами гетто, – разумеется, с известными оговорками. Просто так заходить на кладбище строжайше запрещено, для этого необходимо купить билет за два с половиной злотых (новый способ нажиться на такой личной и семейной ситуации, как похороны). Таким образом, число посетителей свелось к минимуму. Во-первых, не каждый хочет платить даже столь незначительную сумму, а во-вторых, при входе на кладбище необходимо миновать два поста, немецкий и еврейский, караульные смотрят волками, зорко следят за каждым твоим шагом, поскольку подозревают, что ты не скорбящий, а контрабандист. При малейшем подозрении не избежать страшной кары. Словом, человек осторожный старается держаться подальше от кладбища. Да и, если вдуматься, пожалуй, даже лучше, что на похороны ходят немногие. Если бы собиралась толпа, невозможно было бы достойно совершить обряд. Шутка ли, закопать две сотни трупов в день! Вдоль улицы Генша тянется длинная вереница повозок, и в каждой к воротам смерти едет не один, а несколько усопших. Внутри повозки едва хватает места для четырех тел, пятое же, если случится, кладут на крышу. Есть гроб – что ж, тем лучше, покойника положат на крышу в гробу, открытом ли, закрытом, если гроба нет – положат на спину и привяжут, чтобы не слетел по дороге, и даже если он лежит без гроба, просто на спине, его не заботятся прикрыть.

Подумаешь, покойник, как есть, без савана, хотя бы бумажного, лежит себе на спине на крыше повозки; и ведь никто не усматривает в этом унижения. Когда повозка подъезжает к воротам смерти, трупы выгружают, и тот, кто не видел этого своими глазами, не видел мерзости жизни. Тем, кому дорог душевный покой, лучше не приходить сюда и не смотреть на Betrieb [зд.: работу (нем.)] этой человеческой мясорубки.

Трупы (в основном голые – срам не прикрыт даже бумажкой) выгружают из повозок. Меня ошеломило это безобразное зрелище: происходящее показалось мне оскорблением личности, человеческого достоинства. От омерзения меня стошнило. В гневе я спросил одного из рабочих: как такое возможно? Он же разозлился и осыпал меня бранью: «Ты что, с неба упал? Двести трупов в день – разве напасешься материи на саваны? А даже если бы она и была, кто ж ее купит? Ткань теперь на вес золота, богатые вместо ткани дают белые простыни, и то не всегда: припрятывают на черный день для продажи. Бумага, говоришь? Да где ж ее взять? Бумага вздорожала, обычному человеку не хватит и на один бумажный саван. Война, всем трудно, всем плохо. Положение отчаянное. Мертвые нас простят. Да и не все ли им равно? Труп не чувствует скальпеля – не чувствует и наготы».

Я лишился дара речи…

Привезенные на кладбище трупы делятся на три категории. К первой принадлежат те, кого относят в зал для омовений неподалеку от кладбища. Давка и толкотня невообразимая. Порой трупы укладывают по двое, по трое. Но, к чести усопших, они сохраняют спокойствие и невозмутимость: ни один еще не поднялся, не посетовал на тесноту.

Ко второй категории относятся те, кого омыли дома; большинство из них завернуто в погребальные пелены из белых простыней, мужчины – в талиты. Их укладывают на носилки для трупов: во дворе шагу нельзя ступить, чтобы на них не наткнуться. Возле носилок плачут скорбящие, дожидаются своей очереди, а заодно и сторожат умерших от воров: не доглядишь – мигом утянут талит. Эти две категории хоронят в отдельных могилах. Таким покойникам устраивают достойные похороны: в наше время это великая привилегия.

Третья категория – жертвы голода и болезней, многие подобраны на улицах гетто: это и те, кто скончался не дома, кто умер в больнице, кто околел от голода где-нибудь на чердаке, словом, порождения бедности и нищеты – некому за них похлопотать, некому похоронить их в отдельной могиле. Трупы такого рода сваливают в гигантские, глубокие общие могилы – голыми, необмытыми, без очищения. Для этой «элиты» не устраивают персональные похороны. Их хоронят всех разом. В бывших кладбищенских конюшнях оборудовали мертвецкую. Трупы сваливают там друг на друга, точно падаль. В унизительных для человеческого достоинства позах, которые вдобавок едва не ломают тело. От такого зрелища захватывает дух. И это человек, и этим кончается его жизнь? Даже мерзость живых отличается от мерзости мертвых. Мерзость в движении не так омерзительна; истинная мерзость раскрывается в неподвижности. В ней обнажается ничтожность и слабость человека.

Смерть такого рода за день уносит жизни десятков и десятков. Их сваливают в бывшей конюшне, точно навоз, и могильщики дожидаются, когда покойников наберется достаточно: лишь тогда их закопают. Над новым кладбищем, прилегающим к левой части старого, за конюшнями, занимается заря. Гигантская квадратная могила, метров пятьдесят в длину и столько же в ширину, в глубину – десять метров. Трупы стаскивают в могилу по деревянной лестнице, прислоненной к краю ямы, и присыпают землей, но слой ее так тонок, что не прикрывает их, руки-ноги торчат наружу. Впрочем, недолго: наутро приносят новые трупы, спускают в яму и «хоронят» тем же манером. Ряд за рядом, слой за слоем. Не стоит опасаться, что мертвые братья затеют свару. Боже упаси! Они жили во мраке, они встретили смерть во мраке, и во мраке их «погребли»[121]. Никто не знает, где их могила.

Но настанет день, когда еврейский народ воздвигнет памятник над этой братской могилой.

22 марта 1942 года

Мир осияла весна, а наши небеса затянуты тучами. Настал недобрый час, какого мы не ведали пока даже при нацистах. Чудо из чудес, пагубные законы присмирели, однако нас поджидает беда хуже любого закона. Она еще не пришла, но мы ощущаем ее приближение и разумом, и сердцем. Эхо ее шагов уже звучит у нас в ушах. Не обманываемся ли мы?

Страшные, грозные слухи шепотом передают из уст в уста – в том или ином виде, в зависимости от настроения говорящего. Мы чувствуем, как что-то чуждое, деспотическое и ужасное занесло над нами меч, но все приготовления совершаются у нас за спиной, и мы следим за действиями наших убийц не глазами, а лишь мысленным взором. Надеюсь, я заблуждаюсь, но не могу не записать эти слухи:

Слух первый. В Люблине прошла депортация, почти сотню тысяч евреев посадили в пломбированные вагоны, запечатанные нацистской печатью, и под конвоем нацистов отправили… куда? Никто не знает. Так погибла еврейская община Люблина: ее стерли с лица земли. Доказательство: люди пытались дозвониться в тамошний юденрат, но им отказали, поскольку «такого еврейского учреждения в Люблине не существует». Тогда позвонили люблинскому знакомому, и он ответил лишь: «Мы с женой живы!»

Ясно, что наших люблинских братьев постигла беда. Но какая и в какой степени, неизвестно.

Слух второй. В Ровно истребили всю еврейскую общину. Не осталось ни единой живой души. Почему, из-за чего? Никто не знает. Кто-то выдвинул небезосновательное предположение, что тем самым выполнили указ фюрера – уничтожить европейских евреев. Повторюсь: нет дыма без огня! На долю ровненских евреев выпали страшные испытания. Но кто поспешит сказать нам, какие?

Слух третий. Странный, непостижимый, но от нацистов можно ждать и не такого. Дело было в Здуньска-Воле. Нацисты отомстили евреям за десять сынов Амана, которые были повешены[122]. Созвали юденрат и велели составить список из десяти членов общины, которых надлежит повесить в отместку за десятерых сынов Амана. А если не составят, сами займут их место. Список был составлен, и десять евреев повесили.

Можно ли в это поверить? Есть аргументы и за, и против. Но в одном можно быть уверенными: это вполне вероятно! Ведь мы имеем дело с нацистами!

23 марта 1942 года

От слухов перейду к фактам. Здесь наши муки предстанут во всем своем ужасе. Известно, что Лицманштадт (бывшую Лодзь) с особым усердием очистили от «скверны», так что теперь город имеет тот же законный статус, что и Рейх, куда евреям запрещено ступать, а касательно людей низшей расы, то бишь поляков и евреев, здесь действуют особые законы. Поляков тоже лишили гражданских прав, однако тяготы их не столь велики, нацисты все-таки признают их гражданами, пусть и второго сорта. Не то евреи: их лишили не только гражданства, но и вообще всех сопутствующих прав. Отныне закон не только не защищает их жизнь и имущество, но и в буквальном смысле поощряет расправиться с ними, отобрать у них нажитое. Крайняя мера, которая позволяет лишить евреев имущества, ввергнуть их в нищету, – депортация. Необходимо знать, что депортации при нацистах отличаются от изгнаний и ссылок, о которых мы читали в книгах по еврейской истории: такой жестокости не ведали даже при царском режиме. Тогда евреям, которых собирались отправить в изгнание, говорили: «Отдай мне свою душу, а имущество оставь себе, а если ценишь душу – так бери и ее, и имущество, и убирайся отсюда». Нацисты же повторяют: «Забери свою душу, а имущество отдай мне».

Власти Лодзи решили уничтожить гетто за два-три дня[123]. Так они обычно и поступают, дабы застать врасплох несчастных изгнанников, посеять смятение в их рядах, но главное – в спешке те не сумеют забрать имущество, и власти останутся их «законными» наследниками. В соответствии с этим обычаем власти призвали председателя юденрата Хаима Румковского и потребовали от него ликвидировать гетто в два-три дня, по всей строгости закона. Сразу же после этого власть принялась за свое воровское дело: украла всю наличность из казны совета (около двух миллионов злотых), присвоила запасы продовольствия и сырья, которые ранее привезли в гетто, дабы поддержать его несчастных обитателей. Та же рука, которая подала, теперь всё и отобрала. Началась депортация. Подробности мне толком не известны, поскольку я нахожусь слишком далеко от места событий. Лодзь теперь всё равно что чужие края, между нею и прочими еврейскими поселениями генерал-губернаторства потеряна всякая связь. Тамошние историки наверняка подробно опишут все для будущих поколений. Я лишь хочу подчеркнуть: существуют признаки того, что этот ужасный закон был приведен в действие. Почта более не отправляет писем обитателям гетто Лодзи, точно их нет в живых. И оттуда тоже не приходят письма. Единственное, что можно сделать из Варшавы[124] – запросить сведения о родственниках на официальном бланке, подписанном не тем, кто направляет запрос, а главой столичного юденрата (выходит, кто-то все же остался в Лодзи и ждет приговора). Таков конец славного города Лодзи!

Своим загубленным братьям предшествовал Львов.

Оттуда тоже стали депортировать евреев – потихоньку, но методично. Гетто во Львове не делали – сочли, что ради такого короткого срока не стоит и трудиться. Вскоре от еврейской общины в этом многолюдном городе не останется и следа. У меня перед глазами письмо, в котором говорится, что каждый день из Львова депортируют тысячу сто евреев. Не пройдет и нескольких месяцев, как еврейская община Львова исчезнет с лица земли. Таков конец Львова, некогда благополучного еврейского города, который в пору своего расцвета был центром изучения Торы, центром просвещения для евреев Галиции. Таков конец его еврейской истории! Львовская синагога сгорела дотла.

6 апреля 1942 года

На этой неделе под конвоем нацистских жандармов и полицаев в Варшаву были доставлены две тысячи шестьсот «еврейских граждан» Германии, и разместят их… где? Очевидно, в гетто, но пока что их оставили за пределами. В целом же их «конвоировали» совершенно не так, как год назад высланных из Данцига. С данцигскими изгнанниками не церемонились, поступали с ними по всей строгости закона. Усталых, измученных, утомленных переездом, обессилевших от тягот, их бросили в гетто без малейшей поддержки или пропитания. Сперва они еще сохраняли человеческий облик. Да, они знали, что путь их усеян терниями и шипами и будущее не сулит им ничего хорошего. Однако по приезде к ним относились как к людям, которые лишились богатства, но не всего имущества. Кое-кому перед высылкой удалось тайком от палачей припрятать ценности, отложить что-то на черный день. Правда, надолго им этих средств не хватило. От недели к неделе они опускались все ниже. В чужом городе, без средств к существованию, они быстро проели все деньги и окончательно обнищали. С голодом пришли эпидемии, лишения, утраты, жены теряли мужей, мужья жен. За год многие умерли, но кое-кто по сей день влачит постыдное и унизительное существование – пока смерть не смилуется над ними.

Фюрер добился своего: он разорил и уничтожил целую еврейскую общину.

«Еврейских граждан», высланных из Германии, на этой неделе встречали иначе.

Примечательно, как они вели себя: гестапо встречало их с цветами, они ехали в пульмановских вагонах, так что, судя по лицам, путешествие их ни капли не утомило. Перед нами предстали люди высшей расы – веселые, упитанные, элегантные. Ни дать ни взять, аристократы в изгнании. И если бы только это: поляки тоже выказали участие к их судьбе, встретили их цветами и угощением. Но самое главное – нацисты не считают их нечистым народом, который следует гнать прочь. Они остановились в «арийской» части Варшавы; вероятно, для них готовят гетто в гетто. Несчастные изгнанники – но в то же время счастливые. Кто же они такие?

По расовым законам они «полукровки». Многие – потомки выкрестов, с рождения воспитывавшиеся в христианстве. Много детей смешанных браков. Некоторые женаты на немках (по рождению и происхождению). Словом, они жили, как совершенные гои, истинные немцы, до 1933 года занимали высокие посты на всех поприщах. Вдобавок ненавидели евреев, и, если бы их не выдали метрики, они усерднее самих немцев выполняли бы заповеди нацизма. Лишь одно не давало им покоя: всем им не хватало одного поколения христиан. Как известно, лишь начиная с третьего поколения потомок евреев имеет право войти в собрание нацистов. В общем, по нацистским законам эти люди «полукровки», и такое общественное положение обернулось для них погибелью.

В мирное время их не трогали, дабы не возмущать общественный покой. Но близятся последние времена. Для Германии настал час духовных испытаний. Взбунтовавшийся дух не так-то легко укротить. В политике брожение умов. Пока что страсти кипят в душах, но если такая ситуация продлится – пламя вырвется наружу. В подобных условиях жизни полукровки не должны оставаться частью немецкого общества. Они прячутся, поскольку нельзя исключить, что немецкое общество на них ополчится. Раз они еврейское семя, значит, способны на любую подлость. «Подбрось палку в воздух – упадет к корням своим». Их еврейская кровь еще дает о себе знать.

Вот по этой причине их и обрекли на изгнание. Это их наказание. Доктрина нацизма и ее жестокие последствия уже неприемлемы для немцев, внушают им отвращение. Эта доктрина требует подкрепления в соответствии с принципом «Да свершится правосудие!» При малейшем подозрении в осквернении нацизма приходится действовать по всей строгости закона. А потому – выгнать полукровок!

Но их дети, третье поколение христиан, и жены остались в Германии. Потому что их мучить несправедливо. Здесь нацисты действуют следующим образом: левой рукой отталкивают, а правой притягивают. Еврейскую кровь гонят прочь. А немецкую кровь встречают с приязнью и почестями.

Да, прав был Гейне: «Еврейство – не религия, а несчастье» – несчастье для поколений.

17 апреля 1942 года

Мы с трепетом узнали о случившемся в Люблине. Спасая свои жизни, малая толика евреев бежала из этого города убийц и очутилась в варшавском гетто. От их рассказов кровь стынет в жилах. Еще до их появления ходили пугающие слухи, но кто в них верил? Мы полагали, что источники слухов не заслуживают доверия. Без газет, когда все новости передают исключительно из уст в уста, каждый слух непременно преувеличивают. Мы знаем это по опыту – но теперь явились свидетели, те, кого собирались вывезти из штетла. В варшавском гетто есть колония люблинцев. Она пригласила беженцев в гости, и те сделали доклад на тайном собрании, организованном для обсуждения способов их спасти. То, о чем они рассказали, настолько чудовищно и ужасно, что мы было заподозрили: они явно преувеличивают. Не верится, чтобы люди, созданные по образу и подобию Божию, были способны на такие злодейства.

Так или иначе, правда то, что действительность превосходит воображение. Еврейский Люблин, город писателей и мудрецов, средоточие благочестия и изучения Торы, целиком и полностью уничтожен. Оттуда депортировали всю сорокатысячную еврейскую общину. Ее синагоги, ешивы, учреждения стерли с лица земли. Ее богатства конфисковали, и сыновья ее отправились в изгнание нагими, как в первый день жизни. После того как вышел закон и депортировали сорок тысяч евреев, в городе осталось еще около десяти тысяч. Когда утих их первый гнев, они уверились, что Люблин теперь «тихая гавань». Что их больше не тронут. Но их вновь постигло разочарование. Через несколько дней вышел новый указ: Люблин должен стать Judenrein, и оставшиеся евреи испили эту чашу до дна. Теперь в городе [пропуск в оригинале] не осталось и следа евреев. Стены ешивы забрызганы кровью невинных. Юденрат распустили, лишили всех прав. Пять его членов остались, чтобы направлять убийц в процессе ликвидации общины. «Вас расстреляют последними!» – заверил их нацист. Никто не ждал такого ужасного несчастья!

[…] Указ о депортации застиг люблинских евреев врасплох, поскольку городские власти особо не притесняли еврейское население. Учение нацистов не признает равенства, хорошо это или нет. Его принцип – от каждого по способностям. Местный начальник всесилен, и его слово оказывается решающим в каждом вопросе. Случилось так, что глава Люблина и его советники относились к тамошним евреям довольно мягко. Скорее всего, им было выгодно закрывать на всё глаза. Евреи занимались торговлей, работали на производстве (насколько позволяли условия): нацистские хозяева их словно не замечали. По сравнению с Варшавой и Ченстоховой Люблин был для евреев «райским садом».

