Дмитрий Андреев

Самодержавие на переломе: 1894 год в истории династии и власти

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

имени М. В. Ломоносова

ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

[207]

ТРУДЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА МГУ

СЕРИЯ II

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

(138)

Редакционный совет:

академик РАО, д.и.н., проф. Л. С. Белоусов (сопредседатель); академик РАН, д.и.н., проф. С. П. Карпов (сопредседатель);

д. и.н., проф. Н.С. Борисов;

член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. Л. И. Бородкин;

д. и.н., проф. А. Г. Голиков; д.и.н., проф. С. В. Девятов;

д. и.н. 0. Е. Казьмина; д.и.н. А.Р. Канторович;

гл.н.с., д.и.н. Л. В. Кошман; Н.В. Литвина; д.и.н., проф. Г. Ф. Матвеев; член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. С. В. Мироненко; к.э.н. С. В. Орлов; член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. Е.И. Пивовар;

д. и.н. А. В. Подосинов; д. филол.н., проф. 0. В. Раевская; к.и.н. Ю.Н. Рогулев; д.и.н. С. Ю. Сапрыкин;

член-корреспондент РАН, д. иск., проф. В. В. Седов; д.э.н., проф. В. В. Симонов; к.и.н. 0. В. Солопова;

к. и.н. А.А. Талызина

Печатается по решению Ученого совета исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова от 22 декабря 2021 г. (протокол № 7)

Рецензенты:

член-корреспондент РАН, доктор исторических наук, профессор С.В. Мироненко

(МГУ имени М.В. Ломоносова)

доктор исторических наук, доцент И.Е. Барыкина

(Ленинградский областной институт развития образования, РГПУ им. А. И. Герцена)

В оформлении обложки использована картина Михаила Зичи «Приезд принцессы Алисы Гессенской в Ливадию 10 октября 1894 г.»

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Д. А. Андреев, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Благодарности

Эта книга явилась одним из результатов исследования, которым я занимаюсь с 2001 г. В его осуществлении мне помогали и продолжают помогать люди, которым я выражаю искреннюю и сердечную благодарность. Прежде всего – ушедшей из жизни Ларисе Георгиевне Захаровой, предложившей мне заняться изучением проблематики взаимоотношений самодержавия и высшей бюрократии с начала царствования Николая II и до реформ 1905–1906 гг. И ныне здравствующим коллегам (указываю по алфавиту фамилий): Белле Давыдовне Гальпериной (за рекомендации по поиску документов в РГИА), Андрею Валентиновичу Мамонову (за высокопрофессиональное, заинтересованное и благорасположенное редактирование моих статей), Сергею Владимировичу Мироненко (за приглашение участвовать в проекте издания дневников последнего российского императора, а также за консультации и поддержку во время его осуществления), Зинаиде Ивановне Перегудовой (за совместную работу по подготовке к изданию дневников Николая II и за многочисленные ценнейшие советы, данные мне в процессе реализации этого многолетнего дела), Марине Викторовне Сидоровой и Анне Николаевне Сидоровой (за неоценимые архивоведческие и археографические советы).

Автор

Введение

Историческая периодизация нередко не совпадает с периодизацией хронологической. Общепринятыми уже являются понятия «длинного XIX века» (от Французской революции и до Первой мировой войны) и «короткого XX века» (от Первой мировой войны и до распада Восточного блока и Советского Союза). Несколько менее распространенным, но в целом употребляемым является концепт «длинного XVIII века» (от завершения Тридцатилетней войны, создавшей фактически новую Европу, и до все той же самой Французской революции, но только не в смысле привнесенных ею политических новаций, а в контексте порожденных этим событием Наполеоновских войн).

Приведенные примеры относятся к общеевропейской – а значит, во многом и к общемировой – истории. Однако и у каждой отдельно взятой страны есть свои особенные временные отрезки, которые правильнее рассматривать в качестве цельных, неделимых, не привязываемых к обычному летоисчислению. Если говорить о российской истории, примером такого особого года является, безусловно, переломный 1917-й, который можно воспринимать в двух видах: и как восьмимесячный переход от Февраля к Октябрю, и как несколько более продолжительный отрезок времени – от падения самодержавия до разгона Учредительного собрания, то есть от прекращения существования одной легитимности и до отказа от легитимности в принципе в традиционном (на тот момент) ее понимании.

Таким же особым, не совпадающим со своими календарными границами, стал для России и год 1894-й. В этом году неожиданно завершилось царствование Александра III и наступила эпоха последнего российского императора Николая II. Однако переломным, переходным моментом следует считать не только 20 октября 1894 г. – день кончины Александра III, – но гораздо более продолжительный период. Его начальным моментом можно назвать вторую половину января 1894 г., когда император заболел тяжелой простудой. У него несколько дней держалась высокая температура, и он не мог работать с поступавшими документами. И тогда наследник цесаревич Николай Александрович был впервые допущен до чтения министерских докладов, то есть попробовал себя в качестве первого лица государства. Завершающая веха этого периода наступила ровно через год, во второй половине января 1895 г., когда после выступления Николая II 17 января в Зимнем дворце перед депутациями стало понятным политическое кредо нового монарха и четко обозначилась поляризация общества, принявшая спустя несколько лет фатальные для самодержавия масштабы, приведшая к политическому кризису 1905–1906 гг. и прекращению существования самодержавия де-юре, а затем, почти через одиннадцать лет, и де-факто.

Таким образом, время со второй половины января 1894 г. до примерно конца января 1895 г. правомерно – по аналогии с указанными выше «длинными веками» – считать «длинным 1894-м годом» Российской империи, цельным и завершенным периодом ее истории, в который произошла последняя передача верховной власти от одного императора к другому и обозначилась политическая индивидуальность нового суверена. События этого периода, относившиеся к политической истории, к происходившему в династии Романовых и во власти, так или иначе освещаются во многих работах. Поэтому имеет смысл разобрать лишь некоторые из них – наиболее принципиальные и затрагивающие как можно больше проблем.

Первым опытом изучения событий 1894 – начала 1895 г. можно считать изданный в эмиграции труд С. С. Ольденбурга «Царствование императора Николая II». Этот временной отрезок протяженностью в один год, но не совпадающий строго с календарными рамками 1894 г., не рассматривался историком как некий цельный период. С. С. Ольденбург в качестве не мемуариста, а именно исследователя проанализировал некоторые факты последних месяцев царствования Александра III и начала правления Николая II.

Историк подчеркивал, что наследник вплоть до своего восшествия на престол оставался для общественности совершенно неизвестной фигурой. С. С. Ольденбург называл его подготовку для исполнения державной миссии «тщательной и планомерной», но считал ее незавершенной из-за «ранней смерти» отца. Именно поэтому на момент ухода из жизни Александра III его старший сын не разбирался в «высших государственных делах», а недостаточную квалификацию восполнял после воцарения «из докладов своих министров». Ниже показано, что некорректно связывать завершенность подготовки Николая как наследника и относительно скоропостижную кончину его отца, которую уж точно никак нельзя назвать «ранней». Точно так же вряд ли правильно считать, что молодой государь «доучивался» на министерских докладах.

Вместе с тем исследователь обратил внимание на личностные качества Николая II, которые после него не упоминались историками (в том числе зарубежными и значительным числом эмигрантских) несколько десятилетий, вплоть до наступления постсоветского времени, поскольку не соответствовали пропагандистским штампам, сформированным в ходе борьбы широкого диапазона оппозиционных сил с самодержавием. В частности, С. С. Ольденбург свидетельствовал о ярко выраженном у последнего императора чувстве личной ответственности за свое царское служение, о его «живом уме» и «исключительной памяти». Автор объяснял нелюбовь императора к неприятным прямым разговорам с министрами и обыкновение принимать решения об их отстранении от должностей без личного информирования об этом отставляемых тем, что государь стремился всячески «позолотить пилюлю», оказывая освобождавшимся от должностей те или иные «внешние знаки милости» в качестве компенсации. К тому же «деловое расхождение» с высоким чиновником, завершавшееся отставкой последнего, не означало для императора «личного нерасположения» к нему. Проявлением сильной воли Николая II историк считал его упорное противостояние родительским планам устроить его женитьбу по их усмотрению до тех пор, пока Александр III и Мария Федоровна не согласились на брак наследника с принцессой Алисой Гессенской.

Подчеркивая влияние на молодого государя в первое время нового царствования его учителя К. П. Победоносцева, С. С. Ольденбург не был склонен преувеличивать такое воздействие; правда, делал соответствующий вывод с опорой всего на два не вполне объективных источника. Гораздо более важное замечание историка касается первых контактов Николая II, уже императора, с представителями высшей бюрократии. В ходе этого общения молодой государь продемонстрировал свою осведомленность в основных вопросах государственной жизни. В книге отмечается свойственная монарху в начальное время царствования гораздо более открытая, нежели у его отца, манера вести себя на публике. Из первых кадровых решений автор описывал две отставки – И. В. Гурко с должностей варшавского генерал-губернатора и командующего войсками Варшавского военного округа (по версии историка – с оговоркой, что это предположение непроверенное, – за попытку надавить на императора) и А. К. Кривошеина с поста министра путей сообщения (из-за подозрений в его коррумпированности; сын первого отставника – В. И. Гурко, знавший обстоятельства этого дела, – в эмиграции рассказал С. С. Ольденбургу, что сам Кривошеин не ведал о тех махинациях, которые вершились за его спиной).

Автор абсолютно убежден в том, что направлявшиеся на высочайшее имя земские адреса, по поводу которых Николай II произнес 17 января 1895 г. свою знаменитую фразу о «бессмысленных мечтаниях», имели конечной целью вовсе не защиту от административного произвола, как это пытались выставить их авторы, а именно конституционалистскую перспективу (об этом подробнее говорится ниже, в соответствующей части настоящего исследования). С. С. Ольденбург фиксировал негативную реакцию на царскую речь со стороны большинства «образованного общества», сообщал о слухах, приписывавших ее авторство Победоносцеву или министру внутренних дел И. Н. Дурново. Но главное, историк воспринимал выступление Николая II перед депутациями именно как рубежное для его царствования, причем не столько в плане четкого обозначения им идеологии собственного правления (хотя и об этом тоже говорится в книге: автор называет речь «актом политической честности»), сколько в смысле начала «нового роста революционной агитации»[1].

В советской историографии первым опытом не пропагандистского, а научного обращения к начальному периоду эпохи Николая II стала монография П. А. Зайончковского «Российское самодержавие в конце XIX столетия (политическая реакция 80-х – начала 90-х годов)».

В ней автор, ссылаясь на дневники В. Н. Ламздорфа, А. А. Половцова и вел. кн. Константина Константиновича, а также на памфлет В. П. Обнинского «Последний самодержец», описывает жизнь наследника незадолго до его вступления на престол. Указанные источники (кроме, разве что, замечания великого князя) предопределяют и оценочные суждения историка. Исследователь считает, что идейная направленность царской речи 17 января 1895 г. явилась результатом длительного воздействия на цесаревича со стороны издателя-редактора «Гражданина» В. И. Мещерского[2].

В статье «Кризис самодержавия накануне революции 1905 года» Л. Г. Захарова ведет изложение событий начавшегося в октябре 1894 г. нового царствования с речи Николая II 17 января 1895 г. Исследовательница называет ее автором Победоносцева и считает, что обер-прокурор вложил в подготовленный для молодого государя текст тот же смысл, что и в составленный им в 1881 г. Манифест о незыблемости самодержавия. Далее рассматривается либеральная реакция на царское выступление, в том числе «Открытое письмо к Николаю II». Л. Г. Захарова считает, что Победоносцев в начале правления Николая II играл при монархе «роль советчика и ментора», но из контекста статьи следует, что автор ограничивает время подобной миссии обер-прокурора 1895–1896 гг. Именно в это время, как отмечает историк, Победоносцев «периодически» упоминается в дневнике государя[3].

Очень конспективно события 1894 – начала 1895 г. освещаются в фундаментальной и во многих аспектах до сих пор не утратившей своего научного значения коллективной монографии ленинградских историков «Кризис самодержавия в России, 1895–1917». Они с отсылками преимущественно к воспоминаниям вел. кн. Александра Михайловича называют Николая II «мало подготовленным к государственной деятельности» на момент его вступления на престол. Авторы считают, что «в начале царствования» император «находился под большим влиянием своих родственников», прежде всего дядьев Алексея (он по ошибке назван Александром), Владимира и Сергея. Следует обратить внимание на сделанное исследователями уточнение: они относят склонность государя подпадать под чужое влияние именно к первому времени его правления, что на момент выхода коллективной монографии являлось, несомненно, новым словом в историографии. Что касается деятельности Николая II по возвращении из Ливадии и до начала 1895 г., то в этом вопросе авторы ограничиваются пересказом истории с подачей адресов и с выступлением царя 17 января в Зимнем дворце, а также изложением (по публикации Ю. Б. Соловьёва) записки Победоносцева о самодержавии, которая, по мнению историков, была предназначена именно для самого императора. Более того, в издании обозначается непосредственная связь между этой запиской и текстом выступления 17 января. Отдельное внимание уделяется «Открытому письму к Николаю II», написанному П. Б. Струве под впечатлением от царской речи в Зимнем дворце. Авторы коллективной монографии считают, что при вступлении на престол у Николая II не было «определенной внутриполитической программы», он двигался к ней «ощупью», испытывая на себе «влияние разных лиц», предпочитая следовать «наиболее консервативным взглядам», а из представителей высшей бюрократии монарх больше внимал советам Н. X. Бунге, И. Н. Дурново и К. П. Победоносцева. Большое влияние на него имела и вдовствующая императрица Мария Федоровна[4].

Первая (но при этом достаточно успешная) попытка вывести рассмотрение рубежа царствований на качественно новый уровень путем привлечения новых источников была предпринята И. В. Лукояновым в его кандидатской диссертации.

Отмечая неготовность наследника к царствованию, историк тем не менее внимательно фиксирует его самостоятельность, например, поддержку «мер, шедших вразрез с общей политической доктриной отца» (соответствующее голосование в Государственном совете вопреки волеизъявлению «большинства его родственников»). Автор объясняет этот шаг «некомпетентностью» Николая Александровича, «попытками следовать здравому смыслу и желанием самостоятельно принимать решения», а также следствием влияний со стороны воспитателя цесаревича – Г. Г. Даниловича.

Несомненной заслугой И. В. Лукоянова является систематизация разрозненных и противоречивых сведений о «плане передачи управления страной цесаревичу» осенью 1894 г., о высказанной наследником готовности к исполнению новых для себя обязанностей. В этом же контексте упоминается и обсуждавшийся в конце сентября 1894 г. вариант учреждения при наследнике некоего «“совета четырех” с совещательными функциями». Исследователь связывает возникновение подобных задумок именно с некомпетентностью наследника, а затем и монарха. И хотя указанные консультативные проекты не получили развития, тем не менее «необходимость частых советов молодому царю была очевидна». В результате «на какое-то время основное содержание политической жизни наверху стала составлять борьба за влияние на императора», причем не столько «за конкретные решения, сколько за расстановку людей на ключевые посты».

И. В. Лукоянов анализирует попытки разных фигур воздействовать на Николая II. Автор начинает с Победоносцева. По мнению историка, если в Ливадии он не имел возможности быть причастным к принятию ключевых политических решений, то после смерти Александра III «влияние обер-прокурора пошло в гору, вероятно, не без помощи Сергея Александровича». Исследователь полагает, что период, в течение которого обер-прокурор «весьма интенсивно старался воздействовать на формирование политики» государя, продолжался до 1896 г. Но и в конце 1894 – начале 1895 г., по мнению И. В. Лукоянова, не следует преувеличивать влияние Победоносцева на Николая II, подтверждением чему является хотя бы неуверенность обер-прокурора в том, что император воспользуется именно его вариантом речи перед депутациями 17 января в Зимнем дворце.

Другой значимой фигурой в окружении молодого императора И. В. Лукоянов называет Бунге, приводя со ссылкой на одну из работ А. В. Ремнева факт (на самом деле, не соответствовавший действительности) присутствия председателя Комитета министров на докладах других министров в начальный период нового царствования. Судя по всему, историк согласен с Н. Н. Покровским, связывавшим первую министерскую отставку Николая II – увольнение Кривошеина – с инициативой именно Бунге. Более того, автор считает, что именно вследствие исключительного почтения к Бунге со стороны государя «был поднят престиж и вес Комитета министров, что вело к формированию объединенного правительства»[5]. Последнее утверждение (а тем более его вторая часть) явно не относится ко времени середины 90-х гг. XIX в.

В 1996 г. вышла новая коллективная монография санкт-петербургских историков, в число которых вошли и авторы «Кризиса самодержавия в России, 1895–1917». По своей тематике она совпадала с изданием 1984 г., однако теперь труд охватывал гораздо больший временной промежуток. Вероятно, по этой причине история правительственной политики 1894 – начала 1895 г. излагается здесь гораздо более лаконично и ограничивается двумя сюжетами. Первый из них – это женитьба молодого государя. Авторы пишут о спорах, развернувшихся в доме Романовых после смерти Александра III по вопросу, когда устраивать свадьбу Николая II. В книге приводится выдержка из дневника императора, из которой следует, что сам он, вдовствующая императрица и «некоторые другие» хотели устроить свадьбу прямо в Ливадии. Дядья же настаивали на бракосочетании после похорон, в столице. Исследователи по этому поводу заключают: «В первом столкновении с семейной оппозицией Николай II потерпел поражение. Свадьба была отложена». Второй сюжет – выступление Николая II 17 января 1895 г. – представляет собой сокращенный вариант того, что было напечатано в «Кризисе самодержавия в России, 1895–1917», и не содержит ничего нового [6].

Одним из первых в постсоветской отечественной историографии на политические проблемы 1894 – начала 1895 г. в новой оптике – изнутри дома Романовых – посмотрел А. Н. Боханов. В книге, посвященной Александру III, он кратко описывает его январскую болезнь, ухудшение состояния царя летом, пребывание в охотничьих резиденциях – Беловеже и Сиале, – переезд в Крым. О ливадийском периоде историк пишет несколько более подробно, затрагивая – правда, однократно и при этом без комментариев – в том числе и политические вопросы: он приводит фразу, брошенную императрицей «одному из врачей». Мария Федоровна считала, что вокруг нее плетутся «интриги даже в эти тяжелые минуты». А. Н. Боханов свидетельствует об обсуждении после смерти Александра III вопроса о том, когда и как следует организовать свадьбу молодого государя и его невесты. Книга завершается упоминанием о свадьбе Николая II и Александры Федоровны и превращении Марии Федоровны во вдовствующую императрицу[7].

История выступления Николая II в Зимнем дворце перед депутациями 17 января 1895 г. и реакции на нее со стороны разных сегментов общества кратко рассматривались Р. Пайпсом в написанной им биографии Петра Струве. Примечательно, что американский историк отметил (правда, без ссылок на источники) наличие в некоторых земских адресах намеков на желательность гораздо больших политических преобразований, нежели об этом говорилось прямым текстом. По его словам, в них выражались чаяния на возвращение к «реформистскому курсу» эпохи Александра II. Любопытен данный автором комментарий по поводу неконъюнктурной прямолинейности Николая II, не остановившегося перед тем, чтобы бросить открытый вызов либеральной общественности, – «не обладая политической прозорливостью, он был человеком чести». Наконец, заслуживает внимания еще одно утверждение Р. Пайпса (также не подкрепленное ссылками на источники) – о критическом отношении к царской речи даже «многих консерваторов», рассчитывавших на то, что новая власть «утвердит в стране закон и порядок», пойдет на «хотя бы частичное ограничение власти бюрократии и полиции». Что же касается самого «Открытого письма к Николаю II» Струве, то историк ограничился лишь его цитированием, указанием на анонимность опубликованного текста (и начавшиеся из-за этого попытки определить авторство) и на «широкое хождение в обществе» этого документа[8].

О. И. Барковец и А. Н. Крылов-Толстикович описывают последний год жизни Александра III, ухудшение состояния его здоровья параллельно с изложением важнейших событий в жизни его семьи – замужества дочери Ксении и подготовки к свадьбе наследника.

Со ссылкой на суждение из дневника вел. кн. Константина Константиновича авторы свидетельствуют о недовольстве императора и императрицы этим браком своей дочери и уже от себя добавляют, что они тем не менее не стали ей препятствовать, видя очевидную выгоду от такой партии в том, что Ксения выходила замуж не за представителя иностранной династии и оставалась в России.

Что же касалось женитьбы старшего сына, то Александр III решил ее ускорить из-за своего плохого самочувствия и, следовательно, осознания необходимости «обеспечить династическую стабильность», но принцесса Алиса Гессенская им поначалу не рассматривалась в качестве невестки. Более того, историки считают (правда, без ссылок на источники), что император для преодоления привязанности к ней Николая лично постарался расположить наследника к балерине М. Ф. Кшесинской. Однако в итоге «болезнь и тяжелые предчувствия заставили Александра III согласиться с выбором сына». Исследователи свидетельствуют о том, что накануне помолвки Николая и Алисы великие князья Владимир и Сергей вместе со своими женами, немками по происхождению, и даже сам кайзер Вильгельм II убеждали принцессу перейти в православие, поскольку именно нежелание расстаться с родной верой мешало ей согласиться на брак с наследником российского престола: «Весь предыдущий день они прибегали к мощному психологическому давлению, уговаривая девушку не упорствовать и принять предложения Николая». О. И. Барковец и А. Н. Крылов-Толстикович приводят интерполяцию Алисы в дневнике наследника и вводят ее в контекст их взаимоотношений друг с другом[9].

Следующим шагом в изучении событий 1894 г., в частности, времени от восшествия Николая II на престол и до его выступления 17 января 1895 г. явилась статья В. Л. Степанова «Самодержец на распутье: Николай II между К. П. Победоносцевым и Н. X. Бунге». Она посвящена первым месяцам царствования молодого императора и – пунктиром – времени вплоть до начала третьеиюньского периода. Автор считает, что кончина отца «застала цесаревича врасплох» и Николай «не ощущал себя способным принять тяжкое бремя власти». При жизни Александра III участие наследника в государственных делах «ограничивалось во многом формальным членством в высших бюрократических инстанциях». Под такими «инстанциями» исследователь подразумевает Особый комитет для помощи нуждающемуся населению в местностях, постигнутых неурожаем, а также Комитет Сибирской железной дороги. В. Л. Степанов отмечает: «Николай II вступил на престол, не имея никакой определенной политической программы». Утверждение о том, что новый государь ощущал себя неподготовленным к царствованию, автор подкрепляет ссылкой на собственные слова Николая II, процитированные в воспоминаниях вел. кн. Александра Михайловича: «Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами». Из приведенных утверждений исследователь делает однозначный вывод: «В этой ситуации молодой самодержец стремился получить поддержку от лиц из своего ближайшего окружения»[10].

В этом же году вышла статья С. В. Куликова «Император Николай II как реформатор: к постановке проблемы»[11]. При этом под словом «реформатор» автор в данном случае подразумевает не сторонника развития прежде всего научно-технического и экономического, а именно преобразователя в самом широком смысле – в том числе общественно-политическом. Но в то же время автор, несомненно, не следует историографической традиции, в рамках которой применительно к эпохе XIX – начала XX в. слово «реформаторство» воспринимается упрощенно – неизбежно в связке со словом «конституция». То есть реформаторство последнего императора рассматривается именно в консервативно-либеральном ключе – как деятельность, направленная на некую трансформацию самодержавия в направлении его максимально возможной модернизации, но до каких пределов должна была простираться такая трансформация – сказать невозможно, потому что историк в подтверждение своих взглядов приводит тенденции, итоги которых являлись промежуточными. С. В. Куликов считает, что Николай II реализовывал «реформаторский проект» «консервативно-либерального характера», который основывался на «политическом завещании» «видного представителя бюрократического либерализма» Бунге. Исследователь интерпретирует деятельность государя по всем направлениям внутреннего развития России именно в таком «реформаторском» ключе. Безусловно, этот взгляд является более чем спорным, однако для настоящей работы принципиально то, что, говоря о первых трех месяцах царствования Николая II, С. В. Куликов выставляет некоторые решения монарха как свидетельства его реформаторского настроя.

Среди них, например, Манифест 20 октября 1894 г., в котором император «публично идентифицировал себя как реформатора», и Манифест 14 ноября 1894 г., декларировавший государственное субсидирование Крестьянского банка на 50 млн рублей, снижение с евреев «штрафа за уклонение от воинской повинности» и амнистию наказанным за революционную деятельность. Решение по Крестьянскому банку выходит за рамки настоящей монографии, а в остальном предложенная оценка обоих указанных манифестов разобрана ниже.

В слове «хорошо», написанном на корректуре составленного при участии Бунге «Предисловия» к «Своду высочайших отметок по всеподданнейшим отчетам за 1894 г. генерал-губернаторов, губернаторов, военных губернаторов и градоначальников», историк видит «зародыш» «основных положений, воплощавшихся впоследствии царем». Думается, что в данном случае нет оснований делать такое далекоидущее заключение.

Точно так же вряд ли корректно расширительно, как свидетельство реформаторского настроя императора трактовать его резолюцию на одном из губернаторских отчетов за 1894 г. в связи с организацией переселенческой политики: «Невозможно оставлять такое государственное дело в заведывании какого-то маленького отделения Земского отдела!» То, что Николай II «еще в 1894 г.» рассматривал круговую поруку как «несправедливую» и «непрактичную», не свидетельствует о какой-то его исключительной позиции: подобное мнение в правительственных верхах было к тому времени довольно широко распространенным. Как и убеждение в необходимости сократить размеры выкупных платежей, на что император, вопреки «сопротивлению Витте», «призывал “обратить внимание”» тоже с 1894 г.

С. В. Куликов пишет, что царские пометы на губернаторских отчетах (в том числе за 1894 г.) свидетельствуют о том, что отношение императора к земству «было созвучно» взгляду Бунге, ратовавшего за «расширение» сферы компетенции этих выборных учреждений, только, разумеется, без права заниматься политическими вопросами. Автор отмечает, что царь не возражал против распространения земства на губернии, в которых его по законодательству 1864 г. не было. Однако оба мнения – и о придании земству новых функций, и о введении этого института на территориях, прежде его лишенных, – в течение долгого времени обсуждались в правительственных кругах, но вопрос этот был сугубо прикладным, управленческим, но никак не окрашенным политически.

А. Ю. Полунов в монографии о Победоносцеве разбирает «политическую роль» обер-прокурора в том числе в начальный период правления Николая II. Исследователь подчеркивает, что Победоносцев не входил в круг лиц, бывших рядом с умиравшим императором в Ливадии, и поэтому являлся «сторонним наблюдателем» того, что происходило в крымской резиденции. По мнению автора, причиной, побудившей Николая II не отправлять Победоносцева в отставку, которая готовилась при покойном императоре, стало «почтение молодого монарха к своему престарелому наставнику, который к тому же был многолетним сотрудником Александра III». В свою очередь, обер-прокурор решил воспользоваться расположением со стороны Николая II и попытался вернуть себе функцию, исполнявшуюся им в начале царствования Александра III, – «доверенного советника». А. Ю. Полунов считает, что Победоносцев, «видимо», «имел непосредственное отношение» к составлению царской речи 17 января. Историк называет ее «своеобразной реинкарнацией» другого документа, написанного обер-прокурором, – Манифеста о незыблемости самодержавия[12].

Для исследования А. В. Ремнева, посвященного Комитету министров пореформенного периода, проблематика, связанная с событиями 1894 – начала 1895 г., не является основной. Но тем не менее автор ее затрагивает.

Так, например, рассматривая нюансы взаимоотношений самодержца с «правительственной властью», А. В. Ремнев касается обоих допусков наследника к работе с государевыми бумагами – в январе и в октябре 1894 г., – ссылаясь при этом на данные из дневников

В. Н. Ламздорфа, А. В. Богданович и из воспоминаний Н. А. Вельяминова. Комментируя запись из дневника Ламздорфа за 14 октября 1894 г., в которой говорится, что на бумагах, которые доставлялись из Ливадии, имелись «пометы» не в манере государя (это сообщение рассмотрено ниже), историк делает вывод: «Очевидно, эти последние делались кем-то из непосредственного окружения Александра III». Приведенные примеры нужны автору для общего заключения, что даже в подобные критические моменты императоры предпочитали «ничего не менять в структуре высших учреждений, а также не связывать себя институциональными обязательствами постоянного или регулярного участия в правительственных действиях».

А. В. Ремнев приводит известные цитаты из дневников В. Н. Ламздорфа и А.А. Половцова, а также из воспоминаний вел. кн. Александра Михайловича, А. Н. Куломзина, И. И. Колышко, в которых Николай II характеризуется как неготовый к исполнению роли самодержца и подвластный внешним влияниям. При этом такие цитаты просто перечисляются без их контекстуализации и критического разбора, свидетельства 1894 г. перемежаются высказываниями более позднего времени. В целом верное суждение, что молодой монарх выслушивал советы великих князей, но вместе с тем «быстро стал тяготиться их покровительством», также дается без отсылок к соответствующим фактам.

Так же некритически автор, опираясь на тенденциозные высказывания А. Н. Куломзина, И. И. Колышко и С. Ю. Витте, заключает, что последний император «подозревал всякого в желании узурпировать его самодержавную власть», а поэтому не доверял министрам, предпочитал держать их «в некотором неведении и напряжении». Подобный вывод верен лишь отчасти, в отношении отдельных персон, и не может быть представлен как некий общий принцип, тем более применительно к первым месяцам царствования Николая II.

А. В. Ремнев вслед за В. Л. Степановым пишет о «ежедневных утренних докладах» Бунге Николаю II «в первое время», но в то же время с недоверием относится к утверждению из дневника Д. А. Милютина, сделанному в декабре 1894 г., что министерские доклады делаются «в присутствии» председателя Комитета министров.

Справедлива авторская оценка, что Победоносцев в первое время нового царствования стремился исполнять «роль ментора молодого монарха», однако историю с участием обер-прокурора в подготовке царской речи 17 января 1895 г. А. В. Ремнев не рассматривает.

Ценны отсылки исследователя к зафиксированным в дневнике А. А. Половцова и относящимся к первому месяцу правления Николая II фактам разговоров бывшего государственного секретаря с С. Ю. Витте, Н. В. Муравьёвым и вел. кн. Михаилом Николаевичем о «необходимости обсуждать дела коллегиально»[13].

Эпоха Александра III через жизнеописания императора и императрицы, причем со времени до 1881 г., представлена в работе Ю. В. Кудриной. Описывая события 1894 г., исследовательница уделяет преимущественное внимание развитию болезни государя, попыткам ее лечения. Из цитируемых Ю. В. Кудриной писем Марии Федоровны к мужу, написанных во время ее поездки в Абастуман к сыну Георгию в конце весны – начале лета 1894 г., следует, что проявления простуды сохранялись у государя и спустя несколько месяцев после январской болезни. Автор обращает внимание на ухудшение состояния царя и из-за сильного переутомления от ежедневной работы с бумагами, подробно фиксирует изменения в здоровье государя с августа 1894 г. и до его кончины, цитирует отдельные официальные сообщения, в которых говорится об этом. Однако обстановка в Ливадии в последний месяц жизни императора раскрывается фрагментарно. Ю.В. Кудрина безосновательно полагает, что накануне смерти Александр III передал наследнику свое устное завещание. Вместе с тем выдержки из личных свидетельств очевидцев ухода из жизни императора и первых дней нового царствования приводятся исследовательницей в большом количестве, хотя политические вопросы при этом не рассматриваются[14].

Определенным продвижением вперед в изучении процессов, происходивших во власти в 1894 г., стал очерк В. М. Хрусталёва «Неожиданная смерть императора Александра III». Касаясь последних недель жизни государя, историк (правда, без ссылки на воспоминания Вельяминова) утверждает, что в Ливадии «большинство поступающих бумаг» уходило наследнику, император занимался «лишь делами по дипломатическому и военному ведомствам».

Автор считает, что Александр III из-за своего плохого самочувствия торопился устроить семейную жизнь старшего сына и поэтому содействовал тому, чтобы он поехал в Кобург сделать предложение принцессе Алисе Гессенской, несмотря на ее нежелание переходить в православие. На этой поездке, даже не будучи уверенной в ее успешном исходе, настаивала и Мария Федоровна, как следует из приводимой В. М. Хрусталёвым записи из дневника вел. кн. Константина Константиновича. Исследователь подчеркивает, что в Кобург специально прибыл и кайзер Вильгельм II, стремившийся «устроить брак наследника российского престола с немецкой принцессой и боявшийся, как бы цесаревич не попал в английские сети ее бабушки, королевы Виктории». В. М. Хрусталёв разбирает слухи, исходившие в том числе от высокопоставленных лиц, о личной жизни наследника и о его взаимоотношениях с принцессой Алисой Гессенской, и считает их существенным фоном самих событий, связанных с помолвкой цесаревича. Историк контекстуализирует и интерполяцию (правда, единственную), сделанную невестой Николая Александровича в его дневнике.

Далее в очерке исследователь сразу переходит к обстоятельствам пребывания царской семьи в Ливадии в октябре 1894 г. Он пишет о бюллетенях о состоянии здоровья Александра III, о приезде в Ливадию невесты наследника, о том, как вообще складывалась жизнь в этой императорской резиденции в последние дни жизни больного государя. Автор ссылается на личные свидетельства представителей династии, обстоятельно цитирует дневник Ламздорфа, который свидетельствовал о тревожных настроениях среди представителей правительственных верхов и иностранного дипломатического корпуса.

В. М. Хрусталёв считает, что умиравший император дал наследнику устное завещание (пафосный текст, перепечатываемый в разных изданиях и выдаваемый за напутствие Александра III старшему сыну) «за два дня до кончины», при этом, правда, никак не вписывая этот разговор в хронику последних дней и часов жизни императора. Автор показывает несостоятельность разного рода версий, опубликованных за пределами России, о якобы имевшей место династической борьбе за престолонаследие. Приводя многократно цитированный факт из воспоминаний вел. кн. Александра Михайловича о якобы имевшей место растерянности Николая II («Сандро, что я буду делать!»), историк не ставит его под сомнение, но характеризует как проявление «сиюминутной слабости», которая не помешала новому государю собраться.

Несмотря на некритическое отношение к тексту, называемому завещанием Александра III, в целом В. М. Хрусталёв обстоятельно и с опорой на широкий круг источников личного происхождения рассказывает о двух важных событиях 1894 г. – помолвке наследника и пребывании императорской семьи в Ливадии в октябре[15].

В биографии Александра III, написанной А. Л. Мясниковым, не приводится каких-либо новых фактов. Для автора 1894 г. – это исключительно время болезни государя, от первого приступа в январе до кончины в октябре. Привлекают внимание разве что некоторые детали повествования. Так, касаясь замужества дочери Ксении и нерасположенности императора к будущему зятю, вел. кн. Александру Михайловичу, автор, в отличие от О. И. Барковец и А. Н. Крылова-Толстико-вича, указывает источник, в котором отмечается подобное отношение Александра III к избраннику дочери, – воспоминания С. Д. Шереметева. Еще одной заслуживающей внимания деталью книги А. Л. Мясникова является вплетение в ткань построенного на свидетельствах очевидцев повествования о пребывании в Ливадии данных из бюллетеней о состоянии здоровья императора. Это создает информационную полифонию и позволяет точнее реконструировать атмосферу того времени. Наконец, сама картина кончины описывается историком предельно объективно, без обращения к сомнительным источникам наподобие завещания Александра III или слухов о борьбе за престол после его смерти[16].

П. В. Мультатули в своей биографии Николая II рассматривает ряд событий 1894 – начала 1895 г.

Он описывает историю знакомства наследника Николая Александровича и принцессы Алисы Гессенской и развития отношений между ними, свидетельствует о нежелании Александра III и Марии Федоровны, с одной стороны, и британской королевы Виктории, с другой стороны, видеть эту представительницу одной из германских династий невестой цесаревича. Историк свидетельствует о неготовности самой Алисы согласиться на брак с наследником российского престола из-за необходимости принять для этого православие и, напротив, об изменившейся позиции Марии Федоровны и ее расположенности к принцессе на тот момент, когда Николай сделал ей предложение весной 1894 г., а также о помолвке в Кобурге и ее восприятии в доме Романовых. При изложении этих фактов автор использует в том числе и публикации источников последних лет, что в значительной степени дополняет картину, представленную А. Н. Бохановым.

П. В. Мультатули останавливается и на том, как протекала болезнь Александра III. Говоря о январском недуге императора, исследователь отмечает, что именно тогда наследник впервые читал министерские доклады. Касаясь замужества вел. кн. Ксении Александровны летом 1894 г., историк отмечает, что император «недолюбливал» ее избранника – вел. кн. Александра Михайловича – и нехотя благословил этот брак. Думается, что это слишком важный вопрос, чтобы делать по нему выводы, опираясь только на воспоминания Витте. Нельзя согласиться с автором и в приводимых им оценках самого Александра Михайловича того времени – из начала 1930-х гг., как автора предельно тенденциозных воспоминаний. Подобная легкость в отношении фактов и их интерпретаций заставляет относиться с настороженностью и к другим выводам анализируемой работы П. В. Мультатули.

Автор перечисляет события осени 1894 г., описывая последние дни Александра III, говорит о передаче некоторых царских дел наследнику и намекает на возможность разговора-завещания между отцом и сыном с глазу на глаз в течение почти часа 20 октября и без точной привязки к дате сообщает, что перед кончиной император «в общих чертах ознакомил цесаревича с целым рядом своих важнейших внешнеполитических решений» (этот факт также не подтверждается источниками). При этом исследователь подчеркивает, что текст, называемый завещанием умиравшего Александра III и широко тиражируемый в настоящее время, «является не более чем апокрифом, авторство которого неизвестно».

Историк приводит все известные и многократно использованные в разных исследованиях цитаты из некоторых воспоминаний, в которых говорится о неготовности Николая II к царствованию, а также перечисляет факты, свидетельствующие о противоположном, и делает вывод о «совсем не ничтожном» уровне знаний и умений наследника Николая Александровича ко времени принятия на себя бремени власти. П. В. Мультатули перечисляет первые шаги молодого государя, принятие православия принцессой Алисой Гессенской и похороны Александра III. Затрагивая историю со свадьбой императора и теперь уже вел. кн. Александры Федоровны, историк подробно разбирает оценки государевой избранницы, которые впоследствии способствовали мифологизации ее образа, и спорит с С. Л. Фирсовым, некритически повторяющим приводимое в воспоминаниях В. С. Кривенко объяснение охлаждения Николая II к Ил. Ив. Воронцову-Дашкову.

Исследователь затрагивает управленческую рутину, в которую погрузился новый император по возвращении из Ливадии, отмечает сразу же обозначенный им главный принцип его правления – сохранение курса отца, говорит о преемственности в том числе и в кадровой политике, кратко разбирает его первые министерские отставку и назначение, поиск кандидатуры нового российского посла в Берлине. Здесь же автор говорит и об отношениях Николая II со своими родственниками, об оказывавшемся на него влиянии со стороны великих князей, в том числе о споре вокруг места строительства нового военно-морского порта.

П. В. Мультатули предлагает свою интерпретацию политической ориентации Николая II, которая стала проявляться вскоре после его вступления на престол. Историк считает, что молодой император был склонен проводить курс, нацеленный на постепенные преобразования, вслед за В. Л. Степановым и С. В. Куликовым указывает на сильное влияние на государя со стороны его наставника Бунге, полагает, что царю было присуще «стремление создать в России выборное совещание русских людей, представляющее все слои народа и позволяющее монарху общаться с ним непосредственно, без посредничества чиновничьей бюрократии». Однако убедительных доводов, доказывающих приверженность Николая II подобным взглядам, автор не приводит.

Исследователь подчеркивает, что мировоззрение императора не имело ничего общего с парламентаризмом и конституционализмом, на что как раз и намекали поступавшие на высочайшее имя адреса, которые, таким образом, и спровоцировали жесткий ответ монарха 17 января 1895 г. П. В. Мультатули ошибочно считает, что император писал эту речь самостоятельно и в качестве подтверждения своих слов ссылается на ее черновик, хранящийся в РГИА (ниже в настоящем исследовании этот архивный источник проанализирован и охарактеризован иначе). Изложение истории с адресами и реакцией на них императора закономерно завершается упоминанием откликов на царскую речь – «Открытого письма к Николаю II» П. Б. Струве и письма Победоносцева к вел. кн. Сергею Александровичу[17].

В жизнеописании вел. кн. Сергея Александровича, автором которого является Д. М. Софьин, говорится об участии этого брата Александра III и его жены, вел. кн. Елизаветы Федоровны, в поддержании тайных отношений взаимной симпатии между цесаревичем Николаем и принцессой Алисой Гессенской. Исследователь отмечает, что когда «закулисная деятельность» царского брат и его жены «по устройству брака престолонаследника» стала известна императору и императрице, то последняя «имела резкое объяснение с братом мужа». Правда, это утверждение приводится без ссылок на источники. Историк считает поездку в Кобург в апреле 1894 г., во время которой произошла помолвка наследника и его избранницы, инспирированной Александром III и Марией Федоровной, которые, как утверждает автор, «позволили» сыну поехать в Германию «для личного объяснения с принцессой Алисой» и «чтобы окончательно разрешить сложившуюся ситуацию». (Под последним утверждением надо понимать ситуацию с неготовностью Алисы переходить в православие и нежеланием императора и императрицы видеть ее своей невесткой.) Д. М. Софьин считает Сергея Александровича «ближайшим и доверенным советником» Николая II. Московский генерал-губернатор «неизменно укреплял молодого монарха в стремлении следовать твердому консервативному курсу», и царь «часто обсуждал с дядей важные государственные вопросы». Это утверждение автор также делает без ссылок на источники, правда, тут же приводит (однако без комментариев) слова И. В. Лукоянова, что Сергей Александрович не был для Николая II «политическим гуру».

Говоря о выступлении Николая II17 января 1895 г., историк сообщает, что проект царской речи написал Победоносцев, а затем отослал текст «на рассмотрение» Сергея Александровича в Москву[18].

И. Е. Барыкина оценивает первые месяцы царствования Николая II в контексте реформ государственного управления, а также в ходе институционального строительства и общих модернизационных перемен пореформенного периода. Исследовательница констатирует наличие конституционалистских идей в поданных на высочайшее имя в конце 1894 – начале 1895 г. адресах и при этом делает важное замечание, что заявление принципиального политического курса в речи 17 января 1895 г. вовсе не означало предъявления программы, которая охватывала бы основные вопросы государственной жизни. Такая программа была сформулирована лишь к началу XX в. Автор следует сложившейся историографической традиции и считает опубликованную Ю. Б. Соловьёвым записку о самодержавии написанной Победоносцевым именно для Николая II. Историк со ссылкой на дневник Ламздорфа приводит важную для характеристики будущего императора деталь – о его не согласованном с отцом голосовании в Государственном совете в конце 1889 г. по вопросу о приговорах земских начальников. Чрезвычайно важным замечанием в контексте проблематики настоящего исследования является свидетельство И. Е. Барыкиной, что обнародование официальных бюллетеней в октябре 1894 г., в которых сообщалось о состоянии здоровья Александра III, явилось «уступкой самодержавной власти требованиям времени»: на основании этих публикаций «население империи могло судить о приближении нового царствования»[19].

Книга К. А. Соловьёва посвящена разбору феномена пореформенного самодержавия, точнее – самодержавия второй половины пореформенного периода, с воцарения Александра III и до начала политического кризиса в 1905 г. Автор не останавливается на проблематике собственно «длинного 1894-го года», он вообще не выделяет этот период из обозначенной четверти века (1881–1905 гг.), изучаемой им как нечто цельное и единое. Однако историк все же затрагивает некоторые вопросы, которые имеют непосредственное отношение к эпохе перемены царствований в 1894 г. и к началу 1895 г.

Любопытно приводимое К. А. Соловьёвым наблюдение, что манеру милостиво принимать министров, а потом отправлять их в отставку Николай II унаследовал от отца (жаль только, что автор не ссылается на иное объяснение подобного стиля последнего императора у С. С. Ольденбурга, о чем говорилось выше). Несомненно, можно согласиться с утверждением историка, что личность Николая II «трудно понять в рамках элементарной дихотомии: сильный или слабый, волевой или нерешительный», однако следующая из этого констатация («решительность на бумаге» последнего императора «сочеталась с готовностью» «соглашаться с каждым своим собеседником») выглядит слишком обобщенной, приводимых им примеров явно недостаточно для выводимого из нее заключения: «И в этом сын очень походил на отца».

При оценке работоспособности Николая II и его отношения к выполнению управленческих дел, которые никто кроме него не мог реализовать, К. А. Соловьёв высказывает совершенно справедливое предположение, что «царь отмечал в дневнике не всякий день, когда он заслушивал доклады министров», но тут же с опорой на дневниковые записи Николая II заключает, что государь встречался с ними «плотно» лишь в первый год пребывания на престоле, а потом «произошел резкий спад встреч представителей высшей бюрократии с императором». Подобное мнение вряд ли корректно, тем более что сам исследователь убежден в информационной неполноте по этому вопросу царского дневника. В данном случае надежные сведения о министерских докладах императору могут быть почерпнуты только из камер-фурьерских журналов.

Автор отмечает внутреннее сопротивление Николая II необходимости тратить много времени и сил на работу с бумагами и приводит в подтверждение фразы из его дневника[20]. Что касается первых месяцев царствования, то эти фразы действительно однотипны и свидетельствуют о том, что государь с колоссальным трудом привыкал к своему новому качеству, но неверно экстраполировать такое отношение на все его царствование. Тот же дневник, но за последующие годы (в том числе уже в самом конце XIX в.) содержит примеры и совершенно противоположных высказываний по поводу рутинных бумажных дел и докладов.

Последним по времени выхода фундаментальным трудом, в котором рассматриваются события в российской власти в 1894 – начале 1895 г., является монография А. В. Островского «Самодержавие или конституция? На пути к Манифесту 17 октября 1905 г.» – незаконченная и посмертно изданная именно как рабочие материалы к будущей книге.

Историк со ссылкой на публикации (преимущественно в эмиграции) оппозиционных версий о якобы развернувшейся у одра Александра III борьбе за власть, а также на дневник Ламздорфа кратко пересказывает курсировавшие в 1894 г. в общественном мнении толки и делает пометку: «Имели ли эти слухи хоть какое-то основание, мы не знаем, так как до сих пор никто даже не пытался выяснить степень их достоверности». И далее делает себе пометку: «Посмотреть дневники: Владимира Александровича, Воронцова-Дашкова, Киреева, Ксении Александровны, Куропаткина, Михаила Александровича, Половцова, Сергея Александровича, Константина Константиновича и др. Воспоминания: Куломзина». Некоторые из перечисленных материалов, а также другие документы личного происхождения, принадлежащие лицам, которые должны были быть в курсе того, что происходило в последние дни жизни Александра III и в самом начале царствования Николая II, использованы в настоящем исследовании. Из них следует, что сведения, содержащиеся в оппозиционных работах, названных А. В. Островским, не соответствуют действительности.

Автор, критически настроенный к Николаю II, считает, что в первые дни после смерти отца новый император думал только о собственной свадьбе – и ни о чем более. Из событий конца 1894 – начала 1895 г. А. В. Островский рассматривает только историю с адресами и выступлением императора 17 января. Со ссылкой на воспоминания Куломзина автор отмечает, что к подготовке царской речи имел отношение министр внутренних дел Дурново, а сам ее текст подвергся цензуре со стороны Воронцова-Дашкова, а также Победоносцева. Историк упоминает и «Открытое письмо к Николаю II» Струве[21].

Таким образом, историографическая новизна взгляда на «длинный 1894-й год» как определенный, логически цельный и внутренне связный период очевидна. Автор настоящего исследования неоднократно обращался к этой теме в своих статьях и использовал источники, которые на момент выхода этих статей впервые задействовались для анализа проблем политической истории 1894 – начала 1895 г. Некоторые из таких источников на тот момент еще не были опубликованы. В предлагаемой работе монографического характера учтено введение в научный оборот таких источников, однако этот факт не лишает оригинальности наблюдения и выводы, сделанные в авторских исследованиях предыдущих лет[22].

Раскрытию нескольких сцепленных друг с другом проблем помогло использование разнообразной Источниковой базы, среди которой на первом месте были документы личного происхождения.

В частности, задействовалась информация из опубликованных и неопубликованных воспоминаний: Д. Н. Любимова, Н. А. Вельяминова, А. Н. Куломзина, вел. кн. Ольги Александровны, П. П. Заварзина, В. Ф. Джунковского, вел. кн. Николая Михайловича, С. Д. Урусова, В. П. Обнинского, А. А. Савельева, С. Ю. Витте, А. Н. Мосолова, B. П. Мещерского, И. И. Колышко, А. С. Путилова, Ф. И. Фейгина, вел. кн. Александра Михайловича, Л. А. Тихомирова, П. Ф. Алисова, В. А. Маклакова, В. И. Герье, Л. Ф. Пантелеева, В. И. Гурко, П. Б. Струве, Ф. И. Родичева, А. А. Кизеветтера. Из них данные из неопубликованных воспоминаний А. Н. Мосолова, А. С. Путилова и Ф. И. Фейгина применительно к данной теме были использованы впервые.

Рассмотрены опубликованные и неопубликованные дневники: Николая II, А. А. Половцова, Ив. Ил. Воронцова-Дашкова, С. Д. Шереметева, вел. кн. Сергея Александровича, вел. кн. Георгия Александровича, вел. кн. Ксении Александровны, В. Н. Ламздорфа, А. В. Богданович, К. И. Победоносцева, Н. В. Султанова, вел. кн. Константина Константиновича, А. А. Киреева, В. В. фон Валя, Д. А. Милютина, М. О. Гершензона. Из них впервые в научный оборот введены сведения из неизданных дневников Ив. Ил. Воронцова-Дашкова, С. Д. Шереметева, А. А. Киреева, вел. кн. Ксении Александровны, А. В. Богданович, К. И. Победоносцева, Н. В. Султанова, В. В. фон Валя.

Опубликованные и неопубликованные эпистолярные источники представлены переписками К. П. Победоносцева с его корреспондентами (вел. кн. Сергеем Александровичем, Ил. Ив. Воронцовым-Дашковым, Е. М. Феоктистовым, И. С. Ванновским), вел. кн. Михаила Николаевича с сыном – вел. кн. Александром Михайловичем, Ил. Ив. Воронцова-Дашкова с женой – Е. А. Воронцовой-Дашковой, Т. И. Филиппова с сыном – С. Т. Филипповым, А. А. Киреева с

C. А. Петровским, А. А. Голенищева-Кутузова с Л. А. Тихомировым. Некоторые из названных эпистолярных источников также прежде не привлекались для рассмотрения рубежа царствований (переписка К. П. Победоносцева с Ил. Ив. Воронцовым-Дашковым и И. С. Ванновским, Ил. Ив. Воронцова-Дашкова с Е. А. Воронцовой-Дашковой, Т. И. Филиппова с С. Т. Филипповым, А. А. Голенищева-Кутузова с Л. А. Тихомировым).

Особое значение при написании работы имели сборники публикаций документов личного происхождения «Николай и Александра. Любовь и жизнь [Об императоре Николае II и императрице Александре Федоровне. Повесть в письмах, дневниках и воспоминаниях]» (подготовлен А. Мейлунасом и С. В. Мироненко), «Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II. Документы и материалы (1884–1909 гг.)» (составители – А. Б. Ефимов и Е. Ю. Ковальская) и две книги (за периоды 1884–1894 гг. и 1895–1899 гг.) «Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы» (составитель, автор вступительных статей и комментариев – И. В. Плотникова).

Столь разноплановая по своему содержанию документальная база, дополненная данными из камер-фурьерских журналов, периодической печати, произведений художественной литературы и прочих источников, позволила достаточно подробно реконструировать события января 1894 г. – января 1895 г., или «длинного 1894-го года» Российской империи.

Глава 1

Бюрократический опыт и навыки державного поведения наследника цесаревича. Вопрос о «политическом завещании» Александра III

Во введении приводилось утверждение В. Л. Степанова, что участие будущего императора Николая II в деятельности «высших бюрократических инстанций» при жизни его отца было «во многом формальным»[23]. Чтобы разобраться, насколько правомерно такое мнение, следует обратиться к фактам.

По возвращении из своего восточного путешествия наследник возглавил созданный в 1891 г. в составе МВД для координации мер по борьбе с голодом Особый комитет для помощи нуждающемуся населению в местностях, постигнутых неурожаем. Д. Н. Любимов – впоследствии руководитель канцелярии министра внутренних дел, а затем Виленский губернатор – служил в делопроизводстве Особого комитета. В воспоминаниях, написанных в эмиграции, он оставил впечатления о том, как цесаревич справлялся со своей первой руководящей государственной должностью. (Председательство в Комитете Сибирской железной дороги началось позже – заседания этой структуры открылись в феврале 1893 г.)

Пост, который занял цесаревич Николай, был чрезвычайно полезен с точки зрения приобретения опыта взаимодействия с ключевыми представителями высшей бюрократии. В работе Особого комитета участвовали руководитель МВД И. Н. Дурново, министры императорского двора (Ил. Ив. Воронцов-Дашков) и государственных имуществ (М. Н. Островский), обер-прокурор Святейшего Синода К. И. Победоносцев, а также будущий министр внутренних дел (а тогда – товарищ Дурново и заведующий комитетским делопроизводством) В. К. Плеве.

«Самое интересное в заседаниях, – свидетельствовал Любимов, – это было наблюдение за председателем – будущим государем. <.. > Всегда спокойный, корректный, чрезвычайно воспитанный, наследник не выдавал ни своих симпатий, ни антипатий. К делу он относился с интересом, насколько это требовалось приличием; слушал всех внимательно, мнений своих не высказывал; соглашался, при редких разногласиях, с большинством. Председательствовал он очень добросовестно, ни разу не пропустил заседания, ни разу не опоздал; был даже случай, когда он приехал первый <…>. С членами он был отменно вежлив, называл всех по имени и отчеству; нам, сидящим за отдельным столом, всегда кивал приветливо каждому <…>».

Похоже, что на тот момент цесаревич ставил перед собой две задачи: освоить делопроизводственную культуру и выработать подобающую государю манеру общения с подданными. Что касается обучения «царскому поведению», то присутствовавшим на заседаниях Особого комитета были заметны те усилия, которые совершал над собой Николай. В каких-то случаях – как, например, после уморительного рассказа Победоносцева о том, как Л. Н. Толстой читал крестьянам «Власть тьмы», или от поведанной Островским занятной истории, как правитель канцелярии симбирского губернатора прослыл с подачи военного министра Н. О. Сухозанета вольнодумцем за гастрономическую неумеренность, – наследник от души смеялся. Однако в других случаях – скажем, наблюдая за шушуканьем комитетских делопроизводителей, – сдерживал улыбку, не нарушая «своей корректной замкнутости»[24]. Так что председательство в Особом комитете не выглядело «формальным».

За несколько месяцев до восшествия на престол цесаревичу пришлось на некоторое время стать своего рода «исправляющим должность» императора. В январе 1894 г. Александр III заболел простудой, причем в тяжелой форме, с подозрением на пневмонию, в результате чего около полутора недель не мог выполнять одну из главных бюрократических функций монарха – читать министерские доклады. В результате три раза – 17, 20 и 24 января – Николай замещал отца: читал дважды доклады военного министра, дважды – морского министра и один раз – министра внутренних дел[25]. Понятно, что чтение доклада – это не аудиенция министра, доносившего государю о тех или иных вопросах по своему ведомству. Отсутствовал личный контакт, от которого в государственной машине империи зависело слишком многое. Но здесь важен уже сам факт предоставления Николаю права, находившегося в исключительной компетенции самодержца. Наконец, нельзя недооценивать ту роль, которую сыграло во второй половине второй декады января обсуждение вопроса о работе цесаревича с поступавшими на имя Александра III бумагами среди представителей высшей бюрократии и членов императорской фамилии. События развивались следующим образом.