Но удача отвернулась от люблинских евреев: в город с визитом нагрянул палач Гиммлер. С этого визита начались их несчастья – палач заявил: «В этом городе слишком много евреев!» Вдобавок в Люблине разразилась эпидемия тифа, причем больше всего заболевших оказалось там, где обитают нацисты. Тиф не знает границ, и от него никому не спастись. Главный палач вообразил, что «арийскому» населению угрожает серьезная опасность.

А значит – депортация! И опять – под предлогом мести за кровь немцев, пролившуюся по вине евреев Советского Союза и Америки, призывавших к войне с нацистами. Указ главного убийцы опубликовали, и власти принялись уничтожать еврейское население.

Первым делом убийцы ворвались в больницы и расправились с умирающими – якобы без них изгнанникам будет проще уехать. Потом прошлись по домам и убили стариков и старух: ставили в ряд и палили по ним, как по мишеням. Истребили всех до единого. Якобы и без них изгнанникам будет легче. Потом перебили детей и младенцев, сирот, которых приютила еврейская община (их родители уже пали от рук убийц). После всех этих «облегчений» настала массовая депортация и массовые же убийства. Когда начались все эти гонения, евреи стали прятаться. На них открыли охоту. Новая напасть обрушилась на люблинских евреев. Те, кто бежал или спрятался, рассчитывали последовать совету пророка «укройся на мгновение, доколе не пройдет гнев» [Ис. 26:20]. Быть может, их минует эта кара! Быть может, хранитель Израиля смилуется над ними! Но убийцы обнаружили их укрытия, и всех, кто там прятался, предали мечу. Некоторые задохнулись в этих лишенных воздуха дырах, поскольку изнутри двери не открыть, а снаружи их открыть было некому: все домашние или в бегах, или арестованы, или депортированы.

Когда началась охота, евреев сгоняли, как овец на убой. Стадо за стадом, тысяча за тысячей, евреев вели… куда? Ни одна живая душа не знает. В этом все нацисты: творят мерзости под покровом мрака. Лучу света не пробиться сквозь этот мрак. Сорок тысяч евреев, униженных, изможденных, обессиленных, сломленных, ограбленных, разлученных с семьями. Их, нагих, без гроша в кармане, доставили к нацистским хозяевам, а те отправили их на убой в дальние края[125].

Ходят слухи, что их отправили в Раву-Русскую и там сожгли электричеством. Им избрали хорошую смерть. Палачи действуют с размахом: этого у них не отнять.

Сразу после высылки из опустевших домов забрали всё имущество, а после того, как вывезли ценные вещи, дома сожгли. Все это проделали, чтобы достичь сразу двух целей: искоренить эпидемию тифа и эпидемию евреев.

Таков конец еврейского Люблина!

Все вышесказанное я описал по слухам и свидетельствам беженцев из Люблина. Возможно, мой рассказ пестрит неточностями. Но общая картина соответствует исторической правде.

18 апреля 1942 года

В священный вечер шабата, 1 [месяц пропущен] 5702 года, страх и ужас объяли несчастное гетто. Нацисты массово убивали евреев, пролили много невинной крови. Темнота скрыла злодеяния палачей; свидетелями убийств были только члены еврейской полиции, хотя в ночной тишине эхо выстрелов звенело в ушах всех обитателей гетто. Большинство понятия не имело, почему и зачем стреляют. Лишь когда рассвело и мы обнаружили трупы у ворот наших домов, мы осознали, что наше горе безбрежно, как море.

За день-другой до расстрелов в воздухе гетто витала угроза надвигающейся катастрофы. Мы искали подтверждения в том, что случилось в Люблине. Чем Варшава лучше Люблина? Повсюду разносится один и тот же боевой клич: «Убивай, уничтожай, истребляй». Маленький Люблин уничтожили за считанные дни. Варшава крупнее, на нее потребуется несколько недель. Появившиеся слухи лишь подтвердили наши опасения: поговаривали, что в Варшаву едет тот же расстрельный батальон, который расправился с евреями в Люблине.

В дополнение ко всему вышесказанному на границе гетто и «арийского» квартала убили какого-то юнака [бандита] – хулигана и головореза из тех, кто пробавляется кражами и не брезгует пускать в ход кулаки. Есть такие и среди украинцев, и среди немцев. На этот раз убили немца-юнака – видимо, убил такой же жестокий негодяй, как он сам, в ссоре из-за контрабанды. Власти знали, кто убийца. Но это не помешало им возвести напраслину на евреев: якобы это их рук дело. Наши сердца почуяли, что грядет неладное. Сердце ведь вещее не только у человека, но и у целого народа.

В ночь перед казнями палачи созвали восемнадцать евреев-полицаев, хорошо говорящих по-немецки, чтобы те их сопровождали. Гетто зашевелилось, люди перешептывались. Евреи-полицаи успокаивали рассерженную толпу: дескать, ни волоска не упадет с вашей головы. Расстреливать начали в полночь. Четверки палачей со списками в руках ходили от двери к двери (дорогу им показывал еврей-полицай) и арестовывали «приговоренных» к смерти. В руках у палачей были пистолеты, на боку висели автоматы. Палачи звонили в дверь.

Сторож спешил им открыть, и палачи жестоко его избивали, за малым не до смерти. Случись ему замешкаться по какой-то причине и не открыть двери в мгновение ока, он первым получал пулю. Таким образом в ночь убийства погибли шестеро сторожей, хотя в подготовленном накануне списке не было их имен. И вот что удивительно: в этот раз немцы вели себя с несвойственной им любезностью, здоровались, вежливо предлагали «приговоренным» пройти с ними. По пути во двор тьму прорезал мощный луч прожектора. Приговоренного без проволочек поставили к стенке и прикончили в два-три выстрела. Тело бросили у ворот и немедленно ушли, торопясь к следующей жертве.

Сколько же отрядов убийц рыскало по всему гетто, проливало невинную кровь? Трудно сказать. Но общее число жертв нам известно: пятьдесят два убитых, двенадцать раненых! Утром их трупы нашли на порогах домов. Не было ни суда, ни следствия. Формально им не предъявили никаких обвинений, за ними не нашли никаких преступлений – в темноте писали списки, и в темноте привели в исполнение приговоры. Ни одна живая душа из евреев не знает, почему, по какой причине их убили…

Перевод с иврита на английский Джеффри М. Грина

Хаим Каплан, преподаватель иврита, эссеист, автор дневника, родился в 1880 году в Белоруссии. В 1920-м осел в Варшаве, написал множество трудов на педагогические темы, открыл передовую школу изучения иврита, которая работала до Второй мировой войны. В 1933 году Каплан начал вести дневник – сперва для себя, но чем дальше, тем больше его записи превращались в хронику варшавского гетто. В конце 1942 года ему удалось передать дневник за пределы гетто; вскоре после этого Каплана отправили в Треблинку, где он и погиб.

Геля Секштайн

Наброски углем и акварелью

(1939–1942)

Геля Секштайн «Друзья» (1939–1942). Уголь, бумага. 220×165 мм. Życie i twórczość Geli Secksztajn, Архив Рингельблюма, т. 4: Konspiracyjne Archiwum Getta Warszawy, под ред. Магдалены Тарновской (Варшава, Еврейский исторический институт, 2011 г.), № 280. Из Еврейского исторического института им. Э. Рингельблюма, Варшава, Польша.

Геля Секштайн «Автопортрет» (1939–1942). Уголь, бумага. 170×228 мм. Życie i twórczość Geli Secksztajn, Архив Рингельблюма, т. 4: Konspiracyjne Archiwum Getta Warszawy, под ред. Магдалены Тарновской (Варшава, Еврейский исторический институт, 2011 г.), № 189. Из Еврейского исторического института им. Э. Рингельблюма, Варшава, Польша.

Геля Секштайн «Портрет Израиля Лихтенштейна» (1939–1942). Карандаш, бумага. 170×199 мм. Życie i twórczość Geli Secksztajn, Архив Рингельблюма, т. 4: Konspiracyjne Archiwum Getta Warszawy, под ред. Магдалены Тарновской (Варшава, Еврейский исторический институт, 2011 г.), № 267. Из Еврейского исторического института им. Э. Рингельблюма, Варшава, Польша.

Геля Секштайн «Спящая девочка» [Марголит?] (1939–1942). Карандаш, бумага. 240×325 мм. Życie i twórczość Geli Secksztajn, Архив Рингельблюма, т. 4: Konspiracyjne Archiwum Getta Warszawy, под ред. Магдалены Тарновской (Варшава, Еврейский исторический институт, 2011 г.), № 269. Из Еврейского исторического института им. Э. Рингельблюма, Варшава, Польша.

Геля Секштайн «Интерьер квартиры» (1939–1942). Уголь, бумага. 398×510 мм. Życie i twórczość Geli Secksztajn, Архив Рингельблюма, т. 4: Konspiracyjne Archiwum Getta Warszawy, под ред. Магдалены Тарновской (Варшава, Еврейский исторический институт, 2011 г.), № 265. Из Еврейского исторического института им. Э. Рингельблюма, Варшава, Польша.

Геля Секштайн «Раненый мальчик» (1939–1942). Уголь, бумага. 318×380 мм. Życie i twórczość Geli Secksztajn, Архив Рингельблюма, т. 4: Konspiracyjne Archiwum Getta Warszawy, под ред. Магдалены Тарновской (Варшава, Еврейский исторический институт, 2011 г.), № 294. Из Еврейского исторического института им. Э. Рингельблюма, Варшава, Польша.

Геля Секштайн «Девушка» (1939–1942). Акварель, бумага. 450×780. Życie i twórczość Geli Secksztajn, Архив Рингельблюма, т. 4: Konspiracyjne Archiwum Getta Warszawy, под ред. Магдалены Тарновской (Варшава, Еврейский исторический институт, 2011 г.), № 303. Из Еврейского исторического института им. Э. Рингельблюма, Варшава, Польша.

Хенрика Лазоверт

Маленький контрабандист

Сквозь стены, заборы, ограды,

стремясь не попасться врагу,

не дрейфя при виде засады,

как черная кошка, бегу.

Спасаясь от пёсьего лая,

в морозы, и в дождь, и в жару,

в который уж раз начинаю

смертельную эту игру.

Большой мешок под мышкой,

лохмотья на плечах,

и – бег без передышки,

а где-то в сердце – страх.

Мой долг – не спать ночами

и в сотый раз рискнуть,

чтоб можно было маме

поесть хоть что-нибудь.

Сквозь стены, сквозь дыры и щели,

нет разницы – ночь или день,

голодный, пронырливый, смелый,

скольжу я тихонько, как тень.

А если я буду однажды

за шиворот схвачен судьбой —

застреленным может быть каждый, —

не жди меня, мама, домой.

Не кличь напрасно, милая,

и не рыдай, склонясь.

Мне будет пыль могилою

да уличная грязь.

Лишь на губах упрямо

один вопрос замрет:

о кто же тебе, мама,

хлеб завтра принесет?

Август 1941 года

Перевод с польского Игоря Белова

Хенрика Лазоверт, родившаяся в 1910 году в Варшаве, принадлежала к польским поэтам новой волны, возникшей сразу после Первой мировой войны. В варшавском гетто Лазоверт трудилась в Еврейском обществе взаимопомощи, внесла существенный вклад в архив «Ойнег Шабес». Она не стала прятаться вместе с мужем-поляком в «арийской» части Варшавы: Хенрику вместе с матерью отправили в Треблинку. Лазоверт погибла в 1942 году.

Стефания Гродзеньская

Хиршик

О, как боится он, шагая «на работу»,

но что такое страх, коль дома хлеба нет?

И сквозь колючую ограду лезет Хиршик,

ведь он контрабандист в свои двенадцать лет.

Сначала нужно ждать, чтоб стража зазевалась,

затем под проволокой проползти стальной

и в подворотню – шмыг, еврейскую повязку

снимая с рукава дрожащею рукой.

Потом – на улицу, где ждет его сообщник.

«Здорово, Антек!» – «Хайль, жидяра!» —

«Ну, принес?»

Буханки – под пальто, и он обратно в гетто

ползет на животе, как шелудивый пёс.

По восемь раз на дню он ходит за товаром.

А немцы засекут – и как начнут стрелять!

Сегодня, как всегда, у проволоки этой

с десяток детских тел останется лежать.

Как страшно Хиршику во время экспедиций —

он мальчик, он дитя, он вовсе не боец,

но если этот хлеб со стороны «арийской»

он не перепродаст, семье его конец.

В ненастье и жару оборванный ребенок

на промысел идет, от страха чуть живой.

Свистит себе под нос, но в мыслях восклицает:

«О Боже, помоги! Вернуться бы домой!»

Но занят Бог, увы, делами поважнее —

когда идет война, цейтнот у высших сил.

Однажды Хиршика, ушедшего за хлебом,

скучающий патруль немецкий застрелил.

1942 год

Перевод с польского Игоря Белова

Стефания Гродзеньская была примой польскоязычного театра «Фемина», которым в варшавском гетто руководил ее муж, Ежи Юрандот. Сборник стихотворений «Дети гетто» в 1943 году упаковали в стеклянную банку и закопали в «арийской» части Варшавы, а через шесть лет он был опубликован под псевдонимом Стефания Ней. Гродзеньская умерла в Варшаве, своем родном городе, в 2010 году, в возрасте 96 лет.

Ицхок Каценельсон

Песня голода и Песни холода

Песня голода

Милые, выходите:

Сдохнем на мостовой,

Взрослые или дети —

Нет нам пути домой.

Всех выводите – старшего, среднего…

Ну же, смелее!

Третий пока что мал:

Вот станет взрослым евреем,

Тоже на улице с голоду околеет.

Эй, там, скорей выходите!

В городе кавардак.

Лежите, ходите, сидите —

На улице Кармелитской

Нам хорошо и так.

Прочь со двора, быстрее!

Стыдно признаться, как ни крути,

Дома у нас шаром покати —

Пока жив – вставай и иди.

Негоже голодным людям смерть

встречать одним.

Так ляжем же на мостовую

К собратьям нашим под бок,

Чтоб сердце билось о сердце,

Пока не наступит срок.

Выходите на улицу…

Варшавское гетто, 28 мая 1941 года

Перевод с идиша на английский Дэвида Роскиса

Песни холода

1

В комнате лютая стужа.

Волки сидят по углам.

Снежные медведи

Жмутся к стылым дверям.

Мерзнут жена и дети,

Я, точно лист, дрожу.

Что делать? Кто мне ответит?

Решения не нахожу.

Невидимы и неслышны —

Что проку нам в этих слезах:

Они на таком морозе

Льдинками колют глаза.

В комнате лютая стужа.

Страх на меня напал

И на пустынную улицу

Я поскорей убежал.

Перешагивал через трупы

Оставшихся тут навек —

Может, упало дерево,

Может, замерз человек.

Руки в застывшем крике,

В смертном тяжелом сне

То ли тянутся к небу,

То ли взывают ко мне.

2

В комнате мрак и холод.

Я подошел к окну

Черной защитной бумаги

Лист чуть-чуть отогнул.

Туманным холодным светом

Луна меня облила,

Как бывало в те годы,

Когда мне мигала звезда:

– Счастье, радость и счастье!

Хватит! Обман для глаз.

Вы меня просто морочите,

Как бывало не раз.

Но звезды словно не слышат —

Мерцают себе в небесах,

Их дрожащее золото

Отразилось в моих глазах.

Звезды, прощу, пощадите,

Взмолился я к давним друзьям:

Ох, убирайся к черту —

Ответил себе я сам.

Варшавское гетто, 10 января 1942 года

Перевод с идиша на английский Элинор Робинсон

Ицхок Каценельсон родился в 1896 году в Литве. Известность ему принесли стихотворения и пьесы на иврите и идише, которые он написал до Второй мировой войны. Однако главным его достижением считается литературный отклик на жизнь в Варшавском гетто, среди участников сионистского подполья, и в концентрационных лагерях, нашедших отражение в дневнике, который Каценельсон вел на иврите, и написанной на идише поэме Dos lid fun oygehargetn yiddishn folk («Сказание об истребленном еврейском народе»). Каценельсон и его старший сын погибли в 1944 году в Аушвице.

Рабби Калонимус Шапиро

Из «Священного огня»

Парашат Мишпатим [Исх. 21:1-24:181] (Шекалим [дополнительное чтение к Исх. 30:11–16])

Ныне еврей, которого терзают невзгоды, думает, что страдает только он один, точно его невзгоды и невзгоды Израиля, Б-же упаси, не трогают [Господа] небеса. В Писании же сказано: «Во всякой скорби их Он не оставлял их» (Ис. 63:9), а в Талмуде сказано [Вавилонский Талмуд, Сангедрин, 46а], когда человек страдает, что говорит шхина? «Моя голова меня тяготит, Моя рука меня тяготит». Наша священная литература учит, что, когда страдает один из сынов Израилевых, Бог, да будет Он благословен, страдает даже больше самого человека. Быть может, потому что возможности Его, да будет Он благословен, не имеют границ (и по этой причине мир не знает Его замыслов), следовательно, и страдание Его за муки Израиля тоже безгранично. И дело не только в том, что невозможно было бы человеку даже не вынести столь великие страдания, а и помыслить Его страдания, да будет Он благословен, – осознать, что и Он, да будет Он благословен, тоже страдает, услышать голос Его, да будет Он благословен: «Горе Мне, разрушил Я дом Мой и обрек на изгнание детей Моих», – невозможно, потому что Он за пределами человеческих ограничений. Лишь когда рабби Йоси ступил на развалины Иерусалима, продвинувшись на пути самоотрицания[126], и ограниченная, связанная часть его существа уменьшилась еще сильнее, он услышал глас Всевышнего, да будет Он благословен[127]. Но и тогда он услышал его не весь: он слышал Божественный глас, похожий на воркование голубя, тогда как в Писании сказано: «Господь возгремит с высоты и из жилища святыни Своей подаст глас Свой» (Иер. 25:30) – заревет как лев из-за разрушения Храма[128].

Это объясняет, почему мир продолжает стоять на своем основании и не был уничтожен стенаниями Всевышнего из-за невзгод, выпавших на долю Его народа и разрушения дома Его: потому что великие Его страдания не достигают мира. Возможно, именно об этом говорится в отрывке, который мы находим в начале [24] Мидраша Эйха раба [в котором описан плач Господа из-за разрушения Храма]. [В этом отрывке] ангел сказал: «Господь вседержитель, позволь мне плакать, чтобы не плакал Ты». Бог ответил ему: «Если ты не позволишь Мне сейчас плакать, Я удалюсь туда, куда тебе нет входа, и буду плакать там», [как сказано в Писании, «но если вы этого не услышите,] то душа Моя в сокровенных местах будет плакать горько» (Иер. 13:17).

Изучим этот отрывок в источнике. Более того, в Танна Девей Элиягу [глава 17] мы находим свидетельство, что ангел сказал: «Не пристало царю плакать при слугах»[129]. Но если дело только в том, что царю негоже плакать при слугах, тогда ангел мог уйти, и [Господь] плакал бы не при слугах. В свете вышеизложенного этот отрывок предполагает следующее толкование: ангел имел в виду, что не пристало царю плакать о слугах. А поскольку Его страдания, как уже было сказано, безграничны и больше, чем весь мир (и по этой причине не достигают мира и мир не содрогается от них), следовательно, ангел сказал: «Позволь мне плакать, чтобы не нужно было плакать Тебе». Иными словами, поскольку ангелы – посланники Господни и через них он вершит деяния Свои, ангел хотел, чтобы Его слезы явились миру, ангел хотел передать Его плач миру. Ведь тогда Господу не нужно будет плакать: едва по миру разнесется звук Его плача, мир услышит его и взорвется[130]. Искра Его страдания, так сказать, достигнет мира и уничтожит всех Его врагов. Когда расступилось море [Исх. 14–15], Господь, да будет Он благословен, воззвал [к служащим Ему ангелам, желавшим воспеть хвалебные песни]: «Творения Мои тонут в море, а вы хотите петь хвалебные песни!» [Вавилонский Талмуд, Мегила, 10b]. Теперь Израиль тонет в крови; уцелеет ли мир? [И так говорил ангел] «Позволь мне плакать, чтобы не плакал Ты» – иными словами, чтобы Тебе больше не нужно было плакать[131]. Но поскольку Господь хотел искупить грехи Израиля и время спасения еще не настало, Он ответил: «Я удалюсь туда, куда тебе нет входа, и буду плакать там». Страдание Его так велико, что миру не вместить; оно слишком возвышенно для мира. Он велит боли и страданию Своему усиливаться еще больше, чтобы они стали слишком возвышенны даже для ангела, чтобы даже ангел их не увидел. В трактате Талмуда Хагига (5b) мы находим, что это место [где плачет Господь] во внутренних покоях [небес]. Мы можем лишь предположить, что Он там плачет. В комментариях Махарша[132] мы находим, что термин «внутренние покои», будучи истолкован с точки зрения каббалы, относится к сфира Бина[133]; рассмотрим это утверждение в его источнике. В свете того, о чем мы сказали выше, смысл утверждения Махарша в том, что Бина – состояние, в котором возможно вопрошание, но не знание[134]; это выше понимания. Следовательно, в этом состоянии Его страдания скрыты и от ангела, и от мира.

14 февраля 1942 года

Парашат ХаХодеш [Исх. 12:1-20]

В трактате Талмуда Хагига [5b] сказано, что к внешним покоям Господа применима строка «могущество и радость на месте [святом] Его» (1 Пар. 16:27), во внутренних же покоях он плачет и скорбит о мытарствах Израиля. Таким образом, бывают случаи, когда, в то время как [Всевышний] прячется – то есть, когда Он, да будет Он благословен, уединяется во внутренних покоях, – еврей общается там с Ним, каждый в соответствии со своими обстоятельствами, и там Тора и богослужение открывается ему [с новой стороны]: мы уже упоминали о том, как в изгнании была открыта Устная Тора, [так же и] священный «Зоар» был открыт рабби Шимону бар Иохаю и сыну его рабби Элазару во времена мучительных страданий, вызванных страхом перед властью [римлян].

Порой человек дивится сам себе. [Он думает] «Разве же я не сломлен? Разве к глазам моим не подступают все время слезы – и действительно, я порой плачу! Как же мне изучать Тору? Как найти силы, чтобы творчески переосмыслить Тору и учения хасидов?» Порой человек терзает сам себя мыслью: «Может, это душевная черствость позволяет мне учиться, несмотря на то, что меня и Израиль одолевают беды, которым несть числа?» И снова говорит себе: «Разве же я не сломлен? У меня столько причин, чтобы плакать, вся жизнь моя – мрак и страдание». Такой человек сбивает себя с толку, но, как мы говорили, Бога, да будет Он благословен, следует искать в Его внутренних покоях, где он плачет, а посему тот, кто врывается в эти покои и приближается к Богу посредством [изучения] Торы, плачет вместе с Господом и изучает с Ним Тору. Вот в чем разница: плач, боль, которую человек терпит самостоятельно, в одиночку, может его сломать, погубить, так что он окажется неспособен действовать. Но если человек плачет с Богом, это его укрепляет. Он плачет – и укрепляется, он сломлен, но находит в себе мужество учиться и учить. Трудно снова и снова подниматься над страданиями, но стоит собраться с духом, укрепить ум, устремить его к Торе и богослужению, и тогда человек войдет во внутренние покои, где находится Господь. Таким образом, человек плачет и стенает вместе с Ним и даже находит в себе силы изучать Тору и служить Господу.

14 марта 1942 года

Парашат Маттот [Чис. 30:2-32:42]

Чем нам утешить себя перед лицом страшных известий, и прежних, и новых, которые терзают нас и разбивают нам сердце? Осознанием, что мы не одиноки в своих страданиях и что Он, да будет Он благословен, терпит их вместе с нами, [как сказано в Писании], «с ним Я в скорби» (Пс. 90:15). И более того: есть такие страдания, которые мы переносим единолично – за грехи ли наши, или как проявление Божьей любви к нам, чтобы мы искупили вину и очистились от скверны, – и в этом случае Он, да будет Он благословен, просто страдает с нами. Но бывают такие страдания, которые мы разделяем с Ним. Таково страдание киддуш а-Шем. [Как говорится в нашем богослужении] «Отче наш, царю наш, помоги тем, кого убивают во имя Твое святое». Ибо их убивают во имя Него, во славу имени Его святого. [Как говорится в нашем богослужении] «Спаси тех, кто несет бремя Твое». Израиль тоже несет Его бремя [равно как и свое]. Мы страдаем ради Него, во имя Него, и эти страдания возвышают, возвеличивают нас. Следовательно, мы укрепляемся. [Как говорится в нашем богослужении] «Спаси тех, кто изучает твою Тору, кому поражают ланиты, чей хребет предают биющим, кто несет бремя Твое». Как же можно изучать Тору, когда нам «поражают ланиты», «предают хребет биющим»? Потому что мы знаем, что «несем бремя Его», следовательно, укрепляемся духом[135].

Как понять, страдаем ли мы за грехи наши или во освящение имени Господня? [Осознав], пытают ли враги только нас или же проникнуты ненавистью к Торе, а оттого пытают и нас. Об указе Амана в Талмуде сказано [Вавилонский Талмуд, Мегила, 12]: «Что сделали евреи этого поколения, за что их обрекли на уничтожение?», тогда как по поводу греческого указа [против евреев, повлекшего за собой] чудо Хануки, Талмуд такого вопроса не задает, несмотря на то, что тогда погибли тысячи евреев, враги захватили Храм и почти всю землю Израиля. Разница в том, что указ Амана был направлен только против евреев [но не веры], следовательно, указ [против них] был послан им за грехи. Однако касательно греческих [гонений] [в нашем богослужении сказано]: «Во дни Маттафии восстал греческий народ беззаконный… дабы заставить их забыть Тору Твою и нарушить заповеди воли Твоей…» Поэтому не пристало спрашивать «за какие грехи [нас постигло несчастье]», поскольку, раз они искупают грехи, следовательно, это страдания киддуш а-Шем…

11 июля 1942 года

Архив Рингельблюма II:15

Перевод с иврита на английский с комментариями Неемии Полена

Рабби Калонимус Шапиро родился в 1889 году в семье потомственных хасидов. Осел в Пясечно, неподалеку от Варшавы, у него начали появляться последователи, в 1913 году он стал раввином еврейской общины. После Первой мировой войны перебрался в Варшаву и в 1923 году открыл там ешиву. Во время нацистской оккупации дом его служил и домом молитвы, и бесплатной столовой для его последователей из гетто. В проповедях, которые он читал до самой депортации в 1942 году, Шапиро разработал теологическую теорию, связывавшую страдание человека со страданием Бога. Весной 1943 года Шапиро выслали в трудовой лагерь Травники; погиб 3 ноября 1943 года во время ликвидации лагеря.

Авраам Левин

Из записных книжек и «Дневника великой депортации»

Из записных книжек

Субботний вечер, 30 мая [1942 года]

Этот день стал одним из самых тяжких, самых кошмарных дней, какие нам довелось пережить. Сперва облава. Вчерашняя облава собрала богатый урожай. Я не знаю точно, скольких схватили, но, судя по всему, жертвы исчисляются сотнями. Это значит, что жизням сотен евреев угрожает величайшая опасность – опасность уничтожения. Сегодня утром их увезли прочь – разумеется, в закрытых вагонах, товарных или для скота. Куда их отправили, точно неизвестно. Я слышал из нескольких источников, что их отправили аж в Бобруйск, строить укрепления. Если так, их положение куда горше и трагичнее, чем тех, кого схватили и отправили в трудовой лагерь в прошлом и позапрошлом году, потому что тогда община варшавских евреев и жители соседних городков пытались хоть что-то сделать для несчастных. Не сказать, чтобы удалось значительно облегчить их положение, но все-таки им оказали мало-мальскую помощь и защиту: пусть слабое, но утешение. Сегодня? Если тех, кого схватили во время облавы, отправили на бывшие советские территории, то помочь им и позаботиться о них будет некому. В России нет еврейских общинных организаций, а на тамошних территориях, оккупированных немцами, не осталось евреев – они либо ушли с отступавшей Красной армией, либо были убиты немцами. С лица земли исчезли целые еврейские города. Ужасно, просто ужасно.

И снова мы с прискорбием отмечаем, что к случившемуся приложила руку еврейская полиция. С великим сожалением они «вынуждены» выполнять свои обязанности и ловить людей. Обязанности эти они выполняют на совесть. И евреев похватали тьму, и знатно набили карманы нечестивой мздой. За десять злотых еврейская полиция без возражений отпускала пойманных.

Вчера у нас состоялась репетиция Варфоломеевской ночи – правда, не такой масштабной. И опять вечером пятницы, как и в злополучный день 18 апреля. Говорят, что одиннадцать человек, в том числе одна женщина, были зверски убиты. Все эти евреи жили в доме № 11 по улице Мыльной, причем четверо – в одной квартире: старик, его сын, его зять, Ружицкий, и жилец. Старший Вильнер был частично парализован, от ужаса не мог ни пошевелиться, ни вымолвить хоть слово. Немцы посадили его на стул и выбросили с третьего этажа. Он скончался на месте. Трех остальных мужчин выволокли на улицу и там расстреляли. Поговаривают, что убили еще и парикмахера из дома № 50 по улице Новолипие, и полицейского, который полгода назад дежурил в больнице на улице Ставки, когда оттуда бежали два еврея, офицеры запаса польской армии, Гомулинский и еще один[136].

Еще пристрелили пани [Регину] Юдт. Она работала на немцев и ухитрялась добывать разрешения для еврейских театров. Всего, как уже упоминалось, одиннадцать евреев.

Основание для этих ночных убийств? Трудно сказать. Одни считают, что все убитые были мошенниками. Но это не совсем так. Я слышал, что Вильнерам принадлежал кирпичный завод в Гродзиске, зять их, кажется, был учитель, очень уважаемый человек. Парикмахер из дома № 59 по улице Новолипие, говорят, состоял в Бунде [еврейская социалистическая партия]. Короче говоря, мы понятия не имеем о причинах этих страшных убийств, и никто не знает, какая судьба ждет нас. Все люди, так или иначе связанные с нашей организацией, каждый день живут в страхе за свою жизнь.

Сегодня утром полиция вместе с юнаками подъехала на улицу Пшеязд и забрала четверых евреев, связанных с контрабандой. Они стояли на разрушенной стене дома № 11, смотрели на «арийскую» сторону. Я слышал, что Ауэрсвальд, нацистский комиссар по делам гетто, присутствовал при аресте и что по его приказу задержанных немедленно депортировали вместе с теми евреями, которых поймали во время облавы. Мать одного из депортированных горько плакала под моим окном.

Сегодня группа сотрудников общины [т. е. участников «Ойнег Шабес»] собралась и два часа слушала историю адвоката из Львова: он пересказывал нам книгу плача Львова и всей восточной Галиции. И то, о чем он рассказывал, оказалось настолько ужасно и отвратительно, что случившееся там не передать словами. Один только Львов потерял тридцать тысяч мучеников. Истребление проходило в три основных этапа. Едва немцы взяли Львов, они тут же провели масштабную облаву, и тысячи тысяч евреев были убиты в тюрьмах. Второй этап начался, когда евреев согнали в гетто, возле «моста смерти»[137], который обрел такую печальную славу, а третий этап был в марте, во время великого переселения львовских евреев, когда погибло до десяти тысяч евреев[138]. Еще несколько тысяч евреев уничтожили во время акции по истреблению всех старше шестидесяти лет. Подробности этих событий настолько страшны, что им не место на страницах дневника. Эту историю нужно рассказывать целиком, без купюр. Надеюсь и верю, что однажды так и будет, что совесть людская не устоит и что лютый зверь, который вцепился в горло народам Европы и душит их, будет связан и раз навсегда заключен в оковы. По оценкам адвоката из Львова, всего в восточной Галиции было убито свыше ста тысяч человек. Все еврейские общины возле венгерской границы стерли с лица земли. Яремче, где некогда обитала тысяча евреев, стало Judenrein. Равно как и Татаров, и другие.

Когда адвокат закончил рассказ о пережитых ужасах и пан Гутковский поблагодарил его, у многих из нас в глазах стояли слезы.

Эти два часа стали одними из самых страшных в моей жизни.

По дороге домой с этого собрания мне «повезло» – меня остановили и отправили разгружать кирпичи. Немцы останавливали только хорошо одетых евреев. Работы длились час. Было не столько тяжело, сколько унизительно. Надзиравший за нами солдат выкрикивал оскорбления: «Verfluchte Juden!» [проклятые евреи] – и ударил одного из нас концом железного прута. Разумеется, неприятно наблюдать немецкую жестокость и рабскую зависимость евреев, даже хотя бы час, но я тем не менее ощутил определенное удовлетворение. Я на собственной шкуре (пусть и в малой степени) прочувствовал то, что миллионы евреев терпят вот уже три года. Так что оно того стоило.

Архив Рингельблюма I:431

Перевод с идиша на английский Кристофера Хаттона

Из «Дневника великой депортации»

Пятница, 28 августа

Акции устрашения продолжаются. Я слышал, что вчера вечером группа рабочих возвращалась с работы на фабрике Ошмана. Эсэсовцы разделили вереницу рабочих на две группы: одной позволили продолжить путь, вторую отвели прямиком на умшлагплац.

Детей, которых схватили вчера, спасти не удалось. Они погибли, погибли.

Сегодня мы [участники «Ойнег Шабес»] долго беседовали с Довидом Новодворским, он вернулся из Треблинки[139]. Он рассказал нам всю историю мытарств, которые ему пришлось вынести с момента ареста до побега из лагеря и возвращения в Варшаву. Слова его подтверждают и не оставляют сомнений: всех депортированных (и тех, кого схватили, и тех, кто явился добровольно) отправили на смерть, не спасся ни один. Это голая правда, и как ужасно, если вспомнить, что за последние недели уничтожили по меньшей мере триста тысяч евреев, из Варшавы и других городов: Радома, Седльце и многих, многих других. Его рассказ – свидетельство мучений столь ужасных, столь невыносимых, что невозможно передать и описать словами. Несомненно, это величайшее преступление, какого прежде не знала история. Вчера из Варшавы на смерть отправили около четырех тысяч человек – мужчин, женщин, детей. Сегодня акция продолжается. Мастерские окружают, перекрывают входы-выходы, но (так я слышал) транспорт не подгоняют. Работников продержат внутри до вечера или до завтра, а потом отправят в лагерь очередную большую партию. Идет тридцать восьмой день великого кровопролития. Кроме Варшавы, эту чашу с ядом испили Седльце, Радом, Рембертув и многие, многие другие.

Вчера я слышал, что владельцы крупной фабрики, Шульц и Тёббенс, ведут переговоры с главарями айнзацгрупп. Сулят им взятку в три миллиона, если они не тронут оставшихся в Варшаве евреев (которых, по их оценкам, около сотни тысяч) и уберутся из города. В связи с этим ходят слухи, что акция продлится до субботы или воскресенья, после чего убийцы уедут и в Варшаве наступит покой. Мы так часто разрешали себе надеяться, что кровавая резня вот-вот окончится, и так часто наши надежды оказывались ложными, мы оставались ни с чем. Не сомневаюсь, что и на этот раз нас тоже ждет разочарование, а кровопролитие продолжится.

Боже! Неужели нас действительно уничтожат, всех до единого? Теперь не осталось сомнений: все, кого вывезли из Варшавы, были убиты.

Пятница, 11 сентября, канун Рош а-Шана

С прошлой субботы не было ни охоты, ни времени, ни возможности писать[140]. И рука человеческая, и перо устали описывать всё, что происходит с горсткой евреев, которые пока что живы, в том числе и я. Чаша наших скорбей не имеет примера в нашей истории.