Бывший государственный секретарь А. А. Половцов в дневниковой записи за 16 января сообщил о состоявшемся в тот же день разговоре с вел. кн. Владимиром Александровичем, который указал на необходимость освободить болевшего императора от работы с «ежедневно присылаемыми ему бумагами». Половцов ответил, что единственно возможный способ решить эту задачу – предоставить право делать резолюции на поступавших докладах наследнику. Тем более что имелся прецедент: Николай I, отправляясь в 1844 г. на лечение в Палермо, распорядился «о передаче управления цесаревичу» – будущему Александру II, которому тогда было 25 лет, как и теперь старшему царскому сыну [26].

На следующий день обсуждение вопроса было продолжено в приемной председателя Государственного совета вел. кн. Михаила Николаевича, который и начал разговор на эту тему в присутствии Владимира и Алексея Александровичей. Великий князь Михаил сказал, обратившись к государственному секретарю Плеве, что «братья государя желали бы на время его выздоровления избавить его от всяких занятий», а Половцов нашел соответствующий прецедент в царствование Николая I. Председатель Государственного совета попросил государственного секретаря подыскать дополнительные «справки» на сей счет. Половцов уточнил, что пример 1844 г. отложился в Полном собрании законов, – доклады тогда утверждались с формулировкой: «По соизволению его императорского величества наследник цесаревич утвердить соизволил». На это Алексей Александрович заметил, что его дядя, великий князь Константин Николаевич, в отсутствие императора «исполнял эти обязанности при участии двух ассистентов». Половцов незамедлительно парировал, что такая ситуация имела место во время русско-турецкой войны и объяснялась тем, что «наследник находился на театре военных действий». Михаил Николаевич привел пример из своей жизни: в 1861 г. ему было поручено «приглашать министров для обсуждения дел во время отсутствия государя».

Дальнейшее обсуждение было прервано прибытием цесаревича, в присутствии которого собравшиеся, видимо, не хотели продолжать разговор на эту тему; речь пошла о «здоровье государя, несколько улучшившемся». Однако в ходе заседания Михаил Николаевич попросил Половцова зайти к нему по окончании работы. Аналогичные указания были даны и некоторым другим руководящим лицам Государственного совета, причем даже с обозначением предмета предстоящего рассмотрения. Так, идя к приемной Михаила Николаевича, Половцов встретил председателя Департамента государственной экономии Д. М. Сольского и члена Государственного совета Е. А. Перетца (оба, как и Половцов, – бывшие государственные секретари), которые поведали автору дневника, что также приглашены к председателю на рассмотрение «вопроса о временном исполнении наследником обязанностей правителя».

Консенсус между собравшимися был достигнут не сразу. Поначалу Сольский убеждал в необходимости «комиссии» (видимо, некоего чрезвычайного коллегиального органа при цесаревиче). На это замечание Половцов решительно возразил: «Нет никакого основания оскорблять самолюбие молодого человека», способного по существующему законодательству уже десять лет быть самодержавным правителем. В противном случае «такими мерами накопляется в сердце горечь, творящая характер Павла Петровича». К тому же смысл законодательства о престолонаследии «слишком ясен», а потому «неуместно возбуждать вопрос», провоцировавший смуты даже в Англии XVIII столетия, а в России и подавно чреватый «великими неудобствами». Сольский тогда выдвинул другой контраргумент: многочисленные и ежедневно приходящие бумаги рискуют «показаться обременительными для цесаревича». Половцов и здесь моментально нашелся, подчеркнув, что наследник, напротив, «будет очень доволен получением занятий, ныне для него весьма недостаточных».

Председатель Комитета министров Н. X. Бунге, пришедший несколько позже остальных, не принимал активного участия в беседе, обещав лишь «собрать справки», то есть предписания относительно того, что и в каких случаях цесаревичу надлежит делать. Председатель Государственного совета, зная о доверительных отношениях между Николаем и его наставником и не желая иметь касательства к делам, содержавшим хотя бы «малейшую щекотливость», поручил Бунге «переслать эти справки непосредственно цесаревичу»[27].

На сегодняшний день не представляется возможным реконструировать, как дальше развивалось достигнутое консолидированное мнение, кто и в какой форме донес его до императора и что именно решил Александр III[28], но именно в тот день – 17 января – Николай впервые работал с докладом военного министра.

Конечно, цесаревич не мог в полной мере заменить отца и обеспечить своевременную и бесперебойную проработку бумаг, приходивших на высочайшее имя. Врач Н. А. Вельяминов находился в Аничковом дворце на протяжении всей болезни Александра III. Он впоследствии вспоминал, что как только император почувствовал себя лучше, он сразу же вернулся к своим обычным занятиям. Вельяминов попробовал было уговорить государя еще несколько повременить с работой, чтобы ему окрепнуть, но на это его пациент указал на заваленный бумагами диван и произнес: «Вот посмотрите, что здесь накопилось за несколько дней моей болезни; все это ждет моего рассмотрения и резолюций; если я запущу дела еще несколько дней, то я не буду уже в состоянии справиться с текущей работой и нагнать пропущенное. Для меня отдыха быть не может»[29].

Однако наиболее важный аспект всей этой истории – это даже не столько исполнение цесаревичем функций самодержца, сколько восприятие высшими сановниками и великими князьями наследника как полноценного и состоявшегося заместителя государя и – главное – осознание такого восприятия собственной персоны самим Николаем. Поэтому говорить о фатальной неподготовленности последнего императора на момент его вступления на престол вряд ли справедливо. А сам факт чтения наследником министерских докладов во второй половине января, во время болезни отца, можно считать началом, отправным моментом «длинного 1894-го года».

Конечно, уровень компетенции и практических навыков цесаревича именно как будущего самодержца оставлял желать лучшего. Но подобная ситуация во многом стала результатом того, что Александр III вплоть до последнего дня своей жизни избегал наставлять сына о его будущих обязанностях. Николай, между тем, явно тяготился подобной отстраненностью от работы отца. Косвенным подтверждением тому могут быть его неоднократные оговорки в письмах к невесте, принцессе Алисе Гессенской, написанных еще в пору, когда самочувствие Александра III хотя и стремительно ухудшалось, но пока не вынуждало его кардинальным образом менять привычный образ жизни. Так, например, в послании от 11 августа наследник усматривал причину недуга отца именно в перенапряжении, так как «он работал все эти годы по ночам». Через несколько дней, описывая мучившую императора бессонницу, Николай снова винил в отцовской болезни «чрезмерную работу по ночам и нередко до 3-х часов утра»[30]. То есть сын явно досадовал по поводу того, что отец не переложил на него хотя бы какие-то обязанности, чтобы пусть частично, но разгрузить себя. А с наступлением осени и дальнейшим обвальным ухудшением состояния Александра III цесаревич – вопреки расхожему мнению о якобы присущей ему «властебоязни» – неоднократно обращался к отцу, чтобы тот передал ему что-то из своих функций.

Так, 26 сентября Победоносцев написал вел. кн. Сергею Александровичу о своем состоявшемся в тот же день разговоре с цесаревичем.

Обер-прокурор убеждал Николая, что теперь ему «надо выступить», то есть государя «устранить от текущих дел управления», а самому «быть в Петербурге и заняться этими делами». На это наследник ответил: «Я готов»[31].

14 октября сын министра императорского двора, ровесник и друг цесаревича Иван Воронцов-Дашков, находившийся в Ливадии, записал в дневнике любопытную беседу, состоявшуюся у него с воспитателем, а также преподавателем английского языка детей Александра III англичанином Чарльзом Хисом. Хис выразил убеждение, что «государь должен был раньше передать наследнику хоть некоторые дела». Об этом Хис лично говорил Николаю, последний «два раза просил государя, но государь не хотел» [32]. Безусловно, тот факт, что Хис посмел обратиться с подобным советом к цесаревичу, вызывает недоумение. Однако не исключено, что англичанин, состоявший при своих воспитанниках еще с 1877 г., имел с ними доверительные отношения, а потому не счел зазорным дать Николаю такую рекомендацию.

Через полтора с лишним месяца после смерти Александра III вел. кн. Константин Константинович в дневниковой записи передал свой состоявшийся тогда же разговор с Николаем II. На вопрос великого князя, давал ли отец перед кончиной какие-либо советы сыну-цесаревичу, император ответил отрицательно. Более того, покойный государь «ни разу не намекнул» наследнику «о предстоящих обязанностях». О. Иоанн Янышев спросил перед исповедью умиравшего императора, «говорил ли он с наследником». На это Александр III сказал: «Нет, он сам все знает». Кстати, и прежде, отправляя цесаревича в заграничные поездки, «отец никогда не давал ему наставлений и предоставлял действовать как вздумается». От такой свободы цесаревичу «бывало и легче, и труднее»[33].

То есть налицо не паника наподобие причитаний, содержащихся в воспоминаниях Александра Михайловича и нуждающихся – как и многое другое в крайне тенденциозных мемуарах этого великого князя – в дополнительной проверке, а, скорее, досада из-за своей неоправданной отдаленности от государственных дел – даже тогда, когда дни отца были уже сочтены.

Озабоченность по поводу того, что «подхватывание» наследником функций угасавшего государя непростительно затягивалось, звучала и среди членов императорской фамилии. Например, Михаил Николаевич в конце сентября писал сыну Александру, находившемуся в Боржоме: «Что же будет в Питере, кто будет управлять Россиею, как это все устроится? Неужели Ники ничего об этом не знает и с ним об этом не говорят? Это более чем странно, и меня тоже очень озабочивает! Ведь подобное важное дело не может устроиться само собою, как-нибудь, без подробных и точных указаний и приказаний самого государя!»[34]

Готовность цесаревича в случае необходимости взять на себя какие-то самодержавные обязанности подтверждают обстоятельства того, как он принял решение отправиться с родителями в Ливадию. В эту крымскую резиденцию императорская семья прибыла 21 сентября из Спалы. Но первоначально Николай планировал расстаться с отцом и матерью и, когда они направятся в Крым, самому поехать к невесте, принцессе Алисе Гессенской, в Дармштадт. Ил. Ив. Воронцов-Дашков выступал решительно против такого шага Николая и писал на сей счет жене – Е. А. Воронцовой-Дашковой – 11 сентября: «Наследник уже принял решение отправиться в Дармштадт, как только император уедет в Крым, и сказал мне сегодня (когда я умолял его использовать свое влияние, чтобы поспособствовать отъезду его отца), что понимает необходимость этого, но что ему так трудно говорить об этом, так как могут подумать, что он торопит отъезд родителей для того, чтобы поскорее уехать самому к невесте. На это я ответил ему, что существует весьма простой способ избежать этого обвинения – уехать вместе с родителями. На это не последовало никакого ответа. Я должен признать, что влюбленному молодому человеку очень нелегко отказать себе во встрече с любимой девушкой, но когда твой отец так серьезно болен и, сверх того, является императором, а сам этот молодой человек является наследником престола?.. Все эти соображения долга должны были бы заставить его остаться [в России]»[35].

Однако 15 сентября Николай резко изменил свое решение. Вот как он написал об этом в дневнике: «Целый день во мне происходила борьба между чувством долга – остаться при дорогих родителях и поехать с ними в Крым – и страшным желанием полететь в Вольфсгартен к милой Аликс! Первое чувство восторжествовало, и, высказав его Мама, я сразу успокоился!» Далее в дневнике наследника приведена информация об осмотре Александра III прибывшим в тот же день из Германии доктором Э. фон Лейденом. Помимо болезни почек, диагностированной ранее императорским врачом Г. А. Захарьиным, Лейден обнаружил у государя, по словам цесаревича, «нервное расстройство – переутомление от громадной и неустанной умственной работы». Можно предположить, что именно эти слова авторитетного врача, которые вновь указывали на связь заболевания отца с переутомлением, послужили для Николая сигналом, что ему надлежит быть наготове перенять какие-то полномочия императора, а потому следует безоговорочно ехать в Ливадию. «Пришлось, – подводил цесаревич в дневнике итог этого непростого для него дня, – изменить свои планы и написать обо всем Аликс!»[36].

Симптоматично, что в письме, отправленном в тот же день в Дармштадт, Николай определенным образом интерпретировал слова Лейдена, отметившего, что причиной охватившей императора слабости является не только заболевание почек, но и также «общее состояние нервной системы». Именно «это», по словам наследника, оказалось «единственным объяснением» и «единственной причиной», заставившими его отказаться от поездки к невесте и принять решение отправиться в Ливадию вместе с родителями. «Я не мог поступить иначе, это решение я принял после целого дня жестокой внутренней борьбы, как преданный сын и первый верный слуга моего отца – я должен быть с ним, когда я ему нужен. И потом, как я могу оставить дорогую Мама в такое время», – писал цесаревич Алисе Гессенской[37].

Между тем, несмотря на явное нежелание Александра III готовить сына к возможно скорому принятию державного бремени, какие-то шаги в этом направлении все-таки предпринимались. Сведения о них чрезвычайно фрагментарны и не подтверждаются данными из других источников. Поэтому уместно просто назвать такие факты, не повторяя при этом свидетельств, приводимых И. В. Лукояновым[38].

3 октября близкий к императорской семье С.Д. Шереметев записал в дневнике, что 25 сентября было принято решение об отъезде Александра III на Корфу, чтобы провести там зиму, и «в то же время произнесено слово “регент-регентство”, и назван наследник»[39].

26 сентября Победоносцев оставил в дневнике три кратких предложения: «У Воронцова. О проекте комиссии. У цесаревича»[40]. Одной из возможных трактовок этой записи может быть следующая констатация: был у Воронцова-Дашкова, узнал от него о решении учредить некую «комиссию» (видимо, своего рода коллегиальный орган при регенте-наследнике), а после обсуждал этот вопрос с наследником.

Также сохранилась телеграмма от неустановленного лица, адресованная Воронцову-Дашкову и отправленная в сентябре или начале октября. В ней, в частности, есть такие слова: «Слух о регентстве с ответом производит удручающее впечатление, осуществление его преступно». А в записной книжке самого министра императорского двора с пометой красным карандашом на полях «секр[етно] [18]94» имеется запись: «Передача части дел рескриптом цесаревичу»[41].

В начале октября в Ливадию был вызван глава канцелярии Министерства императорского двора В. С. Кривенко. В воспоминаниях, написанных уже в советское время, он свидетельствовал, что в те дни в царской резиденции «толковали о поездке в Корфу и о сопряженных с этим неудобствах в ходе государственных дел, предполагалось организовать нечто вроде регентства»[42]. В данном контексте интересна запись в дневнике вел. кн. Сергея Александровича, сделанная 8 октября, в день его приезда в Ливадию. По словам московского генерал-губернатора, император при встрече с ним «говорил про Корфу». Между тем «Ники все знает, но не говорит»[43]. Не исключено, что вопрос о возможном регентстве наследника вставал именно в контексте предполагавшегося отъезда на Корфу.

Вполне можно допустить, что мысль о превращении наследника в некое подобие регента при отце по умолчанию принималась главными обитателями Ливадии. Однако сделать какие-либо конкретные шаги в этом направлении им мешал вполне понятный и объяснимый довод: признать Николая регентом означало бы сознаться в неизбежности скорой смерти императора. В то же время буквально за несколько дней до кончины Александра III, накануне прибытия в Ливадию Алисы Гессенской, императрица Мария Федоровна, отвечая на заданные ей письменно Воронцовым-Дашковым вопросы о процедурных деталях встречи принцессы, написала (подробнее этот документ будет проанализирован ниже): «Он (император. – Д. А.) чувствует себя, благодарение Богу, лучше и провел день хорошо. Бог даст, [надеюсь на] спокойную ночь и продолжение этого маленького улучшения. Он идет на поправку и вполне в духе» [44]. Хотя наблюдательный Сергей Александрович, пообщавшись в день своего приезда с императрицей, записал тогда же в дневнике, имея в виду Марию Федоровну: «…elle fait semblant d’avoir des illusions» («она делает вид, что у нее еще есть иллюзии», фр.)[45].

С вопросом, предпринимал ли умиравший царь какие-либо действия, которые можно рассматривать как передачу дел цесаревичу, тесно связан и другой вопрос: дал ли Александр III своему первенцу те или иные письменные или устные наставления, которые можно рассматривать как своего рода «политическое завещание»? Несмотря на введение в научный оборот за постсоветское время значительного количества источников, позволяющих реконструировать нахождение Александра III в Ливадии начиная с прибытия в резиденцию 21 сентября и до кончины через месяц, 20 октября, этот вопрос до сих пор остается без ответа.

В источниках, заслуживающих доверия, нет прямых указаний на то, что такое завещание действительно имело место. Между тем известны, по крайней мере, три свидетельства, в которых утверждается противоположное и которые принадлежат лицам, мнения которых, как минимум, нельзя просто проигнорировать.

Одно из них принадлежит Половцову. Через несколько дней после кончины государя, 29 октября, он со слов Владимира Александровича записал в дневнике, что Александр III перед смертью говорил Марии Федоровне об оставленном им «духовном завещании», которое пока «не нашли». Однако лично покойный государь никаких «политических наставлений» цесаревичу не давал. Николай II говорил Владимиру Александровичу (по словам последнего), что находится в затруднительном положении из-за отсутствия должной подготовки, а также «отдаления от дел, в коем его доселе держали»[46].

Другое свидетельство приводится А. Н. Куломзиным, бывшим на момент рассматриваемых событий управляющим делами Комитета министров, то есть человеком, информированным уже в силу своей должности. В воспоминаниях, написанных в конце жизни в эмиграции, он утверждал, что Николай II «претерпевал с великим трудом» рядом с собой «людей талантливых и не реакционеров», а уверенность и спокойствие испытывал только в окружении их антиподов. Мемуарист считал, что подобная установка императора могла быть обусловлена «политическим завещанием» Александра III, которое тот написал после того как добился от врачей правды о своем состоянии и узнал, что дни его сочтены. Тогда он «провел целую ночь в письменной работе», результатом которой и стало «политическое завещание»[47].

О третьем свидетельстве сообщает исследователь В. М. Хрусталёв со ссылкой на публикацию канадского журналиста И. Ворреса, близко общавшегося с сестрой последнего императора – вел. кн. Ольгой Александровной, которой в 1894 г. исполнилось только 12 лет и которая в дневнике старшей сестры тогда и позже именовалась семейным прозвищем «Беби», – в последние месяцы ее жизни в конце 1950-х гг. и записавшего ее воспоминания. Журналист привел закавыченный монолог, якобы произнесенный императором и выдержанный в духе консервативных политических идеалов: «Тебе предстоит взять с плеч моих тяжелый груз государственной власти и нести его до могилы так же, как нес его я, и как несли наши предки. Я передаю тебе царство, Богом мне врученное. Я принял его тринадцать лет назад от истекшего кровью отца… Твой дед с высоты престола провел много важных реформ, направленных на благо русского народа. В награду за все это он получил от русских революционеров бомбу и смерть… В тот трагический день встал передо мною вопрос: какой дорогой идти? По той ли, на которую меня толкало так называемое передовое общество, зараженное либеральными идеями Запада, или по той, которую подсказывало мне мое собственное убеждение, мой высший священный долг государя и моя совесть? Я избрал мой путь. Либералы окрестили его реакционным. Меня интересовало только благо моего народа и величие России. Я стремился дать внутренний и внешний мир, чтобы государство могло свободно и спокойно развиваться, нормально крепнуть, богатеть и благоденствовать. Самодержавие создало историческую индивидуальность России. Рухнет самодержавие, не дай Бог, тогда с ним рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц. Я завещаю тебе любить все, что служит к благу, чести и достоинству России. Охраняй самодержавие, памятуя при том, что ты несешь ответственность за судьбу твоих подданных пред Престолом Всевышнего. Вера в Бога и в святость твоего царского долга да будет для тебя основой твоей жизни. Будь тверд и мужествен, не проявляй никогда слабости. Выслушивай всех, в этом нет ничего позорного, но слушайся только самого себя и своей совести. В политике внешней – держись независимой позиции. Помни – у России нет друзей. Нашей огромности боятся. Избегай войн. В политике внутренней – прежде всего покровительствуй церкви. Она не раз спасала Россию в годины бед. Укрепляй семью, потому что она основа всякого государства». По своему содержанию этот монолог может рассматриваться как устное «политическое завещание». Как отмечалось выше, В. М. Хрусталёв почему-то считает, что этот «обстоятельный разговор» состоялся «за два дня до кончины» Александра III[48].

Факт произнесения царем подобного или похожего (если бы даже умиравший царь и говорил нечто подобное наследнику, то вряд ли его речь была бы выдержана в столь пафосных и художественных выражениях – из-за элементарной сложности для плохо себя чувствовавшего человека излагать свои мысли отточенными фразами) монолога ни 18 октября, ни в какой-либо иной день его предсмертного пребывания в Ливадии не подтверждается источниками. Более того, в другом мемуарном издании вел. кн. Ольги Александровны, которое было подготовлено ее потомками, события октября 1894 г. описываются предельно кратко, буквально в нескольких строчках, и ни о каком «политическом завещании» там вообще не говорится[49]. Между тем «процитированное» И. Ворресом «политическое завещание» Александра III регулярно поминается в публицистике как имевшее место в действительности.

На закате советской эпохи точно такой же популярностью пользовалась прямо противоположная версия о «политическом завещании» предпоследнего государя, которую представил в середине 1970-х гг. В. С. Пикуль в своем историческом романе «Нечистая сила». Писатель вложил в уста умиравшего в Ливадии императора настоятельное требование в адрес наследника процарствовать до тех пор, пока его младшему брату Михаилу не исполнится 21 год (на момент кончины отца ему было около 16 лет), а затем передать ему власть, так как он более подходит для исполнения державной миссии, нежели его старшие братья, которые явно не тянут (Николай – по личным качествам, а Георгий – по здоровью). В романе также приводится любопытный эпизод с якобы имевшим место отказом овдовевшей императрицы Марии Федоровны приносить присягу вступившему на престол наследнику цесаревичу.

Истории И. Ворреса и В.С. Пикуля явно далеки от действительности, однако они появились не на пустом месте. Чтобы приблизиться к пониманию того, что на самом деле произошло в царской ливадийской резиденции и какие именно реальные события получили столь фантастические интерпретации, следует, насколько это позволяют источники, систематизировать некоторые факты, произошедшие в те октябрьские дни 1894 г.

Прежде всего, необходимо разобрать свидетельство Куломзина, так как оно претендует на привязку к другим уточняющим событиям – некоей беседе государя с врачами (она могла произойти, скорее всего, лишь после очевидного ухудшения состояния его здоровья), а также бессонной ночи, свидетелями которой могли стать другие лица из обитателей Ливадии.

Так, Вельяминов поведал в воспоминаниях, что лично наблюдал, как «взволнованный» Александр III в октябре 1894 г. в своем кабинете разговаривал со старшим сыном, которому, «по-видимому, передавал какие-то дела и делал наставления на случай своей смерти»[50]. Этот разговор мог иметь место в период между 3 октября (в тот день вызванный в Ливадию Вельяминов впервые посетил государя) и утром 19 октября, когда император в последний раз заходил в свой кабинет [51]. До приезда в Ливадию Вельяминова, судя по дневнику цесаревича, состояние здоровья императора оставалось более или менее приличным (28 сентября он даже ездил в Массандру – а это несколько километров от Ливадии), и ни о каких консилиумах наследник не сообщал[52]. Вельяминов, достаточно подробно описывавший последние дни Александра III и свою миссию в Ливадии в качестве врача, также ничего не говорил о каком-либо консилиуме между 3 и 19 октября, на котором находившиеся в резиденции доктора вняли бы «требованию» государя и сообщили бы ему о приближавшейся кончине, как о том сообщил Куломзин.

Отсутствие у Вельяминова информации о консилиуме по царскому «требованию», на котором царю якобы была изложена какая-то консолидированная точка зрения лечивших его врачей, получает опосредованное объяснение в воспоминаниях В. Ф. Джунковского, который в середине сентября 1894 г. прибыл погостить к Юсуповым в Кореиз и оставался у них больше месяца – до конца октября. Благодаря этой поездке Джунковский оказался свидетелем (отчасти непосредственным, отчасти косвенным – через лиц из императорского окружения, приезжавших в гости к Юсуповым: царская резиденция находилась всего в 11 километрах от юсуповского дворца) последнего месяца жизни Александра III и первых дней царствования Николая II.

Мемуарист не входил в крайне узкий круг лиц, имевших возможность непосредственно видеть умиравшего царя и общаться с ним. Судя по всему, последний раз автор воспоминаний видел Александра III 21 сентября – в день его прибытия на крейсере «Орел» из Севастополя в Ялту. Джунковский оставил дотошное описание пораженного смертельным недугом человека: «Как он был слаб, я нашел в нем страшную перемену, так больно было на него смотреть, слезы подступали к горлу, лицо его, всегда такое бодрое, открытое, как-то уменьшилось, сморщилось, стало какое-то серое, глаза впали, борода поседела»[53]. В следующий раз он имел возможность взглянуть на царя сразу после его кончины и также подробно зафиксировал перемены, произошедшие в его внешности: «Я увидел государя, которого так обожал, сидящего в кресле с склонившейся головой набок, как будто спящего, но до чего он изменился, до чего похудел, шея стала длинной и тонкой, и только ласковая, полная доброты улыбка, столь характерная для него, озаряла его осунувшееся от тяжкой болезни лицо»[54].

Можно с высокой степенью вероятности предположить, что если бы в течение этого месяца мемуарист имел возможность лично встречаться с Александром III, то он обязательно оставлял бы свои впечатления о том, как тот выглядел, но этого в воспоминаниях нет. То есть информацию о происходившем в Ливадии он получал от тех, кто там постоянно находился, и прежде всего от московского генерал-губернатора Сергея Александровича, адъютантом которого Джунковский тогда являлся.

По-видимому, Сергей Александрович и был наиболее надежным и осведомленным информатором Джунковского: генерал-губернатор Первопрестольной прибыл в Ливадию 8 октября – и при описании последующих дней приведенная Джунковским информация о происходившем в царской резиденции стала заметно подробнее и содержательнее. (Правда, великий князь не слишком часто виделся с государем: 13 октября он жаловался в своем дневнике, что королева эллинов Ольга Константиновна «таскается» к царю «без зова», в то время как «нас, братьев, к нему не пускают»[55].)

Например, мемуарист сообщил о посещении императором 25 сентября имения вел. кн. Михаила Николаевича, где в тот момент проживала дочь императора, вел. кн. Ксения Александровна, со своим мужем, вел. кн. Александром Михайловичем, в местечке Ай-Тодор, как о первом выезде больного за пределы Ливадии после 21 сентября, а также назвал дату 25 сентября «утешительным днем», поскольку царь «был в духе и весел, не устал»[56]. Однако на самом деле первый непродолжительный выезд Александра III за пределы Ливадии состоялся на следующий же день после прибытия в крымскую резиденцию. Цесаревич записал 22 сентября в дневнике, что его отец и мать недолго побывали в местечке Ореанда (до которой от Ливадии порядка 4 километров): «.. приехали в коляске на короткое время»[57]. Если бы Джунковский знал об этой прогулке императора с императрицей, то, вероятно, не преминул бы сообщить и об этом «утешительном дне». Тем более что за подобного рода событиями он следил довольно внимательно: в воспоминаниях сообщается о поездке царя 28 сентября в Массандру[58] – видимо, о ней Джунковскому стало известно от какого-то ливадийского информатора.

Джунковский сообщил о факте, который не только подтверждается в воспоминаниях Вельяминова, но и в определенном смысле дополняет свидетельства последнего. Адъютант московского генерал-губернатора отметил, что 6 октября побывал в императорской резиденции, разговаривал с дежурным генералом при государе П. А. Черевиным и узнал от последнего «весьма неутешительные вести после консилиума», проведенного тремя врачами – Вельяминовым вместе с Захарьиным и Лейденом. «Положение нашего бедного государя признано было безнадежным», – передал Джунковский слова Черевина[59]. Однако Вельяминов в своих воспоминаниях, в которых довольно подробно рассказывается о завершающем этапе болезни Александра III, ничего не сообщил ни о каком «консилиуме» в период с его приезда в Ливадию 1 октября и до 6 октября, когда состоялся разговор Джунковского с Черевиным. Не исключено, что дежурный генерал просто назвал «консилиумом» беседу указанных врачей с императрицей, которая состоялась после осмотра ими государя 3 октября. В ходе этого разговора немецкий врач «не скрыл серьезности положения, высказался довольно мягко и неопределенно, но не называя, однако, состояние безнадежным». В отличие от него Захарьин дал Марии Федоровне понять «всю правду в очень определенных выражениях, довольно резко», даже, по словам Вельяминова, «грубо» [60].

В приведенном фрагменте воспоминаний Джунковского примечательны два обстоятельства.

Во-первых, то, что печальную новость об обреченности императора мемуарист узнал именно от Черевина. Дежурный генерал был единственным из находившихся в Ливадии лиц, кто не стал говорить с прибывшим туда Вельяминовым уклончиво и прямо заявил врачу: «…положение почти безнадежно». А спустя некоторое время Черевин на слова Вельяминова, что император выглядит как «умирающий человек», ответил: «Я это давно знаю <…> а этого здесь, дураки, не понимают…»[61]. Возникает вопрос: Джунковский узнал о близкой кончине царя от Черевина случайно, потому что тот просто встретился ему в Ливадии, или же автор воспоминаний преднамеренно хотел получить сведения лишь от дежурного генерала и сам искал встречи с ним? Похоже, найти ответ на этот вопрос невозможно, вместе с тем симптоматично, что проинформировал мемуариста об обреченности царя не кто-то другой, а Черевин, который с самого начала не питал иллюзий о возможности выздоровления Александра III. Победоносцев через два дня после прибытия императора в Ливадию записал в дневнике, что виделся с Черевиным в присутствии Воронцова-Дашкова и врача П. М. Попова, и подытожил: «Тяжкие впечатления о болезни государя»[62]. Видимо, на столь пессимистический лад обер-прокурора настроил именно дежурный генерал.

Во-вторых, во время того же разговора 6 октября Черевин поведал своему собеседнику, что по итогам «консилиума» было решено вызвать в Крым вел. кн. Сергея Александровича и невесту цесаревича принцессу Алису Гессенскую, которую на границе Российской империи должна была встретить ее сестра – вел. кн. Елизавета Федоровна[63]. Из этого сообщения можно сделать вывод о высокой степени информированности Черевина. Дело в том, что идея пригласить в Ливадию невесту наследника окончательно оформилась только за день до указанного разговора Черевина с Джунковским. 5 октября цесаревич записал в дневнике: «Папа и Мама позволили мне выписать мою дорогую Аликс из Дармштадта сюда – ее привезут Элла и д[ядя] Сергей! Я несказанно был тронут их любовью и желанием увидеть ее! Какое счастье снова так неожиданно встретиться – грустно только, что при таких обстоятельствах»[64]. В тот же день Победоносцев записал в дневнике: «Тяжкие вести о больном», – далее сообщил о завтраке с Воронцовым-Дашковым, затем отметил, что встречался с Черевиным, после чего написал: «Толки, смутные и тревожные»[65]. Видимо, после завтрака указанное выше решение еще не было принято, поэтому дежурный генерал и не сообщил его обер-прокурору.

Получается, что в ближайшем окружении Александра III уже в первых числах октября утвердилось мнение, что царь обречен. Однако собственно лечившие императора врачи имели к его формированию хотя и важное, но явно не самое главное отношение. И уж тем более нет никаких оснований считать, что у них был какой-то откровенный разговор с государем о перспективах течения его болезни.

Следующая проблема, которую следует рассмотреть в связи с вопросом о возможном «политическом завещании», сводится к упорядочению фактов о деловых контактах Александра III с наследником и о свидетельствах какой-то уединенной работы самого царя, результатом которой могло быть написание или устное произнесение некоего напутствия старшему сыну.

Что касается задействования Николая для помощи болевшему отцу управляться с поступавшими делами, то, прежде всего, нуждается в комментарии упомянутый выше разговор императора с наследником, невольным свидетелем которого стал Вельяминов. Скорее всего, врач не слышал его содержания и потому сделал в своих записях оговорку «по-видимому». Что же касается «каких-то дел», о которых упоминал Вельяминов, то они могли быть и обычными текущими документами, доставленными фельдъегерем. Так, цесаревич отмечал в дневнике, что 6 и 7 октября читал по поручению отца некие «бумаги»[66], относившиеся, судя по всему, именно к текущему делопроизводству.

Однако старший царский сын был не единственным, кто помогал Александру III заниматься текущими вопросами государственного управления. Средний сын государя – вел. кн. Георгий Александрович – регулярно делал то же самое. Так, 7 октября в его дневнике появилась первая запись о том, что он в этот день «разбирал прошения Папа» (в смысле прошения, поступившие на имя императора). Далее аналогичные записи он делал практически ежедневно – с пропусками 11, 13, 16 и 17 октября. Последний раз он сообщил о своей помощи отцу с «прошениями» 18 октября[67].

Получается, что «допуск» Георгия к царским делам был даже более системным, нежели у его старшего брата, который занимался «бумагами» отца только два дня. Правда, нет возможности судить о том, что именно делал каждый из братьев и насколько далеко простиралась сфера компетенции обоих. Также не исключено, что наследник выполнял поручения отца и в другие дни, но просто не сообщал об этом в дневнике. Но важно другое: похоже, что для братьев работа с отцовскими документами была не передачей дел, а именно помощью в рутинной ежедневной деятельности.

Сведения из дневниковых записей Георгия, соединенные с фактами, приводимыми в дневнике наследника, дополняют представленную К. А. Соловьёвым картину того, как умиравший император работал с поступавшими к нему бумагами. Историк опирается на дневник Ламздорфа и воспоминания Вельяминова. Будущий министр иностранных дел, а на момент описываемых событий – директор канцелярии и помощник министра иностранных дел Н. К. Гирса – 14 октября сделал следующую дневниковую запись: «Начиная с момента ухудшения состояния, наступившего десяток дней назад, вскрытие и отправку почты, циркулирующей между Петербургом и Крымом, взял на себя великий князь наследник-цесаревич (так в оригинале. – Д. А.). Государь ограничивается тем, что ставит подпись и накладывает резолюции на тех бумагах, где это совершенно необходимо. В пакетах с бумагами, возвращаемыми государем, содержатся большей частью такие документы, на которых не видно больше твердых помет красным карандашом, а лишь скромные пометы синим карандашом». Вельяминов же вспоминал, что Александр III в Ливадии, незадолго до смерти, «согласился передать дела наследнику, но все же оставил за собой дела по Министерству иностранных дел и подписывание военных приказов, из коих последний он, кажется, подписал за день до кончины»[68]. Получается, что разделение рабочих функций внутри царской семьи в последние дни жизни Александра III было более диверсифицированным.

В. М. Хрусталёв отмечает, что Александр III в «последние недели своей жизни» передавал цесаревичу «большинство поступающих бумаг» (правда, при этом не подтверждает данный факт, в отличие от других приводимых им сведений, ссылками на источники, а повторяет его вслед за А. Н. Бохановым)[69]. По-видимому, оба историка в данном случае пересказывают информацию из воспоминаний вел. кн. Николая Михайловича. Последний, в частности, утверждал (явно по слухам, поскольку в той части воспоминаний, в которой излагаются его собственные впечатления по прибытии в крымскую резиденцию, не было отмечено никаких подобных фактов), что в Ливадии император «согласился передать наследнику большую часть дел, оставив себе бумаги Министерства иностранных дел и приказы военные»[70].

В. М. Хрусталёв пишет, что «консилиум», на котором «врачи без колебаний между собой решили, что больному осталось жить недолго», имел место 4 октября [71]. Выше говорилось, что под «консилиумом», скорее всего, следует понимать разговор Вельяминова, Лейдена и Захарьина с императрицей 3 октября после осмотра Александра III, но без его присутствия. Поэтому связывать какие-то действия императора по подготовке передачи власти старшему сыну с этим «консилиумом» вряд ли правильно.

Что же касается утверждения Куломзина, что Александр III «провел целую ночь в письменной работе», составляя «политическое завещание» сыну, то сведения о двух подряд бессонных ночах императора – с 14 на 15 и с 15 на 16 октября – передал со слов царского камердинера и вел. кн. Николай Михайлович: в обе эти ночи очень долго не гас свет в кабинете государя, а утром 16 октября камердинер вообще «застал царя, сидящего в кресле перед письменным столом»[72]. Вел. кн. Сергей Александрович и вел. кн. Ксения Александровна зафиксировали в своих дневниках, что в ночь на 14 октября Александр III спал в своих покоях, запершись изнутри на ключ, чем сильно обеспокоил своих близких[73]. Этот поступок вполне мог быть проинтерпретирован как стремление изолироваться от окружающих с целью какой-то работы. Подобные отрывочные факты сами по себе ни о чем не говорили, но давали богатую пищу для разного рода домыслов.

У Джунковского есть запись, которая может иметь какое-то отношение к гипотетически возможному разговору императора с цесаревичем о том, что последнему вскоре придется вступить на престол. По словам мемуариста, когда в ночь на 18 октября царю стало резко хуже, он ранним утром (указывается даже точное время – в 5 часов), «придя в себя, потребовал наследника, который и не покидал его весь день»[74], а когда государю стало несколько лучше, он «приказал подкатить себя к письменному столу и спросил почту и бумаги»[75] (правда, непонятно, работал ли он за письменным столом в присутствии цесаревича или нет). Сообщение Джунковского оказывается вполне в рамках существующих предположений насчет «политического завещания» Александра III, но никоим образом не проясняет этого вопроса. Как и запись, сделанная 20 октября, после кончины императора, Шереметевым в его дневнике, что перед смертью Александр III «долго говорил с наследником и видел Воронцова»[76].

Косвенным образом с темой «политического завещания» может быть связана и довольно запутанная и вызывающая вопросы история пребывания в Ливадии в последние дни жизни Александра III известного священника Иоанна Кронштадтского.

По воспоминаниям Джунковского получается следующая картина. Протоиерей прибыл в Ливадию 8 октября, и «его приезд очень утешил нашего государя, утром 9-го октября, после трехчасового сна, государь чувствовал себя как-то бодрее и говорил, что он чувствует, как молитвы отца Иоанна ему помогают». Мемуарист сообщил, что о. Иоанн «заходил» к императору и вечером того же дня[77]. Между тем факт приема царем протоиерея 9 октября не подтверждается камер-фурьерским журналом: в соответствующей записи этого документа сообщается о встрече царя с о. Иоанном в первой половине следующего дня, 10 октября, но ничего не говорится о том, что встреча была также и накануне[78].

О том же самом свидетельствовал и вел. кн. Николай Михайлович. Его воспоминания о последних днях жизни и кончине Александра III были составлены и опубликованы вскоре после описываемых событий, а потому, скорее всего, их автор вряд ли мог что-то подзабыть. По его словам, в воскресенье 9 октября император причастился у своего духовника, протопресвитера Иоанна Янышева. «Что же касается отца Иоанна, его величество сказал, что примет его в другое время». Далее великий князь привел информацию, совпадающую с сообщением камер-фурьерского журнала: утром 10 октября «государь пожелал принять отца Иоанна, который, совершив краткую молитву и побеседовав очень недолго с больным, спросил его, прикажет ли царь ему оставаться здесь. “Делайте, как знаете”, – было его ответом»[79].

Безусловно, это несущественная неточность: Джунковский, который узнавал о том, что происходило в ливадийском дворце, с чужих слов, мог просто ошибиться в датах. Гораздо более значимая проблема заключается в другом. Мемуарист описывал отношение императора к о. Иоанну в возвышенной тональности, в то время как Вельяминов утверждал прямо противоположное: приезд пастыря в Ливадию «озадачил многих и в том числе императрицу, так как государь не благоволил к отцу Иоанну – не знали, как доложить о нем государю», и лишь вел. кн. Александра Иосифовна, вдова вел. кн. Константина Николаевича, и ее дочь вел. кн. Ольга Константиновна – королева эллинов, жена греческого короля Георга I, – прибывшие в Ливадию вместе с о. Иоанном, «усиленно настаивали на том, чтобы государь принял его и помолился бы с ним». Вельяминов так объяснял отношение Александра III к о. Иоанну: «Сколько я знаю, не любил государь отца Иоанна за то, что он своей популярностью, может быть несколько искусственной, слишком выделялся из общей среды духовенства – государь был глубоко верующий, но прежде всего строго придерживался традиций православия, а православие не допускает, чтобы молитвы одного священника имели больший доступ к Престолу Всевышнего, чем молитвы всякого другого, кроме святых, святым же о. Иоанн церковью признан не был (на момент написания этих строк. – Д. А.), поэтому в глазах истинно православного человека о. Иоанн как бы грешил тем, что придавал своим молитвам какое-то особенное значение». Вельяминов допускал, что Александр III «подозревал у отца Иоанна желание выдвинуться и бить на популярность, а “популярничание” государь ненавидел и искренно презирал». Вельяминов ссылался на утверждение вел. кн. Николая Михайловича, что о. Иоанн приехал в Ливадию не только вместе с вел. кн. Александрой Иосифовной и ее дочерью, королевой эллинов, но и «по почину» этих особ, а «августейший больной изъявил свое согласие» на этот «почин»[80].

Вежливо-отстраненное, но никак не одухотворенно-восторженное отношение царя к о. Иоанну чувствовалось и в приведенных выше его словах, сказанных пастырю и процитированных Николаем Михайловичем: «Делайте, как знаете». Об этой фразе царя со ссылкой на воспоминания великого князя написал и Вельяминов[81]. Не исключено, что врач, высказавший в воспоминаниях приведенное выше крайне настороженное отношение к о. Иоанну, в какой-то мере позаимствовал и его – а не только некоторые факты – у этого представителя императорской фамилии. Вельяминов сообщал, что в состоянии здоровья императора в первой половине второй декады октября наблюдалось некоторое улучшение[82]. Это породило в обитателях Ливадии надежды на возможность его выздоровления. Николай Михайлович отмечал, что подобные надежды поддерживали «те личности, которые не переставали верить в чудотворную силу отца Иоанна». Великий князь вспоминал, что впервые лично увидел этого священника 13 октября, когда тот служил литургию в церкви Ай-Тодора. «На меня его служение не произвело того впечатления, которое я мог ожидать из восторженных рассказов многих; а просто было как-то странно видеть очень нервно настроенного человека, с каким-то резким голосом, отрывистыми движениями, совершающего литургию. Говорят, в частной беседе он делает совсем другое впечатление»[83]. Определенная созвучность приведенной оценки и процитированного выше суждения об о. Иоанне Вельяминова, читавшего воспоминания великого князя и цитировавшего их в своих мемуарах, очевидна.

Примечательно, что Джунковский, также лично видевший пастыря в тот же самый день у Юсуповых – вероятно, о. Иоанн приехал в Кореиз после литургии в Ай-Тодоре, – поделился в воспоминаниях прямо противоположными впечатлениями. По его словам, священник узнал Джунковского и тут же поинтересовался здоровьем его матери: за 8 месяцев до описываемых событий, 24 февраля, о. Иоанн был у матери мемуариста, которая болела пневмонией и состояние которой ухудшалось, по словам автора воспоминаний, «помолился у ее кровати, благословил ее, всех нас и очень ее подбодрил, сказав: “ничего”, “поправится”». И больная действительно вскоре полностью выздоровела[84]. И спустя более полугода пастырь, ежедневно молившийся о десятках людей, вспомнил приглашавшего его Джунковского и его мать. «Его память меня очень тронула, – отмечал мемуарист, – от Юсуповых он прошел на соседнюю дачу к графине Сумароковой, жене брата Юсупова, Павла Сумарокова, которая лежала больная в последней степени чахотки и, помолившись у нее, направился в кореизскую церковь, переполненную уже народом. Отслужив молебен и благословив всех присутствовавших, отец Иоанн возвратился в Ливадию»[85].

Налицо два мнения об отношении к о. Иоанну умиравшего Александра III – и, соответственно, две оценки самого священника.

С одной стороны, взгляд, который впоследствии получит широкое распространение в официальном памятовании почившего императора – о расположенности государя к пастырю, которая с особенной силой проявилась в Ливадии. Этой позиции придерживался Джунковский, у которого, правда, после выздоровления матери были свои веские основания относиться к протоиерею с исключительным пиететом.

С другой стороны, мнение, что знаменитого священника буквально навязали умиравшему императору некоторые мистически и экзальтированно настроенные члены императорской фамилии, а у ослабшего царя не было уже никаких сил сопротивляться, и он сдержанно принимал о. Иоанна. Такое суждение высказывали вел. кн. Николай Михайлович и Вельяминов.

Вероятно, эти две взаимоисключающие точки зрения так и оставались бы уравновешивающими друг друга и обоюдно недоказуемыми из-за крайне скудного количества надежных свидетельств, если бы не самые последние дни жизни Александра III, в которые он, несомненно, был однозначно расположен к о. Иоанну и не скрывал этого.

События разворачивались следующим образом. 17 октября – в особо чтимый в царской семье день, в который 6 лет назад никто из ее членов не пострадал во время железнодорожной катастрофы под Борками в Харьковской губернии, – он причащался у о. Иоанна. Этот факт не вызывает сомнений, так как отражен в дневнике цесаревича[86]. Об этом же свидетельствовал и Джунковский: 17 октября государь «приобщился святых тайн у отца Иоанна Кронштадтского, не мог встать на колени, а молился сидя» [87]. Более того, император причастился наедине и даже не позволил императрице совершить это таинство вместе с ним. В тот день Сергей Александрович отметил в дневнике, что с Марией Федоровной «вышло огорчение»: «…она хотела тоже [причаститься], но Саша совершил это один, запершись в своей комнате»[88]. Видимо, ощущая себя при смерти, государь хотел особого сосредоточения во время причастия в этот знаковый для него день. Таинство 17 октября стало первым случаем, когда царь во время пребывания в Ливадии причащался не у своего духовника: перед этим последний раз он, по данным камер-фурьерского журнала, «сподобился приобщиться святых тайн» у протопресвитера Иоанна Янышева в воскресенье 9 октября, то есть 8 дней назад[89]. О восьмидневном перерыве в совершении этого таинства императором и о том, что после этого перерыва он причащался у кронштадтского священника, сообщил и вел. кн. Николай Михайлович[90].

На следующий день, когда Александру III стало еще хуже, он во второй половине дня, по свидетельству Джунковского, после некоторого улучшения поработал с бумагами и «спросил отца Иоанна, который тотчас явился к нему». Император «полчаса провел наедине» с пастырем[91]. Приход в этот день к императору кронштадтского пастыря подтвердил в дневнике и Сергей Александрович: «Отец Иоанн был у Саши – говорил с ним»[92].

По словам Вельяминова, 19 октября «государь призвал отца Иоанна и снова исповедовался и причастился»[93]. Но здесь, по-видимому, врач ошибся: факт приема императором о. Иоанна 19 октября не зафиксирован в камер-фурьерском журнале. Скорее всего, Вельяминов имел в виду события, произошедшие днем ранее.

Наконец, в самый день кончины, по данным Джунковского, государь дважды виделся со священником. Сначала утром о. Иоанн причастил царя, затем «государь опять позвал отца Иоанна, попросил его поддержать голову, говоря, что ему это приятно, что ему становится легче» [94]. Однако на этот раз мемуарист все же ошибся: по данным камер-фурьерского журнала, утром императора причащал его духовник о. Иоанн Янышев[95].

Следует отметить, что трое мемуаристов, один из которых – Джунковский – точно никак не был связан с двумя другими – Вельяминовым и вел. кн. Николаем Михайловичем, – не зафиксировали факта присутствия о. Иоанна Кронштадтского возле императора в момент его кончины.

Так, Джунковский, сообщив, как пастырь держал голову умиравшего царя, далее привел разговор последнего с Вельяминовым, затем описал последние мгновения жизни Александра III и ничего не сказал о присутствовавшем при том моменте пастыре[96]. В свою очередь, Вельяминов передал эту встречу царя с о. Иоанном Кронштадтским следующим образом: «Говорили, что еще утром государь выразил желание видеть отца Иоанна, который после обедни, около 12 часов, и прибыл. Государь встретил его очень ласково и, несомненно, был очень доволен его появлением. О. Иоанн совершил молитву и помазал некоторые части тела святым елеем. После этого государь его отпустил. Уходя, отец Иоанн громко сказал не без рисования: “Прости (т. е. прощай), царь”»[97].

Вел. кн. Николай Михайлович был практически очевидцем всего того, что происходило 20 октября возле царя, так как находился либо в его комнате, либо рядом с ней – по его собственным словам, он «оставался, как прикованный, у дверей», «отворял неоднократно двери, оставаясь почти безотлучно на том же месте»[98]. Мемуарист, ссылаясь на чьи-то слова, сообщил, что утром 20 октября император «изъявил желание видеть отца Иоанна Кронштадтского, который в то время совершал где-то обедню в окрестностях Ялты». Священник «прибыл без десяти минут двенадцать и тотчас же был допущен к умирающему». Он «совершил краткую молитву и взял руку царя в свою. “Мне это приятно”, – сказал государь, а немного позже: “Вы святой человек”. О. Иоанн попросил его величество помазать некоторые части его тела святым елеем, на что последовало согласие, а после этого государь предложил отцу Иоанну отдохнуть и что он его еще позовет. О. Иоанн, взявши голову больного в свои руки, сказал: “Прости, царь” (т. е. “прощай, царь”), – и вышел из комнаты, совершив еще краткую молитву в одной из соседних комнат» [99].

То есть двое не связанных друг с другом мемуаристов – Джунковский и вел. кн. Николай Михайлович – сообщили, что пастырь держал голову умиравшего царя, а Вельяминов пропустил эту деталь. Зато и Вельяминов, и великий князь указали на то, что император дал понять священнику, чтобы тот оставил его, в то время как Джунковский прямо об этом ничего не сказал.

По-видимому, в данном случае все трое правы – протоиерей покинул дворец за какое-то время до кончины императора. Свидетельства указанных мемуаристов о последних часах жизни Александра III вызывают доверие еще и потому, что все трое буквально слово в слово воспроизвели разговор Александра III с Вельяминовым, который состоялся после ухода о. Иоанна и где-то примерно за час до кончины императора. Когда Вельяминов стал массировать царю ноги, что несколько облегчало его страдания, а все остальные вышли из комнаты, чтобы не мешать выполнять эту процедуру и не смущать больного, государь сказал врачу: «Видно, профессора меня уже оставили, а вы, Николай Александрович, еще со мной возитесь по вашей доброте сердечной»[100].

Джунковский передал тот же самый разговор, снабдив его некоторыми подробностями, пропущенными Вельяминовым: «В половине второго вошел профессор Вельяминов. Государь взглянул на него и сказал: “А профессора уж от меня отказались?” – и, посмотрев на него пристально, прибавил: “Только вы не теряете надежды”. Вельяминов ответил, что положение не так плохо, что все профессора рядом и тоже не теряют надежды. Императрица тоже все успокаивала (то есть в изложении Джунковского разговор происходил не с глазу на глаз, а в присутствии Марии Федоровны. – Д. Л.). Тогда государь сказал: “Да ведь я знаю, что вы все по доброте говорите, а между тем все кончено» [101].

А вот по описанию вел. кн. Николая Михайловича, Вельяминов делал последнюю процедуру царю без посторонних: «Все, даже ближайшие, вышли». И далее мемуарист передал все ту же фразу Александра III, которую тот сказал врачу[102], – буквально слово в слово, как это воспроизведено у Вельяминова (что неудивительно, если принять во внимание, что врач в своих воспоминаниях неоднократно цитировал великого князя, хотя в данном конкретном случае именно он обладал истиной в последней инстанции, так как слова были обращены к нему и никого больше не было в комнате).

Каким бы ни было отношение Александра III к о. Иоанну Кронштадтскому прежде, нет никаких сомнений в том, что перед самой кончиной император стремился как можно чаще видеться с пастырем и причащаться у него, а не у своего духовника. И переломной в этом отношении стала годовщина спасения царской семьи во время катастрофы под Борками[103]. Вел. кн. Николай Михайлович, размышляя о таком изменении в отношении государя к знаменитому протоиерею, задавался вопросом: «Сделал ли царь это по собственному почину или нет?» И уверенно отвечал: «Я почти смело могу сказать, что нет». Мемуарист упорно усматривал причину изменения отношения Александра III к пастырю во влиянии со стороны вел. кн. Александры Иосифовны и ее дочери, королевы эллинов, этих «двух очень достойных личностей, но в этом случае немного потерявших самообладание», которые «добились так или иначе, чтобы царь призвал к себе отца Иоанна еще раз»[104].

Приведенное мнение, помимо своей оценочной однозначности и безапелляционности, которые свидетельствуют о, как минимум, сдержанном отношении мемуариста к о. Иоанну Кронштадтскому, важно еще и тем, что автор прямо указал: 17 октября император принял пастыря во второй раз, первый раз встреча состоялась в понедельник 10 октября, когда и была произнесена царем вежливо-сдержанная фраза: «Делайте, как знаете». А спустя всего лишь неделю – прямо противоположное отношение государя к протоиерею, которое зафиксировал даже явно не симпатизировавший последнему Николай Михайлович, который заметил, что 17 октября священник произвел на царя «очень хорошее впечатление»[105].

Еще более яркое в эмоциональном отношении предсмертное обращение Александра III к о. Иоанну Кронштадтскому записала в своем дневнике вел. кн. Ксения Александровна: «Вы святой человек, вы праведный, Господь вас любит и принимает все ваши молитвы, и весь русский народ вас боготворит». Дочь императора также подтвердила, что пастырь покинул умиравшего незадолго до его кончины по настоянию последнего: царь «попросил о. Иоанна отдохнуть и прийти позже»[106].

Столь подробный разбор частного вопроса об изменении отношения Александра III к о. Иоанну Кронштадтскому в Ливадии и детальное описание присутствия пастыря у одра умиравшего императора 20 октября важны для проблемы «политического завещания» в том смысле, что несколько разных людей зафиксировали слова государя в адрес протоиерея, но ни о каких других его высказываниях ничего не сообщили. То есть предположение о том, что напутствие старшему сыну могло быть дано за считанные часы и даже минуты до кончины – как вариант датировки «версии Ворреса», – не может считаться правдоподобным.

Чрезвычайно важная информация о первых часах после смерти Александра III содержится в дневнике вел. кн. Ксении Александровны. Когда тело государя перенесли с кресла, в котором он скончался, на кровать и к кровати подошла теперь уже вдовствующая императрица, с ней «вдруг сделался обморок». Мария Федоровна «стояла на коленях и вдруг упала, и ее страшно рвало». Государыню «подняли», «положили на кушетку в уборной», и ближайшие родственники «оставались у нее все время». Затем Мария Федоровна пришла в себя, но вскоре заснула и проспала до четверти десятого вечера[107]. То есть она не присутствовал при присяге, которая была принесена новому императору Николаю II в пятом часу пополудни во дворе возле дворцовой церкви[108].

Данный факт не остался незамеченным за пределами Ливадии. Так, известный своими оппозиционными настроениями С.Д. Урусов опубликовал за границей под псевдонимом «Князь У…» брошюру, в которой дал совершенно фантастическое (но вполне укладывавшееся в сценарий дискредитации самодержавия) истолкование причины, по которой Мария Федоровна не присутствовала на присяге. «По дошедшим за границу сведениям, – сообщал он, – Мария Федоровна отказывалась присягнуть Николаю II. Министры, придворные и все бывшие тогда в Ливадии совершенно растерялись от такой неожиданности <…>. Многие уже предвидели возможность не только перемены в порядке престолонаследия, но и целого дворцового переворота, на который особенно рассчитывал ждавший в столице известий из Ливадии вел[икий] князь Владимир Александрович.