Неделя страшных зверств началась в субботу ночью – в воскресенье утром. К нам постучал еврей-полицай и сообщил нам страшную весть: всем евреям надлежит собраться в квартале между Геншей, Милой и Островской, для очередной переписи. С собой взять еды на два дня и емкость для воды. Воскресным утром евреев Варшавы объяла паника. Мы все подумали, что настал наш смертный час. Со слезами на глазах я попрощался с семьей: с матерью, Фрумой, Натей, Якубом, детьми.

Пугающий и необычный вид улиц: Мила, Волынская, квадрат, определенный под умшлагплац. Толпы евреев с заплечными мешками стекаются со всего гетто. Все располагаются прямо на улице. Так мы сидим все воскресенье. Вечером у мастерских начинаются проверки, отдельные группы возвращаются на фабрики, в дома. Проверка приносит новые жертвы: дети ее не проходят. Старики, женщины – тоже. Но тут уж как повезет. Одни группы проверяют не так строго, другие, напротив, несут огромные потери.

Убийства на улицах. Я видел собственными глазами, как застрелили молодого сильного мужчину и молодую красивую женщину. Зрелище, которое я не забуду, пока жив: пятеро крохотных ребятишек, лет двух или трех, с понедельника по вторник сидят на улице на походной койке, плачут, плачут, кричат без умолку: «Мама, мама, хце ешч!» [Мама, мама, я хочу есть!] Солдаты палят беспрерывно, и, слыша выстрелы, дети ненадолго умолкают. Дети лежат там двадцать четыре часа, плачут, кричат: мама, мама. Во вторник днем немолодой уже, лет пятидесяти, мужчина, подошел к ним, разрыдался, всхлипывая, дал детям какой-то еды. Незадолго до него подходила женщина, тоже дала им поесть. Сердца наши окаменели, и детей не спасти. Ради чего их спасать, если мы все обречены на смерть?

Мы ждали, что комиссар фирмы, Гензель, придет и отведет нас на фабрику. Он не идет. Мы всё больше и больше падаем духом. Чувствуем, что смерть в облике умшлагплац потихоньку подбирается ближе, берет нас за горло, душит. Ходили слухи, что нашу фирму закрыли эсэсовцы. Люди мечутся от надежды к отчаянию. Тем временем нацисты блокируют Милу и соседние улицы.

Несколько десятков наших выгоняют из дома номер 61 по улице Мила [где жили рабочие фабрики Ландау] и из Веркшутц [охрана фабрики][141]. Розеновича с отцом, Рыбу с семьей. Было это в понедельник. Наше отчаяние и страдания сотен человек, запертых в проулке, истощили наше терпение. Стрельба, не утихающая ни днем, ни ночью, действует на нервы, ввергает в смертную тоску. Во вторник утром появляется проблеск надежды, но сразу же и гаснет. Гензель приходит ненадолго, с десяти до одиннадцати утра, обещает, что скоро нас заберет. Уходит, время идет, а он не возвращается. Наша решимость вновь слабеет, и мы впадаем в отчаяние еще более глубокое. Мы ждем неизбежного конца: когда нас отведут на умшлагплац.

Трудно продолжать. Мне нечего есть, негде спать. Я ночую (а) на Дзельной, (б) у [Исайи] Рабиновича, на полу (в) у Рецимера. Люди ссорятся друг с другом. Те, у кого хоть что-то осталось, готовят, едят, следят, чтобы у них ничего не украли. А тащат всё, что плохо лежит, особенно продукты: ни ощущения общей судьбы, ни взаимопомощи. Люди слоняются по улицам как тени.

[Моя дочь] Ора с ребятами из [молодежного сионистского движения] «Ха-шомер Ха-цаир». Эти молодые люди более зрелые, более сплоченные. Вечер вторника выдался особенно горьким для меня. Я изо всех сил пытался смириться с мыслью, что смерти не избежать, и подготовиться к этому. Я говорил себе: казнь – это ведь недолго, каких-нибудь десять-пятнадцать минут, и все будет кончено. Очень тяжело оттого, что ни от матери, ни от сестер нет вестей.

Еще ужасно донимают вши. Голод вынуждает просить подаяние, выпрашивать еду. Даже в такие страшные часы голодный человек ищет, чем унять голод. В среду утром вновь прошел слух, внушающий надежду. Гензель придет за нами. Он и правда пришел. Радость объяла тех, кто заперт на улице. Все, кто работает в мастерской, мужчины и женщины, мигом вышли из дома. В квартирах – то бишь в укрытиях – остались лишь старухи да дети. Мы стоим (потом сидим) на улице с десяти утра до шести вечера. Настроение приподнятое. Перед нами, точно какой-то отряд, стоят женщины. Время идет. Все терпеливо ждут. Все хотят попасть на фабрику. Вдруг появляются четыре или пять эсэсовцев и… начинается погром, какого я еще не видывал. Даже казаки в первую революцию 1905–1906 годов так не бесчинствовали, как сейчас немцы. Мужчин и женщин избивают кнутами, палками, досками. Женщин уводят на умшлагплац (кроме тех немногих, у кого железные номерки) [то есть тех, кто не подлежит депортации], как и большое число мужчин, которые не обзавелись номерком – их сочли бесполезными[142]. Забирали самых миловидных, самых элегантных женщин. Угоняли целые семьи. Молоденький офицер жестоко избивает нас и кричит, рассвирепев: «Über euch, verfluchte, verdammte, kräzige Juden, habe ich 3 Jahren Lebens verloren. Schon 3 Jahren plaget ihr uns, ihr Hunde…» [«Из-за вас, проклятые, окаянные, поганые евреи, я уже потерял три года жизни. Три года вы нас изводите, собаки…»] и так далее. Никогда мне не доводилось видеть такой животной ненависти. Были и убийства.

Мы направляемся к дому № 30 по улице Генша, а там облава, которая продолжается и сегодня. Вчера и сегодня в нашем квартале перекрывали улицы, вновь увозили людей. Забрали семейство Свеци. Он сдался сам, увидев, что уводят его жену и двоих детей. Сначала он пошел с нами на Геншу, но потом вернулся, сдался, и его увезли. Я восхищаюсь его решительностью и прямотой, и мне ужасно его жаль. Сильный духом и телом. Наверное, моя жена [Люба] поступила бы так же, но у меня не хватило духа умереть вместе с нею, с той, кого я так сильно любил.

Немцы не только устраивают облавы, но и грабят в открытую, точно это вполне законно. Выносят из домов всё, что им понравится. Украинцы – отпетые бандиты. Вламываются ночью в дом, с винтовками, револьверами, тащат всё, что под руку подвернется. Евреи тоже воруют и грабят без стыда. Волокут всё, что плохо лежит.

С позапрошлого дня мы заперты на фабрике. Вздрагиваем при каждом шорохе и выстреле, доносящемся с улицы. Вчера приходили эсэсовцы, грабили. Сегодня канун Рош а-Шана. Пусть новый год принесет спасение тем, кто остался в живых. Сегодня пятьдесят второй день величайшего и самого страшного убийства в истории. Мы – горстка уцелевших из самой крупной еврейской общины в мире.

Архив Рингельблюма II:202

Перевод с иврита на английский Кристофера Хаттона

Авраам Левин родился в 1893 году в Варшаве. Известный историк, учитель иврита, преподавал в женской гимназии «Иехудия». Один из основателей архива «Ойнег Шабес». Известнее всего его дневник, который Левин вел на иврите и на идише. Погиб в январе 1943 года во время первых боев в гетто.

Израиль Лихтенштейн

Завещание

С пылом и рвением я принялся за работу, дабы помочь собрать материалы для архива. Мне поручили быть хранителем, я прятал материалы. Никто, кроме меня, не знал, где они. Я доверил эту тайну лишь моему другу и наставнику Хершу Вассеру.

Материалы спрятаны на совесть. Я молю Бога, чтобы они сохранились. Это будет лучшее и самое прекрасное, чего мы достигли в эти страшные времена.

Я знаю, что нам не выстоять. Уцелеть и остаться в живых [после] таких чудовищных убийств и разгромов невозможно. Поэтому я и пишу завещание. Пожалуй, я не стою того, чтобы меня помнили – разве что за верность делу «Ойнег Шабес» и за то, что больше других подвергался опасности, потому что прятал все материалы. Но даже если я сложу голову – пустяки. Я рискую головой моей дорогой жены, Гели Секштайн, и моего сокровища, моей доченьки Марголит.

Я не хочу ни благодарности, ни памятников, ни хвалы. Я хочу лишь, чтобы обо мне помнили, чтобы мои родные, брат и сестра за границей, знали, что сталось с моими останками. Я хочу, чтобы помнили мою жену Гелю Секштайн, талантливую художницу, автора десятков работ, которые так и не удалось показать публике, не удалось устроить выставку. В продолжение трех лет войны жена работала с детьми, была воспитателем, педагогом, делала декорации, костюмы для детских спектаклей, получала награды. Теперь же мы вместе готовимся получить пулю.

Я хочу, чтобы помнили мою доченьку Марголит. Ей сегодня ровно год и восемь месяцев. Она прекрасно знает идиш, говорит на чистом идише. В девять месяцев отчетливо заговорила на идише. По умственному развитию она не уступает детям трех-четырех лет. И я не преувеличиваю. Мне говорили об этом преподаватели школы в доме № 68 по улице Новолипки: они видели мою доченьку…

Мне не жаль ни моей жизни, ни жизни моей жены. Мне жаль лишь мою одаренную девочку. Она тоже достойна того, чтобы ее помнили.

Пусть мы станем искупительной жертвой за всех евреев всего мира. Я верю, что наш народ выживет. Евреев не истребят. Мы, евреи Польши, Чехословакии, Литвы, Латвии, идем на заклание за весь Израиль во всех других странах.

31 июля 1942 года

Одиннадцатый день так называемой акции по переселению, а на самом деле акции уничтожения

Архив Рингельблюма I:1450 (3)

Перевод с идиша на английский Люси С. Давидович

Израиль Лихтенштейн, педагог, журналист, детский писатель, активный участник движения сионизма, родился в 1904 году неподалеку от Варшавы, служил в редакции еженедельника Literarishe bleter («Литературные страницы»). Был одним из главных участников «Ойнег Шабес», спрятал первую часть архива в подвале общественной столовой в доме № 68 по улице Новолипки, где прежде работал. Погиб в апреле 1943 года во время восстания в гетто.

Геля Секштайн

Что мне сказать, о чем попросить в такую минуту?

Оказавшись на грани между жизнью и смертью, уверенная в том, что вероятность погибнуть намного выше, чем остаться в живых, я хочу попрощаться с друзьями и моими работами.

В общей сложности я создавала их десять лет, прерывалась и возобновляла работу. Я пыталась устроить выставки моих картин, в частности выставку «Портреты еврейских детей». Теперь же, насколько это возможно, стараюсь спасти, что получится – столько, сколько поместится [в жестяные коробки, которые будут закопаны]. Помимо этого, я оставляю на милость Господню десятки картин маслом, портретов еврейских писателей, эскизов и набросков углем.

Я не ищу хвалы, я лишь хочу, чтобы оставило след мое имя и имя моей дочери, талантливой маленькой девочки Марголит Лихтенштейн (она носит фамилию моего мужа, Израиля Лихтенштейна): ей год и восемь месяцев, и она уже проявляет талант художника. Еврейский ребенок, говорит на прекрасном идише, физически и умственно развита.

Я завещаю мои работы еврейскому музею, который непременно будет организован, дабы воссоздать довоенную еврейскую культурную жизнь до 1939 года и изучить страшную трагедию еврейской общины в Польше во время войны.

Выше моих сил излагать подробности нашей ужасной судьбы, великой трагедии нашего народа; оставлю это моим коллегам, еврейским писателям. Я прошу человека или общину, которая найдет мои работы, помнить, что мне пришлось обрезать картины, чтобы уменьшить их размер.

Я прошу, чтобы [следующим] сообщили о моей судьбе, судьбе моего мужа и моей дочери: моей дорогой золовке Ентке Лихтенштейн и ее мужу Аврааму Путерману в Буэнос-Айрес (я не знакома с ними лично), моему деверю Шломо Лихтенштейну и его жене Наоми Фридман в Палестину, Тель-Авив (с деверем я тоже лично не знакома). Моему другу Б[ен] Ц[иону] Харитану в Нью-Йорк, любимому другу, учителю, писателю, общественному деятелю. Моим собратьям-художникам из Варшавы, которые уехали в Советский Союз. Великому еврейскому писателю И[сроэлу] И[ешуа] Зингеру, первому, кто раскрыл мой талант.

Помимо этого, всем друзьям, товарищам, писателям, которые меня знали.

Теперь я спокойна. Мне суждено умереть, но я сделала свое дело. Я пытаюсь спасти хотя бы часть своих работ.

Прощайте, друзья и товарищи, прощай, еврейский народ. Не допусти, чтобы такая катастрофа повторилась.

1 августа 1942 года

Архив Рингельблюма I:1456

Переводчик с идиша неизвестен

Геля Секштайн (Секштейн) родилась в 1907 году в Варшаве, училась в Краковской академии изящных искусств, в марте 1937 года вернулась домой, познакомилась с Израилем Лихтенштейном, вышла за него замуж, в 1940-м родила дочь Марголит, их единственного ребенка. Во время войны работала в различных образовательных учреждениях, организованных еврейским обществом взаимопомощи. Погибла в апреле 1943 года во время восстания в гетто. В первой части архива «Ойнег Шабес» были обнаружены 311 акварелей, карандашных рисунков, эскизов и портретов, которые Секштайн сделала в 1930–1942 годах.

Иешуа Перле

4580

Круглое число. На первый взгляд выглядит бессмысленно и даже глупо.

Сам по себе такой номер – словно серенькие людишки, которые проходят по жизни в одиночку и умирают без покаяния.

Но если арифметик или звездочет взглянул бы повнимательнее на это число, возможно, пришел бы к какому-нибудь оригинальному заключению или произвел бы таинственные числовые подсчеты, на основе которых очередные дураки предскажут появление мессии или же апокалипсис.

Трезвые умы по зрелом размышлении, вероятно, приняли бы эти цифры за личный номер полицейского, носильщика на вокзале, тюремного надзирателя, собаки (уж простите, что упоминаю их через запятую) или черт знает кого еще.

Люди вряд ли поверят, что из этих цифр вопиет великое страдание, боль и муки народа, сыном которого мне выпало родиться.

Но невозможное стало возможным. Случилось это в 1942 году, в месяце тишрее[143], в земле польской, в городе Варшаве. Во время правления злодея Амалека, да сотрется имя его и память о нем, с согласия еврейского кагала, чьи добрые дела да принесут ему пользу и на этом, и на том свете.

Да удостоится он жизни вечной, варшавский еврейский кагал. Ведь это кагал пожаловал мне номерок: четыре тысячи пятьсот восемьдесят[144]. Это кагал снял с меня голову – лишил меня имени – и заменил его номерком. Так я с ним и живу, он стал мною.

Пожалуй, стоит рассказать о том, как я, обычный еврей, дождливым днем месяца тишрея превратился в номер. Не буду хвастаться. Как и все остальные, я явился в этот мир головою вперед и попал в него без имени. Целых восемь дней, по еврейскому закону, я прожил не только без имени, но и без номера. В 1942 году в это трудно поверить, однако ж номера у меня не было, и моя дорогая мать без всякой опаски брала меня на руки и кормила теплым молоком из своей прекрасной груди. Она без опаски согревала меня своим юным телом, ласкала меня, заботилась обо мне, как только может мать (вдобавок еврейка) заботиться о первенце, которому однажды предстоит читать по ней кадиш[145].

Восемь дней спустя[146], как ведется у евреев, меня благословили и сказали: «Да будет имя ему в Израиле и т. п.».

Имя человеческое подобно живому существу из плоти и крови. Его нельзя ни увидеть, ни ощутить, но без него невозможно жить. Я носил его, это мое имя, как красавица носит еще более красивые жемчуга. Оно было моим, только моим. Ведь я унаследовал его от дедов и прадедов. Я получил его с кровью матери, с потом тяжко трудившегося отца.

Имя мое жило со мной в одном доме. Под одной крышей, в одной постели. Я был им, а оно было мною. Оно вместе со мною выучилось ходить, выучилось говорить. Когда меня звали, оно навостряло уши. Если я страдал, оно тоже страдало. Оно радовалось моей радостью, плакало моими слезами, смеялось моим смехом и мечтало моими мечтами.

Но имя мое не было мне рабом, не имеющим ни своего мнения, ни воли. Напротив, если мне случалось впасть в уныние и задуматься о том свете, имя просило оставить его на этом. Подобно тому, как мать моя желала, чтобы я пережил ее, так же и имя мое хотело пережить меня.

Не уверен и не поклянусь, что жизнь моя была щедра на добрые дела, и вряд ли меня можно назвать праведником. Знаю лишь, что в минуту злости (ведь мы всего-навсего люди), когда мне хотелось навредить себе, соседу и врагу – имя мое восстало и настрого запретило так поступать.

«Не смей меня позорить, – сказало оно. – Тот, кто укажет на тебя пальцем, сперва попадет в меня. Я тфила на лбу твоем. Без меня прокричишь: “Я Соломон!”[147] – и никто тебе не поверит. Если хочешь, я прошепчу тебе тайну: я уже не принадлежу одному тебе. Твоя жизнь сделала меня всеобщим достоянием. А раз я всеобщее достояние, меня нельзя пачкать». Так сказало мне имя. И я солгал бы, если бы убедил себя, будто на имени моем нет пятен. Я жил с ним пятьдесят три года, шагал с ним в ногу пятьдесят три года. Разве же за полвека можно ни разу ни оступиться? Мое имя всегда было со мной. Я видел, как его подвергали унижениям. Я молча страдал вместе с ним. До недавнего времени, когда я осознал, что оно желает меня пережить, я ни разу не попытался его возвысить[148]. И оно восстало и воссияло, как сиял мой первый лапсердак, который отец сшил мне, мальчишке, на Песах.

Пусть каждый толкует как хочет. Пусть говорят, что это гордыня, самообольщение: мое имя воссияло и от нее[149]. Она любила и меня, и мое имя. Она носила его с тем же горделивым удовольствием, что и величественную корону волос. Для нее оно было самым милым, самым мудрым. Она нежила, смаковала его. Порой я не сразу его узнавал: так непривычно оно звучало в ее устах. Но когда я слышал, как оно срывается с ее невинных губ, с каким наслаждением она произносит его, я словно бы слышал его заново, свежее, окутанное ее юным смехом.

Жестокая судьба распорядилась так, что еще в юности ей пришлось унести его с собой в могилу. Оно покоится там вместе с моими письмами к ней, которые она завещала положить вместе с нею в гроб. Имя обратилось в надгробный камень, что стережет ее могилу. И я всем сердцем верю: как я не в силах забыть ее имени здесь, так и она помнит мое имя там.

Да разве можно забыть свое имя? Ведь оно пятьдесят три года росло вместе со мной, пятьдесят три года жило вместе со мной, пятьдесят три года цвело, пускало корни, давало побеги – ребенок и ребенок ребенка. Тот, кто время от времени заглядывает в священную книгу, знает, что одно имя способно уничтожить мир. И сотворить мир тоже может одно имя. Тора называется «законом Моисеевым»: она носит имя Моисея. Имя Гомера начертано на «Илиаде».

Правда и то, что некоторые имена следует проклясть, стереть из памяти человеческой. Но есть и имена, которые род людской благословляет и будет благословлять, пока не прервется.

Имя мое невелико, человечеству нет резона его благословлять. Но и проклинать его нет резона. Но каким бы незначительным ни было мое имя, я не давал варшавскому кагалу никакого права отбирать его и заменять бумажным номерком. Амалек, да сотрется и имя его, и память о нем, отдал приказ, и глава кагала, чья ученость и мудрость известны всей еврейской общине, его выполнил – буква в букву[150].

И вот вместо меня за пустынными стенами гетто, возвести которые велел все тот же глава юденрата, скитается номер, напечатанный черным по белому: надменное создание, аристократ среди номеров.

Этот номер – мое бывшее «я». Этот номер – мое бывшее имя. Понятия не имею, что будет, когда в 120 лет меня похоронят по еврейскому обычаю (я на это надеюсь) и ангел смерти спустится ко мне и постучит по моему надгробию: «Ма шимхо?» «Как тебя зовут?» … Что мне тогда ему ответить?[151] Что меня зовут четыре тысячи пятьсот восемьдесят? Не сочтет ли он меня сумасшедшим? А как быть с теми, кто придет после меня? Они прочитают в хрониках о городе Варшаве в тысяча девятьсот сорок втором году и наверняка изумятся, что номер живой превратился в номер мертвый. Мне бы хотелось сказать им, людям будущего, что мы, те, кто не пишет историю на бумаге, а творит ее своей кровью, ничуть не удивлены. Да и чем нас теперь удивишь? Они разбили нам сердце, надругались над нашим телом, оплевали Ковчег Святыни, попрали Тору Моисея солдатскими сапожищами.

Амалек[152], да сотрется его род из памяти человеческой, отдал приказ, и варшавский кагал его исполнил. Из трехсот тысяч живых еврейских душ лишь тридцати тысячам наборов цифр из избранного народа дозволили остаться, и указ этот был подписан и скреплен печатью самого главы кагала, чьим именем однажды будут пугать детей в колыбели.

Мое имя и все, что есть я, тоже снискало милость у важных особ и превратилось в номер. Как Мотл у Шолом-Алейхема, сын кантора Пейси, бегает босой, восклицая: «Мне хорошо – я сирота», так и я брожу по двору дома на Францисканской, заменившему мне весь мир, и заявляю: «Мне хорошо – я номерок».

Я веду роскошную жизнь. Аристократический номер придает мне значительности, достоинства. Возвышает меня над мусорной кучей, в которой роятся остальные тридцать тысяч или около того – и убеждают себя, что лишь они по-прежнему достойны состоять в Клубе Избранного Народа. Мой номер получает в день четвертушку глинистого хлеба и какое-то хлёбово, состоящее главным образом из кипятка, картошки, которую кто-то уже украл из котла, да нескольких крупинок, что гоняются друг за другом и никак, бедняжки, не могут друг друга догнать. Еще моему номеру время от времени выдают лежалое яйцо с каплей крови[153], каплю меда да изредка шматок старого мяса, которое, даже если его разрубить на куски, не сравнится вкусом с выдержанным вином.

Мне хорошо – я номерок. Я внесен в общие списки варшавской святой конгрегации. Умный глава кагала любит листать эти списки. Другой бы на его месте, пожалуй, читал проклятия Моисеевы. Он бы, наверное, слышал плач детей, которые умерли, не успев родиться. Он бы, пожалуй, прислушался к воплю трехсот тысяч душ, закланных на алтаре Амалека, которые мечутся промеж нас и не дают покоя ни единому из этих избранных счастливцев-номерков из числа избранного народа.

Но он видит лишь номера, этот умный глава варшавской святой конгрегации. А поскольку он властелин этих номерков и не обязан кормить их даром, он каждый день издает по указу и рассылает учтивые извещения:

«Так-то и так-то, уважаемый номерок, повелеваю тебе явиться завтра в шесть часов на строительство мрачной стены, которая удерживает тебя, точно ты на цепи, и грозит совсем удавить, удушить. Ты обязан отгородиться стеной. Ты обязан прийти и смыть кровь твоей матери и твоего отца, растерзанных Амалеком при пособничестве его верных головорезов. А если что-то еще осталось в доме отца твоего или в твоем собственном доме, ты обязан помочь Амалеку украсть твое добро – принеси же его, как ценный дар.

Если же ты заартачишься, если не явишься, куда следует (предупреждает меня добрый глава кагала), если своими руками не выстроишь вокруг себя стену, если не принесешь Амалеку подсвечники, в которые твоя покойная мать ставила субботние свечи и читала над ними молитву, если не принесешь ему бриллиантовую брошь, в какой твоя мать читала благословение луны, если не отдашь ему подушечку, на которой спал твой ребенок, я вычеркну тебя из списков, и ты перестанешь быть номером».

Вот как мой глава кагала предупреждает меня что ни день. По правде говоря, мне приятны его угрозы вычеркнуть меня из номерков: ведь тогда я снова стану собою! Я верну себе имя! Проще говоря, восстану из мертвых. С сотворения мира никто из евреев не восставал из мертвых, ведь Мессия еще не пришел. Я стану первым воскресшим евреем. Отчего бы моей душе не радоваться? С другой стороны, я помню, что, едва перестану быть номерком, как над головой моей нависнет топор палача. Перестанешь быть номерком – попрощайся с ежедневной четвертушкой глинистого хлеба, попрощайся с запахом лежалого яйца, попрощайся с каморкой, куда тебя пустили пожить, попрощайся с картошкой, которую кто-то уже украл из твоей похлебки, попрощайся с почетом – ты перестанешь быть аристократом, перестанешь быть членом Клуба Избранных.

Без номерка я стану совсем как мой сосед, некогда бывший таким же умным и ученым, как я, таким же учтивым, как я, – может, даже учтивее. Но злая судьба распорядилась так, что ему не удалось снискать милость и превратиться в номер; он сохранил свое имя. Прекрасное человеческое имя. Но прекрасное человеческое имя сегодня ценится не больше прекрасной человеческой души и прекрасного человеческого достоинства. Сегодня прекрасные человеческие души, прекрасные человеческие достоинства истекают кровью среди отбросов в безлюдных еврейских дворах.

Честное имя моего соседа не получает четвертушку хлеба, не знает вкуса крупинок в похлебке, ему негде преклонить голову, он прячется вместе с кошками и бродячими собаками. Имя моего соседа вычеркнули из общих списков. Вчерашние друзья, у кого есть номера, уже не здороваются с ним утром, не сидят с ним за одним столом, не молятся с ним в одном доме молитвы. Он стал прокаженным, этот мой сосед, со своим честным именем и без номера на бумаге.

Да как же мне не ценить моего номерка? Как не заботиться о нем? И я забочусь о нем, точно мать о единственном чаде. Я храню его как зеницу ока. Есть у меня бархатный мешочек с вышитой звездою Давида, в нем я ношу на сердце свой номер. Я с ним ем, я с ним сплю. Мои мечты сплетаются вокруг него, с ним, из него.

Будь я молод, будь мой номерок лет двадцати с небольшим, наверняка появилась бы женщина и с нежностью проговорила: «Дорогой номерок!»

Или даже еще нежнее: «Дорогой номерок, мой король!»

Или совсем уж ласково: «Номерочек ты мой ненаглядный!» Потому что я родился под счастливой звездой. Мне хорошо – я номерок.

Но чтобы мне превратиться в номер, пятьдесят три моих года пришлось тыкать ножом до крови. Тыкать ножом, надругаться, глумиться. Чтобы мне превратиться в номер, сперва им пришлось уничтожить мой дом. Уничтожить, вырвать с корнем. Под моим номером покоится триста тысяч замученных евреев. Триста тысяч еврейских жизней, отнятых Амалеком с согласия главы кагалы и его слуг. Из-под моего счастливого номерка возносится вопль десятков тысяч отравленных, задушенных еврейских детей. Во мраке ночи слышу я великий плач матери всех матерей, нашей праматери Рахили. Она бродит по пустынным полям, кутает мертвых детей своих в погребальные пелены[154]. Нежными красивыми руками омывает кровь сынов и дочерей. Но всех ли может она укутать в погребальные пелены? Всех ли может омыть? Кровь вопиет, и земля из конца в конец полнится рыданиями.

Они лежат, убитые, обнаженные, униженные, рассеянные, распростертые, погребенные без омовения, без кадиша, без надгробия, оскверненные руками палача Амалека с согласия святой конгрегации Варшавы.

Мне хорошо – я номерок.

Варшавское гетто, конец 1942 года

Архив Рингельблюма II:254

Перевод с идиша на английский Элинор Робинсон

Иешуа Перле, автор литературных произведений на идише, родился в 1888 году в Радоме (Польша). В 1905 году переехал в Варшаву, где его натуралистические исследования еврейской жизни завоевали сердца широкой публики – в особенности роман воспитания «Евреи как евреи» (1937). В 1939 году Перле бежал в присоединенный к Советскому Союзу Лемберг (Львов), но в 1941-м вернулся в Варшаву. Работал на юденрат, подробно описывал зверства нацистов для архива «Ойнег Шабес»; эти описания резко контрастируют со светлой, искренней лиричностью его ранних работ. Перле с сыном покинули укрытие и перебрались в «Отель Польский», надеясь бежать за границу, однако это оказалась ловушка, и их вывезли в Берген-Бельзен. Перле с сыном и еще тысячу восемьсот польских евреев перевезли в пломбированных вагонах в Аушвиц, где по прибытии, 1 октября 1943 года, отправили в газовую камеру.

Владислав Шленгель

Вещи и Контратака

Вещи

С Маршалковской и Вейской

шли подводы еврейские:

табуретки, диваны,

узелки, чемоданы,

сундуки и кастрюли,

занавески из тюля,

книги, платья, рубашки

и кофейные чашки.

Арсенал поварешек

и серебряных ложек,

сковородки и миски

едут с Вейской на Слискую.

А в пальто – полкраюхи

да бутылка сивухи.

На телегах и фурах

едет братство понурых…

Вскоре с улицы Слиской

переедут на Низкую

табуретки, диваны,

узелки, чемоданы…

Только жаль, упорхнули

занавески из тюля.

Нет прабабкиных брошек

и серебряных ложек,

нет ни платьев, ни книжек,

ни других мелочишек,

даже чашки и миски —

всё осталось на Слиской.

Лишь в пальто – полкраюхи

да бутылка сивухи.

На телегах и фурах

едет братство понурых…

После Низкой, однако,

наше место в бараках.

Нет подушек пуховых

и приборов столовых,

нет ни книг, ни рубашек,

ни фарфоровых чашек,

подевались куда-то

сковородки, халаты…

Что за странное дело?

Лишь пальто уцелело.

Ни грамулечки водки —

только хвост от селедки.

И пешком да без фуры

мы плетемся понуро.

После двинут на Смочую,

кто до жизни охочие —

без диванов, роялей,

канотье и сандалий,

без подушек пуховых,

без приборов столовых.

Чемодан в одни руки,

перешитые брюки

да водицы полфляги.

И шагали во мраке

по брусчатке зловещей,

где валялись их вещи.

И обратно в бараки

шли евреи во мраке —

саквояж, рюкзачишко —

теплый свитер, бельишко —

и в молчаньи покорном

шли по улицам черным.

Наши дни всё короче,

всё студёнее ночи…

Марш под окрики злые!

Только руки пустые,

лишь в кармане ветшалом —

пузырек с люминалом.

В опустевших жилищах

от Умшлага до Вейской

всё хозяев не сыщет

призрак жизни еврейской.

В опустевших квартирах

занавески из тюля,

пианино, костюмы,

сундуки и кастрюли,

еще бродит по кухне

запах зерен кофейных,

еще светят улыбки

с фотографий семейных.

Не дочитана книга

и вино не допито,

и бубновая дама

всё еще не убита.

Туфлям хочется танцев —

пусть хозяйка пропала,

но тепло ее тела

не забыть одеялу.

Новым людям давно бы

здесь пора поселиться…

И в пустые квартиры

скоро въедут «арийцы».

Окна плотно закроют,

не впуская простуду.

Перестелят кровати,

перемоют посуду

и надрают кофейник,

и белье постирают,

даже партию в бридж

до конца доиграют.

И останется только,

как финал всем финалам,

в опустевшем вагоне

пузырек с люминалом…

Но однажды луна

жутким светом заблещет,

и квартиры покинут

еврейские вещи,

побегут по дорогам,

по темным кварталам,

и пойдут, наконец,

спотыкаясь, по шпалам.

Табуретки, диваны,

узелки, чемоданы,

книги, платья, рубашки

и кофейные чашки…

И уйдут навсегда —

вот вам честное слово! —

и никто, никогда

не увидит их снова.

Только ляжет на стол

перед всем трибуналом

подтвержденье вины —

пузырек с люминалом.

1942 год

Архив Рингельблюма II:400

Перевод с польского Игоря Белова

Контратака

Спокойно брели к вагонам,

Как будто им все противно,

По-песьи смотрела охране в глаза

Скотина.

Красивые офицеры

Шипят, мол, нервы в порядке,

Но копошится стадо.

И лишь для разрядки

Хлыстом по мордасам

Надо!

Толпа на землю осела

Прежде, чем втечь в вагоны —

Падали слезы с кровью в песчаный грунт.

А «господа»

на трупы

от нечего делать бросали

картонные пачки

«Warum sind Juno rund»[155].

Потом, в усыпленном Штиммунгом городе

Они, как гиены, в рассветный туман слегли,

А загнанный скот проснулся

И обнажил клыки…

На улице Милой раздался хлопок.

Жандарм, стоявший на карауле,

Сперва понять ничего не мог:

Пощупал руку с дырой от пули.

Не верил:

Здесь что-то не так.

Все ведь шло так гладко и просто —

Из добрых чувств, по протекции

Вернули сюда с Восточного фронта

(Вот были деньки прекрасные!)

Побыл в Варшаве…

Скотину гонял на транспорте…

Был призван к мытью хлевов…

И вдруг…

На улице Милой – КРОВЬ…

Жандарм от ворот отпрянул,

Крича: «Меня подстрелили!»

Но тут залаяли браунинги

На Низкой,

Дикой,

Павлиньей.

На стертых ступенях

Где старую мать

Возили за патлы,

Эсэсовец Хандке

Странно пузатый,

Как будто смерть застряла в кишках,

Как будто костью стал в горле бунт

Кровавой слюной нахаркал

В картонную пачку —

«Juno sind rund».

В пыли золотые погоны,

Все вывернуто, измято,

Солдат в голубой униформе

Лежит на грязных ступенях

Еврейской Павлиньей улицы,

Не видя, как

У Шульца и Тоббенса

Пули в веселой пляске резвятся:

БУНТ МЯСА!

БУНТ МЯСА!

БУНТ МЯСА!

Мясо швыряет гранаты из окон!

Мясо брызжет багровым пламенем!

Сопротивляется, хочет жить!

Эй! Славно пулю в глаз засадить!

ЭТО ФРОНТ МОИ ГОСПОДИНЧИКИ!

ЭТО ФРОНТ – ДЕЗЕРТИРЧИКИ!

ХИР

ТРИНК МАН МЕР КАЙН БИР,

ХИР

ХИР ХАТ МАН МЕР КАЙН МУТ

БЛУТ,

БЛУТ,

БЛУТ[156].

Скидывайте кожаные гладкие перчатки.

Прочь хлысты – надевайте каски.

Утром будет коммюнике:

«Захватили кварталы Тоббенса»

БУНТ МЯСА!

БУНТ МЯСА!

ХОР МЯСА!

Слышишь, немецкий Боже:

евреи молятся в «диких» своих домах,

в руках сжимая камни и жерди.

Дай нам, Господь, кровавую битву,

одари нас жестокой смертью.

Пусть наши глаза при жизни не видят

Уходящие вдаль составы.

Но дай нашим дланям, Господь, забрызгать

Их мундиры пеной кровавой.

И покуда стон не сдавил нам глотки,

Дай разглядеть – в их гордых руках,

В их лапах, крепко хлысты сжимавших,

Наш простой, человечий страх.

Распускаясь кровавым цветом

С Низкой, с Милой и Мурановской

Наши ружья сыплют огнем.