Волнение и растерянность достигли крайнего предела, но никто не решался обратиться к императрице с требованием присяги. В конце концов, все придворные в отчаянии обратились к одесскому генерал-губернатору графу Мусину-Пушкину (вероятно, имеется в виду командующий войсками Одесского военного округа А. И. Мусин-Пушкин. – Д. А.), известному своей смелостью. Последний, сопровождаемый придворными, пошел прямо на врага. Войдя к императрице, он громко провозгласил императором Николая II. Ободренные придворные поддержали его, и императрице ничего не оставалось, как преклониться перед совершившимся фактом, – тем более что ее партия, с Воронцовым-Дашковым во главе, оказалась совершенно бессильной и непредусмотрительной»[109]… Спустя несколько десятилетий эта версия обрела «второе дыхание» под пером В. С. Пикуля.

В другой пропагандистской оппозиционной брошюре, изданной в Лондоне через несколько лет после смерти Александра III, тема его «политического завещания» была преподнесена в неожиданном виде. По словам анонимного автора, умиравший император лично занимался редактированием манифеста о восшествии на престол его сына, который и был обнародован 20 октября[110].

Еще через несколько лет эта версия получила дальнейшее развитие в памфлете В. П. Обнинского «Последний самодержец». Автор утверждал, что цесаревич «одно время упорно отказывался от престола», следующий по старшинству сын Александра III, Георгий, сам был «уже умирающим», младший Михаил еще по возрасту не мог претендовать на трон, а регентство при нем брата Владимира совсем «не улыбалось отходившему в вечность царю». Поэтому официальному наследнику все же «пришлось не только согласиться, но и подписать при жизни отца манифест о своем вступлении на престол»[111].

Приведенные выше факты свидетельствуют о том, что «политического завещания» не было и в форме утверждения Александром III текста первого документа, с которым должен был выступить его наследник уже в качестве государя. Нет оснований считать, что «политическое завещание» могло иметь место в виде неких обещаний, которые цесаревич якобы дал покидавшему этот свет отцу.

Однако именно такая картина изложена в пропагандистской брошюре, изданной в Петрограде в 1918 г. В ней приводилась небылица о том, что перед смертью Александра III якобы был составлен план передать престол не законному наследнику, который был «безбожником, свободомыслящим, безнравственным и пренебрегающим <…> делом жизни своего отца», а его «малолетнему» брату Георгию при регентстве его матери, Марии Федоровны, причем больше всех ратовал за такой план Победоносцев. Однако в итоге уже в Ливадии императрица «помирила отца с сыном». Николай и Мария Федоровна «долгое время» провели у одра умиравшего императора. «О чем шла речь, осталось неизвестным, кроме факта, что Александр III примирился с сыном лишь под условием, что тот даст клятву во внутренней и внешней политике пребывать верным традициям отца» [112]. Странно считать «малолетним» и нуждавшимся в регенте вел. кн. Георгия Александровича, которому в октябре 1894 г. было полных 23 года. И если составители этого издания допустили столь очевидную оплошность, то их остальные домыслы тем более не следует воспринимать серьезно.

Несуразные слухи о престолонаследии распространяли не только противники самодержавия, но и вполне лояльные к власти и к тому же занимавшие значимые государственные должности лица. Чем явственнее становился исход болезни императора, тем более неожиданными оказывались прогнозы о том, кому отойдет власть. Так, Ламздорф зафиксировал в своем дневнике 20 октября, что во второй половине этого дня, но еще до получения известия из Ливадии о смерти Александра III товарищ министра иностранных дел Н. П. Шишкин во всеуслышание говорил в ведомстве «о каком-то движении, которое будто бы готовится в войсках», которые намерены принести присягу «скорее» брату императора – вел. кн. Владимиру Александровичу, – нежели «столь малоизвестному» наследнику. Причем сын Шишкина, бывший морским офицером, отмечал наличие «подобных же настроений» в Кронштадте «среди его товарищей». И уже от себя Шишкин комментировал такой слух, допуская, что, возможно, кронштадтские офицеры предполагают поддержать другого брата государя – вел. кн. Алексея Александровича[113]. Если такое позволяли себе высокопоставленные фигуры, то что говорить о явных недоброжелателях.

Естественно, что на фоне подобных слухов, окружавших кончину императора и восшествие на престол его сына, могло возникнуть и предположение о существовании «политического завещания» Александра III. Буквально сразу после воцарения Николая II стали толковать о некоем послании, оставленном Александром III старшему сыну. Так, А. А. Савельев, бывший на момент описываемых им событий председателем Нижегородской уездной земской управы и кандидатом в предводители дворянства Нижегородского уезда, участвовавший в этом качестве в похоронах скончавшегося императора и пробывший в столице несколько дней в ноябре 1894 г., сохранил в воспоминаниях один любопытный факт. По его словам, в те дни в Петербурге рассказывали, будто Александр III запечатал пакет, который велел раскрыть по прошествии не менее полутора месяцев после его смерти. Содержание этого пакета ни для кого не было известным. Об этом говорил, в частности, Д. Б. Нейдгардт, «сослуживец» по Преображенскому полку молодого государя в бытность его наследником. До Савельева доходил и другой слух (приведенный выше), что покойный царь еще при жизни написал манифест о вступлении старшего сына Николая на престол[114].

Но если сообщения Савельева выглядели именно слухами, то информация, сохранившаяся в дневнике сестры Николая II, вел. кн. Ксении Александровны, непохожа на слух и заслуживает серьезного к себе отношения. Она дважды – в записях за 6 ноября 1894 г. и 16 января 1895 г. – сообщает о попытках уже вдовствующей императрицы Марии Федоровны вскрыть запертые секции письменного стола в кабинете Александра III в Аничковом дворце. Первый раз это было накануне похорон государя, которые состоялись 7 ноября. Великая княгиня, описывая события того дня, упомянула слесаря: он, судя по контексту, был вызван к вдовствующей императрице. У Марии Федоровны не получалось «найти подходящий ключ» от письменного стола покойного императора. Она, по словам дочери, рассчитывала в этом столе «найти какие-нибудь бумаги» или иные предметы, которые проливали бы свет на «желания» скончавшегося царя. По-видимому, слесарь и был вызван для того, чтобы вскрыть запертые замки. Но похоже, что за один раз все замки слесарю отпереть не удалось. По свидетельству Ксении, 16 января Мария Федоровна снова попыталась «открыть какой-то ящик» в кабинете Александра III, но не сумела найти «подходящий ключ» [115].

Обращает на себя внимание то, что обе попытки вдовствующая императрица предпринимала накануне особо значимых событий. Первый раз – перед похоронами мужа, а второй – за день до значимого выступления сына в Зимнем дворце. Намерение Марии Федоровны может быть истолковано либо как косвенное подтверждение правильности слухов о существовании «политического завещания» ее покойного мужа, либо как свидетельство того, что даже в самой семье скончавшегося государя поверили в то, что разносила молва[116].

К тому же, судя по всему, Александр III последний раз мог быть в Аничковом дворце не позже 18 августа. В этот день императорская семья отправилась – да и то из Петергофа – в Беловеж. 3 сентября император покинул Беловеж и поехал в Спалу, а оттуда 18 сентября – в Крым[117]. В таком случае государь должен был оставить в своем столе завещание загодя, летом, когда чувствовал себя еще более или менее сносно. Вряд ли он приказал отправить какой-то секретный пакет в Аничков дворец из Беловежа, Спалы или Ливадии – в таком случае кто стал бы отпирать и запирать царский стол?

Если известный на сегодняшний день корпус источников не оставляет приведенным – радикальным и оппозиционным – интерпретациям истории смены верховной власти в октябре 1894 г. ни малейшего права на существование, то проблема «политического завещания» предпоследнего императора своему сыну не может считаться закрытой, и сам факт каких-либо наставлений наследнику в Ливадии пока преждевременно считать надуманным. Нельзя полностью исключать возможность того, что Александр III оставил какой-то письменный текст на случай своей смерти и что члены его семьи – как минимум, Мария Федоровна – что-то об этом знали или о чем-то догадывались. Вместе с тем на сегодняшний день на сей счет можно лишь строить предположения, складывая разрозненные факты в некую целостную картину. Проблема нуждается в дальнейшей контекстуализации, в том числе и в более раннее время – в годы царствования Александра III. Его общение с цесаревичем, постепенное, пусть и запоздалое, приобщение последнего к государственным делам, сама стилистика взаимоотношений отца с сыном – все это может рассматриваться как вехи «политического завещания». При таком подходе даже самые незначительные детали пребывания в Ливадии в октябре 1894 г. – наподобие разобранных выше и многих других, которые еще предстоит выявить и систематизировать, – могут достроить общую картину и дать ответы на вопросы, было ли на самом деле «политическое завещание» Александра III, а если было, то что оно собой представляло.

Глава 2

Междувластие октября 1894 года в восприятии представителей правительственных верхов и общественности

Обстоятельства последних недель жизни императора Александра III неоднократно рассматривались исследователями[118]. Однако при анализе событий, предшествовавших последней в истории самодержавной России передаче верховной власти, до сих пор не уделялось должного внимания оценке их информационного фона – сложного переплетения скупых и предельно обтекаемых формулировок официальных бюллетеней, более или менее правдоподобных допущений и предположений, курсировавших в правительственных верхах, возникавших там тревог и опасений, вызванных недостаточной осведомленностью о состоянии здоровья государя и о том, насколько наследник цесаревич готов в случае крайней необходимости и тем более трагического исхода приступить к исполнению державной миссии, а также слухов и настроений общественности, прежде всего в обеих столицах. Между тем такой фон не просто во многом формировал психологическую атмосферу, в которой завершалось царствование Александра III, но и спровоцировал появление различных неправдоподобных версий, использовавшихся впоследствии для дискредитации самодержавия и распространения о нем заведомо порочащих мнений. Поэтому максимально возможная реконструкция подобного информационного фона крайне необходима для изучения истории власти как непосредственно осенью 1894 г., так и в более позднее время, когда актуализировались различные мифы, связанные с обстоятельствами вступления на престол Николая II.

Александр III скончался от тяжелого заболевания почек[119]. Его здоровье стало резко ухудшаться в начале августа[120], но первое официальное сообщение о состоянии царя появилось в «Правительственном вестнике» только спустя полтора месяца – 17 сентября.

Между тем слухи о том, что с императором происходит что-то неладное, стали появляться уже на рубеже августа и сентября. Соответствующие записи имеются в дневнике архитектора Н. В. Султанова. Он был достаточно информированным лицом благодаря близким отношениям с Шереметевым и заказам от высокопоставленных лиц. Султанова лично знал и государь, утвердивший именно его проект собора Петра и Павла возле Ольгиного пруда в Петергофе. Первую тревожную запись архитектор сделал 1 сентября, когда Александр III находился еще в Беловеже на традиционной осенней охоте, а его недуг проявлялся уже довольно заметно (в тот день наследник Николай Александрович посетовал в дневнике: «Папа не обедал с нами из-за принятого лекарства»[121]). Султанов поделился тем, о чем, похоже, узнал впервые: «Сегодня я услышал из достоверного источника очень тяжелую весть: пронеси, Господи, великое народное горе!»[122]. Архитектор в это время находился в Москве, туда же из Беловежа 25 августа выехал лечивший царя врач Захарьин: об этом сообщается в дневнике наследника[123]. Не исключено, что «достоверным источником» стал для Султанова либо сам Захарьин, либо кто-то, кому царский врач поведал о болезни своего державного пациента.

7 сентября о поразившем императора недуге сделала запись в своем дневнике хозяйка известного великосветского столичного салона А. В. Богданович, жена генерала Е. В. Богдановича. Она сообщила историю, которая не подтверждается другими источниками, что государь якобы на охоте в Беловеже принимал холодную ванну и это привело к резкому ухудшению его состояния[124]. 14 сентября в царскую охотничью резиденцию в Сиале, куда из Беловежа переехала императорская семья, прибыл немецкий врач Лейден[125]. А 19 сентября Богданович, реагируя на официальное сообщение «Правительственного вестника» от 17 сентября, написала о приезде Лейдена и о поставленном царю диагнозе – нефрит. Генеральша также сообщала, что Лейден – как раз специалист по почечным заболеваниям, причем рекомендовали его тесть вел. кн. Константина Константиновича принц Мориц Саксен-Альтенбургский, а также германский посол в Петербурге Бернгард фон Вердер[126].

Официально о болезни царя было заявлено, как отмечалось выше, в «Правительственном вестнике» 17 сентября. В сообщении указывался диагноз – нефрит[127] – и говорилось, что по рекомендации Захарьина и Лейдена император будет временно находиться в Ливадии, так как ему требуется «теплый климат»[128]. Это сообщение уже само по себе свидетельствовало о том, что положение государя тяжелое (в противном случае не было бы никакой необходимости информировать общественность), а его лаконизм заставлял выискивать между строк что-то недосказанное. Именно так на публикацию «Правительственного вестника» в день ее выхода отреагировал Султанов. Он снова не скрыл волнения: «С запада (Спала, где на тот момент был царь, находилась на территории Царства Польского. -Д. А.) опять худые вести: пронеси, Господи, грозу!» Взволнованное состояние сохранилось у архитектора и на следующий день: «С “юга” вести очень грустные!»[129]. Между тем 18 сентября императорская семья только выехала из Спалы в Крым и добралась до Ливадии – на «юг», откуда докатывались «очень грустные» новости, – 21 сентября[130]. Возможно, в крымской резиденции у Султанова был свой информатор, который ожидал прибытия государя, уже зная о состоянии его здоровья.

22 сентября архитектор встречался с другом – художником П. В. Жуковским, сыном поэта В. А. Жуковского, работавшим вместе с Султановым над памятником Александру II (открытым в Московском Кремле в 1898 г.), и тоже весьма осведомленным человеком. Автор дневника теперь уже со слов друга зафиксировал, что «с юга» новости «очень тревожные»[131]. Не исключено, что это известие представляло собой впечатление ливадийского информатора, полученное от внешности императора, которого он увидел накануне. По свидетельству очевидцев, встречавших Александра III в Крыму 21 сентября, выглядел он чрезвычайно болезненно. Об этом, в частности, как отмечалось выше, писал в своих воспоминаниях Джунковский.

Предположение, что новость, сообщенная Султанову Жуковским, могла быть результатом чьего-то личного впечатления от внешнего вида прибывшего в Крым царя, имеет и косвенное подтверждение. Подобные кулуарные сведения из Ливадии обычно достигали столицы через сутки. Например, 23 сентября Султанов записал в дневнике, что «с юга» новости «лучше»[132], а из дневника наследника известно (об этом также упоминалось выше), что днем раньше император был «бодрее» и даже ездил в коляске в Ореанду[133].

Естественно, новости об Александре III интересовали, прежде всего и главным образом, из-за возможных последствий его болезни для функционирования власти. Эта проблема больше всего беспокоила и создавала благоприятную почву для разных домыслов, особенно на фоне самых худших предположений, которые сразу же стали казаться наиболее вероятными. Директор Департамента духовных дел иностранных исповеданий МВД А. Н. Мосолов писал в воспоминаниях, что уже 22 сентября в Ялте Черевин намекал ему на неблагоприятный исход болезни[134]. А Богданович в тот же день записала в дневнике, что царь «угасает», «развязка неминуема», а пока он жив, наследник будет в столице руководить некоей «Верховной комиссией»[135]. Эта версия абсолютно не соответствовала действительности: наследник тоже находился в Крыму, возложения на него каких-то чрезвычайных полномочий вообще не предполагалось, и он по-прежнему не занимался государственными делами, тем более в первые дни пребывания в Ливадии, о чем говорилось выше.

Особой темой для пересудов в конце сентября стали непонятные для взгляда со стороны действия врачей, лечивших императора. По воспоминаниям Вельяминова, вырисовывается следующая картина. Захарьин, осмотрев Александра III в Беловеже, в конце августа оставил пациента и уехал в Москву. С императором остались Гирш (с ним, по мнению мемуариста, «как с врачом» в семье государя «никто не считался», его воспринимали в качестве «старого преданного слуги» или даже «старой удобной мебели, к которой привыкли») и «ассистент» Захарьина Попов – «никому не известный», по словам Вельяминова. Но болезнь прогрессировала, поэтому в Спалу пришлось вызывать помимо Захарьина еще и Лейдена, причем оба врача по-разному смотрели на перспективы болезни: первый пессимистически, а второй оптимистически (в дневнике наследника ничего не говорится о присутствии в Сиале Захарьина и упоминается только о приезде туда Лейдена; возможно, Вельяминов ошибался, считая, что там одновременно находились оба доктора). Гирш же покинул Спалу из-за приступа подагры, но больше по причине «общего к нему недоверия». А затем оттуда уехали и Захарьин с Лейденом, оставив царя на попечении одного Попова, чувствовавшего себя неуверенно в «придворной обстановке». Обо всех этих переменах во врачебном окружении императора стало известно в обществе, которое и без того переполнялось «самыми разнообразными и нелепыми рассказами и небылицами» из-за отсутствия «официальных сведений», вплоть до предположений о злонамеренном отравлении Александра III, и уж тем более начало высказывать «удивление и негодование» по поводу того, что возле больного не осталось более «никого из авторитетных специалистов»[136].

Иллюстрацией подобных панических настроений можно считать действия семьи Богдановичей. 26 сентября генеральша сообщила в дневнике, что ее муж обратился к Победоносцеву с призывом каким-то образом «действовать», дабы исправить ситуацию, когда за государем следит один Попов, якобы даже «не выдержавший экзамена» на соответствующую медицинскую квалификацию[137]. По-видимому, обращение Богдановича повлияло на обер-прокурора. 28 сентября Победоносцев писал из Гурзуфа начальнику Главного управления по делам печати МВД Е. М. Феоктистову, что в стране повсеместно «смущение» из-за «неизвестности» по поводу состояния здоровья императора, поэтому «следовало бы» помещать в печати сведения о его самочувствии. Глава Святейшего Синода сетовал, что безуспешно пытается внушить эту мысль Воронцову-Дашкову. В результате такого неведения «могут Бог знает что подумать», а между тем государь посещает церковные службы, навещает дочь, вел. кн. Ксению Александровну, в расположенном неподалеку от Ливадии ай-тодорском имении ее свекра, вел. кн. Михаила Николаевича, а также «прогуливается» и «катается по окрестностям». Победоносцев также сообщал Феоктистову, что врач Захарьин, которого он назвал «алчным и капризным», уехал из Ливадии, а при государе оставил Попова, «молодого прислужника своего», и этот факт «всех возмущает». Однако Захарьина вместе с Лейденом вызывают обратно в Ливадию[138].

Обер-прокурор в те дни не только жил неподалеку от Ливадии, но и виделся с членами императорской семьи[139]. Поэтому он был в курсе довольно активного образа жизни государя сразу по приезде в Ливадию, знал о его поездке в Ореанду 22 сентября и визите в Ай-Тодор 25 сентября[140]. Победоносцев в достаточной степени был в курсе и врачебных дел: информация о скором приезде в Ливадию Захарьина и Лейдена оказалась верной. По данным камер-фурьерского журнала, 2 октября в царскую резиденцию прибыли Лейден и Вельяминов, а 3 октября – Захарьин, а также Гирш[141]. (Четверо этих врачей вместе с Поповым, остававшимся до начала октября с Александром III в качестве единственного доктора, впоследствии подписывали официальные бюллетени о состоянии императора.)

Однако самым главным местом письма Победоносцева к Феоктистову следует считать недовольство тем, что Воронцов-Дашков до сих пор не начал регулярно информировать общество о самочувствии государя и о том, что происходит вокруг него. Причем обер-прокурор не ограничился одним лишь сетованием по этому поводу. 4 октября он обратился из Гурзуфа к Воронцову-Дашкову в Ливадию с тревожным письмом. Констатировав, что по стране «ходят нелепые слухи», обер-прокурор подчеркнул, что в том имеется также «наша вина» – слабое и явно недостаточное информирование общества о происходящем в царской семье и вокруг нее. Победоносцев отмечал, что «злобные и лживые» сведения об Алисе Гессенской появляются в западной – немецкой и английской – печати и оттуда «переходят в болтовню русскую». Например, утверждается, что невеста цесаревича не собирается переходить в православие и «меняет одного за другим законоучителя». «Давно бы [пора] печатать об ней известия», – заключал по этому поводу обер-прокурор, тем более что духовник императорской семьи – протопресвитер Иоанн Янышев, – бывший у принцессы законоучителем, вынес о ней самое положительное впечатление. И хотя «высочайше нареченную невесту» в церкви поминают, но делается это без «общего распоряжения». Раньше подобные предписания определялись «государственными актами и манифестами», и обер-прокурор информировал своего корреспондента о намерении издать от имени Синода такой документ. «Бог знает что», удручался Победоносцев, говорят и о Николае Александровиче, и причиной тому снова неведение: «.. народ – да и общество – не знает его»[142].

Что касалось информирования общества о наследнике и его невесте, то этот вопрос – даже в случае принятия по нему положительного решения – требовал особо тщательной проработки. Гораздо проще было наладить издание официальных сообщений о состоянии здоровья Александра III, тем более что прецедентом уже стала публикация в «Правительственном вестнике» 17 сентября. Поэтому можно предположить, что в том числе и с подачи обер-прокурора заключение консилиума от 4 октября[143], в котором констатировались отсутствие улучшения в протекании «болезни почек» и общее ослабление пациента, было на следующий день напечатано в «Правительственном вестнике» [144] и положило начало регулярному публичному распространению сведений о государе путем издания специальных бюллетеней.

Гораздо хуже обстояло дело с закономерно возникавшим у общества вопросом о том, чем занят наследник. И вот об этом действительно делались самые разные предположения. Например, начальник штаба войск гвардии и Петербургского военного округа генерал-лейтенант Н. И. Бобриков поведал 4 октября Богданович, что якобы накануне царь принимал Победоносцева и поручил ему подготовить документ о временной передаче власти регенту, которым должен стать наследник[145]. (Выше приводились сведения из заслуживающих доверия источников об обсуждении возможности регентства Николая Александровича в кругу приближенных к императору лиц.) «Нелепые слухи», бродившие по стране, достигали и Ливадии. Находившийся там сын министра императорского двора Иван записал 7 октября в дневнике, распространившееся мнение о нежелании цесаревича жениться на принцессе Алисе Гессенской и об отказе последней принимать православие и приезжать в Россию[146].

Тревога и недоумение возникли и среди министров. В письме к Воронцову-Дашкову от 10 октября глава военного ведомства П. С. Банковский сетовал, что прибывший в тот день фельдъегерь не доставил ему от государя ни бумаг, ни высочайших приказов. «.. а я думал, что его высочеству наследнику цесаревичу переданы текущие дела, – досадовал министр и с явным неудовольствием продолжал: – останавливаем всю машину…» Ванновский жаловался на недостаточную информированность о состоянии здоровья Александра III и множившиеся из-за этого слухи. Военный министр сообщал адресату, что телеграфировал командующему Императорской главной квартирой О. Б. Рихтеру и просил его донести до министра императорского двора просьбу дважды в день присылать «официальные сведения». В противном случае их отсутствие «порождает ропот и допускает легкую фабрикацию ложных слухов, которые проникают в военную среду». Ванновский отмечал, что обратился также с просьбой к министру внутренних дел, чтобы его ведомство по своим каналам «сообщало полученные известия всем начальникам гарнизонов». Военный министр указывал на необходимость незамедлительно направлять в войска «официальные сведения», поступавшие из Ливадии. «Таким путем, – подчеркивал он, – можно бы в войсках водворить доверие к правительственным сообщениям и устранить распространение вздорных слухов». Правда, конкретно в тот день «обратная связь» с Ливадией состоялась даже еще до отправки этого письма: на полях его первой страницы имеется приписка, что адресант «вздохнул свободнее», ознакомившись с официальным бюллетенем от 9 октября и с телеграммами императрицы, которые пришли в ответ на отправленные ей ранее телеграммы военного министра[147].

По-видимому, Ванновский был не единственным из министров, кто пытался в те дни достучаться до Ливадии. Однако, вероятно, среди представителей высшей бюрократии были и такие, кто довольствовался слухами или даже сам участвовал в их распространении. К примеру, 16 октября Воронцов-Дашков прочитал Шереметеву письмо своего помощника на правах товарища министра императорского двора В. Б. Фредерикса, который информировал начальника «о тревожных и неточных слухах, распространяемых министрами»[148]. От министров не отставали в этом отношении и некоторые лица из ближайшего окружения императора. 13 октября Богданович сообщила в дневнике, что обер-гофмаршал двора П. К. Бенкендорф связывал болезнь государя с тем, что его кто-то отравил[149].

Ниже будет показано, что из-за ухудшавшегося состояния здоровья Александра III все решения в Ливадии принимались императрицей и министром императорского двора, причем отношения между ними были явно непростыми. Сохранился уникальный документ – записка Воронцова-Дашкова к Марии Федоровне, написанная 9 октября, то есть за день до встречи в Ливадии принцессы Алисы Гессенской. В этой записке министр императорского двора задавал государыне вопросы о том, какими должны быть церемониальные действия по прибытии невесты наследника. В записке после каждого вопроса между строк и на полях приводится ответ – карандашом и, очевидно, рукой царицы. «Диалог» ведется на французском языке. То есть несмотря на присутствие обоих в Ливадии, глава дворцового ведомства почему-то решил задать эти вопросы письменно. Правда, подобная манера общения может свидетельствовать не только о напряженных отношениях между ними, но и о том, что графу просто потребовались зафиксированные суждения императрицы по этим важнейшим вопросам придворного этикета. К тому же письменное обращение к Марии Федоровне вряд ли было вызвано ее труднодоступностью для одного из ключевых правительственных чиновников. Воронцов-Дашков и в те дни был вхож в императорскую семью: свою записку он начинал словами, что обращается к государыне, так как не хочет тревожить государя.

Первый вопрос Воронцова-Дашкова был о последовательности действий Алисы Гессенской сразу после ее прибытия в ливадийскую резиденцию. Министр спрашивал, отправится ли принцесса сразу в церковь, где протопресвитер Иоанн Янышев провозгласит ей приветственное многолетие. После первой половины вопроса – станет ли церковь первым местом, которое посетит невеста цесаревича, – написан ответ императрицы: «[Сначала] к нам (в императорские покои. – Д. Л.), затем в церковь». А после упоминания о многолетии государыня односложно заметила: «Да».

Следующий вопрос касался мужской и женской частей свиты императрицы. Министр интересовался, где всем этим людям находиться при встрече Алисы Гессенской и где им ей представиться. Мария Федоровна ответила на него: «Да, в полном парадном облачении рядом с церковью».

Записка завершается еще одним вопросом графа и ответом на него царицы. Воронцов-Дашков выяснял, не будет ли у государя какого-либо другого приказания ему по поводу возможных дел, не отмеченных в двух предыдущих вопросах. На это Мария Федоровна и ответила приведенными выше словами, что император себя чувствует «лучше», что он «провел день хорошо», «идет на поправку и вполне в духе»[150].

Приведенный документ наглядно показывает, как сложно и громоздко разбирались в Ливадии даже в общем-то технические вопросы. Неудивительно поэтому, что более сложные проблемы при невозможности первого лица участвовать в их рассмотрении не имели шансов стать решенными. Это видно хотя бы на примере неспособности окружения Александра III ускорить переход прибывшей в Ливадию Алисы Гессенской в православие. Шереметев, находившийся в те дни в Крыму и регулярно посещавший царскую резиденцию, подробно осветил в дневнике разворачивавшуюся вокруг этого вопроса историю.

11 октября, на следующий же день после приезда невесты наследника, графу стало известно, что протопресвитер Иоанн Янышев «находит возможным» не торопиться с миропомазанием Алисы и отложить его до весны, несмотря на то, что государь прямо высказал ему свое желание, наоборот, «ускорить» совершение этого таинства. Днем позже о. Иоанн уже лично пытался успокоить Шереметева по поводу вопроса с миропомазанием невесты наследника. Царский духовник «возбужденно» проговорил графу, взяв его за руки: «Будьте уверены, государь ясно и вполне сознает положение. Он обо всем подумал, будьте уверены». Еще через день, 13 октября, сам Воронцов-Дашков выразил сочувствие идее графа о необходимости скорейшего миропомазания Алисы и издания по этому поводу соответствующего манифеста, но сделал это «вяло». Среди приближенных возникло даже намерение «уговорить» наследника «ускорить дело». Однако Шереметев выразил сомнение в успехе этого предприятия. По его словам, цесаревич «держит себя прекрасно», но вместе с тем «совершенно стушевывается». Вел. кн. Сергей Александрович также не хотел говорить со своим державным братом о миропомазании Алисы, чтобы лишний раз его не беспокоить[151].

Между тем регулярный выпуск и обнародование бюллетеней уже можно было бы считать большим достижением. Однако бюллетени подчас не только не удовлетворяли запросы общества, но и усугубляли и без того панические настроения. Характерным примером восприятия и интерпретации бюллетеней явился опыт их прочтения Султановым, который фиксировал в дневнике свои эмоции, возникавшие в связи с поступавшими из Ливадии сообщениями.

5 октября он выехал в поезде из Петербурга в Москву вместе с великими князьями (Константином Константиновичем, Сергеем Александровичем и Павлом Александровичем), а также вел. кн. Елизаветой Федоровной и узнал от их свиты, что «вести плохие». А на следующий день о том, что «вести отчаянные», по телефону сообщил Султанову Жуковский. По дневнику невозможно понять, откуда у художника была такая информация [152]. Для архитектора это был последний случай, когда он получил информацию о состоянии императора из живого общения. Далее, вплоть до кончины государя 20 октября, Султанов узнавал новости из Ливадии из официальных бюллетеней. На протяжении этих двух недель он находился то в Петербурге, то в Москве. В столице он специально ездил читать бюллетени к думской башне на Невском проспекте: вероятно, там они вывешивались раньше, чем в других местах. Где он знакомился с бюллетенями в Москве, в дневнике не сообщается, за исключением разве что записи от 6 октября. Тогда, приехав из Петербурга в Первопрестольную, Султанов прямо на вокзале прочитал известия, от которых, по его словам, «кровь застыла» и на основании которых он сделал вывод: «Несомненно – беда быстро надвигается»[153]. Архитектор мог прийти к такому заключению на основании вечернего бюллетеня от 5 октября: «В состоянии здоровья государя императора замечается ухудшение: общая слабость и слабость сердца увеличились»[154].

Вызывает недоумение запись в дневнике Султанова от 7 октября: «Утренние бюллетени отнимают последнюю надежду» [155]. Архитектор имел в виду вечерний бюллетень от 6 октября, в котором не сообщалось ничего нового: «В состоянии здоровья государя императора перемены нет»[156]. Султанов мог иметь в виду только этот бюллетень, потому что именно он был следующим после вечернего бюллетеня от 5 октября: 7 октября в «Правительственном вестнике» были опубликованы сразу оба бюллетеня, а следующий датировался вечером 7 октября, в то время как автор дневника имел в виду информацию, прочитанную им утром того дня.

В таком случае возникает естественный вопрос: почему архитектор заговорил об исчезновении «последней надежды», если в бюллетене сообщалось об отсутствии каких-либо изменений в состоянии здоровья Александра III? Можно допустить, что Султанова заставила сделать предположение о скором уходе из жизни императора последовательность подписей врачей, которые наблюдали больного. Все вышедшие бюллетени, от первого и до последнего, подписывались пятью врачами в одном и том же порядке: первым указывался Лейден, за ним шел Захарьин, потом – Гирш, Попов и Вельяминов. Однако о том, что «перемены нет», первым сообщал Захарьин, который дольше других медиков был знаком с историей болезни государя, а Лейден указывался вторым. Перемещение на первое место более осведомленного врача могло настораживать, а отсутствие указания на какую-либо динамику – неважно, отрицательную или положительную – подталкивало усмотреть в таком сообщении лишь паузу перед более серьезным заявлением.

Между тем указанная перестановка подписей, скорее всего, являлась обычной опечаткой: в черновике бюллетеня, подшитом в камер-фурьерский журнал, последовательность подписей была такой же, как и прежде: сначала Лейден, потом Захарьин[157].

Дневниковая запись от 8 октября выдержана уже в иной тональности: «Сегодняшний бюллетень, – отмечал Султанов, – как будто дает маленький луч надежды: все же конец не так еще скоро!»[158]. Эта запись выглядит тем более странной, что она стала реакцией на бюллетень, в котором говорилось, что предыдущую ночь император «почти» не спал, а отек ног «несколько увеличился». Возможно, архитектора успокоило двойное акцентирование стабильности общего состояния – во-первых, сердечной деятельности, хотя и на фоне слабости, но не прогрессировавшей; во-вторых, констатировалось отсутствие негативных изменений: «В общем, положение то же». Не исключено и то, что Султанова обнадежило возвращение Лейдена на первое место в перечне подписавших бюллетень [159].

Хотя допустима и другая версия: архитектора так воодушевил не вчерашний вечерний бюллетень, а бюллетень, выпущенный в девятом часу вечера 8 октября. Этот совсем свежий бюллетень действительно успокаивал. В нем сообщалось, что за минувший день Александр III «немного почивал», «состояние сил и сердечной деятельности» не изменилось, а отеки ног не увеличились[160]. 8 октября Султанов был в Москве, а на следующий день – уже в Петербурге, и он мог прочитать новый бюллетень на Николаевском вокзале перед посадкой в поезд.

Вообще в эти дни специальные поездки к местам оперативного размещения бюллетеней из Ливадии стали непременным пунктом распорядка дня архитектора. Так, например, 9 октября Султанов записал в дневнике, что «перед сном» вместе со своей женой Е. П. Летковой-Султановой специально ездил к думской башне, чтобы прочитать свежий вечерний бюллетень, но его не было – по-прежнему висел бюллетень суточной давности (тот самый, с которым он мог ознакомиться прошлым вечером на Николаевском вокзале в Москве), и супруги «несолоно хлебавши вернулись домой»[161]. Не исключено, что такая проволочка с информированием столичных жителей была вызвана просто тем, что это был воскресный день.

Между тем в самой Ливадии вечером 9 октября бюллетень был подготовлен. В нем говорилось, что за время с субботнего вечера Александр III «спал немного больше», а самочувствие с аппетитом стали у него «несколько лучше»[162]. Этот бюллетень был расклеен в Петербурге либо поздним вечером в воскресенье, либо ночью или ранним утром в понедельник. Султанов узнал о нем дома, видимо, с чьих-то слов: «Проснулся радостно, – зафиксировал он в дневнике свое настроение, – в бюллетене светился крохотный луч надежды. Господи, сотвори чудо! Услышь мольбы России!» [163].

Если не вдаваться в подробности протекания болезни Александра III, отталкиваясь от сообщений лиц, находившихся рядом с ним в Ливадии, а руководствоваться исключительно сухими строчками официальных бюллетеней, которые только и доходили до общества и, соответственно, формировали его настроения, то на предсмертной неделе у императора наступила ремиссия.

В понедельник у него несколько улучшился сон, но аппетит стал «несколько меньше»[164]. Утром во вторник пришла информация, что к зафиксированной накануне клинической картине прибавилась неприятность: «несколько» возросла отечность ног, к вечеру были зафиксированы спазмы, правда, «легкие», зато улучшился аппетит[165]. В среду днем сонливость исчезла, а общее самочувствие и аппетит стали «лучше», хотя и «отек ног несколько увеличился»[166]. «Бюллетени стали получше, – с явным облегчением вздыхал в среду 12 октября в дневнике Султанов, – и на душе – посветлее; воскресла надежда»[167].

В четверг 13 октября, за неделю до кончины, ремиссия усилилась: сохранились вчерашние самочувствие и аппетит, не наблюдалось сонливости и спазмов, не увеличивались отеки ног[168]. На следующий день отечность «несколько» возросла, а также появилась «некоторая слабость», но сохранился хороший аппетит, спазмов и сонливости не наблюдалось[169]. В субботу слабость исчезла, «отеки не увеличились», аппетит производил хорошее впечатление, и вообще самочувствие выглядело «лучше вчерашнего». В вечернем бюллетене неожиданно появился еще один пункт, не отмечавшийся в бюллетенях с 11 октября, – работа сердца. Причем этот пункт подавался тоже в положительном свете: «Деятельность сердца несколько удовлетворительнее»[170]. «Отзыв врачей сегодня благоприятен», – записал в этот день в дневнике Победоносцев[171]. Похожим образом тогда же отреагировал в своем дневнике и Сергей Александрович: «Вечером докт[ора] довольны и в первый раз довольны сердцем! Господи, помилуй!»[172].

Кстати, на этот раз в бюллетене, опубликованном в «Правительственном вестнике», тоже имелось некоторое непринципиальное расхождение с черновиком из камер-фурьерского журнала, в котором вместо «деятельности сердца» говорилось о «сердечной деятельности»[173]. Замена не выглядит опечаткой, и вряд ли в редакции газеты могли пойти на такую редактуру без согласования с Ливадией. Поэтому не исключено, что сделанное исправление было призвано усилить общий благоприятный фон клинической картины путем подобной «субстантивации». Или же кто-то заметил ненужную двусмысленность, происходящую от возможных толкований прилагательного «сердечный». В воскресенье утренний и вечерний бюллетени свидетельствовали о сохранении прежней клинической картины, разве что аппетит был назван не «хорошим», как накануне, а «удовлетворительным»[174].

«Бюллетени лучше – надежда крепнет», – комментировал Султанов 16 октября медицинские сводки последних дней[175].

В целом позитивное настроение сохранялось и в утреннем понедельничном бюллетене: в нем констатировалось наличие аппетита (но в то же время и сохранение отеков), сообщалось и о сокращении времени сна. А вот вечерний бюллетень представлял уже совершенно другую ситуацию: пропал аппетит, появилась слабость, и началось кровохарканье[176]. (Победоносцев в тот же день сообщил в дневнике о «грустных вестях» из Ливадии [177].) Султанов отреагировал, назвав эти бюллетени «опять тревожными» и подчеркнув, что «нехорошие» известия пошли прямо «с утра»[178]. В последнем архитектор явно ошибся (наверное, от волнения): разница между утренним и вечерним бюллетенями была заметной.

Утренний и вечерний бюллетени от 18 октября свидетельствовали о стремительном ухудшении состояния императора: он чувствовал «большую слабость», у него практически исчез аппетит, а отеки ног «значительно увеличились», кровохарканье усилилось, а дыхание стало затруднительным, из чего врачи сделали заключение о симптомах воспаления левого легкого, температура поднялась почти до 38 градусов, больного знобило, пульс упал. При этом кризис шел по нарастающей: вечерний бюллетень оставлял более тяжкое впечатление, нежели утренний. Однако именно утренний завершался словами: «Положение опасное», – а в вечернем просто перечислялись симптомы[179]. «Приговор в бюллетене», – заключил по поводу какого-то из них в дневнике Победоносцев[180].

В дневнике Султанова за этот день имеются две записи о новостях из Ливадии, и по ним можно судить о том, насколько оперативно вывешивались бюллетени. Первая запись: «Телеграмма очень тревожная! Помилуй, Господи!»[181]. Можно предположить, что она была сделана после прочтения утреннего бюллетеня, в котором говорилось, что «положение опасное». Однако в данном случае архитектор имел в виду вчерашний вечерний бюллетень – тот самый, где впервые было сказано о кровохарканье. Видимо, накануне вечером Султанов по какой-то причине не смог поехать к думской башне, или же вечерний бюллетень, свидетельствовавший о резком ухудшении состояния Александра III, не решились вывесить сразу, а дотянули на всякий случай допоздна, и автор дневника смог ознакомиться с ним только утром на следующий день. Такой вывод можно сделать из следующей заметки архитектора за 18 октября. Он сообщил, что около пяти вечера ему принесли «последний бюллетень» с Невского проспекта, на который он отреагировал крайне экзальтированно: «Ужас! По-видимому – конец! Помилуй, Господи!»[182]. Султанов имел в виду утренний бюллетень с фразой «положение опасное», потому что вечерний бюллетень был составлен только в десять вечера. Похоже, что в последние дни жизни Александра III информация о его состоянии обнародовалась менее оперативно, чем прежде.

Следующая запись в дневнике датирована днем кончины государя – 20 октября: «…видел телеграмму, отнимающую почти последнюю надежду»[183]. Султанов мог иметь в виду как вечерний бюллетень от 19 октября, в котором говорилось о «большой общей слабости», плохом аппетите, слабом пульсе, затрудненном дыхании и сохранении симптомов воспаления левого легкого (хотя в утреннем бюллетене отмечалось уменьшение кровохарканья)[184], так и какой-то из двух последних бюллетеней от 20 октября. В первом бюллетене, отражавшем картину на 9 часов утра, указывалось на бессонную ночь, затрудненное дыхание, слабеющее сердцебиение, и делался вывод: «Положение крайне опасно». Во втором бюллетене, составленном через два с половиной часа, отмечались дальнейшее ослабление сердечной деятельности и усиление одышки. Этот бюллетень, которому суждено было стать последним, заканчивался явным намеком на скорую кончину: «Сознание полное»[185]. И хотя этот факт объективно соответствовал действительности, он, несомненно, должен был сыграть и определенную пропагандистскую роль, как и посланная утром из Ливадии телеграмма Воронцова-Дашкова о причащении в 10 часов императора, который находился «в полном сознании»[186]. Как отметил в своем дневнике в тот же день Ламздорф со ссылкой на слова очевидца – сотрудника министерства П. Л. Вакселя, – полицейские вручную раздавали на улицах Петербурга этот бюллетень Воронцова-Дашкова, а «весть о смерти распространилась уже после этого»[187].

20 октября Султанов находился в Москве, и в дневниковой записи за этот день он сообщал, что «народная молва разносит ужасную весть», между тем «официального ничего нет». Это «официальное» специфическим образом дошло до архитектора только в ночь на 21 октября. «В три часа ночи, – говорится в его заметке, датированной этим днем, – меня разбудил протяжный и унылый перезвон. Я понял, в чем дело, и безраздельное, незнакомое мне горе охватило меня!» [188]. Это сообщение выглядит крайне странным: если Петербург узнал о смерти Александра III во второй половине дня 20 октября, то Первопрестольная не могла получить это известие несколькими часами позже и, соответственно, начать звонить по почившему императору. Наверняка в Москве печальное известие было получено примерно в то же время, что и в столице. По-видимому, и звон, который услышал Султанов, был уже не первым. Остается только гадать, почему архитектор на несколько часов выпал из жизни города и страны.

Глава 3

Император и его окружение в конце 1894 года. Алиса Гессенская (Александра Федоровна) в дневнике Николая

Как показано выше, представления о неготовности Николая к вступлению на престол и об отсутствии у него какого бы то ни было опыта, требующегося на царском поприще, явно преувеличены. Между тем, именно опираясь на это расхожее мнение, В. Л. Степанов делает вывод, что Николай, став императором, «стремился получить поддержку от лиц из своего ближайшего окружения». Чтобы понять, насколько это утверждение соответствует действительности, находился ли «между» кем-то «на распутье» молодой государь и корректна ли в принципе подобная интерпретация начального периода его царствования, необходимо рассмотреть целый ряд событий конца 1894 – начала 1895 г., то есть времени от наследования Николаем верховной власти до предпринятых им шагов, которые можно рассматривать в качестве четкого обозначения его политического кредо.

При анализе проблемы влияний на Николая II в первое время после его воцарения важно учитывать одну принципиальную деталь. Восшествие на престол произошло в Ливадии, где был один расклад ключевых фигур. Но уже спустя чуть менее двух недель после кончины Александра III, когда Николай II прибыл в столицу, этот расклад перестал существовать, и вокруг трона стали вырисовываться совершенно иные политические конфигурации.

Что касается расстановки сил в Ливадии, то здесь погоду делали два человека (если до 20 октября не принимать в расчет немощного Александра III и фактически изолированного от принятия решений цесаревича) – Мария Федоровна и Воронцов-Дашков. Через месяц после смерти государя министр императорского двора поведал Половцову на охоте, что «со времени переезда в Ливадию» Александр III не имел контактов с приближенными. Только утром 20 октября Воронцов-Дашков был вызван к умиравшему и находился возле государя «безвыходно» до самой его кончины[189]. Отсюда напрашиваются два вывода. Во-первых, весь этот месяц пребывания в Крыму императрица оставалась единственным транслятором (и, естественно, интерпретатором) государевой воли. Во-вторых, из всех приближенных наибольшим доверием Александра III (а значит, и влиянием) пользовался министр императорского двора [190].

17 октября Шереметев, пробывший к тому времени в Ливадии более недели и уже – как ему показалось – разобравшийся в раскладе сил и влияний у одра императора, указал в дневнике на две ключевые фигуры, принимавшие решения, – Воронцова-Дашкова и Марию Федоровну. Министр императорского двора, по словам Шереметева, «несомненно, при многих достоинствах очень упрям», «чересчур много берет на себя и бравирует». Пускай побуждения Воронцова-Дашкова «самые благородные», однако «самоуверенность велика». «Корень всей неурядицы» Шереметев усматривал в «отсутствии настоящих отношений между императрицей и Воронцовым». В то же время если бы они действовали согласованно, то «дело бы двигалось правильно». Очевидно стремление многих повлиять на Марию Федоровну «во вред Воронцову» из зависти к его положению «при государе». Например, обер-прокурор «шипит» в адрес министра императорского двора: «Он игнорирует наследника». А Воронцов-Дашков «слишком самолюбив, чтобы победить себя в отношениях» с императрицей, причем «даже в такую серьезную минуту». Тем не менее, как считал Шереметев, министра императорского двора извиняет «его высокое чувство», он – несмотря на недостатки – лучший из собравшихся в ливадийской резиденции. В качестве примера досадного недопонимания между Воронцовым-Дашковым и Марией Федоровной Шереметев привел казус, произошедший в тот же день. Александр III причастился у находившегося в Ливадии о. Иоанна Кронштадтского. Однако этот факт не был предан огласке, хотя министр императорского двора сочувственно относился к такой мысли, – на его предложение императрица ответила: «Не нужно». А в итоге «все обвиняют Воронцова» в замалчивании обстоятельств жизни больного[191].

Именно Воронцов-Дашков организовал составление Манифеста 20 октября – о восшествии на престол Николая II [192]. Джунковский, находившийся возле кабинета, в котором только что скончался Александр III, в воспоминаниях изложил собственные наблюдения о том, что делал Воронцов-Дашков в первые минуты после смерти государя: «Наконец, отворилась дверь, вошел граф Воронцов и вскоре вернулся с бумагой. Минуты через две Воронцов опять вышел – цесаревич подписал манифест о вступлении на престол»[193].

Любопытно, что беспечный министр императорского двора даже не оставил себе копии манифеста. По свидетельству Шереметева, вечером 20 октября он зашел к Воронцову-Дашкову. Жена министра сказала: «Останьтесь ненадолго – Вяземский (начальник Главного управления уделов Министерства императорского двора Л. Д. Вяземский – непосредственный составитель манифеста. – Д. А.) сейчас принесет манифест». «Вяземский, манифест – что это?» – Шереметев «сразу не понял» и ответил: «Я его прочту завтра»[194]. В. Л. Степанов ничего не говорит о влиянии Воронцова-Дашкова в Ливадии и даже как-то странно замалчивает его фамилию, замечая, что манифест «поручили» составить не Победоносцеву, а Вяземскому[195]. В то же время отдать такое распоряжение Вяземскому мог только его непосредственный начальник. Воронцов-Дашков по вполне понятной причине не хотел выпускать из рук подготовку столь важного документа и допускать до работы над ним главу другого ведомства.

Между тем Кривенко в воспоминаниях свидетельствовал, что его начальник «огорчен был неудачей с манифестом». Это утверждение никак не комментировалось мемуаристом, однако из контекста его воспоминаний следует, что Воронцов-Дашков, видимо, собирался поручить составление этого документа именно ему. Министр императорского двора отправил Кривенко, пробывшего в Ливадии «всего три дня» в начале октября, обратно в столицу со словами: «Все в руках Божиих, быть может, государь и не поправится, надо бы подумать о манифесте… Вы в Петербурге займитесь этим и по телеграмме немедленно выезжайте сюда». Такая телеграмма пришла 17 октября, однако из-за «снежного заноса» на железной дороге Кривенко прибыл в Ливадию только 21 октября. К этому времени составленный Вяземским манифест был уже подписан[196]. Непонятно только, чем именно был «огорчен» Воронцов-Дашков. Вряд ли тем, что манифест подготовил не один, а другой его подчиненный [197].

Как отмечалось выше, С. В. Куликов считает, что текст Манифеста 20 октября 1894 г. свидетельствует о реформаторском настрое нового государя. Непонятно, из каких фраз документа можно сделать такое заключение. Единственное место, которое допустимо рассматривать как выражение некоего намерения о приоритетах начавшегося царствования, сформулировано достаточно туманно и не дает оснований для подобного вывода. В этом месте говорится, что целью Николая II являются «мирное преуспеяние, могущество и слава дорогой России и устроение счастья всех <.. > верноподданных»[198].

Буквально сразу после смерти Александра III – прямо к вечеру 20 октября – Воронцов-Дашков как-то странно сник, стал необъяснимо безучастным ко всему происходившему вокруг него. Видимо, он предчувствовал, что при новом государе ему не удастся сохранить прежней влиятельности. (Возможно, это состояние своего начальника Кривенко на следующий день и принял за расстройство по поводу манифеста.) Вечером 20 октября у Черевина состоялось бурное обсуждение вопроса, останавливаться ли по пути в Петербург в Москве, а если останавливаться, то где выставлять гроб с телом покойного императора – в кремлевском Архангельском соборе или в Храме Христа Спасителя. В дневниковой записи Шереметева за 20 октября подробно изложено это совещание. Воронцов-Дашков долго не мог принять решения: он, по замечанию Шереметева, «по обычаю в таких вопросах вял». В конце концов, его «уломали» на Архангельский собор[199]. Это решение впоследствии и было реализовано[200].

Событием, с которого Воронцов-Дашков начал утрачивать положение самого влиятельного сановника, стал разговор министра императорского двора с Николаем II. Этот разговор состоялся, по-видимому, в первые дни по прибытии императора в Петербург. При этом следует подчеркнуть, что на первый взгляд аудиенция выглядела вовсе не отлучением от престола, а напротив – оставлением в кругу наиболее доверенных приближенных. 8 ноября Шереметев записал в дневнике со слов жены Воронцова-Дашкова, что ее муж «имел откровенный разговор с государем». На замечание министра о негативном отношении к нему со стороны императорской фамилии Николай II ответил: «Я это знаю». И тем не менее однозначно высказался в пользу того, чтобы Воронцов-Дашков пока оставался на своем посту. Однако министр предупредил государя о намерении вновь поставить перед ним вопрос о своей отставке после коронации. Через два дня Шереметев узнал подробности этой аудиенции из уст уже самого Воронцова-Дашкова. «Государь удержал», – сказал министр. Из этого Шереметев сделал вывод: «Самое существенное: государь знает, что семейство не сочувствует Воронцову, и тем не менее удерживает его»[201].

Известие о том, что отставка Воронцова-Дашкова хотя и отложена, но тем не менее предрешена, видимо, стремительно разнеслось по столице. И уже через несколько дней после похорон Александра III подчиненные некогда всемогущего министра императорского двора стали позволять себе в адрес своего начальника высказывания, немыслимые всего лишь несколькими днями ранее. 15 ноября Половцов занес в дневник историю, поведанную ему в тот же день членом Государственного совета А. К. Имеретинским. По словам последнего, министр императорского двора сказал обер-прокурору, что сам лично писал Манифест 20 октября. Однако «Вяземский, на скромность которого Воронцов напрасно рассчитывал», принялся утверждать, что именно он сочинил манифест. Затем, «когда это известие распространилось», подчиненный Вяземского Н. А. Ваганов стал выставлять себя «истинным автором манифеста»[202].

Существует еще одно объяснение ослабления Воронцова-Дашкова после смерти Александра III. Его привел в своих воспоминаниях Кривенко. Он считал, что Воронцов-Дашков пытался отговорить Николая II от свадьбы во время траура, однако молодой император «закинулся, остался недоволен», эта история спровоцировала «охлаждение» государя к министру императорского двора: «Он почувствовал в нем опекуна, человека, знавшего его с пеленок, относившегося к нему как бы по-отечески, покровительственно». Мемуарист считал, что «трещина», возникшая по причине «протеста» Воронцова-Дашкова против «торопливой свадьбы после смерти отца», далее лишь увеличивалась. Однако главная причина разрастания «трещины» заключалась именно в «стеснительности», ощущавшейся императором из-за «выявления своей слабой воли по адресу человека, так близко стоявшего к отцу, пользовавшегося полным его доверием, больше того – дружбой». Государю «казалось, будто его собираются [водить] на помочах, как маленького, когда он считал себя большим». По словам Кривенко, «приблизительно так» трактовал ухудшение своих отношений с Николаем II сам Воронцов-Дашков [203].

Таким образом, налицо две версии ослабления влияния Воронцова-Дашкова – Шереметева и Кривенко. Безусловно, автор дневника был гораздо более близок к министру императорского двора, нежели мемуарист, тем более что старший сын Шереметева – Дмитрий – был женат на дочери Воронцова-Дашкова Ирине. Однако одна версия может вовсе не противоречить другой. Шереметев излагал ситуацию спустя всего несколько дней после кончины Александра III, а Кривенко мог передавать слова Воронцова-Дашкова, сказанные гораздо позже, когда многое в отношениях министра и царя уже сильно изменилось. Хотя не исключена и определенная предвзятость оценок в воспоминаниях, написанных в советское время с явным прицелом на публикацию.

Если звезда Воронцова-Дашкова после смерти Александра III начала заходить, то политическая судьба Победоносцева складывалась как раз прямо противоположным образом. В. Л. Степанов отмечает, что в Ливадии у одра государя обер-прокурор оказался невостребованным. Но после 20 октября он попал «в поле зрения нового самодержца» и «начал набирать вес в “верхах”»[204]. Здесь следует не только согласиться с приведенным мнением этого исследователя, но и уточнить его: это произошло еще в Ливадии, причем сразу после 20 октября.

До кончины Александра III Победоносцев действительно находился в Ливадии точно в опале. Прибывшему туда 9 октября Шереметеву сразу же бросилось в глаза поведение обер-прокурора: «Победоносцев мрачен, но спокоен <…>. Он ходит как прокаженный. Ни одной сочувственной ему души». Обер-прокурор, похоже, опасался испортить отношения с всесильным министром императорского двора и старался ни в чем ему не перечить. 13 октября Шереметев сообщил в дневнике о состоявшемся вечером того же дня разговоре с Победоносцевым. Обер-прокурор «на ухо» поведал собеседнику о написанной им статье о болезни государя. Победоносцев ознакомил с этой статьей цесаревича и сообщил, что она будет опубликована в «Правительственном вестнике». «Только не говорите Воронцову», – попросил обер-прокурор Шереметева[205].

Попытка Победоносцева прорвать информационную блокаду и поведать общественности о состоянии Александра III подробнее, нежели в бюллетенях «Правительственного вестника», подтверждается другими источниками. Разрозненные сведения об этом содержатся в дневнике самого обер-прокурора. Вырисовывается следующая картина. Вечером 13 октября Победоносцев работал над неким текстом – «проектом корреспонденции». На следующий день он записал в дневнике: «У в[еликого] к[нязя] Сергия и цесаревича. Чтение статьи. Она отправлена м[инист]ру внутренних] д[ел]»[206]. То есть Победоносцев прочитал свой текст («статью») наследнику и его дяде и, видимо, с их одобрения отослал его в столицу министру Дурново. Эта информация очень удачно дополняется дневниковой записью Сергея Александровича за 14 октября, и в результате ситуация с инициативой обер-прокурора становится более понятной. В этот день великий князь рассказал в дневнике следующее: «Победоносцев читал Ники и мне реляцию для газет – des faits et gestes de Sacha (о том, что происходит с Сашей, фр. – Д. А.) – хорошо – Ники разрешил печатать (эта фраза многое говорит о самостоятельности наследника и его готовности действовать. – Д. А.) – это было необходимо». (Кстати, указанный разговор между наследником, великим князем и обер-прокурором состоялся в тот самый день, когда император заперся на ночь на ключ, чем вызвал всеобщее волнение.) Завершается эта запись Сергея Александровича за 14 октября непонятно и интригующе: «Всячески подбадриваю Ники. Тут такое идет брожение умов между окружающими»[207]. По-видимому, эта задумка Победоносцева не имела никакого результата. 15 октября он записал в дневнике: «У в[еликого] к[нязя] Сергия. О статье»[208]. Неопределенность последних дней жизни Александра III заставляла занимать выжидательную позицию.

Психологическое состояние Победоносцева накануне кончины императора красноречиво характеризует история, поведанная Шереметевым в дневниковой записи за 18 октября. В тот день обер-прокурор отвел автора дневника в сторону и стал говорить о больном государе, причем «не ко времени» критически. Победоносцев припомнил, как Александр III вычеркнул из проекта коронационного рескрипта слова о нем как своем «наставнике», «сказав, что это неточно». «Какова память – но какова и мелочность государственного человека», – изумлялся по этому поводу Шереметев[209].

На таком фоне представляется тем более важным объяснение той радикальной перемены, которая произошла в отношении Победоносцева сразу по восшествии на престол Николая II. В. Л. Степанов никак не объясняет такую перемену, видимо, рассматривая ее закономерным результатом давних отношений молодого императора с его бывшим наставником[210]. Безусловно, прежние тесные контакты ученика с учителем сыграли свою роль в «реабилитации» обер-прокурора. Но одного этого было бы явно недостаточно для того, чтобы Победоносцев снова обрел монаршее доверие.

Следует указать на еще одно – главное – обстоятельство, которое предопределило подчеркнутую расположенность нового государя к обер-прокурору. Для Николая II все, касавшееся его невесты и будущей женитьбы, имело исключительно важное значение. Особенно в первые дни после восшествия на престол, когда вопрос о дате свадьбы бурно обсуждался членами императорской фамилии. Победоносцев же несколькими месяцами ранее одним из первых не просто поддержал выбор цесаревича, узнав о его помолвке 8 апреля, но и тут же набросал целый сценарий представления Алисы Гессенской русскому обществу. Принцесса должна была, по мысли обер-прокурора, сделать образ наследника более публичным, а заодно исправить его репутацию, задетую бурными пересудами о романе с Матильдой Кшесинской. 11 апреля Победоносцев писал об этом вел. кн. Сергею Александровичу. Уже само появление у Николая невесты – «теперь особенно великое дело» вследствие в том числе «всего прошедшего у цесаревича», считал Победоносцев, подразумевая отношения наследника с Кшесинской. Обер-прокурор подчеркивал, что появление Алисы в России должно быть обставлено иначе, чем прибытие Дагмары. Датская принцесса к этому моменту в общественном мнении уже прочно ассоциировалась с

«поэтической легендой, соединенной с памятью» скончавшегося цесаревича Николая Александровича. К тому же образ ее нового жениха – цесаревича Александра Александровича – «был и тогда известен – и он был связан с тою же поэтической легендой умирающего брата и друга». Сегодня же – совсем другая ситуация: «Нынешний цесаревич в тени, и образ его бледен в представлении народном, совсем бледен. Тем живее выступит теперь образ его невесты, и пока не узнают его, на ней будут держаться надежды народные»[211]. Не приходится сомневаться в том, что цесаревич узнал от дяди об этом письме Победоносцева. Разумеется, инициатива обер-прокурора не осталась не замеченной Николаем и не была им забыта.

Поэтому избрание Победоносцева автором второго манифеста Николая II – о принятии православия Алисой Гессенской [212] – стало закономерным не только по причине того, что содержательно этот государев акт «проходил» по ведомству обер-прокурора. К тому же и сам Победоносцев, видимо, догадываясь о приоритетах императора, поторопился напомнить ему о себе новым предложением, переданным запиской сразу после кончины Александра III. Обер-прокурор настоятельно рекомендовал провести обряд перехода в православие Алисы Гессенской прямо завтра. Пафос аргументации Победоносцева сводился к доказательству того, что 21 октября, то есть день восшествия нового государя на престол (точнее, первый полный день его царствования), «считается днем нетраурным». «Что препятствует завтра же совершить священнодействие? – вопрошал обер-прокурор. – Оно не требует ни оповещения, ни присутствия многочисленных официальных свидетелей, может совершиться просто и тихо; вся семья собрана теперь в Ливадии. Приготовлений никаких не нужно». Победоносцев не преминул подчеркнуть, что миропомазание государевой невесты никоим образом не должно оскорбить чувств вдовствующей императрицы, так как «не требуется никаких особых церемоний, которые смутили бы душу ее»[213].

О своем обращении к Николаю II прямо в день смерти его отца обер-прокурор сообщил в дневниковой записи за этот день: «Письма мои к новому государю». А 21 октября Победоносцев занес в дневник: «Писал манифест», – имея в виду документ о переходе в православие царевой невесты[214]. Предложение обер-прокурора было одобрено Николаем II, и принятие православия Алисой Гессенской состоялось 21 октября. По свидетельству Джунковского, на ее миропомазании траура действительно не было: «Все были в парадной форме, без траура; дамы в белых платьях» [215].

Однако известие о том, что верховная власть снова стала прислушиваться к обер-прокурору, видимо, долго не выходило за пределы Ливадии. 29 октября вел. кн. Константин Константинович сообщил в дневнике о состоявшейся в тот же день встрече с генералом А. А. Киреевым. Последний прибыл прямо от митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Палладия со словами, что великого князя прочат в духовном ведомстве «на место Победоносцева», причем очень того желают. Константин Константинович на это заметил (правда, из записи неясно – Кирееву или уже постфактум, сугубо в дневнике), что он «сам бы не прочь». Однако ему не хочется расставаться с Преображенским полком, командование которым тогда придется оставить[216]. Понятно, что Киреев передал великому князю не собственное мнение, а некое оформившееся пожелание основных архиереев, которые, по-видимому, уже «похоронили» своего начальника[217].

Складывается впечатление, что по приезде в Петербург Николай II решил демонстративно транслировать столичному обществу свой новый образ как исключительно самостоятельного монарха. Причем избранная им манера поведения была рассчитана прежде всего на великокняжеское окружение.

29 октября Половцов со слов «достоверного повествователя» записал, что Николай II – «усердный поклонник императора Николая I». Поэтому он «с большим сочувствием» относится к любимой невестке этого государя – вел. кн. Александре Иосифовне. Ей Николай II «сказал, что ему надоели советы дядей и что он им покажет, как обойдется без этих советов»[218].

3 ноября Шереметев заметил, что «царская фамилия озадачена» манерой Николая II держаться: «Многим не дал руки и кивнул». Из этого Шереметев заключил: «“Юный император”, по-видимому, не нуждается в опеке» [219].

В дневнике Константина Константиновича сохранилась запись высказываний Николая II на приеме в Зимнем дворце 9 ноября. Они были сделаны со слов сестры автора дневника – королевы эллинов Ольги Константиновны. Император тогда сказал, что «ничего не хочет ломать». Если с чем-то, «будучи наследником, он не соглашался», то теперь считает необходимым это «хорошенько изучить и, во все вникнув, изменять постепенно, но настойчиво». Говоря о предстоящем через три дня первом докладе вел. кн. Алексея Александровича, император заметил, что с ним «возможно несогласие по некоторым вопросам». Далее государь развил свою мысль самым неожиданным образом, подчеркнув, что для него «лучше пожертвовать одним человеком, хотя бы дядей, чем пользою государства». И тут же пояснил, что резкое несогласие дяди может вызвать строительство порта в Мурмане, а не в Либаве[220].

В воспоминаниях С. Ю. Витте есть информация о том, что во время его первой аудиенции у Николая II новый император попросил собеседника вернуть подготовленный министром финансов доклад Александру III о строительстве порта в Екатерининской гавани (в Кольском заливе Баренцева моря, напротив месторасположения современного Мурманска). С этим докладом покойный император ознакомил цесаревича незадолго до смерти – еще в Беловеже, до переезда оттуда в Спалу. На докладе сохранились «некоторые резолюции» Александра III. Витте ответил, что доклада у него нет – по-видимому, покойный государь оставил его у себя. На следующей аудиенции Николай II сказал министру финансов, что нашел доклад, и выразил твердое намерение реализовать его главную мысль – об устройстве «морского опорного пункта» в Екатерининской гавани. Вместе с тем, произнес государь, стоит отказаться от идеи строительства такого порта в Либаве, где легко заблокировать военные корабли в случае боевых действий на Балтике.

По словам Витте, тогда высказывались две точки зрения по поводу либавского порта. В соответствии с первой, разделявшейся министром финансов, такой порт России не был нужен. Противоположную точку зрения отстаивал вел. кн. Алексей Александрович, являвшийся главным начальником флота и морского ведомства. Витте попросил тогда Николая II не торопиться с решением. По его словам, Алексей Александрович из всех братьев покойного государя был «очень близок к вдовствующей императрице». Поэтому поспешный шаг государя способен возбудить «разлад в царской семье в первые же недели после смерти императора Александра III, чего, конечно, желательно избежать». К тому же, добавил Витте, излишняя торопливость с предпочтением Екатерининской гавани Либаве может спровоцировать мнение, что император «только что вступил на престол» и вряд ли успел должным образом изучить вопрос, поэтому он «действует под чьим-нибудь влиянием». На последнее замечание Николай II ответил, что у такого мнения не будет основания, так как он просто намерен действовать в соответствии с резолюцией, поставленной отцом на докладе Витте. Вместе с тем император отметил соображения министра финансов «довольно уважительными» и выразил готовность «немножко повременить» с решением[221].

Последовательность событий, изложенных в дневнике Константина Константиновича и в воспоминаниях Витте, подтверждается дневниковыми записями императора. Так, первый доклад министра финансов у нового императора состоялся в пятницу 4 ноября, на третий день по прибытии Николая II в Петербург на траурном поезде. Следующий доклад – через неделю, тоже в пятницу, 11 ноября[222]. (О том, что доклады министра финансов происходили по пятницам, говорится в его воспоминаниях[223].) А первая аудиенция Алексея Александровича была на следующий день после второго доклада Витте – в субботу, 12 ноября[224].

Чтобы максимально непредвзято оценить начало царствования Николая II, следует отказаться от расхожего исследовательского ракурса, сводящегося к одновременному рассмотрению как поведенческих особенностей императора, так и его приемов работы с подчиненными и вообще делопроизводственных навыков. Привыкание к публичности протекало для государя тяжело, с просчетами и оплошностями. Однако производимое такими имиджевыми неудачами впечатление не должно автоматически переноситься на сугубо «профессиональную» сферу его деятельности. К тому же феномен восприятия вообще чрезвычайно субъективен и определяется по большей части не тем, что было на самом деле, а тем, что хотели увидеть.

Например, вот как по-разному выглядели первые речи Николая II в его собственных оценках, а также глазами разных лиц – из императорского окружения и просто наблюдателей. 31 октября, находясь проездом в Москве при сопровождении тела Александра III из Крыма в Петербург, государь выступил перед представителями сословий в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. В дневниковой записи за этот день он откровенно признался, что из-за необходимости произносить речь «утром встал с ужасными эмоциями». Однако все «сошло, слава Богу, благополучно» [225]. А вот по мнению вел. кн. Константина Константиновича, эта «краткая речь» в Кремле «была сказана громким, явственным, уверенным голосом»[226].

2 ноября император принимал членов Государственного совета. «Пришлось опять говорить!» – сетовал он в дневниковой записи за тот день[227]. Константин Константинович отметил, что, «принимая Государственный совет», император «обратился к нему с прекрасным словом»[228]. В то же время Богданович передала подмеченное очевидцами этого события наблюдение. Император, записала она в дневнике, «вышел сконфуженный, но твердо сказал свою небольшую речь». Через две недели, когда произошедшее успело обрасти подробностями, оценка хозяйки салона звучала гораздо более уничижительно: «Царь вышел сконфуженный, речь сказал неуверенно, неспокойно». При этом приводилось мнение неназванных министров, посчитавших, что император держал себя при выступлении «вяло»[229].

Естественно, когда в ошибках императора становились виноватыми другие лица, «крайним» все равно оказывался он сам. Можно привести любопытную реконструкцию подобного «переноса ответственности», предпринятую в дневнике Киреева. 12 ноября в Зимнем дворце состоялся большой прием депутаций. «Очень неудачный дебют царя с дворянством», – написал об этом событии на следующий день Киреев. Приехавшие на похороны Александра III дворяне «хотели видеть царя». Однако им было сказано, что никаких приемов не предполагается. Между тем, как считал Киреев, «дураку Дурново нужно было настоять на приеме дворян». Но министр внутренних дел «не только этого не сделал, но еще утверждал государя в ошибочном намерении не принимать дворян». Есть мнение, что Дурново поступил так из «опасений насчет того, что дворяне потребуют конституции». Поэтому министр внутренних дел «объявил собранным дворянам, что государь их благодарит». В ответ на роптание некоторых, «что они за сотни верст приехали, чтобы видеть государя», он отрезал, что «не имеет ничего более сказать». После таких слов один нижегородский предводитель дворянства вышел на Черевина, и тот «уговорил государя принять дворян». Тем временем «многие дворяне уже уехали», но, прознав про все-таки намеченный прием, «некоторые вернулись».

По прошествии некоторого времени после приема 12 ноября, уже в декабре, Киреев снова – вероятно, под воздействием множившихся слухов – занес в дневник новые подробности случившихся тогда протокольных проколов. Помимо дворян, император принимал «разные другие депутации». Размещая их в Николаевском зале Зимнего дворца, Дурново запутался и назвал представителей Новороссийского университета депутацией дворянства. В результате, со слов очевидца – министра народного просвещения И. Д. Делянова – «вышло комично». «Представление кончилось ничем, – подвел итог Киреев, – государь не сказал никакого приветствия, кое-кому сказал два-три слова, конечно, ошибся, Дурново не умел выручить. Впечатление, оказывается, вышло очень печальное, а ведь было очень легко выйти из затруднения, найти, что сказать, тем более что царь, говорят, изъясняется легко и совершенно свободно»[230].

Судя по тому, как проходило погружение Николая в его «новую должность», он не ощущал нехватки квалификации. Тяжело вздыхая по поводу навалившихся на него обязанностей, он не отлынивал от них. 23 января император писал брату – цесаревичу Георгию – в Абастуман: «Работы у меня по горло, но, благодаря Бога, я с нею справляюсь довольно легко. Приемы только – по средам и пятницам – доедают меня! Я помню, как дорогой Папа их не терпел – как я его понимаю теперь!» Император принимал министров ежедневно, кроме воскресных и праздничных дней. При этом нельзя сказать, что по приезде в Петербург из Ливадии в какие-то дни недели докладов было стабильно больше, чем в другие. Поэтому указание на приемы в среду и в пятницу как наиболее обременительные, вероятно, следует объяснять персональным составом лиц, которые имели в эти дни доклады у императора. С начала ноября 1894 г. по средам у императора, помимо прочих, обязательно бывал министр юстиции Н. В. Муравьёв, а по пятницам – Витте [231]. Безусловно, Николая II в первые месяцы царствования «доедали» не личности этих докладчиков, а непосредственно сами доклады. Они требовали от государя мобилизации его юридической и финансово-экономической грамотности. Император делился с братом и ностальгическими чувствами по утраченной теперь возможности быть погруженным в войсковую повседневную жизнь. «Да, тяжело переламывать себя, – писал Николай II цесаревичу, – когда прежде все мои помыслы только и тянули к военной службе, без различия родов оружия; одну ее я обожал, ей одной я был душою предан! Именно ее-то я лишился! Помимо всего прочего, это сознание, что я навсегда оторван от близкой жизни с войсками, прибавило немало горечи к моей тяжелой участи»[232].

Складывается впечатление, что император, может быть, даже преднамеренно с избытком – ради самовоспитания – обременял себя сугубо канцелярскими делами. Со слов сотрудника Департамента торговли и мануфактур Министерства финансов Н. И. Самойловича, передавшего, в свою очередь, слова воспитателя Николая II и его брата Георгия генерал-адъютанта Г. Г. Даниловича, Богданович отметила 30 октября в дневнике особенность нового императора – «очень “письменный”, все ответные депеши сам пишет»[233].

Николай II с самого воцарения демонстрировал знание тонкостей делопроизводства и премудростей бумагооборота и при этом не стеснялся переадресовывать вопрос в соответствующие инстанции, если не чувствовал себя в достаточной степени компетентным. 25 ноября Богданович записала в дневнике: «Про царя говорят, что он поражает находчивостью». В подтверждение своих слов она поведала ходившую по сановному Петербургу историю о том, как государь проработал доклад Витте: «На всех бумагах написал, куда их направить: одни – в Государственный совет, другие – в Комитет министров». А другой доклад министра финансов, в котором шла речь о проекте стоимостью десять миллионов рублей, император распорядился направить на рассмотрение в Государственный совет. Цена вопроса была слишком высокой, а император не чувствовал себя столь сведущим, как Александр III, и способным «самолично такие дела решать»[234].

17 декабря Победоносцев сообщал в письме к вел. кн. Сергею Александровичу об аудиенции в тот же день у государя. Обер-прокурор призывал императора «беречь свои силы от множества бумаг, часто ненужных». На это Николай II ответил, что уже «начинает разбираться, приобретает “нюх” в бумагах и надеется устроиться с докладами и бумагами»[235].

Важнейшей составной частью образа молодого государя стала новая императрица Александра Федоровна, тем более что ее вхождение в дом Романовых оказалось стремительным и заняло чуть более полугода – от помолвки 8 апреля до бракосочетания 14 ноября. То, как это происходило, подробно разобрано в ряде работ[236]. Однако до сих пор исключительно интересная проблема – как складывались отношения между женихом и невестой, а затем между мужем и женой в 1894 г. – освещена лишь частично: интерполяции в дневнике цесаревича Николая, а затем императора Николая II, сделанные рукой его избранницы, в должной мере не проанализированы[237]. Их появление относится ко времени, когда составительница вставок в текст дневника являлась еще невестой цесаревича, принцессой Алисой Гессенской. Интерполяции созвучны записям самого хозяина дневника и практически целиком посвящены частной жизни. Преимущественное внимание во вставках уделяется описанию отношения невесты, а затем жены к ее жениху и впоследствии мужу, их внутрисемейным делам, детям. Возможно, именно такая содержательная однородность интерполяций послужила причиной их игнорирования большинством исследователей. (Кстати, фактическая сторона записей цесаревича и потом императора – практически исключительное бытописание с мизерными вкраплениями незначительных сюжетов, имеющих непосредственное отношение к политической истории, – способствовала складыванию абсолютно неверного стереотипа и об этом источнике как малоинтересном и бессодержательном.)

Помимо тематики, можно назвать еще два обстоятельства, обусловивших затянувшееся невнимание в историографии к интерполяциям. Во-первых, это специфический и подчас трудночитаемый почерк их составительницы (дешифровка почерка осложняется тем, что вставки написаны не по-русски; их язык – главным образом английский, а также немецкий и французский). Во-вторых, особого погружения требует манера изложения: отрывочные, часто бессвязные фразы не всегда взаимосвязанные фразы, изобилующие авторскими пометками и значками, не всегда хорошо поддаются адекватному смысловому переводу не только на русский язык, но и на присущую русской культуре систему образов. Перевод части интерполяций был опубликован в начале 1920-х гг. в сборнике фрагментов императорского дневника[238]. Однако он нуждается в существенном уточнении и серьезной доработке.

Но главная проблема изучения вставок заключается вовсе не в исправлении их русскоязычного варианта, помещенного в берлинском издании, и переводе остального массива интерполяций. Записи невесты и – позже – жены Николая II должны быть подвергнуты двойному анализу.

Во-первых, их необходимо идентифицировать с точки зрения происхождения. Какие-то из вставок сочинены непосредственно самой составительницей, а какие-то – позаимствованы из духовно-религиозных или литературных (также апеллирующих к христианским ценностям и морали) сочинений. Поэтому следует разобраться с авторством интерполяций и в случаях цитирования чужих текстов выявить их источники.

Во-вторых, надлежит проинтерпретировать выбор вставок, сопоставив их смысловое содержание с ситуациями, в которые они появились в дневнике. То есть предстоит понять, иллюстрацией каких событий стали те или иные интерполяции, каким событийным контекстом продиктовано их появление. Это особенно трудно, когда вставки оказываются как раз цитатами из посторонних источников и требуется расшифровать их метафорическое значение для переживаемого момента. Хотя и записи, сочиненные самой составительницей, порой непросто соотнести с фактами, касавшимися развития ее отношений с цесаревичем (или уже императором). Дело в том, что датировать интерполяции можно лишь приблизительно. Они заносились на еще пустовавшие страницы, на которых дневниковые записи появились только спустя какое-то время. (Это подтверждается и зрительно: автор дневника писал свой текст, обходя уже имевшиеся на не заполненных им страницах вставки.) Отсюда даты дневниковой заметки и помещенной в нее вставки практически не совпадают. Можно только рамочным образом хронометрировать появление той или иной интерполяции – не раньше такого-то времени и не позже такого-то срока. Правда, если поначалу принцесса делала записи вперед, на пустых страницах дневника, а потом его владелец доходил до этих мест и оставлял записи, то затем эта схема поменялась. Дневник стал заполняться ими обоими почти одновременно – например, в записях за 8 и 25 ноября, о чем говорится ниже.

В контексте настоящего исследования предполагается рассмотреть самые ранние интерполяции – со времени их появления в дневнике и до того момента, когда после венчания 14 ноября 1894 г. великая княжна Александра Федоровна стала императрицей. Эта статусная перемена может быть идентифицирована первым употреблением Александрой Федоровной слова «женушка» («little wife») в свой адрес, причем когда такое употребление констатировало уже свершившийся факт[239]. Вставки будут проанализированы выборочно – только те из них, которые представляют особый интерес с точки зрения обозначенных выше исследовательских задач, так как многие интерполяции являются просто характеризующими понятные чувства невесты к жениху краткими фразами из нескольких слов.

Следует также отметить, что будут разобраны именно собственно интерполяции, то есть тексты, находящиеся внутри других текстов (точнее, в изучаемом случае – тексты, оказавшиеся впоследствии внутри других текстов). Дело в том, что тетрадка дневника за второе полугодие 1894 г. оказалась наиболее насыщенной вставками. Но их значительная часть расположена уже после завершающей годовой записи императора за 31 декабря на оставшихся свободных страницах[240]. Этот комплекс начинается сразу за последней строчкой дневника Николая II[241]. Вряд ли императрица могла с такой точностью заранее рассчитать, на какой именно странице завершится дневник императора, и начать оттуда свои записи еще загодя, до того, как ее муж сделал отметку о событиях 31 декабря. Скорее всего, указанный комплекс появился уже после 31 декабря 1894 г., а значит, он относится к периоду семейной жизни Николая II и Александры Федоровны.

Подобное предположение подтверждается еще и манерой автора оформлять дневник, причем не только рассматриваемый, которому цесаревич присвоил номер 18, но и все остальные тетрадки за другие годы. Как правило, на один год уходили две тетрадки (но необязательно строго с начала календарного года) – на первое и второе полугодия. Новый дневник мог начинаться с любой даты, просто обычно объем годовых записей требовал именно двух тетрадок. Иногда на последних страницах заканчивавшейся тетрадки автор дневника располагал фотографии. (Фотографиями мог также и начинаться новый дневник, как это было как раз с тетрадкой номер 18.) Вероятно, в конце 1894 г. Николай II решил не помещать на остававшихся страницах тетрадки номер 18 фотографии (их получалось довольно много), а предоставить чистые листы Александре Федоровне под ее записи.

Интерполяции будут приводиться сразу по-русски, без указания на то, является ли цитата уточненным переводом берлинского издания или впервые воспроизводится на русском языке (за исключением тех случаев, когда такие пояснения представляются обоснованными). Перевод заимствованных составительницей фрагментов поэтических сочинений предполагается сделать рифмованным или, по крайней мере, ритмизованным. Обращения к оригинальному тексту ограничатся только теми случаями, когда это потребуется для подтверждения приводимых выводов. Ссылки на интерполяции и сведения об их расположении приводятся по используемой в настоящем исследовании публикации дневника, однако информация археографического характера, касающаяся особенностей этого сложносоставного источника, дается с учетом расположения вставки в его оригинале, хранящемся в Государственном архиве Российской Федерации[242].

Самая первая интерполяция Алисы Гессенской завершает собой дневниковую запись за 20 июня. Скорее всего, вставка появилась именно в этот день, так как она записана сразу после слов цесаревича и буквально втиснута на остававшемся на странице месте. Это строфа из «Колыбельной песни» Исаака Уоттса:

Тсс! Мой милый, спи спокойно.

Ангел замер на часах.

Благодать свою привольно

Сеет Бог в твоих власах.

Строфа расположена в левом нижнем углу четной страницы. Справа от нее написана не относящаяся к ней фраза: «Все лучше и лучше с каждым днем». На правой – нечетной – странице этого разворота, в ее левом верхнем углу, принцессой нарисованы четыре пиктограммы – сова, лягушка, птица и цветок[243].

Появление всей этой композиции из текстов и пиктограмм могло стать результатом знакомства принцессы с дневником цесаревича. Не исключено, что после завершения описания событий 20 июня Николай впервые показал невесте дневник, и она тут же (или, во всяком случае, до вечера следующего дня, когда цесаревич сделал запись за 21 июня) внесла в него строфу из Уоттса, отдельную фразу и пиктограммы. Таким образом, обычай помещать интерполяции на еще пустовавших страницах тетрадки возник позднее, а время появления первой вставки принцессы и дневниковой записи, в которой она оказалась, практически совпало.

Следующая интерполяция, которая может быть прочитана именно как указание на определенную веху в складывании взаимоотношений между Алисой и Николаем, явилась как бы эпиграфом к тетрадке номер 18. Она открывает записи дневника, начатого цесаревичем 1 июля в Виндзоре, и представляет собой в буквальном смысле поэтическое благословение, адресуемое принцессой цесаревичу:

Чтобы мир Его уберег тебя,

А Его любовь нежила б тебя.

Это то, чего я жажду для тебя,

Повторяя вновь: храни Бог тебя! [244]

Алиса и Николай находились в это время в гостях у бабушки принцессы Гессенской – королевы Виктории (несколько подробнее об этом их совместном пребывании в Великобритании будет сказано ниже). Вероятно, цесаревич попросил невесту надписать начинаемую им тетрадку[245].

Посвящение необязательно было сделано именно 1 июля, но к этому дню оно уже имелось в новом дневнике.

В дневниковую запись цесаревича за 5 июля включена следующая интерполяция Алисы: «Есть дни и минуты, которые отбрасывают свой свет на долгие годы. 20 апреля, или Пасхальная ночь. Забудем ли мы это, о мой ненаглядный человечек»[246]. Вставка отсылает к 20 апреля, среде на Светлой седмице. (Отсюда, кстати, и «пасхальная ночь» – именно как ночь на Светлой.) Цесаревич и принцесса Гессенская находились в это время в Кобурге. Менее двух недель назад, 8 апреля, состоялась их помолвка. Более того, в дневнике Николая приводятся факты, которые подтверждают именно такую датировку этой «пасхальной ночи». 20 апреля жених и невеста разлучились: Алиса после полудня покинула Кобург и отправилась в Дармштадт, а Николай вечером того же дня сел в поезд, на котором через день вернулся домой[247]. Что же касается вечера 19 апреля, то в дневнике цесаревича он описан следующим образом: «Вечер провел с дорогой Аликс у нее; ужас, как грустно, что приходится расставаться на долгое время! Как хорошо было вместе – рай!»[248]. Примечательно, что принцесса осознанно начала привыкать к православному календарю. Пасха в Германии, в соответствии с григорианской пасхалией, в 1894 г. пришлась на 25 марта нового стиля, то есть прошла уже более месяца назад.

Трудно определить, когда именно Алиса написала эти слова на пустых страницах дневника Николая. Во всяком случае, это произошло раньше 5 июля. Запись, сделанная в этот день рукой цесаревича, обходит слова, оставленные его невестой. Сама же вставка Алисы (как и многие другие интерполяции принцессы) помещена сверху правой страницы разворота дневника, то есть сделана с чистого листа в буквальном смысле.

Помолвленных ожидала разлука, хотя и не очень продолжительная. Они вновь должны были встретиться во время следующей заграничной поездки цесаревича. Ее примерные сроки и даже место, скорее всего, были им известны уже перед расставанием[249].

Следующая заслуживающая внимания интерполяция находится в дневниковой записи за 8 июля. К сожалению, ни по содержанию, ни тем более по тематике текста, занесенного в этот день цесаревичем (что, впрочем, не играет никакой роли, так как он, естественно, появился позже), невозможно определить, когда она была сделана. Между тем эта вставка представляется чрезвычайно важной для реконструкции отношений, развивавшихся между Алисой и Николаем. В силу значимости интерполяции целесообразно привести ее перевод целиком: «Мой дорогой мальчик, всегда неизменный, всегда единственный. Доверься мне и верь в свою девочку, которая любит тебя так преданно и глубоко, что не может об этом рассказать. Язык слишком беден, чтобы выразить мою любовь, восхищение и уважение. Что в прошлом, то в прошлом, и никогда больше не вернется. Мы можем спокойно оглянуться назад. Мы все в этом мире подвергаемся искушениям, и когда мы молоды, мы не всегда можем противостоять им и побороть их. Но когда мы каемся и возвращаемся на путь истины, Бог прощает нас. Если мы исповедуем грехи, то Он остается верен своему завету и сразу прощает нам наши грехи. Бог прощает тех, которые исповедуют свои прегрешения. Прости мне то, что я написала, я лишь хочу, чтобы ты был уверен в моей любви к тебе и в том, что я люблю тебя еще больше с тех пор, как ты рассказал мне эту маленькую историю. Как же глубоко тронуло меня твое доверие! Я молю Бога, чтобы я всегда была его достойна. Да благословит тебя Господь, бесценный Ники!» [250].

Можно с достаточной степенью уверенности предположить, что здесь речь идет о некоем доверительном разговоре, состоявшемся между женихом и невестой, в котором Николай признался Алисе в своих прежних отношениях с Матильдой Кшесинской, – факт, упоминающийся во многих источниках. Подобный разговор подтверждает правоту приведенного выше мнения издателей сборника «Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II. Документы и материалы (1884–1909 гг.)» о том, что именно во время этого пребывания цесаревича за границей вместе с его невестой их отношения стали гораздо более доверительными. Для полноты реконструкции того, как развивалось чувство невесты к жениху после сделанного им признания, следует проанализировать хотя бы несколько последующих вставок, сделанных принцессой в дневник цесаревича. Так, следующей интерполяцией (в записи за 9 июля) является отрывок из напечатанного в 1875 г. стихотворения английского драматурга и поэта Бенджамина Чарльза Стивенсона к песне «Let Me Dream Again» («Верни мне сон»). Этот фрагмент, прочитанный вслед за предыдущей интерполяцией, выглядит буквально ее поэтической иллюстрацией, в которой метафорически – через образы времени, боя башенных часов и поцелуя – иллюстрируется состоявшийся между женихом и невестой откровенный разговор:

На колокольне бой часов раздался,

На мимолетность часа откликался.

До времени, что ускользает мимо, нет им дела.

Оно уходит прочь, и лишь любовь еще не улетела.

И поцелуй его на влажном лбу остался,

О, только бы сейчас со мной он не расстался.

Коль это сон, то больно будет пробужденье.

Нет, не буди меня, верни мне сон скорей[251].

Тема воздействия на переживаемые в настоящий момент чувства прежних привязанностей кого-то из влюбленных повторяется в одной из последующих вставок – цитате, оказавшейся затем включенной в дневниковую запись за 14 июля. На этот раз Алиса процитировала строчки из стихотворения тоже английского поэта – Томаса Парнелла – «The Vigil of Venus» («Вигилия Венеры»). Перевод фрагмента из Парнелла дан в берлинском издании, однако он нуждается не только в уточнении, но и дополнении. В нем опущен важный момент – своего рода диалог, в который вступила принцесса с только что занесенными ею на страницы дневника цесаревича словами. После строчек Парнелла: «Ныне же пусть любят те, которые еще никогда не любили; те же, которые любили всегда, пусть ныне полюбят вдвойне», – имеется приписка (уже от лица Алисы и тоже по-английски): «Да»1. Принцесса, продолжавшая глубоко переживать по поводу признания, сделанного цесаревичем, точно искала поддержки в литературных произведениях. Найдя же хотя бы какие-то ассоциативные образы, подтверждавшие правоту занятой ею позиции и словно подсказывавшие способы распутывания этого сложного переплетения глубокой сердечной привязанности и одновременно ревности к прошлому, в котором ее попросту еще не было, она словно внушала себе – так оно и есть.

Следующая интерполяция принцессы (в дневниковой записи за 15 июля) также представляет собой вариацию на ее же собственные слова, занесенные в дневник жениха и, наверняка, проговоренные ему вслух: «Что в прошлом, то в прошлом, и никогда больше не вернется». На этот раз Алиса привела высказывание английской писательницы Марии Корелли (итальянизированный литературный псевдоним Мэри Маккей) из ее романа «Ардат»: «Прошлое – в прошлом и никогда не вернется, будущее нам неведомо, и только настоящее можно назвать принадлежащим нам»[252] [253].

Еще одна вставка, сделанная рукой Алисы в дни совместного с Николаем пребывания в Англии и оказавшаяся потом в записи за 17 июля, вновь посвящена так остро волновавшей принцессу теме невозвращения в прошлое. На этот раз невеста процитировала средневекового немецкого миннезингера Вернера фон Тегернзее:

Ты – моя, а я – твой.

Нет здесь тайны никакой.

Заперта ты в моем сердце,

Обронен был ключик мной.

Быть тебе моей судьбой[254].

И как в приведенной выше интерполяции, оказавшейся затем в дневниковой записи за 14 июля, принцесса сделала к цитате приписку от себя лично, превратив стихотворные строфы в послание «любимому Ники»[255].

Начиная с этой вставки все последующие более или менее крупные интерполяции, сделанные Алисой во время их совместного с Николаем пребывания в гостях у английской королевы Виктории, представляют собой цитаты на немецком языке. Перемена языка записывавшихся Алисой цитат удивительным образом совпала с переменой их сквозной темы: вместо нежеланного, но упорно будоражившего любящее ревнивое сердце прошлого в интерполяциях появляется новый образ – образ крепости и неколебимости нового, переживаемого в настоящий момент чувства. Например, на странице, на которой потом появилась дневниковая запись за 21 июля, принцесса процитировала слова неизвестного автора к песне немецкого композитора Карла Бёма:

Тиха, как ночь, и глубока, как море, любовь твоя должна быть!

Если любишь меня ты так, как я тебя, мне суждено твоей быть!

Раскалена, как сталь, тверда, как камень, любовь твоя должна быть![256]

А через одну страницу принцесса привела две заключительные строки из фрагмента стихотворения Оскара фон Редвица. Для понимания того, о чем в этом фрагменте идет речь, целесообразно привести его перевод целиком:

И в радости, и в горе, и в счастье, и в беде

Друг с другом остаются.

От первого лобзанья до гробовой доски

Лишь о любви пекутся[257].

Наконец, последней крупной интерполяцией, сделанной невестой в дневнике жениха в дни их летнего пребывания в Англии, стало стихотворение австрийского поэта Николауса Ленау «Bitte» («Просьба»):

Темный глаз, на мне помедли,

Всю яви живую мочь,

Кроткий, вдумчивый, серьезный,

Неисчерпанный, как ночь.

От меня весь мир отторгни Волхвованьем темноты, Чтоб над всей моею жизнью Был один лишь ты, лишь ты[258].

На этой вставке, если не считать двух более поздних личных адресаций Алисы Николаю (оказавшихся в дневниковых записях за 9 и 18 сентября), заканчиваются интерполяции английского периода. В доказательство можно привести два аргумента. Во-первых, после последней вставки тексты, сделанные рукой невесты, отсутствуют более чем на двадцати страницах. Во-вторых, первая после указанной лакуны интерполяция и тематически, и внешне (скорее всего, из-за пера и чернил, несколько изменивших почерк принцессы) отличается от пометок, занесенных Алисой в дневник цесаревича в Англии. Обрученные вновь встретились 10 октября в Ливадии, у одра умиравшего Александра III, о чем имеется соответствующая запись в дневнике цесаревича^1. А первая интерполяция, сделанная принцессой по приезде в крымскую императорскую резиденцию, расположена на пятой странице после сообщения Николая о встрече с невестой. Она лаконична и хорошо отражает обстановку, царившую в эти дни в ливадийском дворце. Принцесса обращалась к цесаревичу вновь по-английски: «Милое дитя, молю Бога, чтобы Он утешил тебя. Не грусти, Он поможет тебе в трудную минуту. Твое солнышко молится за тебя и за любимого больного»2.

На следующей странице помещена наиболее информативная (за рассматриваемый период) – с точки зрения описания окружающей реальности – вставка. Ее перевод имеется в берлинском издании и приведен в коллективной монографии «Медицина и императорская власть в России. Здоровье императорской семьи и медицинское обеспечение первых лиц России в XIX – начале XX века» в разделе, посвященном болезни и последним дням жизни Александра III. В этом же разделе по поводу указанной интерполяции сделан примечательный вывод. Автор утверждает, что содержащийся в ней призыв тогда еще невесты Алисы Гессенской к ее жениху проявить твердость следует считать первой демонстрацией той манеры поведения, которой она будет придерживаться в отношении Николая II на протяжении всех последующих лет их совместной жизни^3. Однако приведенный взгляд представляется избыточно ретроспективным и схематичным. Думается, что смысловой акцент этой вставки заключается совсем в другом. И чтобы это увидеть, надлежит прочитать интерполяцию вместе с одной из последующих вставок, сделанных принцессой в эти дни, накануне кончины Александра III.

Вот первая интерполяция, вызвавшая приведенное в «Медицине и императорской власти в России» истолкование: «Любимый мальчик!

Люблю тебя так нежно и глубоко! Будь твердым и вели докторам Лейдену и другому – Г[иршу] – приходить к тебе каждый день и докладывать, как они его (Александра III. – Д. Л.) находят, и сообщать во всех подробностях, что они намереваются делать. Чтобы обо всем ты всегда узнавал первым. Тогда ты и его (Александра III. – Д. А.) сможешь убедить делать то, что нужно. И если доктору что-нибудь потребуется, вели ему сразу идти к тебе. Не позволяй другим быть первыми и оттеснять тебя. Ты – любимый сын своего отца, тебе должны обо всем рассказывать и все у тебя спрашивать. Продемонстрируй собственные хладнокровие и осведомленность и не давай другим забывать о том, кто ты. Прости меня, любимый»[259]. А вот фрагмент вставки, сделанной Алисой на следующей странице: «Рассказывай мне, твоей душке, обо всем. Ты мне можешь полностью довериться, смотри на меня, как на частичку самого себя. Пусть твои радости и горести будут моими, и тогда мы сможем стать еще ближе друг к другу» [260].

Можно себе представить, в какую обстановку попала принцесса Гессенская. Было ясно, что дни императора сочтены. Суета и интриги у его одра нарастали с каждым днем. Как отмечалось выше, все отчетливее высказывалось мнение о необходимости ускорить миропомазание Алисы. Причем переход принцессы в православие воспринимался всеми даже не столько как акт, касавшийся ее лично, а как событие исключительной политической значимости. «Миропомазание – это значит “манифест”, а это теперь всего нужнее. Нужно России слышать его (государя. – Д. А.) слово. Нужно понять важность и значение такого слова в такую минуту», – писал в дневнике 11 октября Шереметев. На следующий день он передал Марии Федоровне письмо, в котором доказывал необходимость совершить миропомазание невесты цесаревича как можно скорее, на что получил от нее ответ: «Cela sera fait – je crois» («Я думаю – это будет сделано», фр.). А 13 октября Победоносцев передал Шереметеву, что император «высказал желание лично присутствовать» при миропомазании и просто «ждет, чтобы окрепнуть»[261].

В подобной ситуации принцесса вряд ли чувствовала себя уверенной и остро нуждалась в поддержке со стороны цесаревича. И лучшим проявлением такой поддержки было для нее исключительное доверие с его стороны. О том, чтобы навязывать своему жениху какие-то «политические» решения, еще не могло быть и речи.

Представляется принципиально важным выявление последней интерполяции, сделанной еще принцессой Алисой Гессенской, и первой вставки в дневник уже не цесаревича, а императора Николая II, занесенной туда принявшей православие великой княжной Александрой Федоровной. Это событие, как известно, произошло 21 октября, на следующий день после кончины Александра III[262]. Названный рубеж определяется довольно легко – по содержанию самих интерполяций. В дневниковой записи за 19 октября оказалось запечатленное рукой невесты четверостишие на английском языке:

Пусть мир, любовь и Божья благодать

Цветами путь твой будут устилать.

И если попадешь на шип средь них,

Поверь, я не желала бед таких[263].

А через восемь страниц в дневниковой записи за 27 октября на этот раз по-немецки приведены строчки: «Бог идет с тобой, своим сыном, ничего не бойся! Где ты находишься, там ангел-хранитель; где ты, там твой Бог, где твой Бог, там есть надежда»[264]. Это слова швейцарского мистика, писателя и физиогномиста XVIII в. Иоганна Каспара Лафатера[265]. Очевидна перемена тональности и эмоционального состояния обеих интерполяций – от легкой поэзии к серьезному и строгому наставлению. Нет сомнений в том, что вторая вставка сделана уже после смерти Александра III, в обстановке траура и – главное – нового качества как адресата-жениха, так и самой невесты (в последнем случае новое качество оказалось двойным – не только статусным, но и конфессиональным).

Обращает на себя внимание и переход на родной немецкий – переход, объяснимый и понятный в этой трудной и ответственной ситуации, которая, ко всему прочему, еще усугублялась возникшей неопределенностью со сроками венчания. В дневнике императора за 22 октября прямо указано на возникшее по этому поводу разногласие: «Происходило брожение умов по вопросу о том, где устроить мою свадьбу. Мама, некоторые другие и я находим, что всего лучше сделать ее здесь спокойно, пока еще дорогой Папа под крышей дома; а все дяди против этого и говорят, что мне следует жениться в Питере после похорон. Это мне кажется совершенно неудобным!»[266]. Довольно специфическое словосочетание «брожение умов», как показано выше, было употреблено вел. кн. Сергеем Александровичем в дневниковой записи за 14 октября. И 22 октября – в день, когда это же словосочетание использовал Николай II для описания споров внутри императорской фамилии по поводу срока и места его свадьбы, – великий князь снова прибегнул к этому обороту, причем по тому же самому поводу: «Идет сильное брожение умов – не сделать ли свадьбу сейчас здесь – мы, братья, против – думаем, приличнее немедленно после похорон, но в Петербурге. По-моему, здесь просто дико»[267]. Так что, во всяком случае, лингвистическое влияние дяди на племянника очевидно.

Следующая вставка, расположенная через три страницы после цитаты из Лафатера (здесь потом император сделает запись за 31 октября), вновь написана по-английски. Она представляет собой композицию из трех интерполяций, расположенных на одной странице с незначительными промежутками между ними. Тематически интерполяции встраиваются в смысловой ряд, заданный высказыванием Лафатера. Невеста утешала своего жениха после смерти его отца и одновременно, прибегая к христианской образности, наставляла на путь монаршего служения. Примечательно, что такая линия на первых порах выдерживалась даже в ущерб сугубо личным, чувственным отношениям между ними. В этом смысле первая интерполяция, – «все может исчезнуть, кроме Бога и твоего любящего сердца», – предстает исключением лишь при поверхностном взгляде. При ее сравнении с двумя последующими вставками становится понятным, что главное здесь – не «любящее сердце», а именно Господь и служение ему. «Неси свое бремя со стойким терпением и нерушимой надеждой, – писала Александра Федоровна. – Бог придаст тебе сил нести его – точно так же, как Он возлагает это бремя на тебя. Господь наградит тебя за твое терпение в тот самый миг, как снимет с тебя это бремя». Наконец, последняя интерполяция на этой странице звучит вообще мистически и отсылает к спиритуалистическим истолкованиям Священного Писания – истолкованиям, столь популярным в то время в ареале протестантского культурного мира. Великая княжна рекомендовала императору: «Постоянно спрашивай себя: что бы я делал, если бы понимал ангелов, свидетелей самых сокровенных деяний»[268].

Таким образом, после перемен в жизни невесты, вызванных кончиной Александра III, содержание ее интерполяций в дневнике жениха снова поменялось. Избранная великой княжной новая тема вставок сохранилась как минимум до венчания, состоявшегося 14 ноября. На протяжении почти месяца – с начала третьей декады октября и до середины ноября – утешения, наставления в христианском поведении и, конечно, любовные признания стали сквозной темой интерполяций. Они то чередовались, то переплетались друг с другом. По своему происхождению вставки этого времени были, как и прежде, либо позаимствованными цитатами, либо собственными мыслями Александры Федоровны. (Правда, в последнем случае вопрос всегда остается открытым: не являются ли такие интерполяции неидентифицированны-ми цитатами?) Вставки различаются также и по размеру. Следует еще отметить, что именно тогда великая княжна стала регулярно прибегать к написанию сразу нескольких не связанных друг с другом мыслей, разбивая их небольшими пробелами (или даже прямо слитным текстом).

Примером дробных и частых вставок стали рассмотренные выше записи в дневнике за 31 октября. На следующей странице (справа на этом же развороте) Александра Федоровна повторила тот же прием. Сверху, посередине и внизу помещены три назидания: «Твои самые сокровенные слезы ведомы Богу, и Он их любит», «Преврати работу в удовольствие, и тогда мир твой будет радостью» и «Страдай, терпи, храни, избавляй, прощай, но всегда люби»[269].

Что же касается проблемы определения вставки как собственной мысли великой княжны или же позаимствованной откуда-то цитаты, то наглядным образцом подобного скрытого цитирования является большая – на всю страницу – интерполяция, скомпонованная из нескольких идущих друг за другом без пробелов высказываний и оказавшаяся в записи за 3 ноября. Ее расшифровка позволяет составить представление о том, каким образом Александра Федоровна работала над своими интерполяциями, по крайней мере, в рассматриваемый промежуток времени.

Страница открывается фразой: «Господь всегда будет подле тебя, приглядывать за тобой и утешать тебя в твоей печали. – Только Он это может, когда все бессильны». Здесь легко угадываются слова, сказанные Господом Иисусу Навину: «Я был с Моисеем, так буду и с тобою; не отступлю от тебя и не оставлю тебя. <…> Вот я повелеваю тебе: будь тверд и мужествен, не страшись и не ужасайся; ибо с тобою Господь, Бог твой, везде, куда ни пойдешь» (Нав. 1: 5, 9).

Следующее высказывание – интересный пример сочетания явного цитирования и использования парафраза. Для наглядности его следует привести не только в переводе, но и в оригинальном виде: «Wheresoever you may be, your God is with you and your heart, and it is His pleasure to listen to all voices (курсив мой. – Д. Л.)». В переводе это значит: «Где бы ты ни был, Бог твой с тобой и в твоем сердце. Ему приятно прислушиваться ко всем голосам». Выделенная курсивом часть фразы взята из английского перевода Джорджа Гревилла Мура сочинения Лафатера «Слова утешения любовью и верой друзьям»: «Where thou art always, with thee is thy God and thy heart always. God speaks always with him in whose mind there is no falsity; a thousand languages the Deity speaks with him, and it is His pleasure to listen to all voices (курсив мой. – Д. Л.)»[270]. (Перевод: «Там, где всегда ты, с тобой всегда твой Бог и твое сердце. Бог всегда говорит с тем, в чьей душе нет места лжи. На тысяче языках Божество говорит с ним, и Ему приятно прислушиваться ко всем голосам».)

За переложением Лафатера идет цитата из трагедии австрийского драматурга Франца Грильпарцера «Сафо» (1.6):

И власть могучая любви: ее дыханьем

Все возвышается, все дышит благородством![271].

Ниже расположена запись, тематически перекликающаяся с первой вставкой на этой странице и отсылающая к цитированной выше Книге Иисуса Навина: «Бог ведет тебя разными путями, иногда дорога ровная, иногда – крутая; и все же Он никогда не оставляет тебя, но держит тебя Своей ободряющей и направляющей рукой, и чем дальше Он ведет тебя, тем больше ты понимаешь, что цель нашего пути – совершенство, блаженство, свобода!»

Далее следуют выдержки из двух псалмов. Причем первая из них – «Господь любит тех, которые Его любят» (на английском языке) – является вольным переложением слов: «Хранит Господь всех любящих Его» (Пс. 144: 20). Вторая же, написанная по-немецки, сопровождается непосредственным указанием, что это – псалом (правда, без точной ссылки): «И оживет сердце ваше, ищущие Бога» (Пс. 68: 33).

Завершается эта страничная интерполяция тремя фразами, причем в первых двух говорится буквально одно и то же, что уже само по себе доказывает их заимствованное происхождение: «Сначала сделай, что должно, а потом ищи покоя и мира» и «Все, что должно, исполни, а прочее Богу оставь». Третья фраза – на другую тему: «Если ты хочешь любить еще больше, ищи любящие сердца, если ты хочешь становиться чище день ото дня, тогда всерьез ищи чистые сердца»[272]. Совершенно очевидно, что все три высказывания также являются пересказом псалмов либо просто навеяны их чтением. В Псалтири имеется значительное количество мест, созвучных приведенным фразам и тематически, и даже стилистически.

Вместе с тем вопрос об источниках интерполяций не столь однозначен. То, что приведенные вставки связаны с текстом Священного Писания, не вызывает никакого сомнения. Проблема в другом: заимствованы ли они непосредственно из канонических текстов или же из иных сочинений, пускай даже литературных, которые в свою очередь апеллировали к библейским фрагментам. Например, фраза из дневника за 5 ноября, казалось бы, отсылает к приведенной выше выдержке из Книги Иисуса Навина: «Дорогой, не бойся опасности, Господь всегда рядом с тобой и тебя охраняет»[273]. Однако ее оригинальный фрагмент «God is ever near thee» мог быть заимствован, причем сразу из двух источников. Или из стихотворения канадской поэтессы Памелии Сары Вайнинг, писавшей под псевдонимом J. С. Yule (это имя ее мужа, Джеймса Колтона Юла)[274]. Или из баллады «Ленора» Готфрида Августа Бюргера, переведенной ирландским поэтом Джеймсом Кларенсом Манганом с немецкого на английский[275].

Некоторую подсказку для атрибуции вставок (были ли они откуда-либо заимствованы или же сочинены самой Александрой Федоровной специально для дневника Николая II) можно получить, отталкиваясь от манеры их написания. Дело в том, что какие-то интерполяции смотрятся как цельный чистовой текст. А какие-то пестрят разнообразными знаками (амперсандами, плюсами, рисунками и пр.). Знаками, как правило, не употребляемыми в опубликованных – а значит, отредактированных – текстах. Допустимо предположить, что первые как раз и являются переписанными откуда-либо цитатами, а вторые – творчеством великой княжны (после 14 ноября – императрицы).

Для иллюстрации высказанной версии уместно сравнить две интерполяции. Первая находится в дневнике за 5 ноября и выглядит стилистически выверенным и законченным текстом: «Любовь, как бы тихо она ни говорила, все же отчетливо обращается к твоему сердцу, язык любви – это глас небесный, любовь серьезна и весела, терпелива и сильна. Смерть не может разрушить любовь. Молчание любви прекрасно, оно часто слаще любых слов. То, что любовь объединяет, не в силах человеку разъединить, когда-нибудь любовь объединит все любящие сердца»[276]. Вторая расположена через страницу и как раз содержит несколько таких знаков (для наглядности воспроизводимых в переводе на русский язык): «Твоя крошка всегда рядом с тобой + молит Бога о милости + утешении для тебя + для бедной мамочки. Да благословит тебя Господь + Я покрываю твое милое лицо поцелуями с глубокой любовью + преданностью»[277]. И содержание последней записи, и значительное количество имеющихся в ней специфических знаков свидетельствуют о том, что она сочинена самой великой княжной. Относительно первой такой уверенности нет, хотя на сегодняшний день отсутствует и более или менее точная ссылка на какой-либо источник, откуда она могла бы быть заимствована. Между тем и по смыслу, и по стилистике она как раз похожа на цитату, откуда-то переписанную в дневник.

Последняя интерполяция, занесенная в дневник еще великой княжной, находится в записи за 8 ноября. Она следует прямо после записи императора за этот день, и можно допустить, что и появилась в дневнике сразу или вскоре после того, как Николай II зафиксировал свои мысли о прожитом дне. Более того, складывается впечатление, что великая княжна как будто подхватывала мысль, на которой останавливался Николай II. Император сетовал по поводу обилия иностранных гостей, приехавших в Петербург на похороны: «Двое из принцев уже уехали, скорее бы вынесло прочь и остальных. Легче работать, когда нет чужих под боком, которых присутствие только увеличивает лежащее на мне бремя!» Великая княжна на это отвечала: «Милый ангел, Бог благословит тебя. Моя любовь к тебе еще сильнее и глубже, мой самый дорогой, душка. Я не могу выразить словами, какие чувства я к тебе испытываю, но ты, любимый, знаешь о сочувствии той, которая совсем недавно пережила такую же скорбь и осталась без матери[278]. Но мы не потеряли своих самых близких, они ушли вперед и ждут нас. Утешение в том, чтобы стараться жить и поступать так, как бы они того желали, и идти по их следам. Они подле нас, я в этом уверена, и глубоко любят нас. У тебя много обязанностей, к тому же тяжких, пусть Господь даст тебе силы вынести все и исполнить их. Пусть с Божьего благословения скоро станет твоей женушкой та, которая разделит с тобой все – и радость, и печаль»[279].

И наконец, первая вставка, сделанная уже «женушкой», появляется через 15 страниц, в записи за 25 ноября. Похоже, она тоже занесена в дневник после того, как Николай II завершил описание прожитого дня. Она идет сразу после длинной черты, которую император обычно ставил после каждой своей записи. Причем чувствуется, что императрица не была ограничена местом – на момент написания интерполяции ниже ее оставалось пустое пространство. И как предыдущая вставка, фраза Александры Федоровны подхватывала мысль, на которой остановился Николай II. Император и императрица в это время жили в Царском Селе – впервые вместе после венчания. «Словами не описать, что за блаженство – жизнь вдвоем в таком хорошем месте, как Царское!» – восклицал император. «Твоя женушка обожает тебя», – отвечала ему императрица[280]. Открывалась новая страница их яркой трагичной жизни…

Чтобы понять причину появления в дневнике этих экзальтированных и в то же время душевно напряженных и духовно сосредоточенных интерполяций, превратившихся впоследствии в потребность, следует вспомнить, что было всего лишь чуть более года назад. 8 ноября 1893 г. принцесса Гессенская написала цесаревичу пространное письмо. В нем она категорически отвергла саму возможность вступления в брак с Николаем по причине, которая прежде никогда не останавливала ее предшественниц – инославных невест русских наследников. Алиса ни за что не хотела принимать православие: «.. я считаю грехом менять веру, в которой меня воспитали и которой принадлежу сейчас. Я никогда не смогла бы обрести душевный покой и потому никогда не смогла бы быть тебе настоящим спутником жизни, призванным помогать тебе во всем», – честно признавалась принцесса.