Это наша весна! Наша контратака!

Запах битвы глубже вдохнем!

Партизанские наши леса —

Подворотни Дикой, Островской.

На груди номерки висят

Как медали войны еврейской.

И четыре багровых буквы

пышут, давят тараном: БУНТ

………………………………………

………………………………………

А на брусчатке, в грязи и в крови,

Валяется пачка —

«Juno sind rund».

1943 год

Архив Рингельблюма II:400

Перевод с польского Кирилла Медведева

Маор

Гетто в огне

19 апреля 1943 года вооруженные отряды вошли в гетто для его окончательной ликвидации. Это послужило сигналом к началу восстания. В основном бои шли в центральной части гетто, которую превратили в сеть подземных бункеров. В северной части гетто, где располагались крупные немецкие фабрики (так называемые мастерские), укрытий было немного, и они были устроены не очень надежно, так что скрываться в них длительное время не представлялось возможным. Более того, многие сотрудники мастерских верили, что их пощадят как «полезную рабочую силу». 21 апреля Тёббенс, владелец самой крупной фабрики, передал управляющим шестнадцати крупных «мастерских» приказ о депортации. Через три дня Гиммлер велел сжечь гетто дотла – вместе с фабриками и оборудованием.

Мы скрывались уже неделю – в подвалах, между стенами, – спрятались так, чтобы нас никогда не нашли. Немцы перекрывали улицы, но мало чего добились. Из нашей группы, дома Германа Брауэра[157], лишь тридцать человек вынудили покинуть укрытие, остальных нацистам отыскать так и не удалось, хотя они прочесали все подвалы и каждый день обыскивали квартиры. Мы как сквозь землю провалились. Четыре с половиной тысячи человек, обитавших в этом квартале, исчезли без следа, точно по волшебству. Но выйти подышать мы не могли, не то что в предыдущие акции, когда ночи принадлежали нам и можно было осторожно пройти по улице от перекрытия до перекрытия. На этот раз немцы привели снайперов, которые день и ночь были начеку и при малейшем шорохе открывали стрельбу. Видимо, от страха, потому что в первые дни многие из них пали в боях с нашими вооруженными отрядами.

И все равно перед самым рассветом к нам осторожно пробрался сосед – прошел по сообщающимся подвалам и тихонько открыл наш люк. Спросил, не слышали ли мы чего, и поделился с нами новостями. Сказал, что в первые дни восстания было убито около трех сотен врагов[158]. Мы заняли хорошие оборонительные позиции. Они [немцы] пригнали в гетто два танка, и нашим удалось уничтожить один из них. Мы вывесили польский флаг, немцы палили по нему, но так и не сбили. Теперь вроде стало спокойнее, никого из наших не нашли, все хорошо спрятались. Неизвестно, сколько еще так будет продолжаться, но если в ближайшие дни никого не найдут, немцы будут вынуждены либо свернуть работу, либо завезти на фабрики рабочих-«арийцев»; тогда нам придется приспосабливаться к новым обстоятельствам. На этом наш разговор завершился. Наш товарищ закрыл за собой люк, засыпал землей, завалил старьем и тихонько удалился.

Как мало мы понимали, на что способны немцы! Мы и представить себе не могли, что все это имущество, все эти склады с товарами, все эти мастерские, фабрики, станки стоимостью в десятки, сотни миллионов – что всё это подожгут только из-за нас, из-за тех, кто прячется под землей или скрывается между стенами и у кого не осталось ничего, кроме жизни и решимости, огромной решимости не сдаваться. Да, такого мы даже представить себе не могли.

В нашем укрытии жизнь шла своим чередом, как в первые дни. У нас по-прежнему было электричество и вода в уборной, мы готовили еду на электроплитке и, лежа на койках, читали брошюры. Укрытие было невелико: три комнатенки в передней части дома (№ 8 по улице Налевки), возле ворот, в двух железные койки, в третьей кухонька. Нас было двенадцать человек: трое детей, пять женщин и четверо мужчин. Нам было удобно, так как укрытие было рассчитано на большее количество человек, но многие побоялись, что оно ненадежно, поскольку расположено в передней части дома и выходит на улицу, и спрятались в другом месте; в их многолюдном убежище было не так удобно, зато безопасно.

Мы изнывали от духоты: помещение почти не проветривалось. Мы не могли ни ходить по комнатам, ни разговаривать друг с другом, потому что ворота рядом, приходилось подавлять кашель, каждый громкий звук.

День клонился к вечеру. Как и в прошлые дни, мы дважды слышали топот солдат, которые приходили и уходили из гетто. Очевидно, они не нашли новых жертв, потому что до нас донеслись только удалявшиеся шаги, и всё стихло. Около пяти часов вечера затарахтели грузовики, началось какое-то движение. В кузова что-то грузили, что-то явно происходило, но что? Возможно, фирму вывозят, но чтобы вывезти столько товаров, мастерских и станков, понадобятся недели, если не месяцы, так к чему эти крики и суета? Но к семи все стихло. Кажется, стало даже тише прежнего. В восьмом часу в комнате запахло дымом. Я занервничал, начал искать, откуда дым, и обнаружил, что он сочится сквозь стену: наверное, в соседнем подвале развели костер, вот дым и идет к нам. У нас были цемент и песок, мы смешали их с водой и быстро заделали отверстие, пропускавшее удушливый дым. Закончив работу, мы легли отдыхать, радуясь, что у нас под рукой оказались цемент и песок. Нам и в голову не пришло, что мы в кольце пламени и оно быстро распространяется вокруг нас.

Было восемь часов вечера. Шум движения на улице становился все громче, а дым в нашем помещении не редел: придется проветрить. В передней стене были устроены продухи высотой сантиметров десять-пятнадцать, как обычно внизу на фасадах домов, но мы их закрыли и замаскировали, так что осталась всего пара отверстий от силы в сантиметр. Мы вынуждены были открыть продухи. Я открыл тот, что в передней комнате, и увидел, что горит дом напротив – от первого этажа до крыши всё охвачено пламенем. Вдруг распахнулась балконная дверь на втором этаже, и на балкон выбежал мужчина лет пятидесяти; в пламени пожара я разглядел, что лицо у него безумное, глаза вылезают из орбит, – видимо, он прятался в доме и вот теперь покинул укрытие. «Пожар! Пожар!» – закричал мужчина, перекинул ноги через перила балкона и приготовился спрыгнуть, но выстрелы прервали его попытку, и он колодой рухнул на землю. Чей-то хохот разрезал рев пламени: это смеялся караул, который должен был удостовериться, что огонь разгорелся как следует и ничто живое не спасется.

Из соседнего дома выбежала группа людей, преимущественно женщин. Я слышал, как они звали на помощь. Они не знали, куда бежать. Пулеметная очередь оборвала их крики.

Я отвернулся от продуха и посмотрел на обступивших меня; я подумал, что с нами такого никогда не случится; те дома заброшены[159], но мы-то находимся в помещении, принадлежащем одному из предприятий рейха, фабрике Германа Брауэра, бывшего немецкого шпиона в Польше, военного, преданного сторонника Гитлера. Нас не посмеют поджечь. Это же их имущество.

Но всё изменилось во владениях Германа Брауэра.

Три дня назад Брауэр созвал своих управляющих – тех, кого смог найти, поскольку все попрятались кто где, – сообщил, что фирму не закроют и в ближайшее время состоится очередная перепись; те, кто явятся, немедленно вернутся к работе. Первым четырем откликнувшимся дали специальные номера, вырезанные из широких белых полотнищ, чтобы свободно передвигаться по территории фирмы.

В следующие три дня двадцать пять управляющих нацепили белые номера, Герман Брауэр прикарманил 150 000 злотых, а его помощник, инвалид Клаус, 50 000 злотых.

Потом Брауэр узнал, что его фирму сожгут со всем имуществом, движимым и недвижимым, но управляющим ничего не сказал – лишь велел им вынести кое-какие мелкие детали, чтобы не пропали. В пять часов вечера в последний день к нему в контору явились эсэсовцы, вызвали управляющих и вывели в первый двор. Захваченные врасплох управляющие подняли руки и боялись двинуться с места. Солдаты стояли перед ними с винтовками наперевес. Управляющих обыскали, отобрали у них вообще всё – не только деньги, часы и кольца, но и документы, и даже исписанные клочки бумаги. После этого настал черед пыток, демонстративных издевательств. Эсэсовцы развлекались. Директора-немцы наблюдали в окно конторы за происходящим: с эсэсовцами они только что пропустили по стаканчику в честь того, что с управляющих удалось содрать выкуп (иначе говоря, подпоили эсэсовцев, чтобы те повеселели и стали сговорчивее). После издевательств эсэсовцы заставили управляющих грузить каски, поскольку уже несколько часов вывозили оборудование; для этой цели пригнали несколько грузовиков с военнопленными, и управляющих тумаками вынудили им помогать. Но огромные склады с шерстяными свитерами, носками, кожаными изделиями, бумажные фабрики, гигантские запасы полевого снаряжения и прочего оборудования – все это разобрать не так-то просто. В итоге уехали только несколько грузовиков с касками, а за ними грузовик с управляющими.

Без четверти семь (подробности и точное время мне потом сообщил один человек, которому из укрытия виден был первый двор) Брауэр вышел из конторы, постоял у ворот, огляделся напоследок, закурил сигарету и сел в машину.

Через пять минут после его ухода явились отряды немецких солдат и снайперов и забросали зажигательными бомбами жилые помещения фирмы, подвалы, лестницы и чердаки. Потом перешли к следующему дому.

Так сгорела фирма Германа Брауэра, собственность рейха, на углу Францисканской, Мурановской и улицы Налевки.

Первые, кто заметили это из укрытий в домах, тотчас же выбежали во двор. Но многим из тех, кто прятался в укрытиях, выбраться не удалось, поскольку деревянные лестницы загорелись сразу, а когда дым и огонь вынудили всех покинуть укрытие, дом уже был объят пламенем и его обитатели оказались в ловушке.

Те немногие, кому посчастливилось уйти живыми, стучались в двери бункеров, в которых, как они знали, прячутся люди. Тогда-то они и вспомнили про меня. Около девяти часов вечера друзья хватились меня, закричали: надо найти М., надо взломать дверь укрытия, где он прячется, спасти его и его товарищей. В первый двор вбежали люди с ломами и железками, бросились к бункеру. Но туда уже было не спуститься. Коридор, который вел в бункер, горел, а наше укрытие было очень далеко. Друзья понурились и ушли. Жалко и М., и тех, кто сгинул вместе с ним, но разве нам самим ничто не угрожает? Им еще нужно было выполнить сложную задачу: спастись самим.

А мы знать ничего не знали. Около девяти, как обычно, уселись ужинать. В каком же трагикомическом положении мы оказались! Точно в фильме Чаплина! Наш дом горит, соседние бункеры пылают, огонь подбирается ближе и ближе, наши спасители не сумели до нас добраться, а мы сидим и едим, как будто происходящее нас совсем не касается.

Около десяти часов я пошел мыть руки и обнаружил, что из обоих кранов льет кипяток. Я вздрогнул, открыл по очереди холодный и горячий кран, и меня осенило: мы в огне.

Не говоря ни слова, я бросился к бреши в стене, прополз под нею и поднял люк. В подвальчике, ведшем в наше укрытие, было жарко и светло, как днем. Огонь от зажигательной бомбы прорывался через оконце. К счастью, несколькими днями ранее я передвинул весь скарб в подвальчике к двери, так что близ нашего укрытия ничего не загорелось. Я выскочил в коридор, который вел к выходу; этот длинный коридор и все подвалы по обеим его сторонам были объяты пламенем. Я бросился обратно в укрытие; все ждали меня у двери – они видели, как я выбежал, и поняли, что раз я открыл люк, значит, дело серьезно.

– Слушайте, – сказал я своим перепуганным товарищам. – Если не запаникуете, мы все выберемся. Дом горит. Коридор, который ведет к выходу, в огне. За неделю, что мы здесь сидим, наша одежда отсырела, так что не загорится, когда мы будем прорываться сквозь пламя, но прикройте головы влажными тряпками, чтобы волосы не загорелись. Первыми пойдут дети, следом женщины, за ними мужчины.

Я выстроил их в шеренгу: я первым, дети за мною. Мы побежали сквозь огонь. Нечем дышать. «Только бы не упасть, только бы не упасть. Если упаду, все сгорят заживо», – думал я. Лицо жгло, я натянул на глаза влажную тряпку. Мы добрались до лестницы, ведущей наружу, и, перепрыгивая через ступеньки, выскочили на улицу. Я обернулся, пересчитал по головам: двенадцать, никого не потеряли.

Но где мы? Вокруг лишь жар огня, рвущегося в небо от горящих домов. Пламя било ввысь из подвалов.

Я вспомнил человека на балконе и как он кричал: «Пожар! Пожар!». На улице пустынно, не видать ни души. Только горящие крыши рушатся во двор с оседающих стен.

Куда бежать? На углу – я уже это знал – наверняка пулеметчики, поджидают тех, кто попытается вырваться из огня. Надо прикрыть головы, потому что сверху падают кирпичи и горящие обломки, стены рушатся целиком. Мы бросились к другим воротам, зная по опыту, что во время бомбежки безопаснее всего в подворотне. Но ветер нес отовсюду искры и дым, мы задыхались, жгло глаза; оставаться здесь нельзя. Где же нам укрыться?

Вдруг мы заметили в левом углу последнего двора черный пятачок, не охваченный огнем: там сновали люди. Мы бросились туда и очутились среди друзей: мы обнимались, целовались. Друзья рассказали, что пытались спасти нас, но не сумели пробраться внутрь и сочли нас погибшими.

Но разговаривать было некогда. Здание, где некогда размещалась редакция и типография «Момента»[160], нужно было спасать. Два его этажа в начале войны уже выгорели, но половину здания восстановили, и теперь нам нужно было спасти это убежище от огня, чтобы спастись самим. В подвале была вода, и мы выстроились в две шеренги: одна по цепочке передавала ведра с водой из подвала на крышу, вторая возвращала пустые ведра в подвал.

Мне выдали защитные очки, и я занял место на крыше. Напротив виднелся мой бывший дом, где некогда у меня была кровать и подушка, на которую я мог преклонить голову: сейчас внутри дома все было объято пламенем. Мы с напарником тушили искры, сыпавшиеся на крышу, пока те не успели разгореться: ведь битум занимается мгновенно. Из-за густого дыма нам приходилось часто сменять друг друга.

Нас окружало море огня. Ни одному из величайших режиссеров еще не удавалось снять такую сцену: пламя трещало, стреляло, ревело так оглушительно, что мы ничего не слышали, даже криков наших товарищей. Мы сражались из последних сил, мы работали со сверхчеловеческой выносливостью. И побеждали.

Мы бились всю ночь, и нам удалось отстоять здание. К утру опасность миновала: пламени уже нас не поглотить.

Мы огляделись. Из пятисот человек, прятавшихся в соседних домах, многие погибли – сгорели, задохнулись в подвалах. Мы выжили – но спаслись ли? Об этом мы не думали. Все трудились, не щадя себя, выносили из дома всё, что могло легко загореться, особенно бумагу со склада. Всю бумагу пришлось сбросить во двор и сжечь. Мы выбивались из сил, глаза щипало.

А потом занялся ясный, солнечный день, и мы увидели спаленные дотла дома в гетто убитого города.

Пусть это останется в памяти.

Воскресенье, двадцать пятое апреля 1943 года. Вечером еврейское гетто Варшавы предали огню, и десятки тысяч мужчин, женщин, детей сгинули в пламени, тех же, кто пытался спастись, застрелили на улицах, а тех, кому чудом удалось бежать, ловили, мучили неделями, месяцами, после чего убивали.

Чуть погодя, проверяя подвалы, полные задохнувшихся людей, я наткнулся на трупы детей, чьи разверстые рты походили на обожженные черные дыры, и женщин, сжимавших в кулаках клочки вырванных у себя волос, и я расплакался, тоже сжал кулаки и подумал о миллионах других кулаков, вздымающихся во всем мире против гитлеризма и фашизма.

1943

Перевод с идиша на английский Роберта Вольфа

Считается, что этот документ, № 3177 в коллекции Бермана, которая находится в доме-мемориале борцов гетто «Бейт Лохамей а-геттаот» в Израиле, написал некто Маор, член Бунда (Всеобщего еврейского рабочего союза), и, очевидно, переправил рукопись в «арийскую» часть Варшавы, где передал на хранение семье поляков-христиан. Рукопись не входила в архив «Ойнег Шабес».

Рахель Ауэрбах

Изкор, 1943 год

И вот настал день проклятий —

день, что чернее ночи.

Однажды я видела потоп в горах. По бушующим водам неслись деревянные хижины, сорванные с оснований. В избах еще горели светильники; мужчины, женщины, дети привязали себя к потолочным балкам. Другие хижины были пусты, но с крыши отчаянно махали руками: так ветви качаются от ветра, машут небу, взывая о помощи, тянутся к берегам. Видно было, как несчастные раскрывают рты, но криков слышно не было: всё заглушал рев воды. Так и евреев во время депортации несло навстречу смерти. И они так же бессильно тонули в потоке, сметающем всё на своем пути.

И если я хотя бы на день моей жизни забуду о том, каким я видела тебя тогда, народ мой[161], в смятении и отчаянии, отправленный на убой, пусть память обо мне сотрется и имя мое будет проклято, как имена предателей, недостойных разделить твою боль[162].

Все инстинкты народа обнажены, перепутаны, выставлены напоказ. Все чувства пылают, точно в лихорадке, исполосованные сотней плетей нерассуждающей суеты. Сотней ложных и нелепых планов спасения. Другая крайность – смирение перед неизбежным, тяга к смерти, не менее сильная, чем тяга к жизни. Порой обе крайности сменяют друг друга в душе одного человека.