Цесаревич ответил почти через полтора месяца. Чувствовалось, что он слабо верил в то, что Алиса изменит свое решение[281], но все-таки замечал: «Я полагаюсь на милосердие Божие; может быть, это Его воля, чтобы мы оба, особенно ты, так долго страдали – может быть, проведя нас через все горести и испытания, Он выведет мою милую на тот путь, о котором я ежедневно молюсь!» Принцесса оставалась непреклонной практически до самой помолвки. Еще за три недели до 8 апреля она жестко отвечала сестре цесаревича Ксении, которая, очевидно, попыталась ее уговорить изменить свое решение: «.. что в этом хорошего, просто жестоко повторять, что я гублю его жизнь – что же делать, если для того, чтобы он был счастлив, я должна погрешить против своей совести. Все это тяжело, и нехорошо снова начинать разговор об этом»[282].

На этом фоне складывается впечатление, что помолвка 8 апреля в Кобурге стала действительно чудом, на которое надеялся цесаревич и о котором писал в процитированном выше письме. Казалось, в этот день рухнула плотина, до того удерживавшая мощный поток чувств, хлынувших после этого на цесаревича и устремившихся в виде интерполяций на страницы его дневника.

Глава 4

Первые кадровые решения нового императора – отставка и назначение министра путей сообщения

Первым значимым политическим ходом Николая II традиционно считается выступление императора 17 января 1895 г. в Зимнем дворце перед депутациями, когда прозвучали слова о «бессмысленных мечтаниях». В. Л. Степанов также подверстывает свою реконструкцию «распутья» между Победоносцевым и Бунге под эту речь, сравниваемую им с Манифестом о незыблемости самодержавия[283]. Однако политическим дебютом Николая II правильнее считать другое событие – произошедшую месяцем раньше отставку министра путей сообщения А. К. Кривошеина. Разумеется, последствия обращения к депутациям 17 января и пускай первого в управленческой практике Николая II, но при этом все же вполне заурядного кадрового решения несопоставимы. Речь в Зимнем всколыхнула без преувеличения всю Россию. А перестановка в Министерстве путей сообщения – всего лишь сановный и бюрократический Олимп. Но обстоятельства отставки Кривошеина чрезвычайно важны для понимания того, как в первые месяцы царствования Николая II в его действиях соотносились попытки выработки собственного стиля руководства и проявления внешних влияний. Тем более что самого Кривошеина часто путают с однофамильцем – Александром Васильевичем – главноуправляющим землеустройством и земледелием, претендовавшим двумя десятилетиями позже на роль теневого премьера в пору оформления Прогрессивного блока.

Первая отставка нового царствования – это всегда знаковое событие. К тому же кадровые перемены в правительственных верхах Российской империи наиболее объективно отражали внутриполитическую конъюнктуру, определявшуюся преимущественно конфигурацией влияний на самодержца. Поэтому рассмотрение того, как принимались решения по отставкам и назначениям, позволяет довольно точно реконструировать расстановку сил вокруг престола, а значит, адекватно интерпретировать мотивации главных действующих лиц, максимально приблизиться к пониманию их поступков и взаимоотношений, формировавших большую политику. Поэтому предыстория и обстоятельства разразившегося в конце 1894 г. скандала вокруг Министерства путей сообщения достойны подробного рассмотрения.

Аполлон Константинович Кривошеин родился в 1833 г. в г. Николаеве Херсонской губернии в семье офицера. Пойдя по стопам отца, он окончил артиллерийское училище и на переломе царствований – за месяц до кончины Николая I – был произведен в прапорщики. Однако военная карьера у Кривошеина не сложилась. Уже в конце 1850-х гг. он вышел в отставку и прослужил в течение нескольких лет на разных чиновничьих должностях в Министерстве народного просвещения. В начале 1870-х гг. началась новая веха в биографии Кривошеина: он стал поочередно занимать выборные дворянские, земские и городские (а также уездные) должности в Ростове Области Войска Донского. Именно там – на юге – Кривошеин завязал контакт, во многом предопределивший его дальнейшую карьеру. Он установил тесные отношения с занимавшим с начала 1870-х и до начала 1880-х гг. должность екатеринославского губернатора И. Н. Дурново, будущим министром внутренних дел[284].

И. И. Колышко, близкий к издателю «Гражданина» В. П. Мещерскому, сообщил в воспоминаниях, что Кривошеин снабжал тогда губернатора «деньгами и икрой». А «свои запутанные дела» будущий министр путей сообщения «поправил» выгодной женитьбой [285]. Жена Кривошеина – Мария Петровна – происходила из семьи состоятельных екатеринославских помещиков Струковых. Один из ее братьев – Ананий Петрович – был предводителем дворянства Екатеринославской губернии, другой – Александр Петрович – участвовал в русско-турецкой войне 1877–1878 гг. и впоследствии дослужился до генерал-адъютанта.

Еще в ростовский период биографии Кривошеин проявил склонность к махинациям. В воспоминаниях Куломзина приведен рассказ о «весьма неблаговидной афере», предпринятой Кривошеиным во время русско-турецкой войны. Он тогда владел «несколькими довольно старыми и малопригодными пароходами» на Черном море. Эти корабли Кривошеин сдал в аренду Военному министерству «за известную посуточную плату». Министерство использовало пароходы какое-то время, однако потом за ненадобностью отказалось от их услуг, забыв при этом аннулировать контракт. В результате Кривошеин сумел «взыскать с казны крупную сумму посуточной платы, следовавшей ему по контракту»[286].

Колышко назвал Кривошеина «ростовским Кречинским»[287], имея в виду его сходство со склонным к рискованным темным предприятиям заглавным героем пьесы А. В. Сухово-Кобылина «Свадьба Кречинского». Определение «ростовский» здесь, по-видимому, имеет двоякий смысл. Во-первых, обозначает место, откуда Кривошеин прибыл в столицу. Во-вторых, указывает на то, что именно там впервые проявился авантюризм будущего министра путей сообщения – авантюризм, еще более усугубившийся во время его петербургской карьеры.

В источниках приводятся разные объяснения стремительного карьерного взлета Кривошеина в столице.

В частности, называется протекция Дурново. По свидетельству А. Н. Мосолова, когда Дурново стал министром внутренних дел, Кривошеин также прибыл в столицу, надеясь с помощью нового руководителя МВД заполучить какую-либо должность. В начале 1890-х гг. в результате неурожая встал вопрос о замене директора Хозяйственного департамента МВД А. Г. Вишнякова, и Кривошеин занял указанный пост. Из воспоминаний А. Н. Мосолова следует, что популяризации Кривошеина в столичном обществе содействовал и Мещерский, с которым министр внутренних дел «тогда еще дружил». Бывший ростовский городской голова стал завсегдатаем салона издателя «Гражданина». Именно там А. Н. Мосолов и увидел впервые Кривошеина. Директор Департамента духовных дел иностранных исповеданий МВД регулярно бывал в двух столичных салонах – Мещерского и бывшего пензенского губернатора А. А. Татищева: там «постоянно всплывали на горизонте новые светила». Как-то раз, посетив Мещерского, А. И. Мосолов поинтересовался у издателя «Гражданина» об одном из его гостей: внимание мемуариста привлек «лысый господин, ораторствующий среди многочисленных слушателей». Мещерский отрекомендовал А. Н. Мосолову заинтересовавшую его персону как Кривошеина, «человека очень умного и богатого». И главное – ожидавшего назначения на должность директора Хозяйственного департамента МВД[288].

По свидетельству Куломзина, деятельность Кривошеина на посту руководителя этого департамента была противоречивой. С одной стороны, он высказывался за то, чтобы «даровать более простора деятельности земства, собирался образовать при своем департаменте совет из представителей земства». С другой стороны, Кривошеин являлся «ярым защитником идеи возврата к натуральному хозяйству». По словам Куломзина, он предполагал создавать «центральные запасные магазины из того хлеба, который должен был поступать от крестьян» как долг за ссуды, выданные им в 1891 г.[289].

По словам же Мещерского, назначение Кривошеина на место Вишнякова высветило незаурядные способности этого «весьма практичного и делового умного человека». Он возглавил «самый трудный» в МВД департамент. А подчиненные нового директора, если верить издателю «Гражданина», просто души не чаяли в своем руководителе. «Он совсем не чиновник, – говорили они, – он знакомится прежде с людьми, а потом с делами, им вверенными, он быстро схватывает суть в каждом вопросе, для мелочей не дает времени, и раз он познакомился с личностью своего подчиненного и оценил его надежность и трудоспособность, он ему доверяет вполне, и оттого работа с ним, как бы много он ее ни требовал, не только не тяжела, но приятна»[290]. Думается, что подобная чересчур положительная и явно бросающаяся в глаза своей неправдоподобностью оценка явилась предпринятой Мещерским в его воспоминаниях попыткой продемонстрировать, что он не напрасно содействовал в собственном салоне карьерному взлету Кривошеина.

Публицист и специалист по широкому спектру социально-экономических вопросов Г. П. Сазонов пришел вместе с Кривошеиным в Хозяйственный департамент МВД, работал там под его началом и описал их совместную деятельность в этом министерском подразделении как буквально революционную. Он назвал департамент до их прихода туда «учреждением поистине архаическим». Мемуарист представил себя одновременно и основным работником департамента, которому пришлось налаживать нормальное функционирование этой структуры МВД, и теневым консультантом нового директора. В изображении Сазонова именно он держал в своих руках всю деятельность департамента, в то время как Кривошеин «спокойно ночи спал и продолжал винтить и у Дурново, и у кн[язя] Мещерского в самое страдное время». При этом директор «знал, кто-то за него сидит, не разгибаясь, дни и ночи, без отдыха, без воздуха, с кипящим мозгом и воспаленными глазами»[291].

Когда в 1892 г. после перехода Витте в Министерство финансов освободилось занимавшееся им прежде место министра путей сообщения, Дурново, по мнению А. Н. Мосолова, удалось провести на эту вакансию Кривошеина. При этом министр внутренних дел организовал назначение своего протеже «не без содействия обязанного ему» новоиспеченного министра финансов[292]. Буквально такую же интерпретацию – поддержка со стороны Дурново и согласие Витте, заинтересованного в расположении главы МВД, – привел Куломзин. По его словам, после перехода Витте из Министерства путей сообщения в Министерство финансов Дурново предложил на освободившееся место Кривошеина – «своего приятеля (а злые языки говорили – своего кредитора)». Витте тогда «нуждался в поддержке» Дурново, а значит, «решительным образом одобрял» идею провести на свое бывшее место ставленника министра внутренних дел[293].

Позиция Витте в вопросе о назначении на его прежнюю должность Кривошеина и отношение к последнему министра внутренних дел требуют объяснения. Что касается стремления министра финансов угодить Дурново, то оно вызвано ролью главы МВД, которую тот сыграл в деле женитьбы Витте на М. И. Лисаневич: Дурново лично ходатайствовал перед Александром III, чтобы государь разрешил тогда еще министру путей сообщения вступить в брак с разведенной. Витте писал в воспоминаниях, что детали разговора Дурново с императором остались для него неизвестными. Сам же он был твердо намерен подать в отставку ради обретения беспрепятственной возможности совершить шаг, считавшийся в то время для чиновника такого ранга предосудительным[294].

Между тем в комментариях к воспоминаниям Витте сказано, что мемуарист «не договаривает», так как за ходатайство перед императором министр внутренних дел «потребовал» взамен поддержку в вопросе о проведении Кривошеина на должность министра путей сообщения. Сам же Дурново тянул Кривошеина потому, что их, а также командующего Императорской главной квартирой Рихтера «связывала система перекрестных адюльтеров». В результате названные лица «считали себя обязанными тянуть друг друга вверх по служебной лестнице». Так, Рихтер способствовал проведению Дурново в министры внутренних дел, а теперь настала очередь Дурново устроить Кривошеина[295].

Однако имеются и более прозаические аргументы, почему Витте поддержал кандидатуру Кривошеина. Как отметил в воспоминаниях А. С. Путилов (впоследствии – сотрудник канцелярии Совета министров), Кривошеин стал министром путей сообщения «по рекомендации Витте, знавшего его как крупного дельца-капиталиста с большою деловою репутациею на юге»[296].

Совсем иначе отношение к Кривошеину со стороны Дурново и причина, побудившая Витте согласиться на назначение выходца из Ростова своим преемником в Министерстве путей сообщения, представлены в воспоминаниях Колышко. Мемуарист считал, что, перебравшись в Петербург, Кривошеин «в роскоши, на широком досуге стал, поучая всех уму-разуму, ждать случая». В то же время его бывший покровитель Дурново хотя и был должником Кривошеина, однако «не торопился с ним рассчитаться: уж очень неказиста была репутация у его кредитора». Тогда Кривошеин завел связи с другими влиятельными столичными фигурами – Витте, Мещерским и государственным контролером Т. И. Филипповым. «Он был шармером, – писал Колышко, – обладал житейским опытом, умом. Его обеды и рауты вскоре прогремели. О Кривошеине заговорили». Однако Дурново упорно не хотел устраивать его карьеру.

В конце концов, судьбу Кривошеина предрешила специфическая ситуация в Министерстве путей сообщения. «Путейцы» в силу того исключительного статуса, который обрело во второй половине XIX в. железнодорожное дело, превратились в своего рода «кагал, непроницаемый для простых смертных». Они оказались «полновластными хозяевами не только техники транспорта, но и экономики его». Концессионная политика довершила трансформацию железнодорожного ведомства в «мощный хищнический аппарат государства в государстве». После катастрофы царского поезда под Борками в 1888 г. Александр III решил покончить с этой «путейской» исключительностью и назначил главным инспектором железных дорог А. А. фон Вендриха – «злого бульдога», который «загрыз немало путейских тузов, расшвырял ведомство, многих свел с ума». Но и ему не удалось покончить с кастовостью чинов МПС. Эта же задача была вменена новому министру путей сообщения Витте. Но когда Витте заменил И. А. Вышнеградского в Министерстве финансов, ведомство путей сообщения должно было перейти Вендриху. Однако Витте не хотел, чтобы этот «бульдог» возглавил министерство, тесно связанное с его новой должностью. Поэтому только что назначенный министр финансов «указал государю на Кривошеина». В итоге «ростовский Кречинский попал во всероссийского перевозчика»[297].

С одной стороны, версия Колышко может вызвать сомнение из-за фактической неточности. Шанс оказаться в кресле министра путей сообщения у Вендриха был не после перехода Витте в Министерство финансов, а несколькими месяцами ранее – после отставки с поста главы МПС А. Я. Гюббенета. Несмотря на то, что между обоими событиями минуло всего лишь чуть более полугода, положение Вендриха в ведомстве путей сообщения при Витте заметно ослабло[298]. Но с другой стороны, мнение, что ради нейтрализации Вендриха Витте был готов видеть своим преемником в МПС любую управляемую фигуру, выглядит заслуживающим внимания. 28 февраля 1892 г. Богданович занесла в дневник высказывание члена Временного управления казенных железных дорог от Министерства путей сообщения В. А. Иванова. Чиновник считал, что Вендрих «путал» и с помощью этого сумел «подготовить портфель Витте». А тем временем Витте и Вышнеградский вместе «топили Гюббенета»[299]. Да и сам Витте в воспоминаниях откровенно признавался в том, что Кривошеин был для него удобным министром путей сообщения. Он «железнодорожного дела не знал», а также не был авторитетным «с государственной точки зрения». Поэтому Министерство путей сообщения оказалось «в значительной степени» под влиянием Министерства финансов[300]. Нельзя исключать и того, что приход в МПС человека со стороны после назначения Витте в Минфин вообще мог быть компромиссом, устраивавшим на тот момент всех заинтересованных лиц. Во всяком случае, не стоит априорно игнорировать имеющееся на этот счет свидетельство Мещерского (несмотря на очевидную тенденциозность издателя «Гражданина» при выписывании им образа Кривошеина). По словам князя, после перехода Витте в Министерство финансов «в высших сферах» возобладало мнение о необходимости искать кандидата в руководители МПС «между сторонними от ведомства». Причем «до известной степени» такой взгляд разделял и Александр III[301].

В изображении Колышко, заняв министерский пост, Кривошеин начал исступленно пользоваться всеми теми благами и возможностями, которые предоставляла его новая должность. И при этом еще увлеченно управлять ведомством путей сообщения. «Путейцы поначалу струсили, – писал Колышко. – Прикинулись дурачками, ахали над мудростью пенкоснимателя». Однако скоро все в Министерстве путей сообщения вернулось на свои места: «несколько новых назначений из лиц, нужных Кривошеину», а также несколько новых веток, задуманных «к усладе» нового министра, а также «близких к “сферам” вельмож», явились для ведомственного чиновничества «не слишком дорогой платой за отвоевание опрокинутых Витте их державных прав». Взамен же «путейцы» добились от Кривошеина отставки «ненавистного» для них Вендриха с должности главного инспектора железных дорог. Освободившееся место при поддержке императрицы Марии Федоровны получил будущий преемник Кривошеина М. И. Хилков [302].

«Двухлетнее управление Кривошеина было какою-то оргией, – писал А. Н. Мосолов. – Различные неудачники, искавшие счастия на средах Мещерского и на четвергах Татищева, сделались скоро видными лицами этого министерства». Например, главным инспектором судоходства оказался писатель М. Н. Бухарин – «недаром он управлял когда-то увеселительной яхтой в Одессе»[303]. Судя по всему, это назначение выглядело действительно резонансным. Даже стремившийся впоследствии во всем обелить Кривошеина Мещерский заметил по поводу Бухарина, что некоторые кадровые решения нового министра путей сообщения «с первого раза возбуждали толки сомнения». Любопытно приведенное в воспоминаниях издателя «Гражданина» высказывание самого Кривошеина о своем ставленнике. Министр заявил, что «веселое прошлое Бухарина давно ликвидировано». Теперь же он – «очень умный человек, жаждущий работы, безупречно честный, с инициативой, смелостью и энергией». Мещерский, как уже отмечалось выше, видимо, считавший своим долгом бороться за доброе имя выпестованного в его салоне Кривошеина и спустя годы после его отставки, не стесняясь при этом явно перегибать палку, вторил последнему: «Долго спавшее ведомство буквально проснулось и стало проявлять по инициативе Бухарина живую и производительную деятельность»[304].

Кстати, и близкий к Мещерскому Колышко (будущий автор воспоминаний) попал в Совет управления железных дорог, причем в роли «влиятельного члена» этой структуры. «Даже никому не нужный старый и больной крестецкий помещик В. Я. Стромилов, – по саркастическому замечанию А. Н. Мосолова, – получил место в пять тысяч и стал разъезжать по России, что-то ревизуя». Злоупотребления в ведомстве путей сообщения выглядели настолько вызывающими, что и Витте, некогда способствовавший назначению Кривошеина, начал открыто называть его мошенником. А когда Александр III окончательно занемог, «уже ходили зловещие слухи о том, что Кривошеину несдобровать»[305].

17 декабря 1894 г. Победоносцев в письме к вел. кн. Сергею Александровичу изложил мнение о Кривошеине покойного императора. Отметив, что министр ни у кого не вызывает жалости, так как «он давно уже стал повсюду притчею во языцех», Победоносцев подчеркнул, что Александр III был осведомлен о «нехороших делах» в Министерстве путей сообщения: об этом государь «говорил еще в марте». А перед тем, как отправиться в Беловеж летом 1894 г., Александр III даже интересовался, почему Кривошеин «не подает просьбы об увольнении»[306].

Министр путей сообщения сделался героем пересудов, анекдотических историй и эпиграмм на злободневные темы. Вот одно из таких стихотворений неизвестного автора:

Был офицер, крупье; был он затем

Услужливый Артюр, старух любимец,

Подрядчик, голова, делец и всем,

Чем может быть в России проходимец.

Министром только не был он.

Но словно миру в поученье,

Кого приблизить может трон,

Министром стал путей собщенья

(так в оригинале. – Д. А.)

Вдруг Кривошеин Аполлон[307].

Собеседница Богданович по фамилии Зайцевская, близкая к о. Иоанну Кронштадтскому, рассказывала любопытную историю о Кривошеине. По словам Зайцевской, став министром, Кривошеин «очень плакал» и признавался о. Иоанну, что он «чувствует себя неспособным к этому делу». А о. Иоанн, внимая словам министра, молился за него: «Умудри, Господи, раба твоего Аполлона»[308].

Разговоры о том, что отставка Кривошеина неизбежна, начались с новой силой сразу же после кончины Александра III. Уже 30 октября 1894 г. Богданович занесла в дневник мнение о возможной замене министра путей сообщения. В качестве преемника назывался руководитель Комиссии о мерах к поощрению российского торгового мореходства и судостроения и глава Императорского Русского технического общества М. И. Кази[309]. 10 ноября о том, что министра путей сообщения «собираются прогнать», написал в дневнике Киреев. Вместе с тем генерал заметил, что за Кривошеина «распинается» министр внутренних дел. Киреев объяснил такое поведение Дурново тем, что он «назначил» Кривошеина, а также «ручался» за своего протеже перед Александром III[310]. А 20 ноября Богданович процитировала в дневнике слова М. С. Каханова. Бывший товарищ министра внутренних дел при М. Т. Лорис-Меликове полагал, что теперь «уже более или менее можно ориентироваться, кто из министров первый потеряет портфель», и указывал на Кривошеина[311]. К началу декабря разговоры о неизбежной отставке главы МПС усилились. По-видимому, именно в эти дни, в первой половине декабря, Киреев заметил в дневнике, что, несмотря на «сотни предположений», «самые разнообразные и невероятные» толки и ожидаемые к концу года «перемены», не следует ожидать ничего, «кроме Кривошеина»[312].

Обилие слухов о возможных кадровых перестановках объяснялось в том числе и отсутствием у Николая II готовой команды, способной занять ключевые посты. «У нового царя нет близких к нему стоящих людей», – записала 4 декабря в дневнике Богданович. Поэтому «идут догадки, кто будет у власти» [313]. Примерно тогда же Киреев привел в дневнике уничижительную характеристику императорского окружения (запись помечена декабрем, скорее всего, она сделана еще до развязки дела Кривошеина, так как министр путей сообщения упоминается здесь в ряду других министров): «Государь, по-видимому, очень “изолирован”, нет никого, ни одного человека, на которого бы он мог опереться. Победоносцев – узкий ученый без всякого характера. Воронцов – нуль. Пьяный Черевин – тоже, Дурново – дурак круглый. Кривошеин – дрянь, Муравьев – умный, но беспринципный человек. Витте – умный, но тоже без принципов, нахал»[314]. Киреев почему-то ничего не написал о Бунге…

По иронии судьбы Кривошеин узнал о собственной отставке в день своего тезоименитства – 14 декабря, на мученика Аполлония Антинойского. Для министра путей сообщения этот день, по словам Богданович, был отмечен еще одним торжественным событием – освящением домовой церкви, на которое «были приглашены все чины» ведомства. И пока «восхваляли за завтраком хозяина», ему тем временем «посылалась полная отставка с лишением его даже придворного звания»[315]. Комментируя обстоятельства отставки, Половцов едко заметил в дневнике, что 14 декабря министр путей сообщения давал гостям «обильный завтрак, после коего и получил сам угощение»[316].

Через четыре дня после этого события Богданович указала на лицо, которое, по слухам (как будет показано ниже – соответствовавшим действительности), непосредственно подтолкнуло императора к окончательному решению судьбы Кривошеина. Этим лицом оказался государственный контролер Филиппов, который 14 декабря представил Николаю II доклад с фактами злоупотреблений министра путей сообщения[317]. Мещерский в воспоминаниях выставил этот поступок Филиппова в неблаговидном свете. Издатель «Гражданина» уверял, что государственный контролер якобы мстил Кривошеину за «чересчур абсолютное неухаживание за ним, которое называл игнорированием его личности». Глава МПС недальновидно не придавал значения «даже самым нужным приемам дипломатии». Министр игнорировал увещания Мещерского оказывать знаки внимания жене Филиппова, а также жене «другого министра» и в результате был съеден государственным контролером при поддержке того самого неназванного министра [318].

После доклада Филиппова император тут же поручил управляющему Собственной его императорского величества канцелярией К. К. Ренненкампфу уведомить Кривошеина об отставке[319]. 17 декабря Победоносцев в письме к Сергею Александровичу назвал Филиппова и его доклад о махинациях Кривошеина «орудием кризиса», то есть скандала вокруг отставки министра путей сообщения[320].

Современники по-разному изложили важнейшую процедурную деталь отставки: было ли министру предоставлено право самому ходатайствовать об освобождении от должности или же он просто был поставлен в известность о том, что более не является главой МПС. По словам Куломзина, Ренненкампф вручил Кривошеину «увольнение от должности без прошения»[321]. А. Н. Мосолов сообщил, что министра сняли «по прошению»[322]. Однако все без исключения наблюдатели отметили еще один нюанс этого скандального события: одновременно с отставкой министр был лишен и придворного чина гофмейстера. Служивший на момент описываемых событий в Государственном контроле Ф. И. Фейгин подчеркнул в воспоминаниях, что Кривошеин получил отставку «с таким позором, как никогда не был удаляем ни один русский министр» [323].

Антураж отставки – от выбора для миссии Ренненкампфа чрезвычайно значимой для Кривошеина даты до одновременного с удалением из МПС демонстративного разжалования из придворного чина, – несомненно, изначально был рассчитан на максимальный пропагандистский эффект. По-видимому, молодой император своим первым кадровым решением стремился продемонстрировать обществу и главным образом сановной и чиновничьей иерархии, что не следует надеяться на ослабление свойственного его отцу стиля руководства, послать им своего рода метку, что никакого облегчения после перемены верховной власти не будет и что с каждого, кого уличат в должностных преступлениях, будет спрошено сполна. Кандидатура Кривошеина для такого показательного дела была во всех отношениях удобна. Коррумпированность министра, а также его моральный облик и манера обращения с подчиненными ни для кого, в том числе для первых лиц, не являлись секретом. Куломзин в воспоминаниях привел высказывание Николая II в адрес Кривошеина, сделанное накануне отставки министра путей сообщения: «Он уже шесть месяцев, как у нас с отцом был на замечании»[324]. Отправляя Кривошеина в отставку, император как будто просто доводил до завершения задуманное отцом – аналогичным образом выглядело его решение по поводу строительства порта именно в Мурмане.

Но если вспомнить, как высокопоставленные чиновники боялись покойного государя, то прозрачный намек его сына должен был стать для них предельно понятным. Большей острастке способствовал и казуистически точный расчет момента отставки – в день тезоименитства министра, 14 декабря, на мученика Аполлония Антинойского.

К тому же в этот день в министерской резиденции произошло освящение домовой церкви, и в самый разгар торжественного приема, устроенного Кривошеиным по такому случаю чинам его ведомства, хозяин получил высочайшее уведомление подать прошение об отставке и одновременно узнал о лишении придворного чина гофмейстера. Однако при таком раскладе тем более оказывались значимыми формально-юридические обоснования увольнения министра. Что же конкретно вменялось в вину «ростовскому Кречинскому»?

Куломзин в воспоминаниях сообщил о дознании, проводившемся в отношении Кривошеина секретным образом летом 1894 г. следователем по особо важным делам. Тогда была собрана информация по двум фактам. Во-первых, о покупке главой Министерства путей сообщения местечка Шклов. Во-вторых, о действиях Кривошеина по поставке шпал из принадлежавшего министру леса для казенной железной дороги.

По первому факту было установлено, что Кривошеин обязался перепродать «посредствующим евреям» участок принадлежавшего его имению леса «на сруб». Когда же губернский лесоохранительный комитет запретил вырубку леса, Кривошеин «отказался дать удовлетворение евреям-комиссионерам», ссылаясь на комитетское решение. Иначе говоря, «надул» посредников. «Маневр ловкий, – заключил по этому поводу Куломзин, – но неудобный для министра».

Второй факт был еще более «неудобным», так как напрямую свидетельствовал о коррупционных действиях министра. Кривошеин продавал еврею, занимавшемуся поставками на местную казенную железную дорогу, шпалы из собственного леса. К тому же было доказано «дурное качество» части шпал. Дознание выявило и еще один дискредитировавший Кривошеина факт. Его шурин, екатеринославский губернский предводитель дворянства Струков, находясь в министерской квартире (а значит, при очевидном пособничестве самого министра), заключил с управляющим некоей казенной железной дороги договор о «снабжении этой дороги топливом и шпалами»[325]. Богданович сообщила любопытную подробность этой сделки. Деловым партнером Струкова оказался начальник Рижско-Орловской железной дороги Вас. Ник.

Коковцов (брат Вл. Ник. Коковцова – будущего премьера, а на тот момент – статс-секретаря Государственного совета). Договор предполагал продажу Коковцову Струковым шпал для Рыбинско-Бологовской железной дороги «за дорогую цену». Коковцов же за это – уже от министра путей сообщения – «получил повышение»[326].

А. Н. Мосолов также попытался оценить провинности Кривошеина, тем более что ему удалось ознакомиться с собранными Филипповым компрометирующими материалами. «Это были возмутительные факты», – подчеркнул мемуарист. Правда, мемуарист дотошно различал именно служебные злоупотребления и просто неблаговидные поступки. К первым он отнес, например, увольнение управляющего некоей железной дорогой за то, что тот отказался переводить локомотивы с угля на дрова. По словам А. Н. Мосолова, такое решение «составляло прямое злоупотребление властью». В то же время другие «грязные» дела Кривошеина «имели только косвенное отношение к его служебному положению». Среди таких дел автор воспоминаний назвал упомянутые выше «надувательство» еврейских предпринимателей при покупке министром имения в Шклове, а также контракты родственников его жены Струковых, взявшихся за организацию «поставки дров на железные дороги». Еще одним злоупотреблением такого же рода, по утверждению А. Н. Мосолова, стал навязанный руководящим органам «всех железных дорог» договор с типографией Мещерского на печатание в ней билетов, а также ведомостей[327].

Вместе с тем во всей этой истории явно ощущалась нехватка достоверных улик, убедительно доказывавших махинации Кривошеина и – главное – адекватных постигшему министра ритуальному наказанию. В январе 1895 г. Киреев записал в дневнике, что по поводу свидетельств о коррумпированности Кривошеина «ничего не выяснилось», а «обвинения Филиппова и других не оправдывались». Вместе с тем «совершенно мошенническая натура» бывшего министра путей сообщения проявилась во всей неприглядности. Стало ясно, что Кривошеин – «по призванию мошенник». «Теперь от него все отказываются, – отметил Киреев, – даже его патрон Дурново!»[328]. Киреев точно подметил коллизию. С одной стороны, «совершенно мошенническая натура» Кривошеина не вызывала сомнений. С другой стороны, предъявленные министру конкретные обвинения и по причине их недостаточной доказанности, и в силу самого характера нарушений (если бы даже они действительно имели место) явно не тянули на то, чтобы оказаться причиной первой громкой отставки нового царствования.

Более того, Колышко вообще считал, что заключенная в доме Кривошеина сделка оказалась выгодной для казенной железной дороги, подписавшей соглашение со Струковым. Рассыпались обвинения в поставке дров из принадлежавшего Кривошеину имения для нужд железной дороги, а также в строительстве новой путевой ветки через находившееся в собственности министра местечко Шклов. Впоследствии выяснилось, что подписание дровяного контракта состоялось еще до того, как Кривошеин стал министром. К тому же железная дорога была заинтересована в условиях этого контракта. А проведение новой ветки через Шклов приносило выгоду железной дороге. В итоге бывшего министра путей сообщения «частично реабилитировали, но поста не вернули» [329].

Двусмысленность сложившейся ситуации метко охарактеризовал Путилов: «Привыкнув к несколько рискованным, с точки зрения этики, приемам в частной промышленной деятельности, Кривошеин подобного же рода прием допустил и в области, соприкасавшейся с служебным его положением. О прямом злоупотреблении не могло быть и речи, но некоторая некорректность, несомненно, была. При крайнем ригоризме, царившем в этом отношении при императоре Александре III и в ближайшее после его смерти время, этого оказалось достаточным, чтобы пресечь карьеру Кривошеина. Он был уволен от службы без прошения и лишен придворного звания, что для простой, повторяю, некорректности было, пожалуй, более чем достаточно»[330].

Было ясно, что дело Кривошеина раздуто по каким-то иным, нежели приведенные в докладе Филиппова, основаниям, что подлинные причины отставки министра являлись другими. Две такие причины предположил Колышко. Во-первых, Кривошеин, по его словам, не касаясь реального управления вверенным ему министерством, «наладив свою церемониальную часть», начал «объезжать Россию» и – что с его стороны явилось крайне неосмотрительным шагом – выстраивать «собственную политику». А вот уже этого сановный Петербург никак не мог ему простить. Во-вторых, несмотря на то, что шею министру путей сообщения «сломал» именно государственный контролер, Филиппов оказался «лишь оружием» Витте. Последний более уже не нуждался в Кривошеине: «опасный Вендрих был уничтожен», а «путейцы склонились под десницей» министра финансов. Витте, чтобы избавиться от Кривошеина, «ткнул нос» государственного контролера «в путейскую “панаму”»[331]. Несоответствие предъявленных Кривошеину обвинений и последующих решений по его делу бросалось в глаза. Возможно, подобное обстоятельство и дало Мещерскому впоследствии основание упрекнуть государственного контролера: «На вашей душе тяжкий грех, Тертий Иванович: вы оклеветали Кривошеина». На возражение Филиппова, что он всего лишь «исполнил свой долг», князь ответил, что долг государственного контролера заключался в том, чтобы «проверить строго и всесторонне обвинение». Этого же не было сделано: под обвинение были подведены «непроверенные данные» [332].

На причастность министра финансов к отставке Кривошеина указывается и в комментариях к воспоминаниям Витте. Устроенная министром путей сообщения «система поборов», касавшаяся предпринимателей, сотрудничавших с его ведомством, в конце концов, вынудила Витте, продолжавшего реально контролировать МПС, освободиться от одиозного Кривошеина. Тем более что Витте в определенной степени был причастен к его назначению, и махинации министра могли сказаться на репутации главы Министерства финансов. В итоге Витте и министр юстиции дали ход делу Кривошеина, доведенному до конца государственным контролером[333].

Ключевая роль Витте в деле Кривошеина не вызывала сомнений у наблюдателей по свежим следам скандала. 17 декабря Богданович записала в дневнике, что мина под Кривошеина «подведена Тертием Филипповым, а из-за угла энергично действовал Витте». Факты, на которых строилось обвинение против Кривошеина, государственный контролер получил от чиновника Управления казенных железных дорог Министерства путей сообщения М. П. Надеина[334]. 25 декабря генеральша изложила свой разговор с упомянутым выше членом Временного управления казенных железных дорог от Министерства путей сообщения Ивановым. Собеседник Богданович указал на активную роль Витте в совместных с Филипповым интригах против Кривошеина [335].

Симптоматично, что в интриге против Кривошеина Витте объединился с министром юстиции Муравьёвым. Победоносцев в письме к Сергею Александровичу от 17 декабря со ссылкой именно на обоих министров сообщал адресату, что имеется «немало» дел, свидетельствующих о коррумпированности Кривошеина[336]. У Муравьёва был собственный интерес в дискредитации Кривошеина. Министр юстиции рассчитывал через скандал вокруг главы МПС повести наступление на Дурново, причастного к обустройству карьеры ростовского выходца, с прицелом самому занять его место. Да и Витте, похоже, был не прочь освободиться от ходатая за его женитьбу на Лисаневич перед покойным государем. К тому же и Витте, и Муравьёву мешала влиятельность министра внутренних дел.

По оценке А. Н. Мосолова, Дурново к концу эпохи Александра III «пользовался, благодаря своей тонкости и ровному характеру, преобладающим влиянием у государя и значением среди министров». Такое положение дел задевало «многих честолюбивых людей». Поэтому на протяжении первого года царствования Николая II «политика их была направлена к тому, чтобы сломить и устранить» министра внутренних дел. Больше других под Дурново «подкапывались» Витте и Муравьёв. В этом смысле их борьба против Кривошеина не имела самодовлеющего значения. Министра путей сообщения разоблачали именно как «креатуру Дурново».

Одновременно справедливым выглядело и обратное заключение: что министр внутренних дел «нажил себе много врагов» из-за патронировавшегося им Кривошеина[337]. Фамилии Дурново и Кривошеина начали произноситься вместе уже тогда, когда слухи о грядущей отставке министра путей сообщения еще только набирали силу[338]. О намерении Муравьёва занять кресло Дурново сообщила в дневниковой записи за 30 ноября Богданович. Этот слух ей передала жена Л. Д. Бутовского, чиновника особых поручений при столичном градоначальнике. О том же самом говорил генералу Богдановичу, мужу хозяйки салона и автора дневника, Каханов. По поводу возможной замены Дурново на Муравьёва передавали слова, якобы сказанные императором, «qu’il vent en tout ressembler a son pere et qu’il fera ce qu’a fait son pere a son avenement, il changera tons les ministres» («что он хочет во всем походить на отца и что он сделает то же самое, что сделал его отец в начале своего царствования, то есть поменяет всех министров», фр.)[339].

Отставка Кривошеина деморализовала министра внутренних дел. 17 декабря Победоносцев писал Сергею Александровичу, что Дурново пребывает «в смущении и не был на этой неделе с докладом у государя»[340]. Приход в ведомство на Фонтанке нового хозяина стали рассматривать как дело ближайшего будущего[341]. Шереметев записал 24 декабря в дневнике: «Подлое время. Один другому роет яму. Интрига в полном ходу». При этом конкретное кадровое решение по главе Министерства путей сообщения Шереметев считал лишь первым шагом в целой цепочке предстоящих перестановок, главная из которых – замена руководства МВД. «Приходится из худшего выбирать лучшее, – отмечал Шереметев, – и мириться с Дурново, как бы и временно»[342].

На этом фоне резким контрастом выглядела оценка перспектив Дурново Киреевым. Генерал отметил в дневнике в январе 1895 г.: несмотря на слухи, что «дни Дурново сочтены», «не видно, чтобы он уходил». Более того, говорят, министр внутренних дел начинает «следовать системе запугивания государя», или «системе Петра IV». (Киреев намекал на то, что Дурново ведет себя с императором так же, как в свое время поступал шеф жандармов и глава Третьего отделения Собственной его императорского величества канцелярии П. А. Шувалов – «Петр IV», как его называли, намекая на влиятельность, – в отношениях с Александром II.) К тому же, по слухам, вдовствующая императрица «очень его поддерживает». Далее генерал иронично заметил: «II est d’une betise agreable a S. М.» («Он так глуп, что это приятно ее величеству», фр).[343]

В дневнике петербургского градоначальника В. В. фон Валя есть шуточное стихотворение «Злобы дня и ночи» с подзаголовком «1895». В стихотворении обыгрываются ситуации на сановном и бюрократическом Олимпе в первые месяцы царствования Николая II. Любопытно, что слова о запутанности, неоднозначности и противоречивости ситуации вокруг Кривошеина и Дурново в стихотворении вложены в уста Витте, который говорит председателю Комитета министров Бунге:

Посмотри, вот Кривошеина

Топит Ваня-дуралей (Дурново. – Д. А.),

Как влюбленных в водах Рейна

Всех топила Лорелей!

Аполлон ведь утопил бы

Tête-de-Veau («телячью голову», фр.,

имеется в виду Дурново. – Д. А.)

без лишних слов,

Если б ею он топил бы

Паровозы взамен дров! [344].

И композиционно, и содержательно процитированный стихотворный отрывок недвусмысленно указывал на лицо, получившее наибольшую выгоду от отставки Кривошеина, то есть на Витте. И дело даже не в том, что министру финансов, в конце концов, удалось провести в Министерство путей сообщения фигуру, которая его в целом устраивала[345].

С уходом Кривошеина начала необратимо меняться сложившаяся при Александре III констелляция министров. Эта констелляция, как показало дело Кривошеина, оказалась не без изъяна. После скандала вокруг МПС Дурново более уже не мог рассчитывать на роль самого влиятельного министра: подобный образ стал стремительно закрепляться за Витте. Как метко схвачено в «Злобах дня и ночи», отставленный министр путей сообщения и министр внутренних дел взаимно топили друг друга, причем без явного на то умысла. Что бы ни пел, подобно мифологической рейнской нимфе, Дурново, пытался бы он спасти Кривошеина или же, напротив, освободиться от него, как от обременительного балласта, судьба обоих от такого пения становилась лишь еще более предрешенной. Министерский «принципат» Витте окончательно утвердился через полгода – после смерти Бунге, которому министр финансов в стихотворении навязывал собственную интерпретацию скандальной поруки Кривошеина и Дурново.

Складывание в 1903 г., после отставки Витте с поста министра финансов, новой министерской констелляции явилось поразительным политическим дежавю ситуации 1895 г. – только противоположным по своему значению для Витте. Возвышение министра финансов началось с наступления на Дурново и стало фактически состоявшимся фактом после перемещения министра внутренних дел в кресло скончавшегося Бунге. В 1903 г. уже Витте утратил (пускай лишь примерно на год) первенство и был переведен на место умершего председателя Комитета министров Дурново. Пусковым же механизмом этой карьерной амплитуды и оказалось в свое время дело Кривошеина.

Комментируя первую отставку нового государя, Богданович заметила: «Это страшный прецедент для будущего, это доказывает, что молодой царь не будет шутить». Однако генеральша не могла совместить изощренность, с которой была разыграна отставка Кривошеина, и успевший сложиться в общественном мнении образ Николая II как человека, не склонного к подобным утонченным ходам. Поэтому она намекала на причастность к смещению Кривошеина лиц, плетущих «интриги» и распространяющих «несправедливые наветы». Но вместе с тем общая оценка отставки не вызывала сомнения: «Тут царь поступил Дак], к[ак] следовало»[346]. Непосредственно причастный к подготовке государева решения об отставке Кривошеина Филиппов 19 декабря написал в письме к сыну Сергею: «Вчера “Прав[ительственный] вестник” напечатал об отставке Кривошеина: вера моя в правосудие государя блистательно оправдалась! Я никого не вижу; но мне сообщают случайные посетители, что радость общая и не знающая границ»[347]. Богданович передавала слова управляющего государственными сберегательными кассами Государственного банка А. П. Никольского. Отставка, считал он, данная подобным образом, «заставляет говорить в городе» об «опасном знамении, напоминающем времена Павла I» [348]. Налицо замышлявшийся пропагандистский эффект как раз требовавшегося диапазона – от страха до упования на государеву справедливость.

Еще интереснее посмотреть в ракурсе отставки Кривошеина на пресловутое «распутье». В. Л. Степанов отмечает, что буквально одновременно с Победоносцевым другим советником Николая II стал Бунге: с ним государь «постоянно совещался», а также разбирал «важнейшие вопросы». Далее исследователь со ссылкой на воспоминания Н. Н. Покровского, бывшего в 1894 г. чиновником канцелярии Комитета министров, пишет: «Вопреки бюрократической традиции, председатель Комитета министров даже на некоторое время получил право регулярного утреннего доклада. Всеподданнейшие доклады министров императору проходили теперь в его присутствии». Наконец, делая сноску на воспоминания Покровского и дневник Половцова, В. Л. Степанов считает, что отставка Кривошеина также произошла «по настоянию» председателя Комитета министров[349].

Мнение о «регулярных утренних докладах» председателя Комитета министров и о докладах других министров в присутствии Бунге слишком важно, чтобы безоговорочно принимать его, основываясь на брошенной вскользь фразе Покровского. А. В. Ремнев вслед за В. Л. Степановым повторяет, что председатель Комитета министров «имел в первое время ежедневные утренние доклады у молодого царя». (Правда, у него почему-то «регулярные» превратились в «ежедневные»!) А вот в отношении докладов министров под наблюдением Бунге А. В. Ремнев испытывает оправданный скепсис. Автор пишет, что Д. А. Милютин записал об этом слух в дневнике (как говорят, в присутствии Бунге происходят «все личные доклады министров государю»[350]), «по всей вероятности, выдавая желаемое за действительное» [351].

Ни о «регулярных», ни тем более о «ежедневных» докладах Бунге в конце 1894 г. ничего не говорится в других источниках. Например, в дневниках, письмах и воспоминаниях лиц, которые по своему статусу просто не могли бы не заметить участившихся аудиенций председателя Комитета министров, если бы столь примечательная перемена в положении последнего действительно имела место. По данным камер-фурьерского журнала, с момента прибытия Николая II из Ливадии в Петербург и до конца 1894 г. Бунге был у императора вообще только четыре раза – 3, 10, 30 ноября и 14 декабря[352]. Тем более не подтверждается информация о присутствии председателя Комитета министров на чьих-то докладах: император никогда бы не согласился на подобное завуалированное квазипремьерство да к тому же еще в своем присутствии! Думается, что слухи о востребованности Бунге были инспирированы как раз той ролью, которую председатель Комитета министров сыграл в деле Кривошеина. (Например, процитированная А. В. Ремневым запись в дневнике Милютина датирована 22 декабря, то есть уже временем после отставки министра путей сообщения[353].) И вот тут важно с максимально возможной точностью оценить эту роль.

15 декабря, узнав об отставке Кривошеина, Половцов записал в дневнике дошедшие до него «по слухам» подробности этого события. В частности, автор дневника сообщил, что следственные данные, на которых основывался доклад государю Филиппова, «как слышно», предоставлены прокурорским надзором, а государственному контролеру их передал сам министр юстиции. Император вызвал Бунге именно как председателя Комитета министров, чтобы тот представил отчет о рассматривавшемся там докладе государственного контролера. Итогом «общего всех сих лиц обсуждения» явилось поручение Бунге дать указание управляющему Собственной его императорского величества канцелярией Ренненкампфу «объявить Кривошеину, чтобы он подал в отставку». А 27 декабря Половцов записал в дневнике разговор с посетившим его в тот день Витте. Министр финансов представил собственное видение того, как развивалось дело Кривошеина. 10 декабря государственный контролер представил императору доклад с компрометирующими министра путей сообщения фактами. А 14 декабря Николай II пригласил председателя Комитета министров, «по совету коего и последовало увольнение Кривошеина»[354]. Вот на обоих приведенных свидетельствах Половцова вкупе с беглым замечанием Покровского В. Л. Степанов и основывает заключение об исключительной роли Бунге в проведении отставки Кривошеина.

Оставим трактовку аудиенции Бунге 14 декабря на совести Витте. А вот что касается фрагмента дневника Половцова за 15 декабря, то там недвусмысленно сказано, что Бунге был приглашен к императору в связи с делом Кривошеина именно потому, что в Комитете министров до этого рассматривался доклад Филиппова о министре путей сообщения. То есть в данном случае, вызывая к себе Бунге, император руководствовался исключительно аппаратными соображениями.

Приведенное объяснение аудиенции Бунге в связи с делом Кривошеина подтверждается и Победоносцевым. 17 декабря в письме к вел. кн. Сергею Александровичу он сообщил о состоявшемся четыре дня назад визите к вдовствующей императрице. По словам обер-прокурора, Мария Федоровна «сама заговорила о Кривошеине с ужасом и сказала, что государь возмущен и не хочет его видеть, ибо не может подать руки ему». А на следующий день император вызвал председателя Комитета министров. «Это было очень умно», – пояснял Победоносцев великому князю, – ибо именно в Комитете министров, «у Бунге», рассматривался отчет государственного контролера. И уже затем Реннен-кампфу было дано поручение «съездить к Кривошеину и объявить ему, чтобы подал просьбу об увольнении»[355].

Похожим образом объяснял причастность Комитета министров к отставке министра путей сообщения и Куломзин. По его словам, «добытые дознанием» факты, свидетельствовавшие о коррупционных сделках Кривошеина, были рассмотрены особой комиссией, возглавляемой Сольским. В работе этой комиссии участвовал и председатель Комитета министров. Комиссия приняла решение уволить министра путей сообщения – тем более что тот «не догадался сам подать в отставку». Далее в воспоминаниях Куломзина сразу говорится о миссии Ренненкампфа, совпавшей с освящением домовой церкви у Кривошеина, и нет ни слова о том, как отреагировал на решение комиссии Сольского император[356].

В 1896 г. Фонд вольной русской прессы издал журнал заседания Особого совещания по делу Кривошеина, которое состоялось 5 февраля 1895 г. под председательством Сольского (естественно, это было совершенно другое мероприятие, нежели то, о котором свидетельствовал Куломзин). В журнале подробно перечислялись все обвинения, предъявленные бывшему министру путей сообщения. Примечателен комментарий публикаторов этого документа. По их утверждению, чтобы помочь Кривошеину, Дурново сначала просил участвовавшего в совещании Гюббенета поддержать «своего протеже». Однако у него это не получилось. Тогда министр внутренних дел обратился напрямую к Марии Федоровне. В результате вдовствующая императрица принялась «давить на сына». При таком раскладе проблема главы МВД – его значительный долг Кривошеину – была разрешена: бывший министр путей сообщения вернул векселя министру внутренних дел, и разбирательство нарушений, допущенных Кривошеиным, «по высочайшему повелению» прекратилось [357]. Безусловно, подобная пропагандистская брошюра не может восприниматься в качестве серьезного доказательства, но в содержательном отношении опубликованный в Лондоне журнал Особого совещания Сольского не вызывает подозрений, а закулисные переговоры в нем не отражены.

Не получилось у Бунге и провести на освобожденную Кривошеиным должность свою кандидатуру. В первый день нового 1895 г. Половцов сообщил в дневнике, что в конце декабря у него был Бунге, который признался, что император не консультировался с ним по поводу кандидатуры преемника Кривошеина[358].

Куломзин в воспоминаниях утверждал: «Бунге, не подавая прямо совета о назначении меня, предполагал, однако, что я буду назначен». Председатель Комитета министров просчитался: министром стал Хилков, «сопровождавший всегда» как главный инспектор железных дорог Марию Федоровну при ее переездах[359].

Посол в Вене А. Б. Лобанов-Ростовский, посетивший 2 января (накануне своего назначения послом в Берлине) Половцова, уверял последнего, что возведение на место Кривошеина Хилкова «можно считать делом оконченным». Главный инспектор железных дорог «будто бы» получил от Марии Федоровны записку с лаконичной фразой: «Воп espoir» («Шансы велики», фр.) [360].

Куломзин считал, что после ухода Кривошеина как раз именно его шансы занять освободившееся место «были очень велики». Дурново тогда как-то даже сказал близким знакомым Куломзина, что указ о назначении последнего «лежит на столе у государя и будто бы уже подписан». Однако Витте – со слов Бунге – во время доклада сказал Николаю II: «Куломзин – хороший докладчик, человек кабинетный, но это не министр, у него нет распорядительности, он не может вести большого практического дела». Подобная характеристика предрешила выбор Хилкова. К тому же Бунге характеризовал Куломзина как «человека самостоятельного». Витте же не был заинтересован в таком министре путей сообщения – ему нужна была фигура «с диаметрально противоположными качествами»[361].

Вместе с тем обстоятельства первого министерского назначения Николая II нуждаются в более подробном рассмотрении. В статье Л. Е. Шепелева о Хилкове сказано только, что государь назначил князя руководителем МПС «по рекомендации» министра финансов и вдовствующей императрицы[362]. Но это утверждение, как будет показано ниже, справедливо лишь отчасти.

Перебор возможных кандидатур на место Кривошеина, о неминуемой отставке которого заговорили буквально сразу после смерти Александра III, начался в общественном мнении прямо в первые дни нового царствования. Выше уже приводилось свидетельство на этот счет из дневника Богданович: называлась фамилия Кази как наиболее вероятной кандидатуры. В отличие от Кривошеина, оказавшегося во главе Министерства путей сообщения исключительно благодаря связям и конъюнктуре, сложившейся для него благоприятным образом на момент перехода Витте из МПС в Министерство финансов, эта кандидатура не выглядела случайной.

Кази обладал богатым опытом руководящей работы на разных должностях. Более полутора десятилетий он служил – и как военный, и после отставки – в Русском обществе пароходства и торговли, где дорос до поста исполняющего обязанности директора организации в отсутствие последнего. В середине 1870-х гг. он как городской голова Севастополя сделал немало для превращения города в современную базу Черноморского флота. Его следующей должностью стал пост управляющего Балтийским судостроительным и механическим заводом. Именно при Кази была проведена масштабная модернизация этого индустриального гиганта. На протяжении 17 лет, в течение которых Кази возглавлял завод, было спущено на воду более 40 кораблей, в том числе броненосный крейсер «Адмирал Нахимов» и крейсер первого ранга «Рюрик». После ухода в 1893 г. с Балтийского завода Кази, помимо названных должностей, являлся еще гласным Петербургской городской думы.

В годы службы Кази в Русском обществе пароходства и торговли он пересекся с двумя будущими министрами. Директором общества тогда был ставший впоследствии управляющим Морским министерством (и в этом своем качестве – объектом для непрекращавшейся критики со стороны Кази) Н. М. Чихачёв. Именно его помощником по морской части и оказался в 1870 г. Кази. А помощником Чихачёва по железнодорожной части служил Витте.

Последний в воспоминаниях отметил присущую Кази «большую склонность к интригам» и вместе с тем подчеркнул, что он являлся «человеком весьма большого ума, с большими способностями». По словам Витте, существенной причиной влиятельности Кази и его попадания в обойму потенциальных кандидатов в министры являлась протекция со стороны вел. кн. Александра Михайловича, метившего стать главным начальником флота и морского ведомства, то есть занять должность, на которой находился генерал-адмирал вел. кн. Алексей Александрович. Поскольку интрига составляла «главную черту характера» Александра Михайловича, он протежировал Кази, также склонному к интригам, превратив его в своеобразное «орудие против режима Морского министерства» в лице генерал-адмирала и близкого к нему Лихачёва[363]. Кстати, от язвительных инвектив в адрес Алексея Александровича Александр Михайлович не смог удержаться даже в воспоминаниях, написанных спустя много лет после этих событий и смерти генерал-адмирала. Зять Николая II подчеркивал главным образом непрофессионализм Алексея Александровича. Великий князь, например, отмечал: «Трудно было себе представить более скромные познания по морским делам, чем у этого адмирала могущественной державы». По словам Александра Михайловича, «дядя Алексей» руководил флотом «согласно традициям XVIII века» [364].

Таким образом, разговоры о Кази как потенциальном преемнике Кривошеина пошли неспроста. Причем после отставки Кривошеина они резко активизировались. В дневниковой записи за 16 декабря Богданович назвала фамилию Кази наряду с упоминанием двух других возможных кандидатов на пост главы МПС – Куломзина и директора Департамента железнодорожных дел Министерства финансов В. В. Максимова. Но уже через два дня генеральша говорила о перспективах бывшего управляющего Балтийским заводом совсем иначе: «По-моему, м[инистро]м п[утей] с[общения] будет Кази, которого царь лично знает и мног[ие] в[еликие] к[нязья] тоже». Любопытно, что муж хозяйки салона придерживался другого мнения, полагая, что министром станет товарищ Витте по Министерству финансов А. П. Иващенков. Чиновники же самого Министерства путей сообщения думали увидеть своим начальником Куломзина[365].

Скорее всего, причиной подобной перемены в оценке шансов Кази стать министром путей сообщения стала его аудиенция (правда, не персональная, а в составе группы в несколько человек) у императора 10 декабря. События этого ключевого для вызревания скандала вокруг Кривошеина дня развивались следующим образом. В 10 часов утра состоялся упомянутый выше доклад Филиппова, в котором излагались обвинения в адрес министра путей сообщения. Понятно, что после такого доклада отставка главы МПС была предрешена. А в половине третьего дня государь принял депутацию Императорского Русского технического общества. В депутацию вошли вел. кн. Александр Михайлович как попечитель общества, Кази как его председатель и еще три члена организации[366].