Как описать стадии гибели народной? Разве что судороги жалости к себе и остальным. И снова иллюзия: ждать случайного чуда. Безумная улыбка надежды в глазах неизлечимо больного. Призрачный проблеск румянца на пожелтевших щеках обреченного на смерть.

Обреченный на смерть. Кто мог, кто хотел понять, что это значит? Кто мог догадаться, что будет издан подобный указ? Против таких невысоких ветвей, таких простых евреев. Против былинок мирских. Против тех, кто прожил бы всю жизнь, ни разу не повздорив ни с праведными, ни с неправедными.

И таких-то людей обрекли на гибель в газовых камерах? Тех, кто дрожал при виде кресла зубного врача и бледнел, когда вырывают зуб?

А дети… что станется с ними?

С теми детишками, мал мала меньше, которые совсем недавно сидели у мамочек на руках и улыбались птичке, лучику. Что-то лепетали незнакомцам в трамваях. С теми детьми, которые до сих пор играют в ладушки или кричат: «Тпру!», размахивая ручонками. Или зовут: «Папа!» О, незнакомый мир, куда ушли эти детишки и их матери. «Тпру!»

Что станется с самыми милыми: двух- и трехлетками, ковыляющими на слабых ножках, точно едва вылупившиеся цыплята. И теми, кто чуть побольше и уже вовсю говорит. Задает кучу вопросов: а это что значит, а то? Теми, кто только знакомится с миром, кому всё внове. Пятилетками. Шестилетками. И с теми, кто старше и с любопытством смотрит на всё широко распахнутыми глазами. И с теми, кто еще старше, чьи глаза уже подернулись дымкой приближающегося взросления. C мальчишками, которые в играх готовятся к будущим свершениям.

С девочками, которые нянчат кукол в уголке и вплетают в волосы ленты. С девочками, которые прыгают, как воробьишки, по двору и садовым дорожкам. С теми, кто похож на полураспустившиеся бутоны. С теми, чьи щеки словно разрумянились от поцелуев первого летнего ветерка. С ангелоликими барышнями одиннадцати, двенадцати, тринадцати лет. Игривыми, как котята. Улыбчивыми майскими цветками. С теми, кто только-только расцвел – пятнадцати-, шестнадцатилетними. С Сарами, Ребекками, Лиями, чьи библейские имена переложены на польский лад. У кого серые, зеленые, голубые глаза под высокими бровями, как на фресках, что раскапывают в Вавилоне и Египте. Тоненькими юными фройляйн от колодцев Хеврона. С юнгфрау из Евангелий. С чужеземными наложницами еврейских патриархов, с пустынными девушками, чьи ноздри раздуваются, чьи волосы вьются кольцами, чьи смуглые лица бледнеют от страсти. С дочерями Испании, подругами поэтов, слагавшими в Средние века вирши на иврите. С мечтательными цветами над зеркалом прудов. И с их противоположностями. С нежными блондинками, в ком еврейская страсть сочетается со славянской жизнерадостностью. С широкобедрыми, еще более жизнерадостными крестьянками с льняными косами, простыми, как нательная сорочка или черный хлеб.

Сколько же юных красавиц выросло под серым флагом нищеты и голода в гетто. Как же мы не усмотрели в этом знак надвигающейся беды? Как же не разглядели, что это цветение носит в себе погибель?

Именно они и такие же, как они, канули в бездну – наши красавицы-дочери. Именно их сорвали и растерзали в клочья.

А где же еврейские юноши? Искренние и серьезные, ретивые, как породистые кони, что бьют копытом и рвутся с места. Молодые рабочие, халуцим, ученики, прилежные в учебе, в политике, в спорте. Те, кто мечтает изменить мир к лучшему, кто несет знамя каждой революции. Молодые люди, чья горячность обрекает их на тюремные камеры. А ведь многих пытали в лагерях еще до того, как началось массовое истребление. Где другие юноши, попроще – корни рассеянного народа, сама рассудительность, полная противоположность разложению идеализма, подтачивающего ствол? Молодые люди с духом мятежным, которые, набычась, встретили указ, направленный против нашего народа.

А набожные евреи в черных лапсердаках, в своих средневековых нарядах похожие на священников. Евреи, которые были раввинами, учителями и мечтали превратить нашу земную жизнь в непрерывное изучение Торы и молитву Господу. На них первых пало презрение мясника. Их непрестанные рассуждения о мученичестве оказались не пустыми словами.

И другие евреи. Широкоплечие, с грудными голосами, крепкими руками и сердцами. Ремесленники, рабочие. Водители, грузчики. Евреи, которые ударом кулака усмиряли любого хулигана, осмелившегося сунуть нос в их квартал.

Где были вы, когда уводили ваших жен и детей, ваших пожилых матерей и отцов? Что вынудило вас бежать, точно стадо скота, испугавшееся пожара? Неужели в смятении не нашлось никого, кто указал бы вам цель? И вас унесло потоком вместе со слабыми.

А вы, хитрые и ловкие коммерсанты, благотворители в меховых полушубках и шапках. Как же вы не разоблачили убийственный обман? Отцы и матери семейств, вы, в Варшаве. Дородные лавочницы с тремя подбородками, с умными глазами, с гордыми лицами, за прилавками с грудой товаров.

И вы, другие матери. Изнуренные лоточницы, рыночные торговки. Растрепанные, хлопочущие вокруг своих детей: так хлопают крыльями беспокойные курицы на яйцах. И другие отцы, уже выбитые из седла. Торгующие сластями с хлипких столиков в гетто.

Что за безумие заставляет перечислять разные типы погибших евреев?

Деды и бабки с выводками внуков. Седовласые, с морщинистыми руками, похожими на сухие листья. Те, кто уже трепетали, готовые сорваться с ветки жизни. Им не суждено было утомленно сойти в могилу, как душам, ищущим покоя, как солнцу, что устало погружается в океан. Нет. Волею закона им перед смертью выпало видеть, как уничтожили всех, кого они породили, всё, что они построили.

Указ против детей и стариков был кромешнее и ужаснее прочих.

Те, кто чего-то стоили, и те, кто стоили меньше. Те, чьи способности совершенствовались на протяжении бесчисленных поколений. Несравненные таланты, щедро одаренные мудростью и умениями: врачи, педагоги, музыканты, художники, архитекторы. Евреи-мастеровые, портные – те, кого все знали и к кому мечтали попасть, евреи-часовщики, которым доверяли неевреи. Евреи-краснодеревщики, типографы, пекари. Великий пролетариат Варшавы. Или мне утешаться тем, что почти все вы до депортации умерли в гетто от голода и лишений?

Ах, варшавские улицы, чернозем еврейской Варшавы.

Душа моя оплакивает даже самого мелкого воришку с Крохмальной, даже самого отпетого хулигана с ножом с узенькой Милы, ведь их тоже убили за то лишь, что они евреи. Помазанные елеем и очистившиеся в братстве смерти.

Где же вы, мелкие варшавские воришки, незаконные уличные торговцы[163], продавцы гнилых яблок? И вы, хищники поопаснее – члены крупных банд, вершившие собственные суды и поддерживавшие свои синагоги во Дни трепета, те, кто устраивал пышные похороны, кто раздавал милостыню, точно самые зажиточные бюргеры.

О, безумцы с еврейских улиц! Сумасшедшие прорицатели военного времени.

О, продавцы бейглов в зимние вечера.

О, нищие дети гетто. Уличные торговцы, контрабандисты, кормившие близких, верные и смелые до конца. О, бедные мальчишки с пачками папирос, шлепающие босиком по осенней грязи: «Папиросы! Папиросы! Спички! Спички!» Голос маленького продавца папирос на углу Лешно и Кармелитской до сих пор звенит в моих ушах.

Где ты, мой мальчик? Что они с тобой сделали? В памяти моей крутится и перематывается пленка незаконченного фильма «Поющее гетто», который был снят до депортации, но так и не вышел на экраны[164]. В том фильме пели даже мертвые. Притопывая распухшими ногами, выводили: «Деньги, ах деньги, ничего на свете лучше нет».

Не было на земле ни силы, ни беды, способной прогнать с еврейских улиц этих задир. Но настал день проклятий[165] – день, что чернее ночи.

Наконец-то Гитлеру в этой войне удалось добиться заветной цели. Его самый страшный враг повержен: тот мальчонка с угла Лешно и Кармелитской, Смочи и Новолипие, Дзикой. Оружие лоточниц достигло всех площадей.

Какая роскошь! Они перестали с утра до ночи рвать глотку. Перестали выхватывать друг у друга куски глинистого хлеба.

Сначала переловили попрошаек. Улицы очистили от бездомных и безработных. В первое утро депортации их усадили в грузовики и провезли по городу. Они горько рыдали, закрывали лица, протягивали руки или заламывали их в отчаянии. Самые маленькие кричали: «Мама, мама». И действительно, рядом с грузовиками бежали женщины в сбившихся платках, тянули руки к детям, к тем самым юным контрабандистам, попавшим в облаву. Сидевшие в прочих грузовиках походили на осужденных со старых медных гравюр, которых везут на казнь.

Крики смолкли вдалеке, и воцарилась тишина. Потом уже никто не кричал. Разве что, когда женщин ловили и заталкивали в грузовики, время от времени кому-нибудь случалось зашипеть: так шипят гусыни, когда их несут резать.

Мужчины обычно молчали. Даже дети от испуга почти не плакали.

Попрошаек переловили, и смолкло пение в гетто. После депортации мне лишь единожды довелось услышать пение. Побирушка лет тринадцати тянула однозвучную и унылую, как степь, мелодию. В продолжение двух недель она вечерами, когда кончались облавы, выползала из укрытия. Казалось, день ото дня она становится все бледнее и тоньше, и над головой ее все ярче сияет мученический венец; девочка занимала обычное место за домом на Лешно и затягивала песню, которой зарабатывала себе на хлеб…

Хватит, хватит… довольно писать.

Нет. Нет. Я не могу остановиться. Я помню еще одну девочку четырнадцати лет. Сироту, дочь моего брата, которую я в Лемберге носила на руках, как родное дитя. Люся! И другая Люся, постарше, моя кузина, она училась в Лемберге и была мне как родная сестра. И Лоня, вдова моего брата, мама той, первой, Люси, и Мундек, и другой ее сын, к которому я относилась как к родному с тех самых пор, как он осиротел. И еще одна девочка из нашей семьи, тринадцатилетняя пианистка, моя талантливая кузина Юсима.

И вся родня моей матери в далекой подольской деревушке: тетя Бейле, тетя Цирл, дядя Ишай, тетя Двося, мой детский идеал красоты.

Мне надо вспомнить столько имен, как же я могу их пропустить: все они сгинули в Белжеце и Треблинке или были убиты на месте в Лановцах, Озерянах, Чорткове, Мельнице. В Кривичах и много где еще.

Бред! Больше я не произнесу ни единого имени. Все они мои, все родные. Все, кого убили. Кого больше нет. Те, кого я знала и любила, отпечатаны в моей памяти, которую я теперь уподоблю кладбищу. Единственное кладбище, на котором еще остались свидетельства того, что они жили на земле.

Я чувствую, я знаю, что им хотелось бы этого. Каждый день я вспоминаю очередного ушедшего.

А когда дочитаю перечень, отрывок за отрывком добавляющийся к отрывкам моей теперешней жизни в городе[166], начну с начала, и всегда с болью. Душа моя ноет о каждом из них: так чувствуешь боль в ампутированной части тела. Когда нервы, оставшиеся в нервной системе, сообщают тебе о том, что на ампутированной руке или ноги целы все пальцы.

Недавно я видела в трамвае женщину, которая, закидывая голову, разговаривала сама с собой. Я решила, что она пьяная или помешанная. Оказалось, ей только что сообщили, что ее сын попал в облаву на улице и был убит.

«Моя детонька, – бормотала она, заикаясь, не обращая внимания на пассажиров, – мой сыночек. Мой прекрасный любимый сыночек».

Я бы тоже хотела разговаривать сама с собою, как помешанная или пьяная, как та женщина в книге Судей[167], которая изливала Господу скорбь своего сердца и которую Илия прогнал из Храма.

Я не могу ни плакать, ни стонать. Я не должна привлекать внимание прохожих. Но мне нужно плакать, нужно стонать. И не четыре раза в год. Я испытываю потребность читать Изкор четыре раза в день.

Изкор Элоим нишмат аба мори ве ими морати[168]… Помяни, Господи, души тех, кто безвременно покинул этот мир, кто умер страшной смертью, не своей смертью.

И вот я вдруг вижу себя ребенком: я стою на лавочке подле матери, она вместе с моими бабушками и тетушками молится у восточной стены, в женской части Лановецкой синагоги. Привстав на цыпочки, я смотрю сквозь стекло вниз, на молящихся в синагоге, которую построил мой дед. И в этот миг сын Херша, Меер-Ицик, которого вызвали к Торе, трижды стучит по столу и выкликает громко, чтобы голос его слышали сидящие в разных концах мужчины и женщины, и сироты из общины, мальчики и девочки, которые уже стоят, дожидаясь этих слов: «Мы читаем Изкор».

Настал торжественный момент, когда мы вспоминаем тех, кого уже нет с нами. Даже те, кто закончил свои молитвы, возвращаются, чтобы вместе со всеми услышать эти слова: «Мы читаем Изкор».

Пусть тот, кто выжил и пришел сюда, склонит голову и с мукой в сердце услышит эти слова, вспомнит имена своих усопших, как я вспоминала своих, имена тех, кого уничтожили.

В завершении молитвы, в которую каждый вставляет имена своих родных, читается отрывок за тех, кого некому помянуть и кто в разное время принял страшную смерть за то лишь, что был евреем. А таких теперь большинство.

«Арийская» сторона Варшавы

Август – ноябрь 1943 года

Перевод с идиша на английский Леонарда Вольфа

Рахель Ауэрбах, историк, автор эссе на идише, родилась в Лановцах (Галиция) в 1899 году. Окончила школу, потом университет в Лемберге (Львове), в 1933 году переехала в Варшаву, недолгое время училась в Варшавском университете, участвовала в деятельности Бунда, общалась с сионистами, с литераторами-модернистами. Во время войны заведовала бесплатной столовой в доме № 40 по улице Лешно, тесно сотрудничала с Рингельблюмом, а оказавшись в укрытии в «арийской» части Варшавы, подробно описывала пережитое. В 1950 году перебралась в Израиль, где скончалась в 1976 году. Послевоенные произведения и деятельность Ауэрбах посвящены главным образом Холокосту – в частности, воспоминаниям о еврейской культурной жизни в гетто; она участвовала в создании Яд ва-Шем (собирала свидетельства о Холокосте), помогала в организации суда над Эйхманом, в 1967 году приняла участие в публичной дискуссии с Жаном-Франсуа Штайнером – в связи с его беллетризованными воспоминаниями о восстании в Треблинке.

Примечания

1

[Gustawa Jarecka] «The Last Stage of Resettlement Is Death» // To Live with Honor and Die with Honor: Selected Documents from the Warsaw Ghetto Underground Archives «O. S.» (Oneg Shabbath). Jerusalem: Yad Vashem, 1986, 704. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примечания автора.

2

Kassow S. D. Who Will Write Our History? Emanuel Ringelblum, the Warsaw Ghetto, and the Oyneg Shabes Archive. Bloomington: Indiana University Press, 2007, 3.

3

См. очерк Рингельблюма «Ойнег Шабес» в этом издании.

4

Семен Акимович Ан-ский (наст. имя Шлоймэ-Занвл Раппопорт, 1863–1920) – еврейский писатель, поэт, драматург, общественный и политический деятель. Ицхок-Лейбуш Перец (1852–1915), Яков (Янкель) Динезон (1856?–1919) и С. Ан-ский были ключевыми фигурами еврейского культурного возрождения на идише, иврите и русском. – Примеч. ред.

5

A[bramovich] D[ina] Oyfruf // YIVO-bleter, 26. 1952, 351.

6

A[bramovich] D[ina] Oyfruf // YIVO-bleter, 26. 1952, 351.

7

Здесь и далее автор приводит все даты по григорианскому календарю. – Примеч. ред.

8

Kassow S. D. Ringelblum, Emmanuel // YIVO Encyclopedia, по состоянию на 1 января 2017 года, www.yivoencyclopedia.org / article. aspx / Ringelblum_Emanuel.

9

См. Awakening Lives: Autobiographies of Jewish Youth in Poland before the Holocaust. New Haven, CT: Yale University Press, 2002.

10

Marrus M. R. Killing Time: Jewish Perceptions during the Holocaust // Hasho’ah: Historyah vezikaron: Kovets ma’amarim shai leYisrael Gutman. Jerusalem: Yad Vashem and the Institute of Contemporary Jewry, 2001, 10–38.

11

Перводвигатель (лат.) – Примеч. ред.

12

Engelking B., Leociak J. The Warsaw Getto: A Guide to the Vanished City. New Haven, CT: Yale University Press, 2009, 317, 326, 344. Далее – Guide.

13

Цикл «Дети гетто», из которого в этот сборник включено стихотворение «Хиршик». – Примеч. ред.

14

Wisse R. R., No Joke: Making Jewish Humor. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2013, 17, 154.

15

Dawidowicz L. S. The War against the Jews, 1933–1945. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1975, 223–278.

16

The Chronicle of the Łodź Ghetto, 1941–1944. New Haven, CT: Yale University Press, 1984.

17

Kassow. Who Will Write Our History? 94–95, 135–136.

18

Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, в квадратных скобках приводятся комментарии составителя, Дэвида Г. Роскиса. – Примеч. ред.

19

Guide, 309–310.

20

Kassow. Who Will Write Our History? 268–278.

21

Szeintuch Y. «Yitskhok Katsenelsons literarishe shrift fun Varshe in zeyer historishn kontekst» // Yidishe geto-ksovim Varshe 1940–1943 by Yitshak Katzenelson. Tel Aviv: Ghetto Fighters» House and Hakibbutz Hameuchad, 1984, 35, 71–73.