Конечно, исключено, чтобы при этих трех лицах и в присутствии самого Кази император стал обсуждать с Александром Михайловичем вопрос о назначении председателя общества на фактически освободившийся – после доклада Филиппова – пост. Однако симптоматично, что прием депутации имел место чуть ли не сразу после аудиенции государственного контролера. Возможно, под видом представления императору депутации были устроены смотрины Кази. Если же допустить, что о приеме государем небольшой группы, в которой находились вместе Александр Михайлович и Кази, стало известно в обществе, то можно предположить, какой резонанс должна была возыметь такая информация и каким образом ее могли проинтерпретировать.

В пользу того, что прием депутации Русского технического общества не просто так совпал с докладом Филиппова, говорит следующий факт. Витте в воспоминаниях рассказал, что во время его первой после отставки Кривошеина аудиенции император обратился к нему: «Я прошу вас выслушать этот указ», – после чего прочитал министру финансов указ о назначении Кази министром путей сообщения [367]. Витте не указал дату этого приема у государя, но ее нетрудно вычислить. Министр финансов отметил, что он состоялся «в гатчинском дворце» в пятницу. (Пятница, как известно, была закреплена за его аудиенциями.) Прием имел место уже после увольнения Кривошеина.

О самом же увольнении Витте, по его собственному признанию, узнал только из публикации «Правительственного вестника»[368]. Первая пятница после уведомления Кривошеина 14 декабря о его отставке – это 16 декабря. С 22 ноября по 24 декабря император находился в Царском Селе[369]. Витте перепутал гатчинскую резиденцию с царскосельской: видимо, в его памяти просто отпечаталось, что аудиенция была не в Петербурге, а в пригороде. Очевидна неискренность заверения Витте, будто об отставке Кривошеина он узнал из сообщения «Правительственного вестника». Этот номер газеты вышел в воскресенье, 18 декабря: в датированном 19 декабря письме Филиппова к сыну говорится о том, что «Правительственный вестник» с сообщением об отставке Кривошеина был напечатан «вчера» [370]. Таким образом, если бы министр финансов действительно узнал об увольнении министра путей сообщения из газеты, то он еще не был бы в курсе этого решения императора, когда отправлялся к нему на доклад 16 декабря. В то же время ознакомление министра финансов с проектом указа о назначении Кази не могло быть неделей позже – в пятницу, 23 декабря. Расклад событий последующих аудиенций, как будет показано ниже, убедительно свидетельствует, что этот прием состоялся именно 16 декабря.

Витте прямо связал прочитанный ему императором проект указа о назначении Кази с влиянием Александра Михайловича[371]. Если принять во внимание, что чуть менее недели назад Николай II принял обоих в составе депутации Русского технического общества, то взаимосвязь смотрин протеже великого князя и проекта указа, с которым государь ознакомил министра финансов, становится очевидной.

Дальнейший разговор Витте с императором 16 декабря развивался следующим образом. Министр финансов, подчеркнув деловые достоинства Кази, принялся разубеждать Николая II. Аргументация Витте сводилась к тому, что Кази совершенно некомпетентен в железнодорожном деле и нельзя допустить, чтобы второй подряд руководитель МПС оказался несведущим в вопросах, которыми ему надлежит руководить. Министр финансов даже позволил себе сделать императору вызывающее предложение о том, что если уж и назначать названное лицо министром, то тогда лучше сразу ставить его во главе Морского министерства. В таком случае он станет руководить тем, в чем, в отличие от железнодорожного дела, разбирается. На вопрос государя, кого бы Витте мог порекомендовать вместо Кази, министр финансов незамедлительно предложил кандидатуру своего товарища по Министерству финансов Иващенкова. Николай II обещал подумать об этой кандидатуре[372]. Витте уже давно вынашивал идею посадить в кресло главы МПС Иващенкова. Победоносцев сообщал 17 декабря в письме к вел. кн. Сергею Александровичу, что министр финансов предлагал «своего товарища» на место Кривошеина «еще покойному государю» [373].

Можно привести два косвенных подтверждения тому, что указанный разговор Витте с императором произошел именно 16 декабря. Во-первых, Богданович 19 декабря записала в дневнике: «Видно было после доклада у царя [в] прошлую пятницу, что Витте не мог провести своего кандидата, он вышел из кабинета красный, сконфуженный». Возле кабинета государя стояли «несколько генералов», ожидавших представления. Министр финансов, «проходя мимо, знакомым и незнакомым подал руку»[374]. Во-вторых, в дневнике Николая II утренние события этого дня изложены подобным же образом: «После небольшой прогулки принял Витте. В биллиардн[ой] около ротонды был прием военных»[375]. В данном случае несоответствие информации о том, где военные ожидали представления (и, следовательно, где с ними столкнулся Витте) – возле императорского кабинета или в биллиардной – непринципиальна: информаторы Богданович могли попросту не знать этой детали, упустить ее или не придать ей должного значения. Что же касается утверждения генеральши, что министр финансов «не мог провести своего кандидата», то эти слова, скорее всего, надо понимать так: не сумел добиться согласия государя сразу. Хотя на моментальную перемену императором его мнения относительно того, кого следует назначить министром, было бы странно надеяться. По-видимому, дошедшие до Богданович слухи несколько исказили картину событий, имевших место на самом деле. Витте действительно мог выйти от Николая II «красным» и «сконфуженным» – но не оттого, что тот отверг кандидатуру Иващенкова. Министра финансов, вероятно, деморализовало уже практически подготовленное назначение Кази, которое вряд ли (как тогда казалось Витте) можно было предотвратить предложением государю другой кандидатуры.

Во время состоявшейся 23 декабря следующей аудиенции министра финансов император дал отрицательный ответ по поводу Иващенкова. По словам Витте, Николай II назвал «главную причину» своего решения: если на посту министра путей сообщения окажется товарищ министра финансов, то все начнут усматривать в действиях нового главы МПС влияние его бывшего непосредственного начальника. К тому же, как отметил в воспоминаниях Витте, государь признался, что не испытывает к Иващенкову приязни и «вообще ему его не хочется назначать». А потому он по-прежнему склоняется в пользу Кази[376].

Разумеется, отсутствие симпатии вряд ли в данном случае имело значение, если император уже определился с кандидатурой нового руководителя МПС. Однако восприятие товарища министра финансов все же играло определенную роль при оценке его шансов пойти на повышение. Иващенков даже внешне не тянул на министра. В воспоминаниях Путилова подчеркивается «бесцветность» товарища Витте, являвшегося «человеком неглупым, работящим, но без большой инициативы и вообще скорее исполнителем, нежели руководителем». Такая «бесцветность» чувствовалась и в его внешности: «Даже самая фигура Иващенкова, – отмечал Путилов, – выше среднего роста, довольно полная с одутловатым, обросшим бородою лицом и несколько шамкающей речью, свидетельствовала о его посредственности и не внушала большого доверия» [377].

Государь был совершенно прав в том, что назначение Иващенкова на место Кривошеина стало бы восприниматься исключительно как расширение сферы влияния Витте. Через два дня Шереметев фактически слово в слово повторил подобное опасение – только уже как вроде бы нейтрализованную угрозу. Он отметил, что намерение сделать Министерство путей сообщения департаментом Министерства финансов, вероятно, «не удается»[378].

Отражение изложенного разговора в воспоминаниях Витте и на этот раз косвенно подтверждается сведениями из дневника Богданович. 24 декабря, то есть на следующий день после того, как Николай II высказал Витте несогласие с его кандидатурой и подтвердил свой выбор Кази, чету Богдановичей посетил Куломзин. Управляющий делами Комитета министров буквально с порога заметил, что «поспешил прийти», ибо «только что убедился, что м[инистро]м и [утей] с [общения] не будет». При этом он высказал мнение, что освободившийся пост займет Кази. Сославшись на неназванный источник, Куломзин рассказал Богдановичам о намерении императора «до назначения кого-либо» обсудить этот вопрос с Александром Михайловичем, а Кази, как известно, – «приятель» великого князя. Гость салона генеральши не сомневался в положительном решении государя по кандидатуре Кази. И хотя управляющий делами Комитета министров «резко говорил» в адрес Кази, он подчеркнул свою готовность изменить мнение о бывшем управляющем Балтийским заводом, «раз он будет назначен». О собственных перспективах занять место Кривошеина Куломзин заметил, что определенные шансы на то имелись «вскоре по смещении» проштрафившегося министра, причем тогда, когда император находился в Царском Селе. Теперь же, когда государь вернулся в Петербург, шансов у Куломзина нет никаких, так как «здесь у него много врагов»[379].

Куломзин уже давно стоял в очереди за портфелем министра путей сообщения. В воспоминаниях он поведал, что цесаревич Александр предлагал его в товарищи главе МПС К. Н. Посьету, когда в 1880 г. товарищ министра Н. Н. Селифонтов первый раз покинул свой пост (Селифонтов занимал эту должность еще раз в 1885–1889 гг.). Уже будучи императором, Александр III дал понять Посьету, чтобы тот готовил Куломзина «на свое место». Но министр «наотрез от этого отказался», объяснив свою позицию «дурным характером» Куломзина.

После отставки с поста министра путей сообщения Гюббенета в январе 1892 г. Александр III вновь рассматривал кандидатуру Куломзина как потенциального руководителя МПС. Об этом мемуарист узнал при неожиданных обстоятельствах. 1 марта 1892 г., покидая Петропавловский собор после отслуженной там панихиды по погибшему в этот день 11 лет назад Александру II, Черевин, «сильный тогда при особе императора в качестве начальника его охраны», нарочито «громко, на всю публику» обратился к Куломзину. Он сказал, что «слышал» про готовившееся назначение Куломзина министром путей сообщения, однако «он не советует принимать» это предложение. Управляющий делами Комитета министров, вероятно, обескураженный выходкой Черевина, отвел начальника дворцовой охраны в сторону и сказал, что не имеет видов «на столь выдающееся положение», не ощущает себя подготовленным к нему и просит поспособствовать отклонению его кандидатуры.

Когда несколько месяцев спустя Витте переходил из Министерства путей сообщения в Министерство финансов, о кандидатуре Куломзина снова заговорили. Но и на этот раз удача ему не улыбнулась: в результате переплетения интересов Витте и Дурново освободившееся место должен был занять Кривошеин. По злой иронии судьбы Витте – точь-в-точь, как Черевин 1 марта, – в издевательской форме дал понять Куломзину, что вопрос о замещении вакантного места предрешен. Он предложил Куломзину подвезти его и затем, даже не дождавшись ответа, «с любезно-насмешливою улыбкою» спросил: «А ваше вот сердечко, небось, волнуется?» – явно рассчитывая на то, что собеседник понял, о чем пойдет речь, и предвкушая его предстоящее осаживание. Куломзин действительно догадался и, не желая снова выглядеть посмешищем, сухо отказался садиться в экипаж к Витте[380]. Таким образом, в декабре 1894 г. из всех кандидатов в министры путей сообщения Куломзин обладал самым большим стажем притязаний на эту должность.

25 декабря в салоне Богданович член Временного управления казенных железных дорог от Министерства путей сообщения Иванов заметил, что неудача министра финансов провести в руководители МПС Иващенкова «смутила не на шутку» Витте. Если Кази будет назначен, то «Витте он съест, как Витте съел Вышнеградского» [381].

27 декабря Половцов записал в дневнике разговор с посетившим его в тот день Витте. Министр финансов, указав на свою прямую заинтересованность в том, чтобы на должности министра путей сообщения оказался человек, с которым возможно «вести дело в согласии», назвал четыре рассматривавшиеся на тот момент кандидатуры на этот пост. Первая – Куломзин – «тупой чиновник, с которым дело вести будет невозможно» и который, по словам Витте, «оседлал Бунге». Вторая – главный инспектор железных дорог Хилков – «недурной, но посредственный человек, который мог бы быть директором департамента, но никак не больше». Третья кандидатура – Кази – «даровитый, но способный только на отдельный эпизодический труд, а никак не на продолжительное управление какой-либо частью», «блестящий, но несолидный». Четвертая кандидатура – Иващенков. Он как член Совета Государственного контроля, когда этим ведомством руководил Сольский, держал «в руках контрольное дело железных дорог». Витте также охарактеризовал Иващенкова как «человека степенного, трудящегося, несколько медлительного в труде», однако уважаемого в Государственном совете, в котором он присутствует как товарищ министра финансов. Витте полагал, что на следующий день, 28 декабря, император примет решение по кандидатуре преемника Кривошеина, и в такой ситуации ходатайство председателя Государственного совета «могло бы иметь решающее влияние». Именно для того, чтобы попросить Половцова убедить вел. кн. Михаила Николаевича «замолвить слово» перед императором за Иващенкова, Витте и посетил автора дневника.

Половцов ответил Витте, что тот явно преувеличивает степень влиятельности бывшего государственного секретаря и его возможность повлиять в указанном направлении на Михаила Николаевича. Сам же председатель Государственного совета «никогда не решится заговорить о том»; государь же, в свою очередь, и не поинтересуется его мнением по этому вопросу. Витте заметил, что в таком случае, «по всей вероятности», император выберет Куломзина, с которым «невозможно будет вести дело»[382].

3 января Витте снова посетил Половцова и опять просил его походатайствовать за Иващенкова. К тому же министр финансов поведал автору дневника, что Николай II уже почти решил сделать Кази министром путей сообщения, однако Витте смог его переубедить. По версии министра финансов, тот разговор с императором выглядел следующим образом. Витте начал с неожиданного заявления, что Россия – это не «американская республика», а потому не в существующих правилах назначать на министерские должности лиц, «вовсе не проходивших государственную службу». Видя замешательство государя, Витте пояснил высказанную мысль. Он перечислил вехи своей биографии – от университетского преподавателя математики через различные руководящие железнодорожные должности до министра финансов. В то же время Кази является «отставным лейтенантом, нигде не окончившим курса». И хотя Кази – «человек весьма даровитый», он не имеет навыков «к продолжительному, усидчивому, последовательному труду», а к тому же «склонный к интриге». Если Кази станет министром, то он непременно начнет интриговать против Морского министерства, дважды увольнявшего его – с должности помощника главы Русского общества пароходства и торговли (Витте в запале, видимо, упустил, что Кази, как отмечалось выше, дослужился до исполняющего обязанности директора общества) и с поста руководителя Балтийского завода.

Натиск министра финансов на императора нарастал с каждым новым витком аргументации. Витте вновь, как и на аудиенции 16 декабря, позволил себе вызывающую фразу: если государь согласен с мыслями Кази о задачах развития флота, то лучше сразу поставить этого человека во главе Морского министерства. «Наконец, что скажут о подобном назначении члены Государственного совета?» – риторически обратился министр финансов к императору. «А мне что до них за дело?» – возразил Николай II. «Да ведь, государь, – дипломатично заметил Витте, – это союзники вашего отца и деда. Вы не можете не дорожить их мнением». Решив довести интригу против Кази до логического конца (по словам же самого Витте – дабы избежать «всякой тени подозрения в пособничестве Кази»), министр финансов после аудиенции у императора сразу посетил главу морского ведомства Чихачёва и «дословно» передал ему разговор с императором[383].

Любопытна запись в дневнике Победоносцева за 30 декабря – в этот день состоялась аудиенция Витте у императора, о которой министр финансов подробно рассказал Половцову 3 января. (Аудиенция министра финансов, описанная в дневниковой записи Половцова за 3 января, скорее всего, имела место 30 декабря: о приеме Витте в этот день говорится в дневнике императора[384].) Оказывается, обер-прокурор в этот же день также разговаривал с императором о новом руководителе МПС. Об этом свидетельствуют слова: «У государя. О Министерстве п[утей] сообщения]». А после разговора с Николаем II у Победоносцева была «встреча с Витте», на которой речь шла «о Кази и о пр[очих]»[385]. Таким образом, царь обсуждал кандидатуру нового министра путей сообщения не только с Витте.

Из рассказа Половцова однозначно следует, что еще накануне состоявшегося 4 января назначения Хилкова управляющим Министерством путей сообщения Витте все еще рассчитывал провести на этот пост Иващенкова. Может быть, министр финансов предпринял новую попытку в этом направлении именно потому, что ему удалось уговорить Николая II отказаться от кандидатуры Кази (или же он просто понял, что император сам колеблется в отношении креатуры Александра Михайловича, а то и вовсе уже отказался от нее).

Дневниковые записи Половцова наталкивают на два вывода.

Во-первых, Николай II отказался от кандидатуры Кази не позже 30 декабря: именно в этот день Витте, как ему показалось, смог отговорить императора от такого решения.

Во-вторых, Витте – и это следует особо подчеркнуть – еще за день до утверждения Хилкова управляющим МПС не знал о том, что государь принял для себя такое решение. В противном случае министр финансов вряд ли стал бы упорствовать и 3 января все еще надеяться провести своего товарища в министры. А значит, изложенная в его воспоминаниях история об утверждении кандидатуры Хилкова не соответствует действительности, так как вступает в явное противоречие с фактами, приведенными Половцовым.

Ситуация со слов Витте выглядела следующим образом. После того, как Николай II окончательно отверг кандидатуру Иващенкова и повторил, что склоняется в пользу Кази, министр финансов не прекратил отговаривать императора. Тогда государь поинтересовался у Витте, кого еще тот мог бы предложить. Министр финансов назвал Хилкова. На это Николай II заметил: «Я его совсем не знаю». Витте тогда рекомендовал передать его слова вдовствующей императрице и уверил императора в том, что Мария Федоровна поддержит названную кандидатуру. Государь пообещал осведомиться у матери о Хилкове и в этот же самый день встретился с ним и предложил занять кресло министра путей сообщения. Хилков после консультации с Витте согласился[386].

Ничего подобного не было ни 23, ни 30 декабря. Правда, если предположить, что 3 января Витте по каким-то причинам рассказал Половцову лишь о том, что император отказался от Кази, но умолчал о своем предложении по поводу Хилкова, то зачем ему тогда понадобилось снова упрашивать бывшего государственного секретаря походатайствовать за Иващенкова перед вел. кн. Михаилом Николаевичем? Допустим, что 30 декабря все на самом деле прошло так, как описал Витте. Но тогда какой ему был смысл 3 января специально ехать к Половцову и опять затевать разговор об Иващенкове, когда вопрос о Хилкове был уже решен? Следующая же аудиенция министра финансов состоялась 5 января, то есть уже после утверждения Хилкова в новой должности [387].

Очевидно, что Витте просто не знал о решении Николая II и уже постфактум, в воспоминаниях, решил представить назначение Хилкова как свою заслугу. Другое дело, что министр финансов мог во время какой-то из аудиенций просто назвать Хилкова возможным кандидатом в руководители МПС – гораздо более приемлемым для него, чем Кази, но все же не столь желанным, как Иващенков. Но в любом случае фрагмент из дневника Половцова за 3 января не позволяет считать Витте непосредственным инициатором назначения Хилкова.

В.И. Ковалевский, занимавший в рассматриваемое время пост директора Департамента торговли и мануфактур Министерства финансов, то есть бывший подчиненным Витте, в воспоминаниях, написанных в советское время, пытался представить отстраненный взгляд на это министерское назначение, но у него это не вполне получилось. Поскольку Кази «пользовался расположением» императора, утверждал мемуарист, Витте с ним «очень считался» и вместе с тем «в душе побаивался». Поэтому министр финансов помешал назначению Кази сначала государственным контролером (такого не было, здесь Ковалевский явно ошибается), затем – главой ведомства путей сообщения. В первом случае Витте напугали намерения Кази в случае получения этой должности составить себе «полную картину того, как живет и управляется Россия», какие в стране «переживания и настроения», «на благо или во вред населению» работают министерства. Витте тогда «все это принял к сведению». А после отставки Кривошеина министр финансов предложил Марии Федоровне посодействовать назначению на освободившийся пост Хилкова, и вдовствующая императрица отнеслась к кандидатуре князя «очень благосклонно»[388]. То есть Ковалевский, объясняя выбор Хилкова, просто повторяет аргументацию Витте, которую тот изложил в своих воспоминаниях.

Совершенно очевидно, что главная заслуга в этом кадровом решении Николая II принадлежала Марии Федоровне: недаром выбор в пользу Хилкова был сделан после возвращения императора из Царского Села в Петербург. По словам Путилова, Хилков являлся человеком, «лично известным вдовствующей императрице и пользовавшимся ее расположением»[389]. Об этом же, как показано выше, свидетельствовал в воспоминаниях и Витте. О близости к Марии Федоровне Хилкова еще в бытность его главным инспектором железных дорог говорится и в воспоминаниях Куломзина[390]. Несомненно, мнение вдовствующей императрицы оказалось решающим при первом министерском назначении нового государя. Приведенная реконструкция событий наглядно восстанавливает хронику того, как оно возобладало над попытками других влияний на Николая II.

В деле Кривошеина и в истории с назначением Хилкова министром путей сообщения уже просматривается характерная императорская стилистика, которая впоследствии неоднократно проявлялась при решении Николаем II самых разных проблем. Такая стилистика представляла собой сложное сочетание волевых импульсов с четким осознанием желаемого конкретного результата, максимальное использование аппаратного ресурса и, наконец, внешние влияния. Причем эффективность таких влияний возрастала по мере того, как реализация задуманного государем подходила к завершению, а сам он начинал утрачивать интерес к делу. В конкретном случае с «наследником» Кривошеина доведение всей комбинации до конца произошло во многом с подачи Витте и Марии Федоровны. Кстати и в дальнейшем именно эти фигуры – когда-то порознь, когда-то в той или иной взаимосвязи – проводили выгодные им решения, воспользовавшись ходами, проделанными до того самим императором.

Ни один из тезисов В. Л. Степанова (кроме разве что нового обретения Победоносцевым возможности влиять на императора) – во всяком случае, на материале первых двух месяцев царствования Николая II (а до того – на фактах биографии цесаревича) – не соответствует действительности. Это обстоятельство лишний раз доказывает недопустимость выстраивания каких бы то ни было объяснительных схем, отталкивающихся от примитивного противопоставления либеральных и консервативных идей, начинаний и персон в рассматриваемую эпоху. Живая политическая история этого времени казуальна и ситуативна, она сложена в результате запутанной комбинаторики моментов истины, каждый из которых нуждается в отдельном осмыслении. Только тогда завуалированная и замаскированная кадровыми перемещениями (и, как может показаться, только в них и заключавшаяся) идеологическая составляющая внутренней политики самодержавия может быть адекватно расшифрована.

Глава 5

Ориентиры нового царствования: от идеологической неопределенности к «бессмысленным мечтаниям»

Идеология царствования Николая II – неукоснительное продолжение курса Александра III – была впервые публично предъявлена обществу в речи, произнесенной 17 января 1895 г. в Зимнем дворце перед собравшимися там депутациями[391]. Между тем, как следует из приведенного выше материала, на протяжении почти трех месяцев, с момента кончины Александра III 20 октября 1894 г. и до указанного выступления перед депутациями, император никак не выказывал своего политического кредо. В результате на протяжении всего этого времени общественное мнение пребывало в неопределенности по поводу того, какого направления станет придерживаться новый государь: последует ли его политика в русле, заданном отцом, или же возвратится к начинаниям, прервавшимся со смертью деда.

Более того, буквально с первых дней пребывания Николая II на престоле стали распространяться слухи, что он придерживается либеральных взглядов, и поэтому следует ожидать существенной корректировки правительственных установок эпохи Александра III. Причем эти слухи были разной модальности – предположительные, утвердительные, выражавшие желание. Ближе к концу 1894 г. подобная молва подготовила почву для отдельных акций, которые либо были призваны укрепить царя в его «либеральном выборе», либо просто исходили из того, что император в силу его взглядов непременно откликнется на выдвигаемые инициативы. На фоне столь напористой информационной кампании противоположные мнения (о том, что государь продолжит политику Александра III) выглядели гораздо более слабыми и разрозненными. И только речь в Зимнем дворце внесла ясность в вопрос, каким будет наступившее царствование.

Эти растянувшиеся почти на три месяца попытки угадать взгляды Николая II или повлиять на них разворачивались следующим образом.

Прежде всего, следует отметить, что сама по себе такая борьба за образ государя стала возможной из-за того, что вплоть до ухода из жизни Александра III наследник цесаревич – в отличие от предыдущих примеров XIX в. – был недостаточно публичной фигурой. Общество о нем практически ничего не знало, кроме слухов о его связи с балериной Матильдой Кшесинской[392], и тем более не могло себе представить его на троне. Более того, такие же затруднения испытывали и хорошо знавшие Николая его родственники. Уже 22 октября вел. кн. Константин Константинович записал в дневнике впечатление, возникшее у него по прочтении во вчерашней газете манифеста о восшествии Николая II на престол: трудно «дорогого Ники» называть государем, поскольку «привыкли этим словом величать усопшего». И заключал: «Я не могу представить его себе царем». Такая растерянность порождала первую волну слухов – о том, что император окажется несвободным от внешних влияний со стороны своего ближайшего окружения. И эти слухи также создавались теми, кто давно и хорошо знал государя. Вел. кн. Константин Константинович в конце октября приводил в дневнике слова вел. кн. Николая Михайловича, присутствовавшего при кончине Александра III в Ливадии и рассказывавшего, что после смерти императора его братья – вел. кн. Владимир и вел. кн. Сергей – предпринимали попытки «овладеть юным царем и подчинить его своему влиянию» [393].

Если родственников волновали главным образом деловые качества Николая II, поскольку его мировоззренческие установки, с большей или меньшей точностью, они могли себе представить, то общество интересовалось, прежде всего, политическими взглядами монарха (которые должны были отражаться в ожидавшихся кадровых перестановках): предположения о них, как правило, служили основанием для достраивания образа во всех остальных отношениях. Такую молву, которая ходила среди лиц, которые были так или иначе связаны с правительственными сферами, можно назвать второй волной слухов. Например, Киреев 24 октября писал редактору «Московских ведомостей» С. А. Петровскому, что, по его мнению, несмотря на ожидания «перемен в высших сферах», «пока перемен не будет никаких», потому как «было бы и неловко начать с изменений». Вместе с тем Киреев намекал на возможные отставки: он сообщал своему корреспонденту, что молодой император «не любит» Чихачёва, которому «не может простить Либавы»[394], а также Победоносцева. Общая характеристика нового государя выглядела у Киреева противоречивой. С одной стороны, отзывы о Николае II «вообще хороши», в нем «много такта», он «считает необходимым авторитет, говорит и пишет хорошо», «не без сильного славянофильского колорита» (последнее обстоятельство виделось адресанту несомненным достоинством). Но с другой стороны, в письме воспроизводился диалог одного знакомого Киреева с только что взошедшим на престол царем. Этот знакомый заметил Николаю II: «Тебя обвиняют в недостатке характера», – на что тот парировал: «Да ведь ты знаешь, как меня держали, где же бы я мог показать его?» Киреев уверял Петровского, что такой разговор имел место на самом деле. По поводу же невесты государя Киреев слышал «лучшие отзывы»: она «умная, энергичная, хочет работать»[395].

Наконец, третья волна слухов – это то, что говорили об императоре в широких кругах общества. Именно эту среду имела в виду Богданович, когда 29 октября отметила в дневнике, что в «простонародье» ходят толки: мол, Николай II «спуску давать не будет», не откажется воевать, если потребуется, и непременно «поднимет достоинство» страны[396]. Это пример самых общих и ничем не подкрепленных суждений.

Наиболее интенсивными были слухи второй волны, поскольку их создатели и распространители располагали (или считали, что располагают) какой-то достоверной информацией, на основании которой они создавали собственные версии.

Обсуждение политической индивидуальности государя интенсифицировалось с начала ноября. Это было вызвано как первыми описанными выше публичными выступлениями Николая II, так и появлением текста, который, как представляется, во многом спровоцировал волну противоположных в идейном отношении суждений. Этот текст – вышедшая 30 октября в «Московских ведомостях» статья Л. А. Тихомирова «Носитель идеала». Статья была посвящена памяти Александра III, который и обозначался подобным образом в названии, однако актуальный и очевидный посыл текста заключался в другом – в недвусмысленном указании на то, что идеал самодержавия, заданный покойным монархом, должен стать для его преемника незыблемым ориентиром. В статье говорилось, что Александр III остановил губительный для самодержавия процесс, когда при его предшественнике безусловно нужные реформы проводились таким образом, что неминуемо вели к ограничению самодержавия, подготавливая «народ к предполагаемому в будущем народовластию», то есть к уравниванию всех, что означало бы «культурную смерть». Между тем для подлинной монархии, примером которой явилось правление покойного государя, «народная воля» (понятен подтекст использованного словосочетания в свете недавнего прошлого автора) ничего не значит, потому что такая власть подчиняется «высшей правде». Власть, соизмеряющая себя с «высшей правдой», может быть только единоличной (ибо исключительно конкретная личность обладает совестью и ответственна перед Богом) и неограниченной, так как в противном случае люди создавали бы помехи для такой неземной ответственности. Вместо «высшей правды» властитель стал бы подчиняться «тем или иным интересам»[397].

Не исключено, что Тихомирова подтолкнули к написанию этой статьи в том числе и тревожные слухи, свидетельствовавшие о том, что уже через несколько дней после кончины Александра III стали предприниматься попытки подвергнуть ревизии его политическое наследие. Так, 26 октября Тихомиров сообщил в дневнике о прокламациях, распространявшихся в Московском университете, и об агитации студентов выйти на демонстрацию с требованием конституции. А «Русские ведомости» накануне в передовице ратовали за «правовой порядок» [398].

Совершенно очевидно, что тихомировское «недемократическое» (по сути своей антимодерное) истолкование монархической власти было неприемлемо не только для западнически ориентированной либеральной среды, но и для придерживавшихся славянофильских взглядов (то есть приверженцев монархии, как раз учитывающей «народную волю»), каковых даже в числе представителей высшей бюрократии было достаточное количество[399].

В то же время для характеристики действительного, а не нафантазированного мировоззрения Николая II ценна информация, приводимая вел. кн. Константином Константиновичем. 7 ноября он записал в дневнике, что император, по его собственным словам, пролил после прочтения статьи Тихомирова «несколько слез». В этом он накануне признался сестре автора дневника – королеве эллинов Ольге Константиновне, – которая дала ему прочитать эту публикацию «Московских ведомостей» [400]. О том, что государь по прочтении «Носителя идеала» «очень умилился» и «у него навернулись слезы», 9 ноября написал Тихомирову Киреев, который был хорошо знаком и с великим князем, и с его сестрой[401].

«Носитель идеала» стал первым текстом доктринального характера в происходившей в конце 1894 – начале 1895 г. общественной полемике на тему будущего России, и вышел он из лагеря сторонников сохранения и продолжения курса Александра III.

Обычно считается, что резкая отповедь земским деятелям в речи императора 17 января была спровоцирована поступавшими на высочайшее имя адресами, в которых собственно и проговаривались надежды, названные позднее «бессмысленными мечтаниями». Однако исходившие из либеральных кругов заявления, которые могли не понравиться престолу, нельзя ограничивать исключительно адресами. Среди них были и нашумевшие публикации в известных периодических изданиях. «Не успело еще тело Александра III быть предано вечному покою, – писал в воспоминаниях занимавший в 1905–1907 гг. пост товарища министра внутренних дел, а потом ставший членом Государственного совета В. И. Гурко, – как пресса определенного направления поспешила выявить отрицательные стороны политики Александра III. Застрельщиками явились толстые ежемесячные журналы, как “Вестник Европы” и даже умеренного направления “Исторический вестник”. С достаточной прозрачностью указали эти органы на необходимость изменения политического курса в более либеральном направлении»[402].

Что касается «Исторического вестника», названного в воспоминаниях Гурко журналом «умеренного направления», то пересмотр смысловых основ минувшего царствования в нем начинался уже сразу во взятом в траурную рамку и приуроченном к кончине Александра III редакционном материале ноябрьского номера.

Ключевая идея этой публикации сводилась к тому, что правительственная политика 1880-х – начала 1890-х гг. явилась естественным продолжением Великих реформ, а не наоборот. Прямо на первых страницах, сразу после обязательных в любом некрологе печально-восторженных слов в адрес почившего, в редакционном материале утверждалось: «руководящая идея» эпохи Александра III «еще далеко не выяснена с надлежащею полнотою». Поэтому, исходя из «основной задачи» журнала, лучший способ «почтить память усопшего государя» – это продемонстрировать наглядную «связь его царствования с царствованием царя-освободителя», а также с теми проблемами, которые Россия вынуждена решать «вместе со всеми другими цивилизованными странами». Далее цитировались фрагменты из Манифеста о незыблемости самодержавия, которые можно было интерпретировать как указания на сохранение преемственности внутриполитического курса, а также из депеши внешнеполитического ведомства от начала марта 1881 г., где подчеркивалось приоритетное внимание «делу внутреннего государственного развития», и делался вывод, что названные документы декларировали «всю правительственную программу нового царствования».

Одним из оснований такой программы стала «неприкосновенность Великих реформ». Такая «неприкосновенность» проявилась даже в «борьбе с крамолою»: в соответствии с высочайшим повелением «О временном совете при санкт-петербургском градоначальнике», которое было объявлено министром внутренних дел 18 марта 1881 г., говорилось о создании структуры «из выборных» при этом администраторе. «Совместная деятельность правительственных органов и общественных элементов» не ставилась под сомнение, но «признавалась вполне целесообразною и желательною» в том числе в отношении «законодательных мер» «общего характера». Великие реформы не только не умалялись, но «получили дальнейшее движение». Сохранилось и «доверие к земским силам», которые теперь «призывались к новому служению государству в составе высшего законодательного органа» (непонятно, в чем именно авторы редакционного материала усматривали проявления подобного конституционализма). Об очевидно охранительных мерах в деле контроля над общественным мнением говорилось обтекаемо – «происходила энергичная работа разрушения очагов распространения чувства недовольства».

Причем в данном случае для оправдания этой «энергичной работы» приводился аргумент, отсылающий к историческому опыту России: «проявления чувства недовольства» в принципе характерны для времени «более или менее крупных законодательных реформ». В такие периоды радикалы, в отличие от правительства, традиционно предпочитали апеллировать к «социальным или политическим доктринам крайнего характера». Их умозрительность и оторванность от реальной жизни вынуждали даже «общие коренные реформы» расценивать как «недостаточные». В то же время власть в лице Александра III ориентировалась на «практические интересы». Поэтому, признавая незыблемость Великих реформ, правительство приняло решение не развивать их дальше, но консолидировать достигнутые ими результаты «в самой жизни», «поставить все государственное дело на прочные основы постепенного исторического развития». Это означало «работу в пределах установленных учреждений», «единение правительственных и земских сил».

Наряду с «мерами отрицательными», вводившими те или иные ограничения, «руководящая идея минувшего царствования» проявилась, причем в гораздо большей степени, в действиях по «дальнейшему распространению просвещения». «Гимназическую систему» никто не отменил, другое дело, что более селективным стал подход к формированию контингента учащихся ради недопущения формирования «интеллигентного пролетариата» Однако параллельно с этим создавалась «целая сеть профессиональных школ», которые отвечали «непосредственным запросам жизни» и при этом не исторгали бы учащихся из привычной среды, привязывали бы их к ней и после получения образования. В результате люди замирялись бы с действительностью. «Недостаток практических знаний, непосредственно приложимых к жизни, – утверждалось в редакционном материале, – разобщает человека с средою, в которой он живет; наоборот, наличность таких знаний позволяет ему чувствовать себя в ней хорошо и удовлетворять ее требованиям». Вообще ориентация на «местные нужды», на «специальные интересы» сословий или иных групп населения являлась при Александре III приоритетным направлением правительственной политики. Власть исправляла ситуацию, сложившуюся при Александре II, когда получение образования вело к отрыву от корней и переселению в крупные города. Предпринимались попытки «заинтересовать интеллигенцию местными нуждами», институт земских начальников также создавался в расчете на интеллигенцию, профессионализмом которой намеревались воспользоваться при обустройстве деревни.

Далее в редакционном материале делался совершенно неожиданный вывод: фактически курс Александра III исподволь преподносился как новое закрепощение, однако об этом говорилось как о несомненном благе. Утверждалось, что само по себе «простое освобождение личности» уже не является привлекательной идеей. Настало время для следующего шага – «прикрепления личности к земле, к местным реальным интересам». И этот «новый путь» в действительности «непосредственно примыкал к избранному царем-освободителем» и даже более того – исправлял и дополнял его. Великие реформы основывались на убеждении, что достаточно «отвлеченному человеку» предоставить свободу, – и все само собой образуется. Но действительность (не только российская, но и европейская) доказала, что это не так, что «реальный человек со всеми его племенными и культурными особенностями» не похож на «отвлеченную личность». «Юридическое освобождение» еще не делает человека по-настоящему свободным, так как не гарантирует его экономической независимости. Эта истина сполна была осознана при Александре III и легла в основу правительственного курса в отношении крестьян и народа в целом. Правительство подталкивало «все классы общества» к развороту в направлении конкретики, практики.

При покойном императоре удалось преодолеть и еще одну иллюзию, что «превратить сословную Россию в бессословную» возможно одним лишь законотворчеством. Словом, при Александре III Россия взялась за решение проблемы, занимающей «все цивилизованные народы»: как добиться «материального и духовного благополучия освобожденных масс при помощи совместных усилий правительства и общества, интеллигенции и самого народа на почве всесторонне выясняемых интересов практической жизни». Именно поэтому царствование скончавшегося государя следует воспринимать как «прямое дополнение освободительной эпохи»[403].

То есть ревизия курса Александра III осуществлялась в этом материале исподволь, путем своего рода смыслового перекодирования принципиальных основ политики, проводившейся при покойном императоре, в их смысловые противоположности и объявления общественности, что никакого отхода от Великих реформ в 1881 г. не произошло, просто поменялись их формы, но стратегические ориентиры остались незыблемыми, и сейчас будет продолжено следование в их направлении.

В этом смысле редакционная публикация «Вестника Европы» в разделе «Внутреннее обозрение» декабрьской книжки была гораздо более прямой и откровенной.

Материал начинался с утверждения: «на наших глазах» о том, что собой представляли «последние годы» Александра II, сложилась «целая легенда». И тем более странно, что такие «представления, прямо противоречащие действительности», касались времени недавнего и «столь хорошо памятного». Примерно десять лет назад возникло и затем возобладало «фальшивое» и «наиболее ходячее мнение», что период конца 1870-х – самого начала 1880-х гг. характеризуется «отсутствием правительства», что это было время «нестроения и самоуправства», страна тогда «стояла на краю гибели», власть же, «усвоившая себе западные доктрины и преклонившаяся перед западной культурой», «потеряла веру сама в себя» и «стушевалась».

Однако на самом деле правительство Александра II на протяжении этого времени «мнимого бездействия и безвластия» убедительно доказывало собственное «присутствие», давало «суровый отпор» любым выпадам «против целости государства или неприкосновенности государственного строя», а затруднения, встречавшиеся на его пути, были вызваны не его «уступчивостью или нерешительностью», не придуманным «преклонением» перед лицом «западной культуры», но «внешними усложнениями», а также «незаконченностью реформ» и «разрушительными стремлениями небольшой группы». Именно на рубеже 1870-1880-х гг. было решено дать новый импульс «прерванному делу» реформ, развивая его в направлении повышения народного благосостояния и усиления общественной самодеятельности.

И «первый период» нового царствования Александра III явился «во многих отношениях непосредственным продолжением предшествовавшей эпохи», особенно для улучшения положения народа. Но постепенно работа в этом направлении сходила на нет, в ней появлялись «посторонние примеси». Затихало и стимулирование общественных инициатив. Одновременно приоритетными стали считаться «другие цели», которые шли наперекор как времени «диктатуры сердца», так и Великим реформам в целом. Подверглась «существенным ограничениям» печать, так и не была отменена чрезвычайная и усиленная охрана, начали приниматься меры адресной сословной поддержки (исключительно в интересах дворянства), и одновременно прекратила работу Кахановская комиссия, пострадал мировой суд, по законодательству 1890 г. была установлена «зависимость» земства от администрации, произошел откат назад в судебной сфере, уставом 1884 г. была ликвидирована университетская автономия, а циркуляр 1887 г. ввел ограничения для поступления в среднюю школу, не получила развития сфера налогообложения. Положительные перемены произошли разве что в финансовой области и в железнодорожном деле, но они явились результатом «прогрессивных» перемен «первых годов минувшего царствования».

Вместе с тем усилились ограничения по этническому и конфессиональному признакам, развернулась непродуманная русификаторская политика. Если бюджет эволюционировал в направлении большей сбалансированности, то «благосостояние массы» по-прежнему осталось зависимым от привходящих обстоятельств, что доказал неурожай начала 1890-х гг. Не получила сколько-либо заметного разрешения проблема крестьянского малоземелья. Не выросла за минувшие годы и народная грамотность, в результате чего угроза со стороны невежества, этого «старинного врага», осталась прежней, и «умственная бедность народа так же велика, как и материальные его нужды».

На местном уровне управление неспособно заменить собой самоуправление, и «всесословная волость» остается крайне востребованной. Новое земство стало «тенью старого земства». «Дворянство как сословие, очевидно, не хочет или не может взять на себя передовую роль в движении русского общества». Не стало неукоснительной нормой «уважение к закону», а укоренению уважения к человеческой личности мешали «воскресающие взгляды на крестьян как на низший род людей», а также усиливавшаяся «нетерпимость ко всему инородному и иноверному». А в итоге «национальное самосознание» оборачивалось «национальным самомнением и самовосхвалением». «Россия выросла из старых бюрократических рамок».

Однако из того, что «многое требует коренных и безотлагательных изменений», вовсе не следует приговора о «мрачном или безнадежном» будущем страны. Молодой государь уже имел возможность получить «столько доказательств народной любви и народного доверия», что он сможет использовать переполняющие Россию «народные силы»[404].

Этот материал стал в подцензурной печати первым опытом уничтожающей и всесторонней критики эпохи Александра III и в этом своем качестве долгое время оставался единственным. Совершенно очевидно и то, что прямое обращение к Николаю II после всего того, что было высказано в адрес Александра III, имело целью повлиять на монарха в определенном ключе. Публикация не осталась незамеченной общественностью, которая, несомненно, восприняла выступление «Вестника Европы» – издания вполне легального – как знаковое, призванное подготовить почву для начала ревизии государем политического наследия отца.

Массированное зондирование почвы для разворачивания соответствующей пропагандистской кампании началось еще до похорон Александра III, и делалось это сначала не в открытую, а опосредованно, через распространение соответствующих слухов. Мнения о приверженности Николая II либеральным ценностям стали наполнять информационное пространство буквально сразу после выхода «Носителя идеала»[405].

Так, 4 ноября Богданович отметила в дневнике дошедшую до нее молву, что государь после приема 2 ноября членов Государственного совета «даст конституцию», так как «это только для начала он говорил, что пойдет по стопам отца» [406].

Предположение о либеральности нового царя неожиданно косвенным образом подтвердил и проживавший в эмиграции радикальный публицист П. Ф. Алисов, который издал брошюру (в пропагандистских целях в ней указывалось вымышленное место издания – Вольная русская типография в Лондоне) об Александре III, являвшуюся в идеологическом отношении зеркальной противоположностью статьи Тихомирова. Автор исходил из того, что император был отравлен. Покушение на этот раз (в отличие от катастрофы царского поезда под Борками 17 октября 1888 г., которая, по мнению Алисова, также была рукотворной) оказалось успешным. На фоне переполнявшей брошюру уничижительной риторики в адрес самодержавия подобные суждения выглядели не более чем пропагандистскими приемами. Однако обращают на себя внимание те фрагменты этого памфлета, в которых говорилось о Николае II. По словам Алисова, те из представителей верхов, кому после кончины Александра III был выгоден статус-кво («партия застенка, мертвой петли»), опасались попадания наследника, «безвольного полуидиота», под влияние либералов и как следствие – объявления им конституции. Поэтому основные фигуры этой «партии» затягивали женитьбу Николая, а также «угрозами» и «мольбами» пытались вынудить его передать престол брату Михаилу при регентстве дяди – вел. кн. Владимира Александровича («кретина кровожадного, мракобесца беспробудного»). Алисов выражал сомнение в том, что новый царь «осмелится» выказывать «самодержавные замыслы» и «мономаховские замашки»[407]. То есть сомнения в том, что Николай II продолжит политику отца, разделяли не только те либералы, для которых идеалом была эпоха Великих реформ, но и придерживавшиеся гораздо более крайних взглядов.

Принципиальное отличие воззрений государя от установок его отца не просто констатировали. Такого отличия ждали, его буквально заклинали, в том числе и на уровне шуток. М. О. Гершензон, который к тому времени окончил Московский университет и занимался исторической публицистикой, 10 ноября записал в дневнике со слов близкого товарища по Московскому университету В. А. Маклакова (в будущем – видного кадетского деятеля), что накануне перед панихидой по Александру III актеров императорских театров М. П. Садовский, игравший в Малом театре, во всеуслышание произнес каламбур: «Да, помолимся, чтобы Николай Второй не был вторым Николаем». Автор дневника отметил, что «эта острота» разошлась по Москве. Публикатор дневника Гершензона приводит в комментарии стихотворную версию каламбура из пропагандистской брошюры публициста Л. Г. Жданова о Николае II, изданной в 1917 г.:

Смущенные Рока игрой,

Теперь одного мы желаем:

Чтоб царь Николай наш Второй —

Нам не был «вторым Николаем»! [408].

Примечательно, что на самом деле все было ровно наоборот. Николай II демонстрировал свое крайне почтительное отношения к прадеду и даже произносил каламбур, обратный приведенному выше: «Я хочу быть не только Николаем II, но и вторым Николаем». Об этом – правда, полгода спустя после рассматриваемого времени – сообщил в дневнике Киреев[409].

Много фактов, характеризовавших состояние общественного мнения в первой половине ноября, приводил в своих воспоминаниях Савельев, который, прибыв в Петербург для участия в похоронах Александра III, погрузился в атмосферу столичных слухов о новом императоре.

Помимо Чихачёва и Победоносцева, Николаю II приписывалась нелюбовь к Воронцову-Дашкову и Ванновскому. При этом уточнялось: царь не жаловал военного министра за то, что тот якобы относился к Николаю, в бытность его наследником, «недостаточно почтительно», а Победоносцева – «за ханжество и стремление преследовать другие вероисповедания».

Активно обсуждались и личные качества Николая II. Савельев приводил слова «сослуживцев» наследника по Преображенскому полку, в частности Нейдгардта, в соответствии с которыми император лишь производил впечатление «бесхарактерного», в то время как в действительности характер у него «довольно независимый и даже упрямый». Доказательством тому называли ответ царя дяде – вел. кн. Владимиру Александровичу, – который после кончины Александра III «вздумал давать советы» племяннику. На это император, по слухам, ответил, что «вовсе не так глуп, как его считают, и знает и без этих советов, что ему надо делать». (Правда, следует заметить, что мнение о «бесхарактерности» Николая II появилось в обществе гораздо позже, никак не в первые две недели после его восшествия на престол.)

Государя называли «беспристрастным»: например, «сослуживцы-офицеры», находившиеся с ним в дружеских отношениях, когда он был еще наследником, не могли рассчитывать на «какое-либо служебное преимущество». Когда же Николай стал царем, в его общении с преображенцами «исчезла всякая фамильярность».

Императору приписывались слова, которые тот якобы произнес при восшествии на престол: мол, это бремя он взял на себя «не с охотой», «не искал царства», но принимает его «в силу закона» и «помимо» желания и воли. При этом новый царь, как говорили в обществе, «отклонил всякие чрезвычайные меры» собственной охраны.

Савельев передавал слова, сказанные ему в начале ноября 1894 г. издателем и редактором газеты «Русская жизнь» А. А. Пороховщиковым, который уверял собеседника, что императрица Мария Федоровна «смягчала» деятельность Александра III и оказывала на него «большое влияние». «Не будь ее», – уверял Пороховщиков, – покойный государь стал бы «Павлом III», в смысле – «подобным Павлу I». Пороховщиков утверждал, что молодой государь на самом деле отказался от «всяких мер» собственной охраны, он не усматривал «надобности» в подобных действиях, считал их бесполезными, вспоминая гибель деда, которого «не уберегли». В конце концов, якобы замечал царь, он просто сам готов уйти, «если есть недовольство в обществе». Пороховщиков ссылался на высокопоставленное лицо, которое ему сообщило о скорой отмене чрезвычайной и усиленной охраны. Передавалось, «будто бы» Николай II с невестой «запросто» ездит и ходит по Невскому проспекту, а возле Аничкова дворца, в котором он проживает, передвигаются «беспрепятственно, чего ранее не было». И в этом виделось проявление «доверия» монарха к общественности.

По словам Савельева, в те дни «ожили надежды», что облегчится положение печати. Бывший народник А. И. Иванчин-Писарев, входивший на момент начала нового царствования в редакцию журнала «Русское богатство», передавал мемуаристу слова цензора: дескать, сейчас «самый благоприятный момент», чтобы ходатайствовать об отмене предварительной цензуры этого издания. Сам же Иванчин-Писарев отмечал, что в журнале «гораздо легче» стали утверждаться запланированные публикации. Он и его коллеги из «Русского богатства» просили Савельева по возвращении в Нижний Новгород передать проживавшему там В. Г. Короленко, что теперь в Нижнем «очень легко» получить разрешение на издание газеты – несколькими месяцами ранее неблагонадежному писателю в этом было отказано. Но перед отъездом Савельева из Петербурга в Нижний Новгород 16 ноября Иванчин-Писарев передал ему, что цензор посоветовал подождать с этой инициативой до января, так как раньше «никаких изменений не предполагается».

Савельеву 16 ноября, в день его отъезда из столицы, в редакции «Русского богатства» сообщили слух, что якобы через Воронцова-Дашкова Николай II «дал понять» журналисту «Нового времени» Е. Л. Кочетову свое желание, чтобы печать предоставила царю «возможность обратиться к ней с каким-нибудь рескриптом». Возможно, этот или какой-то похожий слух подтолкнул сотрудника газеты «Новости» Г. К. Градовского к подготовке литературной петиции, о чем будет сказано ниже.

Савельев возвращался в Нижний Новгород через Москву. В Первопрестольной он узнал, что тамошние студенты составляли петицию о необходимости возвращения к университетскому уставу 1863 г. Профессора же призывали их не торопиться и ничего не предпринимать до января. Как будет показано ниже, в довольно скором времени такая позиция профессуры изменилось на прямо противоположную.

Мемуарист отмечал, что по сравнению с последними годами Александра III «дышать стало немного легче». Чиновники МВД «ободряли» хлопотавших за своих родственников, проходивших по политическим делам, что выйдет некий манифест, который возвестит «льготы, каких не ожидают». Примерно о том же самом Савельеву рассказывал Иванчин-Писарев со слов оперного певца Н. Н. Фигнера, который пытался облегчить участь сестры, В. Н. Фигнер, сидевшей в Шлиссельбурге[410].

Маклаков в эмиграции обращал внимание на общественный резонанс, вызванный отказом Николая II от усиленных мер охраны во время бракосочетания 14 ноября. Это дало основание упоминавшемуся выше Пороховщикову объявить в «Русской жизни» 14 ноября «концом средостения». Маклаков приводил распространившиеся слухи: якобы Николай II «тяготился охраной», гулял без ее сопровождения, а в Варшаве говорил на французском языке, «чтобы не задеть поляков». «Вполголоса» передавали «радужные слухи»: мол, сановники в предчувствии «крутых изменений» «забегали», а Государственный совет подготовил меморию об отмене телесных наказаний крестьян. Не осталась без внимания и публикация либеральных «Русских ведомостей», которые превозносили молодого государя за сделанные им отметки на докладе, касавшемся народного просвещения. Поэтому в Москве на банкете 20 ноября по поводу 30-летия судебных уставов выступления «были полны оптимизма»[411].

Таким образом, общественность в Петербурге и Москве была буквально наэлектризована слухами о скорых послаблениях. Похоже, такие ожидания стали в обеих столицах массовыми. 26 ноября Богданович зафиксировала в дневнике: «многие» рассчитывают на то, что новый император станет придерживаться «либерального направления»[412].

Что касалось реформ, то о них судачили не просто как о каких-то косметических преобразованиях. Так, 30 октября Богданович записала в дневнике, что в столице говорят о предстоящем назначении Милютина канцлером, а также министром иностранных дел. При этом она особо выделила слух, будто, умирая, Александр III поручил бывшему военному министру «руководить сына»[413]. Через какое-то время разговоры о якобы намеченном призвании Милютина на высокую государственную должность дошли до самого проживавшего в своем крымском имении отставного руководителя военного ведомства. 30 ноября он сообщил в дневнике о нескольких полученных им письмах, явившихся следствием молвы о будто бы состоявшемся назначении бывшего военного министра канцлером. Некая дама направила Милютину прошение на имя Николая II и просила передать его «в собственные руки» императора. Художник и скульптор М. О. Микешин извещал адресата, что посвятил ему «какой-то составленный им проект памятника», а также написанную по случаю возращения Милютина во власть кантату. Причем письмо Микешина было адресовано непосредственно в императорскую резиденцию – Аничков дворец. «Потешило» отставника и послание из Америки от эмигрировавшего туда русского еврея, который выражал радость в связи с «мнимым назначением» и считал новую должность Милютина «знамением радикального поворота» правительственной политики[414].

В конце декабря Богданович изложила в дневнике высказывания воспитателя старших сыновей Александра III Даниловича в передаче своего собеседника Самойловича. Бывший наставник Николая II был убежден, что «у молодого царя очень широкий взгляд», «он будет либерального направления» и «поведет Россию по пути прогресса». Данилович считал своего воспитанника «гораздо умнее отца», пребывал в убеждении, что он «подготовлен тщательно, а покойный царь нисколько не был подготовлен», и «ему помогал один здравый смысл». По словам генерал-адъютанта, молодой император не являлся «поклонником» учреждения земских начальников, и «при нем эта реформа не продержится». Данилович вспоминал: «Покойный царь тогда по этому вопросу согласился с меньшинством, а с большинством цесаревич подал свой голос»[415]. Любопытно, что муж хозяйки салона придерживался на сей счет обратного мнения: «царь не будет либерального направления», и «он уже это выказывает теперь же на деле»[416].

Если либералы после выхода декабрьского «Вестника Европы» торжествовали, то их оппоненты в одночасье почувствовали себя неуверенно. 16 декабря управляющий Дворянским и Крестьянским поземельным банками и одновременно литератор А. А. Голенищев-Кутузов в письме к Тихомирову свидетельствовал о начавшемся в столице «некотором шатании мыслей», имея в виду публикацию в «Вестнике Европы». Для противодействия этой «кампании», считал он, следует «громко и часто повторять» мысли, изложенные в «Носителе идеала»[417]. «Либералы зашевелились», – записал в дневнике 19 декабря Тихомиров, подразумевая в том числе публикацию «мерзейшего обозрения» царствования Александра III в «Вестнике Европы»[418].

Понимая, что публикация «Вестника Европы» – это реакция либерального лагеря на его «Носителя идеала», Тихомиров принял вызов: через месяц после выхода этого «манифеста» апологетов Великих реформ, в январском номере «Русского обозрения», он ответил на критику в адрес покойного государя и его дела. Он отметил, что при Александре III русские люди «снова увидели себя великою историческою нацией» (эта мысль перекликалась с процитированным выше упоминанием Богданович о ходившем в «простонародье» мнении, что Николай II «поднимет достоинство» России). Однако, несмотря на то, что «с высоты трона» молодым государем было четко указано на верность «заветам» его отца[419], возникла тревога за будущее всего дела Александра III. Прошедшее царствование было настолько непродолжительным, что взгляды «многочисленных деятелей образованного класса», утративших «национальное русское чувство», не успели за это время исправиться. Уже налицо «попытки либеральной реакции» «изгладить в умах» «впечатления прошлого царствования», например, путем представления эпохи Александра III как времени продолжения «реформ», а также сведением заслуг почившего императора к одному «миролюбию» (здесь публицист, очевидно, имел в виду редакционную статью ноябрьской книжки «Исторического вестника»).

Тихомиров подчеркивал, что помимо такого рода «затушевки» «важнейшего смысла» царствования Александра III «старые язычники либерализма» перешли и к его «прямому отрицанию», примером чему стала публикация в декабрьском «Вестнике Европы». В ней «предметом исторических перевираний» стала главная очевидность – «разница в способах правления» Александра II и Александра III. При отце все с неизбежностью шло к трансформации «самого образа правления», а при сыне – к его возвеличиванию. Из материала «Вестника Европы» следовало, что к концу царствования Александра II Россию вовсе и не требовалось спасать: надо было «только закончить реформы». И в этом смысле эпоха Александра III «ровно ничего» после себя не оставила, а «все хорошее» явилось лишь «отблеском предыдущего». Перечислив все главные претензии «Вестника Европы» к минувшему царствованию, журналист делал саркастический вывод, что страна «не погибла еще только потому, что сохранилась возможность упразднить все сделанное покойным императором». То есть в картине, которая предстает на страницах «Вестника Европы», в действительности «все неверно, все ложно».

Тихомиров прямо указывал на главную проблему царствования Александра II. По его словам, император хотел провести реформы, при этом не ликвидируя самодержавия, а «господствовавшие умственные течения» были убеждены в том, что нельзя благоустроить страну, если верховная власть сохранится в прежнем виде. Причем не было принципиального отличия между революционерами и либералами по вопросу о будущем самодержавия: первые рассчитывали начать с его упразднения, а вторые предполагали этим закончить. Таким сходством объяснялась живучесть революционеров: их отлавливали, но они вновь появлялись, вызываемые к жизни «господствовавшей повсюду либеральной пропагандой». Слабость же правительства при Александре II заключалась в его двойственной позиции: оно балансировало между двумя противоположными идеалами – «народными» и «передовой интеллигенции», причем «либералы» оказывали на «правительство» сильное влияние.

Поэтому, заключал автор, самодержавие «как принцип» «уже было упразднено» «в духе реформ» и «в сознании передового мнения», и бунтовали вовсе не из-за каких-то негативных сторон жизни, а вследствие того, что такое поведение предполагалось «самой идеей реформы, как она понималась господствовавшим слоем образованного класса». Если бы даже «доктринеры либерализма» смогли «вырвать у государя конституцию», то она не удовлетворила бы тех, кто ориентировался на «страсти толпы». Александр III осознал недопустимость этих «опасных требований» и «начал править как самодержец». Журнал же «Вестник Европы» «тщательно собирает» любые свидетельства, способные «возбудить сомнение в благотворности» царствования Александра III[420].

Тем временем в декабре 1894 г. противостояние в общественном мнении стало выливаться в конкретные действия. Все началось с событий в Московском университете. 30 ноября студенты освистали В. О. Ключевского за его речь об Александре III. Университетский суд отреагировал на это исключениями, студенты ответили волнениями, полиция стала производить высылки, и тогда на защиту студентов поднялась профессура, которая 16 декабря даже подала соответствующую петицию московскому генерал-губернатору вел. кн. Сергею Александровичу [421].

Обращает на себя внимание тот факт, что настроения в среде московского студенчества изменились менее чем за два месяца. Это наглядно прослеживается по записям в дневнике Тихомирова. 26 октября, сетуя на то, что студенты, по слухам, «постыдно плохо» собирают деньги на венок Александру III, журналист сначала выразил недоумение, почему профессора не повлияют должным образом на своих подопечных, но затем задался многозначительным вопросом: «Или, может быть, они-то и влияют?» Но уже через пять дней он с отрадой сообщал, что в итоге студенты все-таки поднесли «прекрасный венок», «огромное большинство» их не поддержали беспорядки, а «буянов даже поколотили». 13 ноября он описал одну из «любопытных сценок», как студенты «исколотили» сотрудника «Русских ведомостей» – либерального публициста В. Е. Ермилова, – упрекавшего их за поднесение венка и называвшего «изменниками». Но уже 19 декабря, после истории с петицией московской профессуры, он сделал запись о брожении, перекинувшемся от студентов к профессуре, и о сообщении Голенищева-Кутузова из столицы, что там наблюдается «шатание умов» («шатание мыслей», как процитировано выше). «Оно везде начинает замечаться», – тревожно заключил Тихомиров[422].

В самом конце 1894 г. группа литераторов, считавшихся прогрессивными, решила обратиться к императору с петицией, в которой критиковалось действовавшее на тот момент законодательство о печати и содержался призыв существенно облегчить цензурные и иные ограничения[423]. Этой инициативой руководил упоминавшийся выше Градовский. Причем журналист действовал весьма грамотно: он попытался заручиться поддержкой лиц, близких к престолу. Переписка Победоносцева с начальником Главного управления по делам печати МВД Феоктистовым проливает свет на эту историю.

14 января Феоктистов сделал в дневнике запись о полученном от министра народного просвещения Делянова известии, что в журналистской среде возникла инициатива подать императору петицию о «невыносимом» положении русской печати, испытываемом ею «тяжком гнете» и необходимости изменения «в духе либеральном» действующего цензурного устава. Делянов сообщил Феоктистову, что во главе этой инициативы стоит сотрудник «Новостей», названных министром «польско-жидовской газетой», Градовский, который, как говорят, собрал около сотни подписей. Лица, стоявшие за этой петицией, стали искать подступы к царю и в качестве одного из возможных вариантов обратились к бывшему царскому воспитателю генералу Даниловичу, а последний якобы «не поколебался выразить согласие». Феоктистов, зная, что у Даниловича были «хорошие отношения» с Победоносцевым и что последний в свое время рекомендовал генерала в воспитатели наследника, обратился к обер-прокурору за разъяснениями «упомянутого казуса».

По-видимому, Феоктистов сделал эту дневниковую запись как разъяснение и подведение итогов истории, которая уже состоялась, потому что к 14 января он уже получил письмо от Победоносцева, датированное 8 января. В нем обер-прокурор сообщал, что в день написания этого письма он специально был у Даниловича и генерал рассказал ему следующее. «Недавно» его посетил «один из знакомых», который завел беседу о «чем-то в этом роде» – в смысле на тему, близкую к начинанию Градовского, – но затронул вопрос о «пересмотре правил иностранной цензуры», причем «склонял» Даниловича предпринять «какое-то действие». Как представляется, столь неопределенные и туманные высказывания генерала объяснялись не его нежеланием откровенничать с Победоносцевым, а общим физическим состоянием: Данилович, заметил обер-прокурор в письме к Феоктистову, – «совсем слепой», «ни читать, ни писать не может», поэтому «уклоняется от всякой в этом роде деятельности». Однако, несмотря на затрудненное восприятие действительности, генерал отказал «знакомому», назвав полученное предложение «не его делом», посоветовав переадресовать «заявление этого рода» Дурново и порекомендовав в такого рода «заявлении» изложить «способы, как оградить от наплыва вредных и возмутительных книг и памфлетов». (То есть продемонстрировал свое идеологическое неприятие дела, с которым пришел к нему «знакомый»; правда, непонятно, сделал ли он это по рассеянности своего сознания или преднамеренно.) Победоносцев подытоживал разговор с Даниловичем выводом, что история с предполагаемой петицией раздута Градовским: это либо пущенная им «сплетня», либо проявление его «самохвальства».

Феоктистов процитировал в дневнике письмо Победоносцева и заключил: «Вероятно, попытки будут повторяться; для наших так называемых радикалов важнее всего овладеть печатью, кто же этого не понимает»[424].

Издатель Л. Ф. Пантелеев спустя почти двадцать лет после истории с подготовкой литературной петиции вспоминал, как он пытался привлечь к ее подписанию «имена с некоторым авторитетом и значением в глазах высшей власти». Среди них был известный философ и литературный критик Н. Н. Страхов. Поначалу он в целом поддержал идею и даже согласился поставить свою подпись, однако затем передумал. Объясняя свой отказ, Страхов дипломатично указал Пантелееву, что изложил бы петицию иначе, к тому же имеющийся состав подписантов «очень односторонен». Но, по-видимому, главная претензия критика заключалась в другом. Страхов отметил идейную предвзятость петиции. По его словам, выходило, что писатели указывали на мешающие им «стеснения», умалчивая при этом об их причинах. Страхов считал, что посыл петиции фактически сводится к утверждениям: «мы хотим управлять общественным мнением в России, а нам мешают», «мы себе позволяем полную свободу мыслей, а потому государство должно вести себя относительно нас строго юридически». Страхов саркастически замечал, что в петиции следовало бы упомянуть о «благе самой литературы, самой мысли и истины», к тому же «не так глухо должно быть сказано о благе России, как это сделано в петиции» [425].

Литературная петиция была подана на высочайшее имя, для ее рассмотрения было учреждено Особое совещание в составе министров внутренних дел и юстиции, а также обер-прокурора Синода, которое в марте 1895 г. признало ее «не заслуживающей вовсе удовлетворения»[426]. Но в контексте рассматриваемой проблемы общественных настроений конца 1894 – начала 1895 г. петиция стала чрезвычайно важным событием: она свидетельствовала о том, что либеральные ожидания стали трансформироваться в определенные действия, призванные материализовать накапливавшиеся на протяжении ноября и декабря надежды на перемены.

Следующей попыткой подтолкнуть власть решительно отказаться от наследия предыдущего царствования как раз и стала история с подачей на имя Николая II земских адресов и – как итог – выступлением императора 17 января с ясным обозначением своей политической позиции. Несмотря на неоднократные обращения исследователей к этому выступлению, некоторые связанные с ним вопросы до сих пор остаются спорными.

И. С. Розенталь во введении к публикации чернового и итогового вариантов императорской речи обозначает два основных проблемных узла темы. Первый из них – текстология известных редакций текста, адресованного депутациям. Названный узел является ключевым – он непосредственно предопределяет возможность существования другого узла, связанного с историей создания речи и ее авторством[427]. Именно второй узел обычно приковывал к себе преимущественное внимание историков. В. Л. Степанов приводит подробный обзор суждений об авторстве государева обращения к депутациям [428].

И. С. Розенталь считает, что напечатанный впоследствии в «Правительственном вестнике» текст речи не совпадает с тем, что император сказал в своем устном выступлении. Помимо «утраченного» (как полагает исследователь) оригинала выступления, а также версии из «Правительственного вестника», еще имелся своего рода «промежуточный вариант», то есть «запись того, что услышали из уст Николая II собравшиеся в Зимнем дворце». «Промежуточный вариант», предъявленный его издателем, оказался, по мнению последнего, рабочей версией редактора «Правительственного вестника» К. К. Случевского. Он представляет собой машинопись с резолюцией Воронцова-Дашкова («Напечатать в “Правительственном вестнике”») и с пометкой рукой

Случевского о том, что речь является «записанной со слов» и «собственноручно» «исправленной» главой МВД Дурново. Историк следующим образом объясняет пометку Случевского. Некий чиновник со слов записал речь императора, затем ее отредактировал Дурново, после чего Воронцов-Дашков переслал новую версию в редакцию «Правительственного вестника».

Приведенная реконструкция, по мысли И. С. Розенталя, позволяет иначе взглянуть на проблемный узел об авторстве императорской речи и о том, как над ней велась работа. Исследователь называет двух лиц, которые потенциально могли быть ее составителями, – Победоносцева (публикатор указывает, что это «наиболее распространенная в литературе версия») и Дурново. Что касается последнего, то доказательством его непричастности к составлению текста царского выступления считалось свидетельство германского посла фон Вердера. Спустя две с лишним недели после приема депутаций он опроверг принадлежность речи перу министра внутренних дел. Однако экземпляр Случевского убедительно свидетельствует о том, что руководитель МВД «все-таки имел отношение к составлению окончательного варианта речи, по меньшей мере как редактор». Допущение того, что Дурново мог быть автором речи или ее соавтором, становится поэтому «более весомым». И. С. Розенталь считает, что министр отталкивался от некоего «первоначального текста», с которым сверял сделанную со слуха запись.

В подтверждение версии о привлечении Дурново к работе над речью Николая II исследователь ссылается на уверенность в этом факте современников. Такая уверенность проистекала из того, что министр внутренних дел регулярно и плотно контактировал с земцами, приезжавшими в столицу. К тому же в многочисленных сатирических стихотворениях, посвященных приему 17 января, их авторы не называли «никого другого, кроме царя и Дурново». В свете сказанного слова из дневника Киреева (приводимые И. С. Розенталем в передаче Ю. Б. Соловьёва) о том, что речь оставила «впечатление самое удручающее» «из-за глупого Дурново», историк воспринимает как еще одно доказательство ее выхода из-под пера министра.

Наконец, издатель рабочего варианта Случевского фактически отвергает авторство Победоносцева, так как отсутствует документальное подтверждение (в отличие от истории с Манифестом о незыблемости самодержавия) работы обер-прокурора над речью 17 января 1895 г. Дополнительным аргументом в пользу такого мнения И.С. Розенталь называет частоту аудиенций Победоносцева и Дурново. В период с похорон Александра III 7 ноября 1894 г. и до выступления в Зимнем дворце 17 января 1895 г. обер-прокурор посетил императора «всего четыре раза – 12, 17, 30 декабря и 10 января», а министр внутренних дел «являлся с докладами еженедельно»[429].

Исследователь ссылается на известные источники и работы по рассматриваемой теме. Однако историк ничего не говорит о кандидатской диссертации И. В. Лукоянова. Между тем в этой работе упоминаются три документа, которые опровергают изложенную концепцию. К сожалению, документы именно практически только упоминаются – без развернутого использования, что, безусловно, обогатило бы приведенный в диссертации взгляд на текстологическую проблему[430].

Первый документ – датированное 12 января 1895 г. письмо обер-прокурора к московскому генерал-губернатору[431]. Второй документ – написанный рукой Победоносцева (и находящийся в его личном фонде в РГИА) черновик царской речи 17 января[432]. Этот черновик во многом совпадает с тем, что произнес Николай II на приеме депутаций. Наконец, третий документ – отложившийся в фонде Воронцовых-Дашковых в РГИА и записанный рукой императора текст его выступления, который слово в слово совпадает с вариантом, опубликованным впоследствии в «Правительственном вестнике»[433]. То есть оригинал обращения к депутациям нельзя считать «утраченным», как полагает И. С. Розенталь. Анализ трех названных материалов, а также некоторых других – не упоминаемых им – источников (в частности, также находящейся в фонде Воронцовых-Дашковых в РГИА копии всеподданнейшего доклада Дурново) позволяет предложить иную реконструкцию предыстории выступления Николая II 17 января 1895 г.

Начать следует с разбора письма Победоносцева к Сергею Александровичу. Письмо это пространное, и прежде чем перейти к изложению кульминационного момента послания – аудиенции у императора, – обер-прокурор охарактеризовал политическую ситуацию, стремительно складывавшуюся за прошедшее после кончины Александра III время. Общественная атмосфера гальванизирована радикальными настроениями. «Всюду поднялись, – писал Победоносцев, – как болотные миазмы поутру, нелепые, но упорно повторяемые слухи, что новое царствование будет либеральнее, что готовятся реформы»[434]. Как показано выше, подобные оценки происходившего соответствовали действительности и основывались на высказывавшихся тогда мнениях. Причем мнения эти исходили из кругов, весьма приближенных к престолу. Такое обстоятельство способствовало восприятию указанных слухов как достоверных фактов, что не могло не беспокоить обер-прокурора. Победоносцев отмечал и другие причины, способствовавшие, по его мнению, стремительному нарастанию домыслов о политическом направлении нового царствования. Он считал, что иллюзии о будто бы неминуемой либерализации вызваны в том числе и «политической неизвестностью личности цесаревича в минувшее царствование», и пересудами о поведении наследника (обер-прокурор имел в виду роман с Матильдой Кшесинской) [435].

В сложившейся ситуации верховная власть объективно, а не в силу надуманных главой Синода причин была поставлена перед выбором. Либо промолчать – и тем самым дать еще более обильную пищу для самых фантастических предположений о том курсе, который станет проводить молодой государь. Либо выступить и предельно четко изложить политическое кредо нового царствования.

Обер-прокурор также сообщил московскому генерал-губернатору, что имел с министром внутренних дел разговор по поводу адреса тверского земства. По словам Победоносцева, Дурново «с недовольным видом» сказал, что «слышал» об адресе, но официально обращение тверских земцев ему еще не было представлено. На реплику обер-прокурора о том, что оказавшегося в составе депутации Ф. И. Родичева «следовало бы устранить», министр внутренних дел возразил: «Нельзя делать из них врагов государю». Под «ними» глава МВД подразумевал Родичева и «подобных ему»[436].

Неизвестно, когда именно состоялся этот разговор между Победоносцевым и Дурново. Дело в том, что последний на момент написания обер-прокурором письма к Сергею Александровичу уже как минимум несколько дней был в курсе дела с тверским земством. 11 января министр внутренних дел подал Николаю II всеподданнейший доклад. В нем подробно освещались вопрос об адресе тверских земцев, а также история представления «сословными и общественными учреждениями Тверской губернии» аналогичных коллективных заявлений. В заключительной части доклада Дурново предлагал императору предпринять в сложившейся ситуации конкретные персональные решения[437].

Следует подчеркнуть, что министр внутренних дел изучил текст адреса. Об этом он прямо сообщал в докладе, отметив, что не считает допустимым «повергать на всемилостивейшее благовоззрение» тверской адрес, а потому – как следовало из такого заявления – берет на себя ответственность доложить о нем и наметить возможные для верховной власти способы отреагировать на него[438]. Дурново предложил объявить выговор нескольким лицам – исправляющему должность председателя Тверского губернского земского собрания и некоторым уездным предводителям дворянства. Министр также призывал императора запретить губернскому гласному Родичеву «участвовать в сословных и общественных собраниях и выборах и подвергаться избранию на оных»[439]. Государь возвратил доклад с резолюцией: «Согласен». Ниже этой резолюции император прокомментировал свое решение: «Я чрезвычайно удивлен и недоволен этою неуместною выходкою 35 гласных губ[ернского] зем[ского] собрания. Хорошо тоже смотрят уездные предводители»[440]. Доклад, вероятно, был представлен императору 12 января. Судя по дневнику Николая II, именно в этот день он принимал Дурново[441].

Получается, что Победоносцев ничего не знал о докладе министра внутренних дел. Напрашивается наиболее естественное объяснение замалчивания руководителем МВД дела с тверским адресом в беседе с обер-прокурором. Можно предположить, что Дурново хотел оставаться единственным информатором Николая II о земских делах в свете приближавшегося приема депутаций. Поэтому в разговоре с Победоносцевым он сделал вид, что не в курсе вопроса и даже более того – не склонен нагнетать излишние страсти и выставлять тверских земцев врагами престола. В пользу именно такой трактовки свидетельствует и нескрываемая тревога в письме обер-прокурора к Сергею Александровичу по поводу того, что никто всерьез не готовится к предстоящему приему депутаций: «Депутации съезжаются сюда – и я не знаю, как весь этот прием устроится с подношениями и адресами». Победоносцев указывал, что отдельные адреса – например, тверской или тульский – были откровенно «нагло написаны». И может так оказаться, что по недосмотру подобные коллективные обращения «допустят до государя – пожалуй, еще читать станут». Обер-прокурор сомневался в способности Дурново организовать все должным образом: по его словам, министр «ничего не понимает в деле литературы и культуры – и всего боится». Победоносцев считал гораздо более правильным решением в сложившейся обстановке нанести превентивный удар: чтобы император заранее ознакомился с адресами, «за неприличие» того или иного адреса «исключил бы из приема соответственную депутацию – это сразу дало бы острастку»[442].

Однако не следует торопиться с утверждением, что обер-прокурор не был осведомлен о всеподданнейшем докладе Дурново. Пока что стоит отметить очевидное намерение Победоносцева представить министра внутренних дел в неприглядном свете – как не владеющего ситуацией и неспособного предотвратить неудобный для государя казус, который мог бы случиться во время приема из-за бездействия главы МВД.

Так, повышая тревожный градус своего письма к московскому генерал-губернатору, обер-прокурор подошел к главному. Победоносцев поведал Сергею Александровичу, что был у императора утром 10 января, с сожалением заметив: «Но много ли скажешь и объяснишь в какие-нибудь двадцать минут между возвращением с прогулки в саду и очередным докладом дожидающегося внизу министра?»[443] Отмеченные автором письма обстоятельства его аудиенции в тот день подтверждаются записью в дневнике Николая II за 10 января: «Погуляли недолго, т[ак] к[ак] ко мне зашел К. П. Победоносцев. После вторичного кофе у Мама принял Ванновского и многих представляющихся» [444].

Несмотря на то, что на аудиенцию обер-прокурора было отведено мизерное время, он, судя по тому, как это описано в письме, успел изложить императору свой совет. Победоносцев начал с того, что указал на принципиальное отличие переживаемого момента от первых недель царствования Александра III. Тогда «ввиду явной интриги и огласившихся уже проектов представительного собрания, которое интрига усиливалась навязать молодому государю», издание Манифеста 29 апреля 1881 г. выглядело обоснованным шагом. Теперь такой необходимости нет. Однако потребность в некоем демонстративном жесте со стороны самодержца очевидна. Победоносцев предложил Николаю II следующий сценарий. «Будет прием многочисленных депутаций», – начал объяснять обер-прокурор свой план. По окончании приема можно было бы «собрать в особую комнату всех предводителей дворянства и сказать им твердое слово, которое потом огласилось бы». Победоносцев даже «на всякий случай» оставил императору проект такого «твердого слова». Государь же не сказал в ответ обер-прокурору «ни да, ни нет и оставил бумажку у себя». С явной неуверенностью в том, как все сложится на самом деле, глава Синода подвел итог аудиенции: «Что из этого выйдет – не знаю»[445].

К письму приложен написанный рукой Победоносцева проект речи, которую он призывал произнести перед дворянскими предводителями. Ввиду принципиальной значимости текста для предлагаемой реконструкции представляется целесообразным привести этот проект целиком. «Я рад был слышать от вас заявления верноподданнических чувств, – говорилось в проекте, – верю искренности этих чувств: они и не могут быть иными у всех истинно русских людей, глубоко сознающих, что благо народа утверждается на единении всех сословий с самодержавной властью государя. Но мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся безумными мечтаниями об участии представителей земств в делах внутреннего управления. На вас, господа предводители дворянства, лежит обязанность предупреждать все подобные мечтания, гибельные для России, и не допускать публичного их выражения. Все должны знать, что я, посвящая все свои силы благу России, буду держать знамя самодержавия столь же твердо, как держал его в Бозе почивший мой родитель»[446].

Даже беглое сравнение приведенного проекта с произнесенной императором 17 января речью убедительно свидетельствует, что выступление государя стало исправленным вариантом предложенного Победоносцевым текста. Замена Николаем II слова «безумные» на «бессмысленные» применительно к мечтаниям лишний раз подтверждает, что император работал именно с проектом обер-прокурора. Кстати, в первоначальном черновике проекта к слову «мечтания» вообще не предлагалось никакого определения: «Но мне известно, что в последнее время слышались в некоторых зем[ских] собраниях голоса людей, увлекавшихся мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления»[447].

Заслуживает внимания содержавшееся в проекте Победоносцева обращение к предводителям дворянства «предупреждать» «безумные мечтания», а также «не допускать публичного их выражения». Это обращение явно перекликается с начертанным на докладе Дурново упреком императора в адрес уездных дворянских предводителей. Вероятность случайного совпадения – тем более в столь конкретном вопросе, как ответственность дворянского самоуправления за самоуправление местное, да еще применительно к злободневной ситуации, – чрезвычайно мала. Правда, такое совпадение отчасти можно объяснить тем, что обер-прокурор писал проект речи в расчете именно на дворянских предводителей, а Николай II решил обратиться к более представительной аудитории, состоявшей из всех собравшихся в Зимнем дворце депутаций.

Однако в любом случае Победоносцев, несомненно, знал как минимум то, что император начертал на докладе Дурново, – а значит, был в курсе содержания этого документа. Следовательно, не министр внутренних дел сознательно умалчивал в разговоре с главой Синода о докладе и вообще о ситуации с адресами. Все было ровно наоборот. Победоносцев, уловив из императорской резолюции на докладе Дурново намерение урезонивать земцев силами дворянства, посчитал необходимым обратиться именно к предводителям и даже указал в проекте, что им надлежит делать. А чтобы предложение выглядело не результатом информированности обер-прокурора о докладе, а следствием случайной, но точной догадки о чаяниях Николая II, потребовалась поведанная в письме неправдоподобная история о том, что министр внутренних дел не владеет ситуацией. Вкупе с нагнетанием аргументационного градуса, достигшего своего максимума в той части письма, в которой Победоносцев перешел к рассказу об аудиенции, послание к дяде государя, имевшему влияние на своего племянника, должно было сработать. И оно, по-видимому, сработало. В. Л. Степанов приводит указания на участие Сергея Александровича в составлении речи Николая II[448]. Не исключено, что подобное предположение как раз и возникло вследствие возможной консультации московского генерал-губернатора с императором, в ходе которой дядя предложил племяннику воспользоваться проектом обер-прокурора. В итоге государь так и поступил, хотя и не пожелал, как в резолюции на докладе Дурново, попенять дворянским предводителям за поведение земских деятелей.

Безусловно, Победоносцев рисковал. Факт его знакомства с докладом Дурново – а, следовательно, и сознательный «плагиат» в проекте речи – мог легко обнаружиться. Но обер-прокурор в своем стремлении воспользоваться конъюнктурой и оказаться в нужный момент самым востребованным верховной властью лицом, похоже, был готов к осознанным опрометчивым шагам. Об аналогичной ситуации рассказывается в дневнике Шереметева. Чуть менее, чем за три месяца до описываемых событий, 27 октября 1894 г., Шереметев был свидетелем того, как московский губернатор (а в тот день к тому же временно исправляющий должность московского генерал-губернатора, так как Сергей

Александрович еще не вернулся из Ливадии) А. Г. Булыгин принимал Победоносцева. Обер-прокурор покинул Крым раньше траурного поезда. После Булыгин поведал Шереметеву о том, что Победоносцев «говорил о своей телеграмме» генерал-губернатору. В ней глава Синода пытался убедить Сергея Александровича посодействовать тому, чтобы во время остановки в Москве шедшего из Ливадии в Петербург траурного поезда гроб с телом покойного императора был выставлен в Храме Христа Спасителя. (Как указано выше, к мнению обер-прокурора тогда не прислушались: прощание с Александром III состоялось в кремлевском Архангельском соборе.) Через два дня Шереметев был у Сергея Александровича, возвратившегося в Москву для встречи траурного поезда. Автор дневника поинтересовался у великого князя, действительно ли Победоносцев поднимал в телеграмме вопрос о Храме Христа Спасителя. Великий князь подтвердил факт получения телеграммы от обер-прокурора, однако сказал, что о Храме Христа Спасителя в ней не было «ни слова». То есть Победоносцев, заключил Шереметев, «сказал неправду» Булыгину[449].

Написанный рукой императора итоговый вариант его речи обесценивает проделанную министром внутренних дел редактуру. Если этот документ и является тем самым «первоначальным текстом», на который, по мнению И. С. Розенталя, ориентировался Дурново, то зачем вообще потребовалась вся эта работа? Не логичнее ли было просто опубликовать царскую «записку»? Хотя не исключено и такое развитие событий сразу после приема 17 января. Речь государя надо было напечатать в «Правительственном вестнике», но у Воронцова-Дашкова не оказалось под рукой ее текста, а попросить у Николая II министр императорского двора не решился. В результате он был вынужден организовать редактуру текста, записанного со слуха. Однако потом император передал написанный им текст выступления Воронцову-Дашкову. С этим текстом и сверялся Дурново при редактировании речи для «Правительственного вестника», о чем пишет И. С. Розенталь. Царский рукописный подлинник текста министр императорского двора оставил у себя, чем, скорее всего, и объясняется его нахождение в фонде Воронцовых-Дашковых.

Не представляется корректным механическое сравнение количества аудиенций Победоносцева и Дурново. Следует принимать во внимание, что в середине декабря 1894 г. состоялась скандальная отставка министра путей сообщения Кривошеина, считавшегося креатурой министра внутренних дел. Если даже отношение Николая II к Дурново после этого события не изменилось, то император в любом случае не мог не учитывать упреки, высказывавшиеся в адрес главы МВД за его ставленника. Если принять увольнение Кривошеина за своего рода рубежное событие, то после него в декабре 1894 г. Дурново был на приеме у государя только дважды – 22 и 29 декабря[450]. В январе – до царского выступления перед депутациями – министр внутренних дел имел тоже две аудиенции – 5 и 12 января [451]. Победоносцев в декабре (после отставки министра путей сообщения) также посещал Николая II два раза – 17 и 30 декабря[452]. В период с 1 по 17 января обер-прокурор встречался с императором только единожды – 10 января[453]. Разница в одну аудиенцию не выглядит значимой.

Наконец, надлежит разобраться с цитируемым по публикации Ю. Б. Соловьёва фрагментом из дневника Киреева. В не приводимом Ю. Б. Соловьёвым фрагменте дневниковой записи Киреев подробно рассказал о роли Дурново в деле с тверским адресом. Тверской губернатор перестраховался, «не взвесил» содержания адреса, «испугался и донес о готовящейся революции дураку Дурново». Министр внутренних дел «воспользовался этим», «действительно испугался и донес государю дело в совершенно ложном свете». Император же «приготовил речь (сам, он, кажется, ни с кем не советовался)». И далее (уже переходя к использованному Ю. Б. Соловьёвым высказыванию) Киреев сетовал: «Впечатление самое удручающее, все стремились к юному царю с лучшими чувствами, и из-за глупого Дурново! Какое горе!»[454]. Из дневника видно, что Киреев ничего не знал о роли Победоносцева в подготовке речи Николая II. Но ясно и другое – выражение «из-за глупого Дурново» (рассмотренное здесь, в отличие от того, как это сделал

Ю. Б. Соловьёв, в более широком контексте) следует понимать вполне определенным образом: прочитав доклад министра внутренних дел, император подготовил речь вполне определенного содержания. Усматривать во фразе Киреева указание на авторство Дурново царской речи нет оснований[455].

И. С. Розенталь упоминает известные в историографии версии о том, что Николай II оговорился и произнес слово «бессмысленные» (мечтания) вместо «беспочвенные» или «несбыточные»[456]. Однако доказательств подобного взгляда не существует. Более того, Путилов писал в воспоминаниях: «При приеме депутации царь произнес свою известную речь, в которой обозвал тверские вожделения “бессмысленными мечтаниями”. Тогда же появился целый ряд толков о том, что это была простая оговорка, что у императора в шапке лежала памятка с текстом речи, в которой эти мечтания охарактеризованы не “бессмысленными”, а “беспочвенными”. Кажется, однако, что это было не так. Как мне пришлось слышать, молодой царь говорил без всякого волнения, спокойным и уверенным голосом и особенно оттенил эти именно слова. Поэтому приписывать их обмолвке, вполне понятной при волнении, едва ли возможно, а при великолепной, прямо-таки исключительной памяти царя нельзя допустить, чтобы он не запомнил коротенькой речи и ошибся хотя бы в одном ее слове»[457].

В мнении Путилова важно указание не только на ошибочность представления о случайном произнесении слова «бессмысленные».

Обращает на себя внимание и оценка того, как себя держал император в ходе своего первого политического публичного выступления. Вообще взгляд, что Николай II оговорился из-за волнения, во многом спровоцирован записью самого государя о том, что перед выходом к собравшимся депутациям он «был в страшных эмоциях»[458]. Однако беспокойство во время ожидания какого-либо события совсем не означает автоматического сохранения такого же состояния, когда напряженный момент наступает. Сестра государя, вел. кн. Ксения, в письме к брату, цесаревичу Георгию, от 21 января 1895 г. ясно дала понять, что, выйдя к депутациям, Николай II взял себя в руки: «Он говорил так ясно, таким твердым и спокойным голосом, прекрасно. Бедный, он был страшно взволнован перед этим, ничего почти есть не мог, только подкреплял себя мадерой и был совсем зеленой (так в тексте. – Д. Л.)!» [459].

Таким образом, разбор указанных, но – еще раз обратим на это внимание – не проанализированных в диссертации И. В. Лукоянова документов вкупе с другими источниками не оставляет сомнения в том, что автором императорской речи был Победоносцев.

По-видимому, при составлении текста царского выступления, Победоносцев ориентировался в том числе и на Манифест 13 июля 1826 г. «О совершении приговора над государственными преступниками», подписанный Николаем I в день казни декабристов и приуроченный к этому событию. Его текст подготовил М. М. Сперанский[460]. В этом документе имеются три места, текстуально и по смыслу созвучные тому, что сказал 17 января 1895 г. правнук Николая I. Первое место: «Не в свойствах, не во нравах русских был сей умысел. Составленный горстию извергов, он заразил ближайшее их сообщество, сердца развратные и мечтательность дерзновенную (курсив мой. – Д. Л.)». Второе место: «Не просвещению, но праздности ума, более вредной, нежели праздность телесных сил, недостатку твердых познаний должно приписать сие своевольство мыслей, источник буйных страстей, сию пагубную роскошь полупознаний, сей порыв в мечтательные крайности (курсив мой. – Д. А.), коих начало есть порча нравов, а конец – погибель». Третье место: «Не от дерзостных мечтаний (курсив мой. – Д. А.), всегда разрушительных, но свыше усовершаются постепенно отечественные установления, дополняются недостатки, исправляются злоупотребления»[461]. Победоносцев, юрист по образованию, несомненно, хорошо помнил Манифест 13 июля 1826 г. и, возможно, перечитал его перед тем, как написать текст выступления Николая II.

Другой оборот, предложенный обер-прокурором императору, но, как показано выше, замененный последним, присутствовал в дискурсе самого Победоносцева. В 1881 г., через несколько дней после издания подготовленного им Манифеста о незыблемости самодержавия, он писал императору: «В среде здешнего чиновничества манифест встречен унынием и каким-то раздражением: не мог и я ожидать такого безумного ослепления»[462].

На этом фоне не приходится сомневаться в том, что приписывание авторства царской речи вел. кн. Сергею Александровичу не имеет под собой оснований. Более того, судя по переписке и дневниковым заметкам московского генерал-губернатора, он накануне выступления Николая II вообще не общался с ним лично. 14 января Сергей Александрович писал брату, вел. кн. Павлу Александровичу: «Чувствую, что мне следовало бы поехать в Питер и многое сказать Ники, но не решаюсь – посмотрю!» Он считал, что «ехать и говорить» – это его «долг», дань памяти его державного брата, но тут же оговаривался: «Et avec cela en allant a P[eters]burg j’ai I’air de me donner tant d’importance (И вместе с тем, если я поеду в Петербург, это будет выглядеть так, будто я возомнил о себе, фр. – Д. А.) – если б кто-нибудь мог мне сказать и посоветовать – я все боюсь показаться нахалом, тем более что в данную минуту у меня нет предлога ехать»[463]. А 17 января, после выступления императора перед депутациями, Сергей Александрович порядка часа прогуливался со своим державным племянником и затем записал в дневнике: император «объявил, что говорил депутац[иям] и сказал великолепно все, все – я ликую!»[464]. Обе приведенные записи убедительно свидетельствуют о том, что генерал-губернатор Москвы был в курсе готовившейся речи лишь в самых общих чертах, никак не участвовал ни в ее составлении, ни в разработке сценария выступления.

Что же касается «плагиата» Победоносцева резолюции Николая II на докладе Дурново, то здесь можно усмотреть начало интриги обер-прокурора против министра внутренних дел – интриги, завершившейся через несколько месяцев назначением на пост главы МВД ставленника Победоносцева – И. Л. Горемыкина.

На этом фоне уместно обратить внимание на один факт, приводимый А. Ю. Полуновым. Автор вслед за Ю. Б. Соловьёвым связывает записку о самодержавии, поданную обер-прокурором императору в январе 1895 г., с речью государя о «бессмысленных мечтаниях»[465]. Признавая взаимосвязь обоих текстов, хочется указать на особенность победоносцевской записки, на которую оба историка не обратили внимания. Эта записка была написана по-французски. Указанное обстоятельство, а также само содержание записки (доказательство того, что самодержавие является единственной возможной для России формой организации власти) наталкивают на неожиданное предположение. Возможно, настоящим адресатом записки являлась именно молодая императрица, которой обер-прокурор на понятном для нее языке стремился объяснить основы государственного устройства той страны, в которой ей предстояло царствовать. В противном случае возникает вопрос: зачем Победоносцеву надо было все это доказывать императору, да еще по-французски? Тем более что на сегодняшний день не известно ни одного документа, написанного обер-прокурором Николаю II на французском языке.

Теперь историю с речью Николая II перед депутациями и реакцией на нее необходимо рассмотреть со стороны не власти и представителей высшей бюрократии, а земцев и – шире – тех, от чьего лица они выступали. И если разбирать событие 17 января в таком ракурсе, то наиболее важным представляется вопрос: действительно ли составители адресов просили самодержца всего лишь об ограничении произвола, препятствовавшего законной земской деятельности, и на тот момент были готовы тем удовлетвориться или же прошения об устранении препятствий, мешавших нормальной земской работе, были просто прикрытием конституционалистских идей?

Следует сразу сказать, что на поставленный вопрос невозможно дать однозначный ответ. Но вполне реально систематизировать некоторые факты, изложенные лицами, участвовавшими в подготовке адресов, или лицами из их круга как по свежим следам 17 января, так и уже в эмиграции, и дать им соответствующую интерпретацию.

Первым по времени появления свидетельством является статья бывшего – на январь 1895 г. – весьегонского уездного предводителя дворянства и, тоже в прошлом, гласного Тверского губернского земского собрания Родичева, который непосредственно готовил проект адреса тверских земцев. В изданной анонимно (поскольку автор находился в России и опасался преследований, даже о себе самом из соображений конспирации он говорил в третьем лице) в 1895 г. в Женеве статье (в виде отдельной брошюры)[466], посвященной выступлению Николая II 17 января, он старательно проводил мысль, что в представленных императору земских адресах не содержалось ничего противоречившего действовавшим на тот момент Основным государственным законам Российской империи. По его словам, там говорилось лишь о важности функционирования земства в официально отведенных ему рамках, о необходимости строгого соблюдения законности на всех уровнях государственного управления и о чаемом «обуздании административного произвола». Из слов Родичева следовало, что некоей общей для всех адресов формулой могло бы стать утверждение: против «абсолютизма канцелярии» – за «истину самодержавия» как «оплота свободы жизни народной и прав личности». Тут же в статье утверждалось, что виной всем перекосам во внутренней жизни страны стала политика Александра III, который под «лозунгом авторитета власти» укреплял лишь «авторитет произвола» и в результате был обречен на «бессильную борьбу с запросами времени». От такой манеры властвования Россия «устала», и поэтому со вступлением на престол молодого государя «надежды зашевелились», общество стало внимательно следить за его первыми шагами и истолковывать их как свидетельства перемен. «Этому поверили» и посчитали возможным обратиться к верховной власти с просьбами о соблюдении законности, недопущении любого произвола, «доверии к обществу». (Иными словами Родичев излагал те же самые идеи, которые, как показано выше, возмутили Тихомирова, усмотревшего в них требование «правового порядка».)

Но в ответ на эти устремления 17 января самодержавие было «противопоставлено общественной самодеятельности» и «отождествлено с бюрократией». Но даже после произошедшего Родичев оставлял верховной власти теоретическую возможность для реабилитации в глазах общественности, усматривая в произнесенной императором речи не его собственные мысли, а происки «Дурново с компанией» и констатируя пока сохраняющуюся «надежду на государя» и не исчезнувшую «готовность объяснить слова 17 января недоразумением», тем более что народ «не отождествляет еще царя с чиновниками, не видит в нем притеснителя, а ждет в нем заступника права»[467].

Через два дня после выступления императора молодой марксист П. Б. Струве написал свое знаменитое (как упоминалось выше, также анонимное, как и брошюра Родичева) «Открытое письмо к Николаю II». Этот документ выстраивался вокруг двух утверждений.

Во-первых, Струве, как и Родичев, отмечал, что земская лояльность верховной власти была абсолютной и податели адресов мечтали единственно о поддержке со стороны царя в деле борьбы с «административным произволом», тем более что, по их разумению, сам царь был заинтересован в разрушении «бюрократически-придворной стены», которая отделяла его от остальной страны.

Во-вторых, автор «Открытого письма» делал прогноз, чем обернется царское выступление: и в этом вопросе, в отличие от Родичева, он не оставлял Николаю II никакого шанса исправить допущенную им ошибку. По словам Струве, император, который позволил, чтобы его устами говорила «вовсе не идеальная самодержавная власть», но «ревниво оберегающая свое могущество бюрократия», сам уничтожил ореол, сложившийся за последнее время вокруг его «неясного молодого облика», превратился в «определенную величину, относительно которой нет более места “бессмысленным мечтаниям”». Общественность пока пребывает в «обиде и удрученности» после полученного 17 января оскорбления, но вскоре она начнет «мирную, но упорную и сознательную борьбу» во имя своих идеалов, а кто-то и подавно станет «бороться с ненавистным строем всякими средствами»[468].

Казалось бы, и Родичев, и Струве не оставляли сомнения в том, что никакого подтекста в кампании с адресами не было. В то же время другой видный участник либерального движения (в будущем, а на начало 1895 г. – преподаватель Московского университета) А. А. Кизеветтер вспоминал в эмиграции, что завуалированный посыл земских адресов был гораздо глубже и радикальнее их непосредственного содержания. По его словам, адреса явились «лишь осторожным пробным шаром, первоначальным нащупыванием почвы, а вовсе не исчерпывающим изложением подлинных стремлений прогрессивных общественных кругов». Разве что курское земство позволило себе высказать осторожную надежду на то, чтобы мнения земцев выслушивались, в том числе и по проблемам, затрагивающим «общие интересы», а не только касающимся местных нужд. Между тем, как подчеркивал Кизеветтер, Родичев при обсуждении тверского адреса четко обозначил перспективу, которую надо иметь в виду, – «необходимость конституционных гарантий» [469].

Очень симптоматично, что это признание своего бывшего товарища по кадетской партии решительно оспаривал Маклаков. Что касалось приписывания Родичеву якобы произнесенных им слов о «необходимости конституционных гарантий», то в его воспоминаниях, вышедших в эмиграции, воспроизводился текст адреса, и ни слова о конституции в этом адресе не было. Близкой по смыслу являлась фраза: «Закон, ясное выражение мысли и воли монарха, пусть господствует среди нас и пусть подчинятся ему все без исключения, больше всего и прежде всего представители власти». В этих словах, по мнению Маклакова, не содержалось «намеков на конституцию», а под законом подразумевались «мысль и воля монарха».

Из упования Родичева: «…голос этих (в смысле, народных. – Д. А.) потребностей, выражение этой (в смысле, народной. – Д. А.) мысли всегда будут услышаны государем, всегда свободно и непосредственно, по праву и без препятствий дойдут до него», – делался вывод, что если здесь и содержался намек, то имелось в виду лишь «совещательное представительство при самодержце» (что, несомненно, уже выходило далеко за пределы Основных законов!), при этом самодержавие как политический режим «остается незыблемым», в полном соответствии с известной формулой: «Народу мнение, воля государю». (Что это, как не попытка «загримировать» Родичева под Ивана Сергеевича Аксакова, как не очевидная аллюзия на проваленный в 1882 г. М. Н. Катковым и тем же Победоносцевым проект Н. П. Игнатьева созвать Земский собор?) Автор воспоминаний допускал, что Родичев теоретически «мог в душе думать иное», вместе с тем «иного он не сказал».

Из этого Маклаков делал вывод, что от нового царя «ждали не конституции», а «только прекращения реакции», поворота к «линии» и «либеральной программе» Великих реформ, и даже вожделевшие конституции подразумевали под ней лишь «увенчание здания» (которое также отсутствовало в Основных законах!), произведенное самой верховной властью и позднее. А на рубеже 1894–1895 гг. хотели максимум «предоставления места народному голосу». То есть Маклакова, как ранее Родичева и Струве, возмутило то, что император назвал «бессмысленными мечтаниями» отнюдь не конституцию (о которой никто и не говорил), а «участие в делах внутреннего управления» со стороны земства, что полностью было в рамках закона, что «курс Александра III, простительный как передышка, был объявлен вечной программой самодержавия». Поэтому речь Николая II 17 января подвела черту под «кратким периодом надежд на нового государя»[470].

Однако на то, что в адресе тверского земства все же содержался завуалированный намек на конституцию, опосредованно указывал сам Родичев. Такой вывод напрашивается из-за его настоятельного желания оставить первую фразу из подготовленного им проекта, в которой царю указывалось на его «служение» «русскому народу». Коллеги Родичева опасались (как впоследствии оказалось, небезосновательно), что эта формулировка вызовет «неудовольствие или даже гнев». Родичева поддержал М. А. Стахович: он заметил, что и в коронационной молитве упоминается «служение» государя. Сам же автор проекта подчеркнул, что это выражение следует понимать как указание на «высокое представление о призвании императорской власти». В итоге фразу о «служении» решили оставить[471].

Из приведенных фактов и их интерпретаций видно, что точка зрения Кизеветтера, указывавшего на некие подтексты земских адресов, как минимум, имеет право на существование. И в таком случае становится понятной резкая тональность речи Николая II 17 января: император отреагировал не на букву адресов (во-первых, Дурново не предоставил государю сами адреса, во-вторых, и с их буквой, как показано выше, тоже не все было гладко), а на их дух и на то усиливавшееся день ото дня давление, какое пытались оказывать на престол сторонники либеральной корректировки правительственной политики.

Естественно, после 17 января надежды на либеральный поворот исчезли, а риторика либерального лагеря в адрес императора резко изменилась. 25 января вел. кн. Сергей Александрович писал по этому поводу брату Павлу из Первопрестольной: «Здесь многие приверженцы земства считают себя обиженными речью государя! Меня это бесит, а с другой стороны, и смешит. Какой все же это глупый город! Грибоедовские типы не перевелись <…>. Закваска в Москве такая нехорошая – всегда протест – не разбираясь они огульно все хулят» [472]. Поразительно, но через несколько дней, 31 января, тех же «грибоедовских типов», – естественно, не сговариваясь с московским генерал-губернатором, – коснулся в дневнике Шереметев: «Как по мановению жезла исчезла искусственно раздуваемая “популярность” государя; теперь так же искусственно раздувается противоположное». И затем саркастически вспомнил по этому поводу строчку из «Горя от ума» А. С. Грибоедова, процитированную впоследствии А. С. Пушкиным в «Евгении Онегине»: «И вот общественное мненье!»[473].

Заключение

Исследовательские оценки личности последнего российского императора Николая II, его манеры царствовать, общаться с ближайшим окружением и принимать управленческие решения в той или иной степени по-прежнему остаются в плену старых стереотипов. Отчасти причиной подобного положения является политическая злободневность восприятия эпохи конца XIX – начала XX в. Но главным образом такая инерция научных интерпретаций объясняется тем, что фундаментальное критическое переосмысление документального наследия (в том числе и известного), характеризующего Николая II, пока еще не началось. В результате попытки продемонстрировать новое понимание ключевых событий царствования неизбежно апеллируют к архаичным объяснениям. Чтобы этого избежать, необходимы детализированная контекстуализация фактов и событий на основе как можно более репрезентативной Источниковой базы и отказ от их рассмотрения в фокусировке фактов и событий более поздних, обусловленных совершенно другими причинами и встроенных в принципиально иную ситуацию. Ретроспективный анализ в историческом исследовании может быть результативным, но он также чреват умножением историографических штампов, далеких от действительности.

Предпринятая реконструкция событий «длинного 1894-го года» Российской империи показывает, что недопустимо оценивать поведение и поступки наследника цесаревича Николая Александровича и императора Николая II, исходя из более поздних стереотипов, сформировавшихся преимущественно уже в эпоху публичной политики и гласности, то есть в ходе политического кризиса 1905–1906 гг. и в более поздний период.

По-видимому, на момент вступления на престол Николай II обладал наименьшим бюрократическим опытом из всех государей начиная с Павла I. Данное обстоятельство было обусловлено тем, что его отец, император Александр III, явно не торопился с привлечением своего старшего сына к государственным делам. Такая позиция императора была обусловлена, по-видимому, тем, что он сам лишь в двадцатилетием возрасте стал наследником престола после смерти своего старшего брата Николая, но несмотря на это за 16 последующих лет сумел набраться достаточного опыта и квалификации, чтобы после убийства отца быстро войти в курс основных дел государственного управления. Однако подобная установка Александра III не привела к взращиванию в его наследнике отвращения к исполнению державных обязанностей. У цесаревича Николая на 20 октября 1894 г. не было необходимого опыта, но вместе с тем имелось очевидное, ярко выраженное желание работать. Тем более он был лишен какой бы то ни было «властебоязни», которая в принципе никак не увязывалась с его общим провиденциалистским жизненным настроем.

Каким бы образом ни решался вопрос с «политическим завещанием» Александра III, независимо от того, было ли оно или его не было (хотя реконструкция месяца пребывания императорской семьи в Ливадии в конце сентября – октябре 1894 г. показывает, что его скорее всего не было, во всяком случае, в некоей традиционной форме), личная психологическая готовность царствовать у Николая, несомненно, имелась, а отсутствие надлежащего опыта (публичных выступлений и общения с высокопоставленными подчиненными) быстро восполнялось.

Непубличность наследника Николая Александровича вкупе со стремительным ухудшением состояния Александра III в Ливадии, в результате чего император утратил возможность не только исполнять рутинные рабочие функции, но и контролировать свое окружение, привели к тому, что и в высших сферах, и в широких кругах общественности стали нарастать неопределенность и тревога относительно будущего страны. Множились слухи, вынуждавшие находить между строк официальных правительственных сообщений некий потаенный смысл. Разделение обитателей ливадийской императорской резиденции на две партии (ориентировавшихся соответственно на императрицу Марию Федоровну и министра императорского двора Ил. Ив. Воронцова-Дашкова), которые конкурировали друг с другом за возможность определять информационную политику относительно транслирования сведений о здоровье государя, – привело к многочисленным нестыковкам в формировании представления о стабильности и незыблемости верховной власти. Стали высказываться версии о возможности некоей иной схемы наследования, не предусмотренной законодательством Павла I 1797 г. Разумеется, такого рода предположения были лишены оснований, однако впоследствии они внесли свою лепту в формирование оппозиционных настроений и дискредитацию самодержавия со стороны его радикальных критиков.

Как показали первые шаги молодого императора, его недостаточная готовность к царствованию была именно профессиональной, но никак не психологической, как это следует из наиболее распространенных историографических штампов. По возвращении в столицу из Ливадии Николай II последовательно демонстрировал деловитость, желание работать, при этом его явная недостаточная «квалификация» была либо незаметна вовсе, либо отмечалась лишь самым близким окружением. Вместе с тем то обстоятельство что Николай II, несмотря на нехватку управленческих навыков, довольно быстро исправил эту ситуацию, вошел в рутинный ритм царского администрирования и с внешней стороны никоим образом не отличался от своих предшественников на престоле, было обусловлено не столько его способностями, сколько системой самодержавной власти, которая подстраивалась под индивидуальные особенности каждого первого лица и в целом справлялась, тем более в невоенное и относительно стабильное время, с управленческими функциями.

Николай II стал единственным представителем дома Романовых послепавловской эпохи, который вступил на престол неженатым. Это обстоятельство повлияло на формирование представлений о нем в общественном мнении, причем в рассматриваемый период – исключительно благоприятным образом.

Отношения Николая с невестой, а потом с женой, выраженные специфическим образом – через систему аллегорий, иносказаний и условных обозначений, – отражаются в интерполяциях Алисы Гессенской, а затем Александры Федоровны на страницах дневника Николая и одновременно являются иллюстрацией основных событий насыщенного переменами 1894 г.

В политической системе Российской империи, особенно начиная с рубежа XVIII–XIX вв., кадровые решения нового самодержца имели особое политическое значение. При отсутствии публичной политики они выступали маркерами нового правления, задавали внутриполитический курс и способствовали формированию в общественном мнении более точных представлений о фигуре монарха и возможных перспективах всего его царствования. Однако кадровые решения всегда двуедины, они предполагают одновременное (или незначительно растянутое во времени) принятие решений об отставках должностных лиц, ассоциирующихся с эпохой прежнего государя, и назначениях на освободившиеся в результате этих отставок места новых фигур. Как правило (во всяком случае, кадровая политика императоров начиная с Павла I была именно такой), назначения оказывались более знаковыми и символически наполненными, нежели предшествовавшие им отставки.

В случае с Николаем II все произошло ровно наоборот. Отставка министра путей сообщения Кривошеина, имевшего и в профессиональной среде, и в общественном мнении самую неблаговидную репутацию, произвела сильный резонанс и способствовала усилению популярности молодого монарха. Более того, это решение имело очевидный политический подтекст и должно было укрепить в чиновничьей среде мнение, что Николай II будет вести себя с ней столь же принципиально и жестко, как это делал его отец. Нельзя сказать, что назначение на этот пост Хилкова (хотя и профессионала высочайшего уровня, но вместе с тем являвшегося креатурой вдовствующей императрицы) сработало прямо противоположным образом. Но оно, несомненно, «смазало» сильный пропагандистский эффект от отставки Кривошеина. На примере обоих этих кадровых решений обозначился поведенческий стереотип Николая II, которому он будет следовать на протяжении всего последующего царствования. Этот стереотип заключался в том, что императору не хватало последовательности в действиях. Он мог быть инициативным и самостоятельным, принимать решения, не считаясь ни с чьим мнением, но затем остывал и с готовностью соглашался на ту или иную подсказку.

Имеющиеся источники не позволяют с определенностью заключить, что речь 17 января 1895 г. сознательно, планомерно и последовательно готовилась Николаем II как своего рода идеологический манифест всего его царствования, призванный положить конец нараставшим в общественном мнении и прессе ожиданиям либеральных послаблений. Однако совершенно ясно и то, что выступление императора было для него вполне выношенным и продуманным шагом. Другое дело, что он в данном случае оказался именно исполнителем сценария, который от начала и до конца продумал Победоносцев.

С восшествия на престол его воспитанника в жизни обер-прокурора Святейшего Синода обозначился явный подъем, вызванный особым расположением к нему Николая II из-за четкой позиции, которую Победоносцев занял в вопросе о женитьбе наследника на принцессе Алисе Гессенской. Готовя ответ депутациям, а в их лице – всем легальным силам, которые лелеяли надежды на возвращение к курсу Александра II, Победоносцев одновременно решал и вполне конъюнктурный вопрос дискредитации министра внутренних дел Дурново и выставления его в неблаговидном свете перед императором. Таким образом, речь императора 17 января 1895 г. подводила черту под «длинным 1894-м годом» не только потому, что четко обозначала идеологические ориентиры нового царствования, но и потому, что оказалась косвенным образом вплетенной в интригу против действующего главы МВД, завершившуюся его отставкой и назначением на это место Горемыкина. Министерство Горемыкина – это уже совершенно определенно новая страница в политической истории России конца XIX в.

Источники и литература

Архивные материалы

Государственный архив Российской Федерации

Ф. 586 – Плеве В. К.

Ф. 601 – Николай II, император

Ф. 645 – Александр Михайлович, великий князь

Ф. 660 – Константин Константинович, великий князь

Ф. 662 – Ксения Александровна, великая княгиня

Ф. 675 – Георгий Александрович, великий князь

Ф. 1001 – Мосолов А. А.

Российский государственный архив древних актов

Ф. 1287 – Шереметевы

Российский государственный архив литературы и искусства

Ф. 143 – Голенищев-Кутузов А. А.