22

Ringelblum E. Vi azoy zaynen umgekumen di yidishe shrayber // Ksovim fun geto, 2: Notitsn un ophandlungen (1942–1943), 2nd, photo-offset ed. Tel Aviv: Y. L. Perets, 1985, 180–181; Auerbach R. Varshever tsavoes: Bagegenishn, aktivitetn, goyroles 1933–1943. Tel Aviv: Yisroel-bukh, 1974, chap. 35; Turkow J. Azoy iz geven… (Khurbn Varshe). Buenos Aires: Dos poylishe yidntum, 1948, 92, 124; Asnwers to a Questionnaire by Yehoshue Perle (Ringelblum Archive, I / 86) // To Live with Honor and Die with Honor, 755–756.

23

Мастерские, принадлежавшие нацистам, с правом нанимать на работу евреев. – Примеч. ред.

24

Чтобы составить представление об этом произведении, см. In Those Nightmarish Days: The Ghetto Reportage of Peretz Opoczynski and Josef Zelkowicz. New Haven, CT: Yale University Press, 2015.

25

Rosen A. Tracking Jewish Time in Auschwitz // Yad Vashem Studies 42, no. 2. 2014, 11–46.

26

Guide, 640–657.

27

Guide, 642.

28

Guide, 594–640.

29

Lewin A. A Cup of Tears: A Diary of the Warsaw Ghetto. Oxford, UK: Basil Blackwell in association with the Institute for Polish-Jewish Studies, Oxford, 1988, 243–244.

30

Guide, 585–590.

31

Kassow. Who Will Write Our History? 316–317.

32

Guide, 547, 763–766.

33

См. Rabbi Shapira K. K. Sermons from the Years of Rage: The Sermons of the Piaseczno Rebbe from the Warsaw Ghetto, 1939–1942. Jerusalem: Herzog Academic College, Yad Vashem, and the World Union of Jewish Studies, 2017.

34

Там же, 1:31–32.

35

Polen N. The Holy Fire: The Teachings of Rabbi Kalonymus Kalman Shapira, the Rebbe of Warsaw Ghetto. Northvale, NJ: J. Aronson, 1994, 106–121.

36

См. Perle Y. Everyday Jews: Scenes from a Vanished Life. New Haven, CT: Yale University Press, 2007. Русский перевод: Перле И. Евреи как евреи, готовится к выходу в ИД «Книжники» в 2022 году.

37

Ruth R. Wisse. A Monumentum to Messianism // Commentary, март 1991, 38–42.

38

Дословно – «радость шабата». Зд.: пятничные вечерние встречи в честь шабата.

39

Орган немецкой муниципальной исполнительной власти. – Примеч. ред.

40

Дефензива (польская тайная политическая полиция) заводила досье на активистов партий левого толка, попадавших в руки немцев.

41

Автор (1884–1958) «Еврея Зюсса» и других исторических романов.

42

Автор (1881–1948) биографий многих исторических деятелей, в частности Наполеона.

43

«Джойнт» (Американский еврейский объединенный распределительный комитет) был основан в 1914 году. Исаак Гиттерман, глава польского отделения, был близким другом Рингельблюма.

44

См. «Фольклор гетто» в настоящем издании.

45

Сторонник социалистического сионизма, который выжил и после войны помог разыскать архив.

46

См. ее стихотворение «Маленький контрабандист» в настоящем издании.

47

На самом деле Шерешевская (1891–1978) выжила: она скрывалась в «арийской» части Варшавы.

48

Бреслав и Каплан, активисты сионистского молодежного движения левого толка «Ха-шомер Ха-цаир», были расстреляны гестапо в сентябре 1942 года.

49

Экономиста Линдера (род. 1911) застрелили во время акции 18 апреля 1942 г. Блох (род. 1889) активно участвовал в деятельности демократического крыла сионистов, возглавлял польское отделение «Керен Каемет». Погиб в лагере Маутхаузен.

50

Ганцвайх возглавлял в гетто «Комитет по борьбе с ростовщичеством и спекуляцией» (в народе – «тринадцатка», поскольку располагалась в доме № 13 по улице Лешно), подчинявшийся напрямую немцам. Боролся с юденратом за право управлять гетто, в июле 1941-го попал в опалу.

51

Землячества.

52

Очерк Рингельблюма на эту тему был опубликован отдельно, см. Polish-Jewish Relations during the Second World War. Jerusalem: Yad Vashem, 1992.

53

1 ноября 1939 года немцы арестовали пятнадцать евреев-общественников в кафе «Астория» в Лодзи и расстреляли их.

54

Опубликован в Kiddush Hashem: Jewish Religious and Cultural Life in Poland during the Holocaust. Hoboken, NJ, and New York: KTAV and Yeshiva University Press, 1987.

55

Тюрьма, выстроенная при царском режиме, находилась в гетто. Немцы держали в ней поляков-политзаключенных и евреев.

56

Городок неподалеку от Варшавы, где в 1920-м был организован лагерь для еврейских солдат и офицеров польской армии, обвиненных в измене во время польско-советской войны.

57

Элияху Гутковский (1900–1943) до войны был в Лодзи активным участником движения социалистического сионизма, вместе с Хершем Вассером редактировал информационный бюллетень «Ойнег Шабес».

58

«Сделано в гетто». В оригинале также фраза на английском.

59

Опочиньский касается этой темы и в «Доме № 21», опубликованном в настоящем издании.

60

См. «Дом № 21».

61

Рингельблюм помогал их организовывать.

62

См. «Хронику одного дня» в настоящем издании.

63

См. отрывок из «Свитка страдания» в настоящем издании.

64

См. The Warsaw Diary of Adam Czerniakow: Prelude to Doom. New York: Stein and Day, 1978.

65

Балабан был известным специалистом по истории польских евреев. Умер в варшавском гетто 26 декабря 1942 года. Дневник его утрачен.

66

Опубликован по-английски под названием Ghetto Diary. New Haven, CT: Yale University Press, 2003.

67

См. выдержки из дневника Левина, включенные в настоящее издание.

68

В оригинале предложение обрывается.

69

См. запись в дневнике Авраама Левина за 30 мая 1942 года, опубликованную в настоящем издании.

70

Цифры указаны по изданию The Warsaw Ghetto Oyneg Shabes-Ringelblum Archive: Catalog and Guide. Bloomington: Indiana University Press, 2009.

71

Жильцы дома по очереди дежурили у единственного работающего телефона.

72

Имеются в виду партизаны.

73

Ошибка. Должно быть «Айзенштайна».

74

Сфирот, божественных эманаций.

75

Недельная глава «Ки Таво»: в отрыве от контекста эти слова можно истолковать как «когда оно [избавление] придет».

76

В начале месяца элула, т. е. в конце августа.

77

Явная описка: должно быть «Магог».

78

Речь о разделах Польши, 1772–1795. Польская республика просуществовала с 1919 до 1939 года.

79

Иго Сым, известный до войны польский актер и кинорежиссер, 7 марта 1941 года был застрелен польскими подпольщиками за сотрудничество с немцами.

80

Главная улица еврейского квартала Варшавы.

81

Область на территории Польши под управлением Германии. Учреждена в октябре 1939 года.

82

«Боги» («гетер») и «гетто» («гета») на варшавском идише звучат практически одинаково.

83

Слово в иврите и идише, обозначающее разведенную женщину. Также можно перевести как «изгнанница, депортированная».

84

Известный остряк из варшавского гетто.

85

Созвучно слову «фюрер».

86

На Песах не едят хлеб. – Примеч. ред.

87

Один из западных районов Варшавы рядом с еврейским кварталом.

88

В тексте «гульден» используется как синоним «злотого», главной польской валюты, выпущенной немцами.

89

«Желеховчанин» значит «житель Желехува», городка неподалеку от Варшавы.

90

У шоколадной фабрики Веделя было несколько лавок в Варшаве.

91

Беженцы из рейхсгау Вартеланд (западная часть Польши, ставшая частью Рейха) должны были нашивать на одежду звезду Давида, в генерал-губернаторстве же, где находилась Варшава, от евреев требовали носить белую нарукавную повязку.

92

Городки, включенные в Вартеланд, из которых с февраля 1939 по февраль 1940 года выселяли евреев.

93

В первые недели немецко-польской войны ходили слухи, что русские дойдут до Вислы, включая и Прагу, пригород Варшавы на восточном берегу реки.

94

Гитлер и Муссолини заключили пакт о взаимном ненападении.

95

В то время ведомство Палестины в Женеве помогало отдельным лицам перебраться в Израиль через Адриатику – на судах итальянского пароходства. У этой компании был филиал в Варшаве.

96

Городок на новой германо-советской границе, последняя остановка для тысяч беженцев перед тем, как перейти границу СССР.

97

ОЗОН, или Лагерь национального объединения, – польская политическая партия, пришедшая к власти в 1937 году.

98

«Дети Варшавы» – добровольческая бригада гражданской обороны, организованная в первый месяц войны.

99

10 октября 1939 года Советский Союз подписал с независимой Литвой договор о взаимопомощи, в рамках которого Вильно вернулся в состав Литвы.

100

Намек на торговлю «белыми рабынями». Женщины уезжали в Аргентину в поисках лучшей жизни и попадали в бордели.

101

Еврейский спортивный клуб, организованный социал-сионистами.

102

Многие члены польской полиции («Синей полиции») преследовали и убивали евреев; некоторые сотрудничали с польским Сопротивлением, а были и такие, которые делали и первое, и второе.

103

Готовясь к еврейским праздникам, мужчины совершают омовение в микве.

104

Ироническая баллада И. Л. Переца, впервые опубликована в 1888 году.

105

Японская общенациональная ежедневная газета.

106

Последние три имени принадлежат персонажам романов Ромена Роллана (1866–1945).

107

Речь о «Волшебной горе» Томаса Манна.

108

В тексте Голдина пропуски в квадратных скобках обозначают неразборчивые фрагменты машинописной копии.

109

Поляк-христианин.

110

Главный вид транспорта в варшавском гетто, символ достатка.

111

Речь о рабочих: они показывали караульным документы, подтверждающие, что им нужно явиться на рабочее место за пределами гетто.

112

Оскорбление, удаленное автором.

113

Так на идише называется Казимеж. – Примеч. ред.

114

Шхина в иудаизме – присутствие Бога.

115

Ауэрсвальд (1908–1970) – назначенный нацистами комиссар варшавского гетто с апреля 1941-го по ноябрь 1942-го.

116

Якуб Лейкин в мае 1942 года возглавил еврейскую полицию и в октябре 1942 года был убит членами еврейского подполья.

117

Зд.: выскочки, евреи, стыдящиеся того, что они евреи.

118

Типичное имя ассимилированного польского еврея.

119

В гетто Каплан держался особняком: ему не были близки ни члены юденрата (которые, по его мнению, ненавидели евреев), ни участники «Ойнег Шабес», ратовавшие за то, чтобы языком повседневного общения в гетто был идиш, а не современный разговорный иврит.

120

В оригинале на иврите непонятный фрагмент.

121

Перефразируя строчку из «Бонче-молчальника» (1894) И.-Л. Переца.

122

В память об этом событии Ицхок Каценельсон написал эпическую поэму «Песнь о Шлойме Желиховском» (1942).

123

Первая крупная депортация (10 000 евреев) из лодзинского гетто прошла с 16 по 29 января 1942 года.

124

Эту фразу также можно прочесть как «Единственное, что можно сделать – попросить помощи у родственников из Варшавы…».

125

Люблинские евреи сгинули в концлагере Белжец.

126

Имеется в виду, что и до этого случая рабби Йоси уже достиг определенного уровня самоотрицания.

127

Стирая границы личности, мистик постигает божественное страдание.

128

Т. е. если Бог заревет, точно лев, из-за разрушения Храма, значит, голос, похожий на воркование голубя, знаменует лишь частичное откровение.

129

Цитируя этот абзац по памяти, рабби Шапиро приписал его ангелу.

130

Здесь за литературными формулами слышен голос рабби Шапиро.

131

Т. е. ангел просил у Бога позволения передать Его боль миру и тем самым ускорить разрушительный взрыв.

132

Рабби Шмуэль Элиезер бен Иеуда Эдельс (1556–1631).

133

«Разум», третья из десяти божественных эманаций.

134

См. Зоар I:1b, III:193b.

135

См. Ис. 50:6 – о страдании Господа.

136

Организованный побег двух польских офицеров запаса, Гомулинского и Шиманского, осуществился в марте 1942 года.

137

В одном месте дорога в гетто проходила под мостом: там немцы и украинцы грабили евреев, издевались над ними.

138

С 14 марта по 1 апреля 1942 года из Львова депортировали около 15 000 евреев, в основном тех, кто не имел разрешения на работу. Те, кого нацисты сочли непригодными к труду, погибли в концлагере Белжец.

139

Один из взрослых участников и главных организаторов «Ха-шомер Ха-цаир» в варшавском гетто, впоследствии ротный командир Еврейской боевой организации. «Ха-шомер Ха-цаир» – сионистское молодежное движение левого толка с просоветской ориентацией.

140

В течение пяти самых страшных дней великой депортации, известных как «Дос кесл» («Котел»), с 6 по 10 сентября, Левин не открывал дневник. Всем евреям, остававшимся в гетто, велели покинуть дома и собраться на улицах, прилегающих к умшлагплац. Тех, кто официально не был трудоустроен, отправили в Треблинку в вагонах для скота.

141

Отряды, охранявшие немецкие промышленные предприятия. В основном их набирали из еврейской полиции гетто.

142

См. «4580» Иешуа Перле в настоящем издании.

143

Первый месяц по еврейскому гражданскому календарю, начинается двухдневным праздником Рош а-Шана.

144

В 1941 году, очутившись в варшавском гетто, Перле получил работу в юденрате, в отделе одежды, которым руководил Шмуэль Винтер. В 1942 году, опять-таки с помощью Винтера, Перле устроился в мастерскую, производившую суррогатный мед и конфеты; это спасло его от немедленной депортации.

145

Старший сын особенно дорог родителям, потому что будет читать по ним кадиш (т. е. поминальную молитву).

146

Новорожденного еврейского мальчика нарекают во время обряда обрезания.

147

Речь о раввинистической легенде о царе Соломоне: тот пытался вернуть себе трон, занятый властителем демонов Асмодеем.

148

После нападок, связанных с его бульварной прозой, Перле посвятил себя реалистичным произведениям и в 1937 году опубликовал шедевр, «Евреи как евреи».

149

Речь о Саре, жене Перле, которая в 1926 году покончила с собой.

150

После самоубийства Чернякова немцы назначили главой варшавского юденрата Марека Лихтенбаума. Юденрат не имел влияния на деятельность нацистов.

151

В народе бытует поверье, что, когда человек умирает, он из могилы должен назвать свое имя ангелу смерти.

152

После исхода из Египта, когда амалекитяне беспричинно напали на народ Израиля, Амалек – символ заклятого врага евреев.

153

Яйцо с кровью считается некошерным.

154

См. Иер. 31:15.

155

«Warum sind Juno rund» – «Почему “Юно” круглые» (нем.) – реклама марки сигарет.

156

Хир тринк ман мер кайн бир, хир хат ман мер кайн мут, блут, блут, блут – «Пива больше не пьют здесь, да и смелость прошла – кровь, кровь, кровь» (искаж. нем. Hier trinkt man mehr kein Bier, hier hat man mehr kein Mut, blut, blut, blut).

157

В фирме Германа Брауэра, располагавшейся в доме № 30 по улице Налевки, работали шестьсот евреев.

158

Цифра очень завышена.

159

Половина из семидесяти тысяч евреев, оставшихся в Варшаве после великой депортации, были незарегистрированными работниками «мастерских». Эти нелегалы прятались в заброшенных домах, жильцы которых были депортированы. См. «Вещи» Шленгеля в настоящем издании.

160

Одна из ведущих газет на идише в довоенной Польше.

161

См. Пс. 136 «При реках Вавилона».

162

Завуалированный намек на еврейскую полицию.

163

В Варшаве их называли «хеседлех».

164

Нацистский пропагандистский фильм, снятый в мае 1942 года в гетто.

165

См. Втор. 28:15–69.

166

Т. е. в «арийской» части Варшавы.

167

Речь о молитве Ханы в 1 Цар. 1., не в книге Судей.

168

«Да вспомнит Бог душу отца моего, наставника моего, и матери моей, наставницы моей…»

Content

Голоса Варшавского гетто. Мы пишем нашу историю
Под ред. Дэвида Г. Роскиса

Сэмюэл Д. Кассов Вступление

Хронология

Дэвид Г. Роскис Предисловие

Эммануэль Рингельблюм «Ойнег Шабес»

Владислав Шленгель Телефон

Йозеф Кирман Говорю тебе прямо, дитя (короткие стихотворения в прозе)

Шимон Хубербанд Фольклор гетто

Перец Опочиньский Дом № 21

Лейб Голдин Хроника одного дня

Хаим А. Каплан Из «Свитка страдания»

Геля Секштайн Наброски углем и акварелью (1939–1942)

Хенрика Лазоверт Маленький контрабандист

Стефания Гродзеньская Хиршик

Ицхок Каценельсон Песня голода и Песни холода

Песня голода

Песни холода

Рабби Калонимус Шапиро Из «Священного огня»

Парашат Мишпатим )

Парашат ХаХодеш

Парашат Маттот

Авраам Левин Из записных книжек и «Дневника великой депортации»

Из записных книжек

Из «Дневника великой депортации»

Израиль Лихтенштейн Завещание

Геля Секштайн Что мне сказать, о чем попросить в такую минуту?

Иешуа Перле 4580

Владислав Шленгель Вещи и Контратака

Вещи

Контратака

Маор Гетто в огне

Рахель Ауэрбах Изкор, 1943 год

Примечания