Ф. 1337 – Коллекция воспоминаний и дневников

Российский государственный исторический архив

Ф. 516 – Камер-фурьерские журналы

Ф. 728 – Филипповы

Ф. 919 – Воронцовы-Дашковы

Ф. 1574 – Победоносцев К. П.

Ф. 1620 – Богданович Е. В.

Ф. 1642 – Куломзин А. Н.

Отдел рукописей Российской государственной библиотеки

Ф. 58 – Воронцовы-Дашковы

Ф. 126 – Киреевы и Новиковы

Ф. 224 – Петровский С. А.

Ф. 253 – Сергей Александрович, великий князь

Отдел рукописей Российской национальной библиотеки

Ф. 127 – Валь, фон В. В.

Ф. 757 – Султановы Н. В., Е. П.

Ф. 808 – Фейгин Ф. И.

Документальные материалы

Бюллетени о состоянии здоровья его величества государя императора // Правительственный вестник. Сентябрь-октябрь 1894.

Начало царствования Николая II и роль Победоносцева в определении политического курса самодержавия // Археографический ежегодник за 1972 год. М.: Наука, 1974. С. 311–318.

Петиция литераторов Николаю II в 1895 г. // Красный архив. Исторический журнал. 1927. Т. 1 (20). С. 237–240.

Подвиги А.К. Кривошеина, быв[шего] мин[истра] пут[ей] сообщения]. Журнал заседания Особого совещания по высочайшему повелению. Из № 26 «Летучего листка» с дополнением. Лондон: Фонд вольной русской прессы, 1896. 32 с.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание второе. Т. 1. № 465. 13 июля 1826; Собрание третье. Т. 14. № 11014. 20 октября 1894; № 11015. 21 октября 1894; № 11035. 14 ноября 1894.

«Слышались голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями». Варианты речи Николая II 17 января 1895 г. ⁄ Публ. и вступ. ст. И. С. Розенталя // Исторический архив. 1999. № 4. С. 213–219.

Воспоминания

Александр Михайлович, великий князь. Воспоминания. М.: Захаров-АСТ, 1999. 524 с.

Воспоминания Льва Тихомирова ⁄ Предисл. В.И. Невского; вступ. ст. В.Н. Фигнер. М.; Л.: Государственное издательство, 1927. XL, 516 с.

Воспоминания Н. А. Вельяминова об императоре Александре III // Российский Архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Вып. V. М.: Студия «ТРИТЭ» – «Российский Архив», 1994. С. 249–313.

Воспоминания профессора В. И. Герье. 1894 год в истории Московского университета ⁄ Публ., вступ. ст., комм. Д. А. Цыганкова // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия II. История. История Русской Православной Церкви. 2011. Вып. 1 (38). С. 131–152.

Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого: правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М.: Новое литературное обозрение, 2000. 810 с.

Джунковский В. Ф. Воспоминания (1865–1904). М.: Издательство им. Сабашниковых, 2016. 816 с.

Заварзин П. П. Жандармы и революционеры: воспоминания. Париж: [Издание автора], 1930. 256 с.

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 1. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. 524 с.

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 2. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. С. 527–1052.

Кизеветтер А. А. На рубеже двух столетий: воспоминания 1881–1914 ⁄ Вступ. ст., коммент. М. Г. Вандалковской. М.: Искусство, 1996. 396 с.

Ковалевский В. И. Воспоминания // Русское прошлое. Историко-документальный альманах. 1991. № 2. С. 5–96.

Колышко И. И. Великий распад. Воспоминания. СПб.: Нестор-История, 2009. 464 с.

Кривенко В. С. В Министерстве двора. Воспоминания. СПб.: Нестор-История, 2006. 320 с.

Куломзин А. Н. Пережитое. Воспоминания ⁄ Сост., вступ. ст., коммент, и примеч. К. А. Соловьёва. М.: Политическая энциклопедия, 2016. 1038 с.

Любимов Д. Н. Русское смутное время. 1902–1906. По воспоминаниям, личным заметкам и документам. М.: Кучково поле; Ретроспектива, 2018. 560 с.

Маклаков В. А. Власть и общественность на закате старой России (Воспоминания современника). В 3-х ч. Ч. 1. Париж: Журнал «Иллюстрированная Россия», 1936. 246 с.

Мещерский В. П., князь. Воспоминания. М.: Захаров, 2001. 687 с.

Николай Михайлович, великий князь. Последние дни жизни нашего возлюбленного государя императора Александра III. Тифлис: [Б. и.], 1894. 32 с.

Ольга Александровна, великая княгиня. 25 глав моей жизни. М.: Кучково поле, 2017. 320 с.

Пантелеев Л. Ф. Литературная петиция 1895 г. // Современник. 1913. Кн. 4. С. 257–260.

Первая речь императора Николая II (17 января 1895 года) II Родичев Ф. И. Воспоминания и очерки о русском либерализме. Newtonville: Oriental Research Partners, 1983. С. 180–190.

Родичев Ф. И. Из воспоминаний // Современные записки. Общественно-политический и литературный журнал (Париж). 1933. № 53. С. 285–296.

Савельев А. А. Два восшествия на престол русских царей. (Из воспоминаний земского деятеля) // Голос минувшего. Журнал истории и истории литературы. 1917. № 4. Апрель. С. 91–104.

Струве П. Б. Ф. И. Родичев и мои встречи с ним. Глава из воспоминаний //Возрождение (Париж). 1948. № 1. С. 27–46.

Дневники

Богданович А. В. Три последних самодержца. Дневник. М.: Новости, 1990. 608 с.

Дневник императора Николая II. 1890–1906 гг. Берлин: Слово, 1923. 272 с.

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904 ⁄ Отв. ред. С. В. Мироненко. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2011. 1101 с.

Дневниковые записи М. О. Гершензона (1894–1895, 1906/1907) ⁄ Публ., вступ. ст., комм. А. Л. Соболева // Литературный факт. 2016. № 1–2. С. 9–40.

Ламздорф В. Н. Дневник. 1894–1896. М.: Международные отношения, 1991.453 с.

Милютин Д. А. Дневник. 1891–1899. М.: Политическая энциклопедия, 2013. 774 с.

Половцов А. А. Дневник. 1893–1909 ⁄ Сост., коммент., вступ. ст. О. Ю. Голенковой. СПб.: АНО «Женский проект»; Алетейя, 2014. 704 с.

Переписка

Письма императора Александра III к наследнику цесаревичу великому князю Николаю Александровичу // Российский Архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Вып. IX. М.: Студия «ТРИТЭ» – «Российский Архив», 1999. С. 213–250.

Письма Победоносцева к Александру III. Т. 1: 1865–1882. М.: Новая Москва, 1925. XVI, 448 с.

Письма Победоносцева к Александру III. Т. 2: 1883–1894; с приложением писем к великому князю Сергею Александровичу и Николаю II. М.: Новая Москва, 1926. 384 с.

Письма К. П. Победоносцева к Е. М. Феоктистову ⁄ Вступ. ст. Б. Горева, публ. и коммент. И. Айзенштока // Литературное наследство. М.: Журнально-газетное объединение, 1935. Т. 22–24. С. 497–560.

Сборники фрагментов воспоминаний, дневников и переписки

Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II. Документы и материалы (1884–1909 гг.) ⁄ Авт. – сост. А.Б. Ефимов, Е.Ю. Ковальская. СПб.: Алетейя, 2009. 848 с.

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 4: 1884–1894. М.: Новоспасский монастырь, 2011. 720 с.

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 5: 1895–1899. М.: Новоспасский монастырь, 2018. 752 с.

Мейлунас А., Мироненко С. Николай и Александра. Любовь и жизнь [Об императоре Николае II и императрице Александре Федоровне. Повесть в письмах, дневниках и воспоминаниях]. М.: Прогресс, 1998. 654 с.

Публицистика

Алисов П. Ф. Царь-нигилист. Женева: Типография группы «Освобождение труда», 1894. 16 с.

Болезнь и смерть Александра III. Правдивые заметки. Лондон: [Б. и.], 1900. 20 с.

Император Александр III. (Руководящая идея его царствования) // Исторический вестник. Историко-литературный журнал. Т. LVIII. 1894. Ноябрь. С. III-XX.

Князь У… Император Николай II: жизнь и деяния венценосного царя. Ницца: Русская типография Я.Е. Клейдмана, 1909. 231 с.

Обнинский В.П. Последний самодержец. (Материалы для характеристики Николая II) // Николай II: pro et contra. Антология ⁄ Сост., вступ. ст., аннотир. указатель имен С.Л. Фирсова. СПб.: РХГА, 2019. С. 108–163.

Первая царская речь: [17 января 1895 г.]. Женева: Georg и С°, 1895. 39 с.

Положение дел четырнадцать лет тому назад. Главнейшие меры прошлого царствования. Русский народ и русское общество в настоящее время, на рубеже двух эпох // Вестник Европы. Журнал истории, политики, литературы. 1894. Т. VI. Кн. 12. Декабрь. С. 835–853.

Последний царь. Конец Романовых. История революционного движения в России по неопубликованным немецким источникам. Пг.: [Б. и.], 1918. 190 с.

Тихомиров Л. А. Носитель идеала // Московские ведомости. 30 октября 1894.

Тихомиров Л. А. Перед новым годом // Русское обозрение. Литературно-политический и научный журнал. 1895. Январь. С. 358–370.

Художественная литература

Biirger Gottfried August. Leonora // The Dublin University Magazine. A Literary and Political Journal. 1846. Vol. 28. Iss. 168. P. 656–662.

Corelli Marie. Ardath. Vol. 1. The Story of a Dead Self. London: Bernhard Tauchnitz, 1889. 288 p.

Lavater Johann Caspar. Words of Consolation for Friends of Love and of Faith. London: James Nisbet & Co, 1881. 62 p.

Lavater Johann Caspar. Worte des Herzens. Berlin: Ferd. Dummlers Verlags-buchhandlung, 1860. 109 S.

The Works, in Verse and Prose, of Dr. Thomas Parnell, Late Arch-Deacon of Clogher. Glasgow: Robert & Andrew Foulis, 1767. [8], 232 p.

Yule J. C. Poems of the Heart and Home. Toronto: Bengough, Moore & Co, 1881.241 р.

Историография

Андреев Д. А. Было ли «политическое завещание» императора Александра III наследнику цесаревичу Николаю Александровичу? К постановке проблемы // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2019. № 89. С. 97–114.

Андреев Д. А. Дело Кривошеина (1894 г.): взлет и падение «ростовского Кречинского» // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 2013. № 2. С. 15–32.

Андреев Д. А. Духовно-религиозные интерполяции принцессы Алисы Гессенской (великой княжны Александры Федоровны) в дневнике цесаревича Николая Александровича (императора Николая II) за 1894 г.: опыт идентификации и интерпретации // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2011. № 1 (38). С. 60–76.

Андреев Д. А. «И вот общественное мненье»: слухи и тексты в борьбе за определение курса нового царствования в конце 1894 – начале 1895 г. // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2020. № 95. С. 33–52.

Андреев Д. А. Император Николай II в первые месяцы царствования: внешние влияния и самостоятельные решения // Российская история. 2011. № 4. С. 114–125.

Андреев Д. А. Как мечтания из «безумных» стали «бессмысленными»: к истории речи императора Николая II 17 января 1895 года // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4: История. Регионоведение. Международные отношения. 2011. № 2 (20). С. 36^44.

Андреев Д. А. «Несомненно – беда быстро надвигается»: официальная информация и слухи о состоянии здоровья Александра III осенью 1894 г. // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 2020. № 2. С. 35–55.

Андреев Д. А. Первое министерское назначение Николая II: история принятия решения // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: История. Политология. Социология. 2011. № 2. С. 5–11.

Барковец О. И., Крылов-Толостикович А. Н. Александр III – Царь-Миротворец. СПб.: Абрис, 2007. 416 с.

Барыкина И. Е. Государственное управление России второй половины XIX века (особые формы и специальные институты). СПб.: Нестор-История, 2018.368 с.

Боханов А. Н. Император Александр III. М.: Русское слово, 1998. 512 с.

Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб.: Дмитрий Буланин, 1996. 800 с.

Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия (политическая реакция 80-х – начала 90-х годов). М.: Мысль, 1970. 444 с.

Захарова Л. Г. Кризис самодержавия накануне революции 1905 года // Вопросы истории. 1972. № 8. С. 119–140.

Зверев В. В. Опыт политической биографии Г. П. Сазонова. М.: Институт российской истории РАН, 2019. 440 с.

Зимин И. В., Лукичев Б. Г., Клечиков В. 3. История болезни и смерти императора Александра III // Нефрология. 2002. Т. 6. № 1. С. 101–107.

Исмаил-Заде Д. И. И. И. Воронцов-Дашков – администратор, реформатор. СПб.: Нестор-История, 2008. 364 с.

Капков К. Г. Духовный мир императора Николая II и его семьи. М. и др.: Летопись, 2017. 352 с.

Касвинов М. К Двадцать три ступени вниз. М.: Мысль, 1987. 459 с.

Кризис самодержавия в России, 1895–1917. Л.: Наука (Ленинградское отделение), 1984. 664 с.

Кудрина Ю. В. С высоты престола. Император Александр III и императрица Мария Федоровна. М.: Русский Mipb, 2013. 576 с.

Куликов С. В. Император Николай II как реформатор: к постановке проблемы // Российская история. 2009. № 4. С. 45–60.

Леонов М. М. Салон В. П. Мещерского: патронат и посредничество в России рубежа XIX–XX вв. Самара: Самарский научный центр РАН, 2009. 386 с.

Лукоянов И.В. Конец царствования Александра III: была ли альтернатива «контрреформам»? // Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX–XX веков. Сборник статей памяти Валентина Семеновича Дякина и Юрия Борисовича Соловьёва. СПб.: Алетейя, 1999. С. 247–258.

Лукоянов И. В. Проекты изменения государственного строя в России в конце XIX – начале XX вв. и власть (проблема правого реформаторства): диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. СПб.: Санкт-Петербургский филиал Института российской истории РАН, 1993. 375 с.

Маку шин А. В., Трибунский П. А. Павел Николаевич Милюков: труды и дни (1859–1904). Рязань: [Б. и.], 2001. 439 с.

Медицина и императорская власть в России. Здоровье императорской семьи и медицинское обеспечение первых лиц России в XIX – начале XX века ⁄ Под ред. Г. Г. Онищенко. М.: МедиаПресс, 2008. 328 с.

Мультатули П. В. Император Николай II. Человек и монарх. М.: Вече, 2016. 736 с.

Мясников А. Л. Александр III. М.: Молодая гвардия, 2016. 566 с.

Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. 576 с.

Островский А. В. Самодержавие или конституция? На пути к Манифесту 17 октября 1905 г. // Он же. Россия. Самодержавие. Революция. Т. I. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2020. С. 115–714.

Пайпс Р. Струве: левый либерал, 1870–1905. Т. 1. М.: Московская школа политических исследований, 2001. 552 с.

Полунов А. Ю. К. П. Победоносцев в общественно-политической и духовной жизни России. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. 374 с.

Ремнёв А. В. Самодержавное правительство: Комитет министров в системе высшего управления Российской империи (вторая половина XIX – начало XX века). М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. 511 с.

Соловьёв К. А. Политическая система Российской империи в 1881–1905 гг.: проблема законотворчества. М.: Политическая энциклопедия, 2018. 351 с.

Софьин Д. М. Великий князь Сергей Александрович: путь русского консерватора. М.: Фонд содействия возрождению традиций милосердия и благотворительности «Елисаветинско-Сергиевское просветительское общество, 2016.240 с.

Степанов В. Л. Самодержец на распутье: Николай II между К. П. Победоносцевым и Н.Х. Бунге // Власть, общество и реформы в России в XIX – начале XX века: исследования, историография, источниковедение. СПб.: Нестор-История, 2009. С. 145–168.

Томсинов В. А. Светило российской бюрократии: исторический портрет М.М. Сперанского. М.: Молодая гвардия, 1991. 336 с.

Фирсов С. Л. Николай II: пленник самодержавия. М.: Молодая гвардия, 2017. 526 с.

Хрусталёв В. М. Неожиданная смерть императора Александра III // Он же. Тайны на крови. Триумф и трагедии дома Романовых. М.: ACT, 2014. С. 73–119.

Шепелев Л. Е. Министр путей сообщения князь М. И. Хилков // Из глубины времен. 1995. № 5. С. 132–138.

Шлемин П. И. Земско-либеральное движение и адреса 1894/95 г. // Вестник Московского университета. Серия IX. История. 1973. № 1. С. 60–73.

Примечания

1

Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Ростов-на-Дону, 1998. С. 34–37, 42–47.

2

Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия (политическая реакция 80-х – начала 90-х годов). М., 1970. С. 46–48.

3

Захарова Л. Г. Кризис самодержавия накануне революции 1905 года // Вопросы истории. 1972. № 8. С. 120, 134.

4

Кризис самодержавия в России, 1895–1917. Л., 1984. С. 21–27.

5

Лукоянов И. В. Проекты изменения государственного строя в России в конце XIX – начале XX вв. и власть (проблема правого реформаторства): диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. СПб., 1993. С. 44–50.

6

Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 395, 407–408.

7

Боханов А. Н. Император Александр III. М., 1998. С. 454–465.

8

Пайпс Р. Струве: левый либерал, 1870–1905. Т. 1. М., 2001. С. 224–227.

9

Барковец О. И., Крылов-Толостикович А. Н. Александр III – Царь-Миротворец. СПб., 2007. С. 364–367, 370–375.

10

Степанов В. Л. Самодержец на распутье: Николай II между К.П. Победоносцевым и Н. X. Бунге // Власть, общество и реформы в России в XIX – начале XX века: исследования, историография, источниковедение. СПб., 2009. С. 145–168.

11

Куликов С. В. Император Николай II как реформатор: к постановке проблемы // Российская история. 2009. № 4. С. 45–60.

12

Полунов А. Ю. К. П. Победоносцев в общественно-политической и духовной жизни России. М., 2010. С. 295–297.

13

Ремнёв А. В. Самодержавное правительство: Комитет министров в системе высшего управления Российской империи (вторая половина XIX – начало XX века). М., 2010. С. 348–350, 399–406.

14

Кудрина Ю. В. С высоты престола. Император Александр III и императрица Мария Федоровна. М., 2013. С. 398–429.

15

Хрусталёв В. М. Неожиданная смерть императора Александра III // Он же. Тайны на крови. Триумф и трагедии дома Романовых. М., 2014. С. 73–119.

16

Мясников А. Л. Александр III. М., 2016. С. 484–501.

17

Мультатули П. В. Император Николай II. Человек и монарх. М., 2016. С. 74–93, 109–129, 136–154.

18

Софьин Д. М. Великий князь Сергей Александрович: путь русского консерватора. М., 2016. С. 103–104, 106–107.

19

Барыкина И. Е. Государственное управление России второй половины XIX века (особые формы и специальные институты). СПб., 2018. С. 88–90, 201, 209–210.

20

Соловьёв К. А. Политическая система Российской империи в 1881–1905 гг.: проблема законотворчества. М., 2018. С. 71–72, 77, 81–82.

21

Островский А. В. Самодержавие или конституция? На пути к Манифесту 17 октября 1905 г. // Он же. Россия. Самодержавие. Революция. Т. I. М., 2020. С. 138–139, 151, 154–157.

22

См.: Андреев Д.А. Духовно-религиозные интерполяции принцессы Алисы Гессенской (великой княжны Александры Федоровны) в дневнике цесаревича Николая Александровича (императора Николая II) за 1894 г.: опыт идентификации и интерпретации // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2011. № 1 (38). С. 60–76; Он же. Император Николай II в первые месяцы царствования: внешние влияния и самостоятельные решения // Российская история. 2011. № 4. С. 114–125; Он же. Как мечтания из «безумных» стали «бессмысленными»: к истории речи императора Николая II 17 января 1895 года // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4: История. Регионоведение. Международные отношения. 2011. № 2 (20). С. 36^44; Он же. Первое министерское назначение Николая II: история принятия решения // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: История. Политология. Социология. 2011. № 2. С. 5–11; Он же. Дело Кривошеина (1894 г.): взлет и падение «ростовского Кречинского» // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 2013. № 2. С. 15–32; Он же. Было ли «политическое завещание» императора Александра III наследнику цесаревичу Николаю Александровичу? К постановке проблемы // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2019. № 89. С. 97–114; Он же. «И вот общественное мненье»: слухи и тексты в борьбе за определение курса нового царствования в конце 1894 – начале 1895 г. // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2020. № 95. С. 33–52; Он же. «Несомненно – беда быстро надвигается»: официальная информация и слухи о состоянии здоровья Александра III осенью 1894 г. // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 2020. № 2. С. 35–55.

23

Степанов В. Л. Указ. соч. С. 150.

24

Любимов Д. Н. Русское смутное время. 1902–1906. По воспоминаниям, личным заметкам и документам. М., 2018. С. 101–105.

25

Сообщения об этом в дневнике цесаревича см.: Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904 ⁄ Отв. ред. С. В. Мироненко. М., 2011. С. 45–47.

26

И. Е. Барыкина подробно рассматривает этот и другие прецеденты занятий наследника государевыми делами в 1840-х гг. См.: Барыкина И. Е. Указ. соч. С. 281–282.

27

Половцов А. А. Дневник. 1893–1909. СПб., 2014. С. 75–78.

28

В дневнике цесаревича сделана лишь лаконичная запись: «Прочел по желанию Папа доклад и приказы Военного министерства». См.: Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 45.

29

Воспоминания Н. А. Вельяминова об императоре Александре III // Российский Архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Вып. V. М., 1994. С. 281–284.

30

Мейлу нас А., Мироненко С. Николай и Александра. Любовь и жизнь [Об императоре Николае II и императрице Александре Федоровне. Повесть в письмах, дневниках и воспоминаниях]. М., 1998. С. 106–107.

31

Письма Победоносцева к Александру III. Т. 2: 1883–1894; с приложением писем к великому князю Сергею Александровичу и Николаю II. М., 1926. С. 353.

32

РГИА. Ф. 919. Оп. 2. Д. 3740. Л. 11 об. Воронцов-Дашков называл собеседника «Гис». Однако нет сомнения, что в данном случае имелся в виду именно Чарльз Хис. О том, что англичанин-воспитатель находился тогда в Ливадии, сообщается, в частности, в воспоминаниях Вельяминова. См.: Воспоминания Н.А. Вельяминова об императоре Александре III. С. 292.

33

Мейлунас А., Мироненко С. Указ. соч. С. 130.

34

ГАРФ. Ф. 645. Оп. 1. Д. 81. Л. 34–34 об.

35

ОР РГБ. Ф. 58. Раздел 1. Карт. 18. Д. 6. Л. 66–66 об.

36

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 115.

37

Мейлунас А., Мироненко С. Указ. соч. С. ПО.

38

Лукоянов И. В. Проекты изменения государственного строя в России в конце XIX – начале XX вв. и власть (проблема правого реформаторства): диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. С. 45–46.

39

РГАДА. Ф. 1287. Он. 1. Д. 5041.Л. 2.

40

РГИА. Ф. 1574. Он. 1. Д. 2а. Л. 19 об.

41

ОР РГБ. Ф. 58. Раздел 1. Карт. 95. Д. 14. Л. 1 об., 3.

42

Кривенко В. С. В Министерстве двора. Воспоминания. СПб., 2006. С. 233–234.

43

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 4: 1884–1894. М., 2011. С. 524.

44

ОР РГБ. Ф. 58. Раздел 1. Карт. 95. Д. 4. Л. 1 об.

45

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 4: 1884–1894. С. 524.

46

Половцов А. А. Указ. соч. С. 89.

47

Куломзин А. Н. Пережитое. Воспоминания. М., 2016. С. 502.

48

Хрусталёв В. М. Указ. соч. С. 97–98.

49

Ольга Александровна, великая княгиня. 25 глав моей жизни. М., 2017. С. 73.

50

Воспоминания Н. А. Вельяминова об императоре Александре III. С. 298.

51

Там же. С. 297, 306.

52

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 116–118. По-видимому, в первые дни пребывания в Ливадии император совершал и другие небольшие поездки. П. П. Заварзин, высокий чин Отдельного корпуса жандармов, вспоминал в эмиграции, как осенью 1894 г., будучи офицером 16-го Стрелкового полка, нес службу по охране ливадийской резиденции и стал невольным свидетелем последних дней жизни Александра III. Из его мемуаров следует, что поначалу государь и государыня несколько раз ездили в ливадийский парк в экипаже и во время таких прогулок проведывали управляющего императорским имением «Ливадия» генерал-майора Л. Д. Евреинова. См.: Заварзин П. П. Жандармы и революционеры: воспоминания. Париж, 1930. С. 13, 21. Кривенко утверждал, что Евреинов передавал для больного царя, которому из-за плохого самочувствия «опротивело дворцовое меню», «простые блюда» со своей кухни. См.: Кривенко В. С. Указ. соч. С. 234.

53

Джунковский В. Ф. Воспоминания (1865–1904). М., 2016. С. 320.

54

Там же. С. 326.

55

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 4: 1884–1894. С. 527.

56

Джунковский В. Ф. Указ. соч. С. 321.

57

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 117.

58

Джунковский В. Ф. Указ. соч. С. 321.

59

Там же. С. 321–322.

60

Воспоминания Н. А. Вельяминова об императоре Александре III. С. 297.

61

Там же. С. 292, 296.

62

РГИА. Ф. 1574. Оп. 1. Д. 2а. Л. 19 об.

63

Джунковский В. Ф. Указ. соч. С. 322.

64

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 119.

65

РГИА. Ф. 1574. Оп. 1. Д. 2а. Л. 20 об.

66

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 119.

67

ГАРФ. Ф. 675. Оп. 1. Д. 11. Л. 280–283, 285, 287–288, 291.

68

Цит. по: Соловьёв К. А. Указ. соч. С. 83–84.

69

Хрусталёв В. М. Указ. соч. С. 75. См. также: Боханов А. Н. Указ. соч. С. 457.

70

Николай Михайлович, великий князь. Последние дни жизни нашего возлюбленного государя императора Александра III. Тифлис, 1894. С. 7.

71

Хрусталёв В. М. Указ. соч. С. 86.

72

Николай Михайлович, великий князь. Указ. соч. С. 14.

73

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 4: 1884–1894. С. 527; ГАРФ. Ф. 662. Оп. 1. Д. 7. Л. 127.

74

Ю. В. Кудрина, по-видимому, имеет в виду эту встречу государя с цесаревичем, во время которой Александр III, по ее словам, и произнес сыну текст, представляемый И. Ворресом как «политическое завещание» императора, только относит ее к утру не 18 октября, а 19 октября. Выше подчеркивалось, что это утверждение исследовательницы ничем не подтверждено. См.: Кудрина Ю. В. Указ. соч. С. 418–419.

75

Джунковский В. Ф. Указ. соч. С. 324.

76

РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 5041. Л. 36 об.

77

Джунковский В. Ф. Указ. соч. С. 322–323.

78

РГИА. Ф. 516. Оп. 53/2048. Д. 15. Л. 498–498 об.

79

Николай Михайлович, великий князь. Указ. соч. С. 2, 9.

80

Воспоминания Н. А. Вельяминова об императоре Александре III. С. 301; Николай Михайлович, великий князь. Указ. соч. С. 1.

81

Воспоминания Н. А. Вельяминова об императоре Александре III. С. 303.

82

Там же.

83

Николай Михайлович, великий князь. Указ. соч. С. 10–11.

84

Джунковский В. Ф. Указ. соч. С. 324, 299–300.

85

Там же. С. 324.

86

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 122.

87

Джунковский В. Ф. Указ. соч. С. 324.

88

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 4: 1884–1894. С. 528.

89

РГИА. Ф. 516. Он. 53/2048. Д. 15. Л. 498.

90

Николай Михайлович, великий князь. Указ. соч. С. 15.

91

Джунковский В. Ф. Указ. соч. С. 324.

92

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 4: 1884–1894. С. 528.

93

Воспоминания Н. А. Вельяминова об императоре Александре III. С. 305.

94

Джунковский В. Ф. Указ. соч. С. 325.

95

РГИА. Ф. 516. Оп. 53/2048. Д. 15. Л. 530. О том, что около полудня 20 октября император причащался у протопресвитера Иоанна Янышева, сообщали Вельяминов и вел. кн. Николай Михайлович. См.: Воспоминания И. А. Вельяминова об императоре Александре III. С. 307; Николай Михайлович, великий князь. Указ. соч. С. 20.

96

Джунковский В. Ф. Указ. соч. С. 325.

97

Воспоминания И. А. Вельяминова об императоре Александре III. С. 307.

98

Николай Михайлович, великий князь. Указ. соч. С. 21, 22–23.

99

Там же. С. 21–22.

100

Воспоминания Н. А. Вельяминова об императоре Александре III. С. 307.

101

Джунковский В. Ф. Указ. соч. С. 325.

102

Николай Михайлович, великий князь. Указ. соч. С. 24.

103

Не исключено, что и до 17 октября Александр III был все же расположен к кронштадтскому священнику. Такой вывод можно сделать на основании одного события, непосредственным свидетелем которого был Заварзин. Сразу после прибытия в Ливадию о. Иоанна его посетил командир 16-го Стрелкового полка в сопровождении мемуариста. Офицеры попросили о. Иоанна отслужить молебен о здравии императора в расположении их части. Во время разговора в комнату, где шла беседа (это было у настоятеля храма в Ливадии, ее хозяин находился тут же), вошел Победоносцев. Примечательно, что обер-прокурор расцеловался с кронштадтским пастырем, а местному священнику только пожал руку. Далее Победоносцев обратился к прибывшему в Ливадию о. Иоанну со словами: «Великая княгиня Александра Иосифовна пригласила вас приехать, чтобы помолиться у одра больного государя. Скажите, батюшка, выздоровеет ли государь?» О. Иоанн ответил обер-прокурору: «Неисповедимы пути Господни, и не мне, скромному иерею, знать Его святую волю». См.: Заварзин П. П. Указ. соч. С. 28–29. Вряд ли Победоносцев стал бы задавать о. Иоанну столь откровенный и деликатный вопрос при посторонних, а тем более столь демонстративно по-разному приветствовать обоих священников, если бы знал, что император не благоволит к кронштадтскому пастырю. Вельяминов процитировал фрагмент приведенного отрывка из воспоминаний великого князя и полностью согласился с ним: «очень ослабевший больной, потерявший уже свою волю, уступил настояниям» названных Николаем Михайловичем представительниц императорской фамилии, которые, в свою очередь, «достигли этого через императрицу, вероятно, глубоко веруя, что молитвы отца Иоанна могут привести к чуду». И далее врач развил эту мысль: «Говорили, что на этот раз отец Иоанн произвел на государя очень хорошее впечатление, но я не сомневаюсь, что бедный больной, исстрадавшийся и совершенно ослабевший, просто легко поддался внушению этого бесспорно умного и хитрого человека, обладавшего большим даром внушения не только больным, но и многим здоровым, но слабовольным и нестойким лицам; ему же, отцу Иоанну, его приближение к любимому народом царю в последние дни его жизни принесло неисчислимую пользу, до крайних пределов увеличив его популярность в народе». См.: Воспоминания И. А. Вельяминова об императоре Александре III. С. 305–306.

104

Николай Михайлович, великий князь. Указ. соч. С. 15–16.

105

Николай Михайлович, великий князь. Указ. соч. С. 16.

106

ГАРФ. Ф. 662. Оп. 1. Д. 7. Л. 130 об.

107

Там же. Л. 131–131 об.

108

Об этой присяге говорится в нескольких документах личного происхождения, а также в камер-фурьерском журнале. См.: РГИА. Ф. 516. Оп. 53/2048. Д. 15. Л. 532.

109

Князь У… Император Николай II: жизнь и деяния венценосного царя. Ницца, 1909. С. 44–45.

110

Болезнь и смерть Александра III. Правдивые заметки. Лондон, 1900. С. 12.

111

Обнинский В. П. Последний самодержец. (Материалы для характеристики Николая II) // Николай II: pro et contra. Антология. СПб., 2019. С. 124–125. По-видимому, на эту версию Обнинского ориентировался М.К. Касвинов, утверждавший, что Александр III «за два часа до кончины потребовал к себе наследника и приказал ему тут же <…> подписать манифест к населению империи о восшествии на престол». Наследник в точности исполнил последнюю волю отца. См.: Касвинов М. К Двадцать три ступени вниз. М., 1987. С. 63.

112

Последний царь. Конец Романовых. История революционного движения в России по неопубликованным немецким источникам. Пг., 1918. С. 27.

113

Ламздорф В. Н. Дневник. 1894–1896. М., 1991. С. 75.

114

Савельев А. А. Два восшествия на престол русских царей. (Из воспоминаний земского деятеля) // Голос минувшего. Журнал истории и истории литературы. 1917. № 4. Апрель. С. 98–100.

115

ГАРФ. Ф. 662. Оп. 1. Д. 7. Л. 139, 176.

116

С. Л. Фирсов без ссылок на источники и, видимо, вслед за такими слухами утверждает, что «духовное завещание Александра III, о котором он говорил императрице незадолго до кончины, не нашли». См.: Фирсов С. Л. Николай II: пленник самодержавия. М., 2017. С. 88.

117

См.: Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 108, 112, 116.

118

Боханов А. Н. Указ. соч. С. 454–459; Хрусталёв В. М. Указ. соч. С. 73–112; Зимин И. В., Лукичев Б. Г., Клечиков В. 3. История болезни и смерти императора Александра III // Нефрология. 2002. Т. 6. № 1. С. 101–107; Медицина и императорская власть в России. Здоровье императорской семьи и медицинское обеспечение первых лиц России в XIX – начале XX века ⁄ Под ред. Г. Г. Онищенко. М., 2008. С. 120–136.

119

Зимин И. В., Лукичев Б. Г., Клечиков В. 3. Указ. соч. С. 106.

120

Вельяминов, ставший в 1894 г., незадолго до обострения болезни Александра III, лейб-хирургом, позже вспоминал, что именно тогда или даже несколько раньше он узнал о том, что лейб-хирург Г. И. Гирш нашел у императора «признаки хронического поражения почек». См.: Воспоминания Н. А. Вельяминова об императоре Александре III. С. 289.

121

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 112.

122

ОР РНБ. Ф. 757. Д. 5. 1 сентября. В этом деле листы не пронумерованы, поэтому здесь и далее ссылки на него приводятся с указанием даты.

123

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. ПО.

124

Богданович А. В. Три последних самодержца. Дневник. М., 1990. С. 193. Это сообщение генеральши приводят И. В. Зимин, Б. Г. Лукичев и В. 3. Клечиков, однако они не комментируют, насколько оно правдоподобно. См.: Зимин И. В., Лукичев Б. Г., Клечиков В. 3. Указ. соч. С. 103.

125

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 115.

126

Богданович А. В. Указ. соч. С. 193.

127

Это соответствовало действительности. См.: Зимин И. В., Лукичев Б. Г., Клечиков В. 3. Указ. соч. С. 106.

128

Правительственный вестник. 17 сентября 1894.

129

ОР РНБ. Ф. 757. Д. 5. 17, 18 сентября.

130

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 116.

131

ОР РНБ. Ф. 757. Д. 5. 22 сентября.

132

Там же. 23 сентября.

133

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 116–117.

134

ГАРФ. Ф. 1001. Оп. 1. Д. 4а. Л. 235. О соответствующем настрое Черевина говорится выше.

135

Богданович А. В. Указ. соч. С. 193–194.

136

Воспоминания Н. А. Вельяминова об императоре Александре III. С. 291, 254.

137

Богданович А. В. Указ. соч. С. 194.

138

Письма К. П. Победоносцева к Е. М. Феоктистову ⁄ Вступительная статья Б. Горева, публикация и комментарии И. Айзенштока // Литературное наследство. 1935. Т. 22–24. С. 552–553.

139

Например, с наследником, о чем тот 26 сентября оставил соответствующую запись в дневнике. См.: Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 117.

140

Там же.

141

РГИА. Ф. 516. Оп. 53/2048. Д. 15. Л. 486 об.-487.

142

ОР РГБ. Ф. 58. Раздел I. Карт. 65. Д. 16/1. Л. 9-10.

143

Выше высказывалось предположение, что консилиум 4 октября на самом деле мог быть просто беседой Вельяминова, Захарьина и Лейдена с Марией Федоровной 3 октября. Вполне вероятно, что 4 октября на основании этого разговора был составлен бюллетень, опубликованный в «Правительственном вестнике» 5 октября. То, что среди подписавших этот бюллетень был назван еще и Попов, который не участвовал в осмотре государя 3 октября и последующем обмене мнениями о его здоровье, не должно вводить в заблуждение. Вельяминов вспоминал по этому поводу: «Несколько странным было то, что бюллетени <…> подписывали тоже Гирш и Попов, не видев больного». См.: Воспоминания Н. А. Вельяминова об императоре Александре III. С. 298.

144

Правительственный вестник. 5 октября 1894.

145

Богданович А. В. Указ. соч. С. 195. Факт аудиенции Победоносцева 3 октября не подтверждается в записях камер-фурьерского журнала за этот день. См.: РГИА. Ф. 516. Он. 53/2048. Д. 15. Л. 486 об.-487.

146

Там же. Ф. 919. Он. 2. Д. 3740. Л. 4.

147

ОР РГБ. Ф. 58. Раздел I. Карт. 13. Д. 11/1. Л. 11–12.

148

РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 5041. Л. 24.

149

Богданович А. В. Указ. соч. С. 195.

150

ОР РГБ. Ф. 58. Раздел I. Карт. 95. Д. 4. Л. 1–1 об.

151

РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 5041. Л. 13, 17, 20.

152

ОР РНБ. Ф. 757. Д. 5. 5, 6 октября.

153

Там же. 6 октября.

154

Правительственный вестник. 7 октября 1894.

155

ОРРНБ. Ф. 757. Д. 5. 7 октября.

156

Правительственный вестник. 7 октября 1894.

157

РГИА. Ф. 516. Оп. 53/2048. Д. 15. Л. 490.

158

ОР РНБ. Ф. 757. Д. 5. 8 октября.

159

Правительственный вестник. 8 октября 1894.

160

Там же. 9 октября 1894.

161

ОРРНБ. Ф. 757. Д. 5. 9 октября.

162

Правительственный вестник. 11 октября 1894.

163

ОР РЫБ. Ф. 757. Д. 5. 10 октября.

164

Правительственный вестник. 11 октября 1894.

165

Там же. 12 октября 1894.

166

Там же. 13 октября 1894.

167

ОР РНБ. Ф. 757. Д. 5. 12 октября.

168

Правительственный вестник. 14 октября 1894.

169

Там же. 15 октября 1894.

170

Там же. 16 октября 1894.

171

РГИА. Ф. 1574. Оп. 1. Д. 2а. Л. 21.

172

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 4: 1884–1894. С. 527.

173

РГИА. Ф. 516. Оп. 53/2048. Д. 15. Л. 510.

174

Правительственный вестник. 18 октября 1894.

175

ОР РНБ. Ф. 757. Д. 5. 16 октября.

176

Правительственный вестник. 18 октября 1894.

177

РГИА. Ф. 1574. Оп. 1. Д. 2а. Л. 21.

178

ОР РЫБ. Ф. 757. Д. 5. 17 октября.

179

Правительственный вестник. 19 октября 1894.

180

РГИА. Ф. 1574. Оп. 1.Д. 2а. Л. 21 об.

181

ОР РНБ. Ф. 757. Д. 5. 18 октября.

182

Там же.

183

Там же. 20 октября.

184

Правительственный вестник. 20 октября 1894.

185

Там же. 21 октября 1894.

186

Там же.

187

Ламздорф В. Н. Указ. соч. С. 75.

188

ОР РНБ. Ф. 757. Д. 5. 20, 21 октября.

189

Половцов А. А. Указ. соч. С. 105.

190

И. В. Лукоянов полагает, что Воронцов-Дашков рассчитывал стать при Александре III «ведущим сановником», а также «главным реформатором». См.: Лукоянов И. В. Проекты изменения государственного строя в России в конце XIX – начале XX вв. и власть (проблема правого реформаторства): диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. С. 43. В другой работе, написанной несколько лет спустя, исследователь вместо «ведущего сановника» употребляет более насыщенное конкретными коннотациями выражение «первый министр». См.: Он же. Конец царствования Александра III: была ли альтернатива «контрреформам»? // Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX–XX веков. Сборник статей памяти Валентина Семеновича Дякина и Юрия Борисовича Соловьёва. СПб., 1999. С. 249.

191

РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 5041. Л. 27–28.

192

См.: Полное собрание законов Российской империи (далее – ПСЗ). Собрание третье. Т. 14. № 11014. 20 октября 1894.

193

Джунковский В. Ф. Указ. соч. С. 326.

194

РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1.Д. 5041. Л. 38.

195

Степанов В. Л. Указ. соч. С. 151.

196

Кривенко В. С. Указ. соч. С. 233–235.

197

Д. И. Исмаил-Заде считает, что министр императорского двора отредактировал написанный Вяземским манифест. См.: Исмаил-Заде Д. И. И. И. Воронцов-Дашков – администратор, реформатор. СПб., 2008. С. 48. Однако этот факт не подтверждается другими источниками.

198

ПСЗ. Собрание третье. Т. 14. № 11014. 20 октября 1894.

199

РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 5041. Л. 37–38.

200

Сообщение об этом в дневнике Николая II см.: Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 126.

201

РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 5041. Л. 53–55.

202

Половцов А. А. Указ. соч. С. 99-100.

203

Кривенко В. С. Указ. соч. С. 236, 240. Д. И. Исмаил-Заде примерно так же, только со ссылкой на воспоминания Витте, объясняет охлаждение отношений между молодым императором и его министром императорского двора. См.: Исмаил-Заде Д. И. Указ. соч. С. 48.

204

Степанов В. Л. Указ. соч. С. 151.

205

РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 5041. Л. 8, 20.

206

РГИА. Ф. 1574. Оп. 1. Д. 2а. Л. 21.

207

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 4: 1884–1894. С. 527.

208

РГИА. Ф. 1574. Оп. 1. Д. 2а. Л. 21.

209

РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 5041. Л. 28 об.

210

Степанов В. Л. Указ. соч. С. 145–146. Еще одну причину возвращения Победоносцева к активному участию в большой политике называет А. Ю. Полунов. По его мнению, Николай II стремился сохранить в своем окружении деятелей различной политической ориентации, а обер-прокурор как раз оптимально встраивался в нишу консерватора. См.: Полунов А. Ю. Указ. соч. С. 296.

211

Письма Победоносцева к Александру III. Т. 2: 1883–1894; с приложением писем к великому князю Сергею Александровичу и Николаю II. С. 348–349.

212

ПСЗ. Собрание третье. Т. 14. № 11015. 21 октября 1894.

213

Письма Победоносцева к Александру III. Т. 2: 1883–1894; с приложением писем к великому князю Сергею Александровичу и Николаю II. С. 302–303.

214

РГИА. Ф. 1574. Оп. 1. Д. 2а. Л. 21 об.

215

Джунковский В. Ф. Указ. соч. С. 327.

216

Г АРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 41. Л. 143 об.

217

А. Ю. Полунов приводит свидетельства, что в конце царствования Александра III преемником Победоносцева рассматривался государственный контролер Т. И. Филиппов. См.: Полунов А. Ю. Указ. соч. С. 295.

218

Половцов А. А. Указ. соч. С. 90.

219

РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1.Д. 5041. Л. 49.

220

ГАРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 41. Л. 149 об.-150.

221

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 1. СПб., 2003. С. 395–396.

222

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 128, 131.

223

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 1.С. 395.

224

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 131.

225

Там же. С. 126.

226

Мейлунас А., Мироненко С. Указ. соч. С. 118.

227

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 127.

228

Мейлунас А., Мироненко С. Указ. соч. С. 118. В этом выступлении, судя по его записи, отложившейся в бумагах государственного секретаря (на тот момент) Плеве, содержалась фраза, которая может восприниматься как расценивание императором произошедшей с ним перемены: «Мне пришлось преждевременно и рано занять его (Александра III. -Д. А.) место». См.: ГАРФ. Ф. 586. Оп. 1. Д. 172. Л. 6 об.

229

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 27 об., 41.

230

ОР РГБ. Ф. 126. Д. 12. Л. 2 об. – З об.

231

За редким исключением все эти аудиенции указаны в дневнике императора. См.: Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 128, 130, 131–132, 135, 137–141, 179, 180–182.

232

Мейлунас А., Мироненко С. Указ. соч. С. 136.; ГАРФ. Ф. 675. Оп. 1. Д. 56. Л. 1–1 об.

233

Богданович А. В. Указ. соч. С. 195.

234

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 50 об.

235

ОР РГБ. Ф. 253. Карт. 29. Д. 2. Л. 5 об.

236

Многочисленные источники, на которых написаны эти исследования, на данный момент опубликованы в двух репрезентативных документальных изданиях. См.: Мейлунас А., Мироненко С. Указ, соч.; Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II. Документы и материалы (1884–1909 гг.). СПб., 2009.

237

Переписка наследника и принцессы конца 1880-х – начала 1890-х гг. кратко рассмотрена К. Г. Капковым. См.: Капков К Г. Духовный мир императора Николая II и его семьи. М. и др., 2017. С. 76–79.

238

См.: Дневник императора Николая II. 1890–1906 гг. Берлин, 1923. С. 253–257.

239

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 134.

240

Там же. С. 141–163.

241

Дневниковая запись за 31 декабря заканчивается на последней строчке (бумага императорских дневников была разлинованной), а комплекс интерполяций начинается с первой строчки следующей страницы. См.: Там же. С. 141.

242

См.: ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 232, 233.

243

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 85.

244

Там же. С. 90.

245

Составители документального сборника «Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II. Документы и материалы (1884–1909 гг.)» указывают, что принцесса Гессенская стала использовать дневник своего жениха и для собственных записей в период пребывания Николая в Англии с 8 июня по 11 июля. Именно тогда их взаимоотношения оказались особенно «близкими и откровенными». См.: Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II. Документы и материалы (1884–1909 гг.). С. 253.

246

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 92.

247

Там же. С. 70–71.

248

Там же. С. 70.

249

18 апреля цесаревич писал отцу, императору Александру III, что Алиса по просьбе бабушки – британской королевы Виктории – проведет предстоящее лето в Англии, и спрашивал разрешения посетить там свою невесту. См.: Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II. Документы и материалы (1884–1909 гг.). С. 247.

250

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 93–94.

251

Там же. С. 94.

252

Дневник императора Николая II. 1890–1906 гг. С. 254; Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 97. Текст Парнелла является парафразом строк из стихотворения, приписываемого либо Флору (начало II в. н. э.), либо Тибериану (первая половина IV в. н. э.): «Cras amet, qui numquam amavit; quique amavit, cras amet» («Пусть завтра полюбит тот, который никогда не любил, и тот, который любил, пусть завтра полюбит», лат.}. Оригинальная латинская фраза проходит рефреном через все стихотворение Парнелла. См.: The Works, in Verse and Prose, of Dr. Thomas Parnell, Late Arch-Deacon of Clogher. Glasgow, 1767. P. 29–39. Акцент, приданный Парнеллом этим словам и, по сути, поменявший их смысл, очевиден: архаичный античный повтор под пером английского поэта превратился в фактическое предписание влюбленным новым – особо сильным – чувством искупить былые увлечения. Ср.: «Let those love now, who never loved before. Let those, who always loved, now love the more».

253

Дневники императора Николая II (1894–1918). T. 1: 1894–1904. С. 98; Corelli Marie. Ardath. Vol. 1. The Story of a Dead Self. London, 1889. P. 236. На этот раз в берлинском издании, как и в самой интерполяции, указана фамилия автора. См.: Дневник императора Николая II. 1890–1906 гг. С. 254.

254

Частично использован перевод А. Н. Веселовского.

255

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 99.

256

Там же. С. 100.

257

Там же.

258

Там же. С. 108–109. Перевод К. Д. Бальмонта.

259

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 121–122.

260

Там же. С. 122.

261

РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 5041. Л. 14, 17.

262

Сообщение об этом в дневнике Николая II см.: Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 124.

263

Там же. С. 123.

264

Там же. С. 125.

265

Lavater Johann Caspar. Worte des Herzens. Berlin, 1860. S. 21.

266

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 124.

267

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 4: 1884–1894. С. 531.

268

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 126.

269

Там же. С. 126–127.

270

Lavater Johann Caspar. Words of Consolation for Friends of Love and of Faith. London, 1881. P. 24.

271

Перевод Н. Ф. Арбенина.

272

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 128.

273

Там же.

274

Yule J. С. Poems of the Heart and Home. Toronto, 1881. P. 216.

275

Bilrger Gottfried August. Leonora // The Dublin University Magazine. A Literary and Political Journal. 1846. Vol. 28. Iss. 168. P. 656.

276

Дневники императора Николая II (1894–1918). T. 1: 1894–1904. С. 128.

277

Там же. С. 129.

278

Мать Александры Федоровны, великая герцогиня Гессенская и Рейнская Алиса, скончалась в 1878 г.

279

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 130.

280

Там же. С. 133–134.

281

Точно так же слабо верил в это и Александр III, который писал сыну 14 апреля

1894 г. в Кобург, поздравляя его с помолвкой: «Мой милый, дорогой Ники, ты можешь себе представить, с каким чувством радости и с какой благодарностью к Господу мы узнали о твоей помолвке! Признаюсь, что я не верил возможности такого исхода и был уверен в полной неудаче твоей попытки, но Господь наставил тебя, подкрепил и благословил, и великая Ему благодарность за Его милости». См.: Письма императора Александра III к наследнику цесаревичу великому князю Николаю Александровичу // Российский Архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Вып. IX. М., 1999. С. 243. Это письмо свидетельствует о том, что император – во всяком случае, весной 1894 г. – не препятствовал женитьбе наследника на принцессе Алисе Гессенской, но напротив очень того желал.

282

Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II. Документы и материалы (1884–1909 гг.). С. 233–234, 236, 242.

283

Степанов В. Л. Указ. соч. С. 156.

284

О том, что Кривошеин, занимая разные должности в Ростове, близко сошелся с тогдашним екатеринославским губернатором Дурново, сообщил в воспоминаниях А. Н. Мосолов. См.: ГАРФ. Ф. 1001. Оп. 1. Д. 4а. Л. 243. О «дружеских отношениях», связывавших Дурново и Кривошеина «еще со времен провинциальной деятельности» обоих, говорится и в воспоминаниях Витте. См.: Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 1. С. 292. В. П. Мещерский отметил в воспоминаниях, что Дурново и Кривошеин были в приятельских отношениях еще с артиллерийского училища. См.: Мещерский В. П., князь. Воспоминания. М., 2001. С. 654.

285

Колышко И. И. Великий распад. Воспоминания. СПб., 2009. С. 85.

286

РГИА. Ф. 1642. Оп. 1. Д. 195. Л. 23. Об этом «плутовском контракте» с казной рассказывается и в воспоминаниях А. Н. Мосолова. См.: ГАРФ. Ф. 1001. On. 1. Д. 4а. Л. 243.

287

Колышко И. И. Указ. соч. С. 85.

288

ГАРФ. Ф. 1001. Оп. 1. Д. 4а. Л. 242 об.-243 об.

289

Куломзин А. Н. Указ. соч. С. 511.

290

Мещерский В. П., князь. Указ. соч. С. 654.

291

Цит. по: Зверев В. В. Опыт политической биографии Г. П. Сазонова. М., 2019. С. 182–184, 189–190.

292

ГАРФ. Ф. 1001. Оп. 1. Д. 4а. Л. 243–243 об.

293

РГИА. Ф. 1642. Оп. 1. Д. 195. Л. 25–25 об.; КуломзинА. Н. Указ. соч. С. 510–511.

294

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 1.С. 233–234.

295

Там же. Кн. 2. С. 997. Витте намекал на деликатные отношения, связывавшие Дурново и Кривошеина. Со ссылкой на «злые языки» и с оговоркой «будто бы» мемуарист сообщил, что «когда-то Иван Николаевич Дурново очень ухаживал за женой Кривошеина, когда она еще была барышней». См.: Там же. Кн. 1. С. 292.

296

РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 1. Д. 217. Л. 21.

297

Колышко И. И. Указ. соч. С. 84–85.

298

См.: Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 1. С. 221–222.

299

Богданович А. В. Указ. соч. С. 166–167.

300

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 1. С. 410.

301

Мещерский В. П., князь. Указ. соч. С. 654.

302

Колышко И. И. Указ. соч. С. 85. По уверению Мещерского, приход на инспекторскую должность Хилкова стал «выбором» самого Кривошеина, и выбор этот оказался «не менее меток», чем все остальные кадровые решения министра путей сообщения. См.: Мещерский В. П., князь. Указ. соч. С. 655.

303

Г АРФ. Ф. 1001. Оп. 1. Д. 4а. Л. 243 об.

304

Мещерский В. П., князь. Указ. соч. С. 654–655.

305

ГАРФ. Ф. 1001. Оп. 1. Д. 4а. Л. 243 об.

306

ОР РГБ. Ф. 253. Карт. 29. Д. 2. Л. 6 об.

307

ГАРФ. Ф. 586. Оп. 1. Д. 11. Л. 7.

308

Богданович А. В. Указ. соч. С. 198.

309

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 22. Фамилия Кази как наиболее вероятного преемника Кривошеина называлась также в дневниковых записях Богданович за 16 и 18 декабря. См.: Там же. Л. 74 об., 76.

310

ОРРГБ. Ф. 126. Д. 12. Л. 2.

311

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 43.

312

ОРРГБ. Ф. 126. Д. 12. Л. 5 об.

313

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 61 об.

314

ОРРГБ. Ф. 126. Д. 12. Л. 5.

315

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 74.

316

Половцов А. А. Указ. соч. С. 117.

317

Эту миссию Филиппова следует рассматривать также и в контексте общего усиления института Государственного контроля после утверждения в 1892 г. «Учреждения» этого ведомства. См.: Барыкина И. Е. Указ. соч. С. 168–169.

318

Мещерский В. П., князь. Указ. соч. С. 638, 655.

319

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 76. Богданович ошиблась. Доклад Филиппова императору о Кривошеине состоялся 10 декабря. В дневнике Николая II за этот день есть запись о том, что он «принял Филиппова по поводу весьма грустного и некрасивого дела Кривошеина». См.: Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 137.

320

ОР РГБ. Ф. 253. Карт. 29. Д. 2. Л. 6 об.

321

Куломзин А. Н. Указ. соч. С. 510.

322

Г АРФ. Ф. 1001. Оп. 1. Д. 4а. Л. 247.

323

ОР РНБ. Ф. 808. Д. 5. Л. 273 об.

324

Куломзин А. Н. Указ. соч. С. 509.

325

РГИА. Ф. 1642. Оп. 1. Д. 195. Л. 22 об.-23.

326

Богданович А. В. Указ. соч. С. 198. Богданович ошибочно утверждает, что сделка была противоположной – шпалы покупал Струков у Коковцова, что неверно.

327

ГАРФ. Ф. 1001. Оп. 1. Д. 4а. Л. 247. Подробнее об истории с типографией см.: Леонов М. М. Салон В.П. Мещерского: патронат и посредничество в России рубежа XIX–XX вв. Самара, 2009. С. 328–330.

328

ОРРГБ. Ф. 126. Д. 12. Л. 8.

329

Колышко И. И. Указ. соч. С. 86.

330

РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 1. Д. 217. Л. 21.

331

Колышко И. И. Указ. соч. С. 85–86.

332

Мещерский В. П., князь. Указ. соч. С. 638.

333

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 2. С. 997–998.

334

Богданович А. В. Указ. соч. С. 198.

335

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 84.

336

ОР РГБ. Ф. 253. Карт. 29. Д. 2. Л. 6 об.

337

ГАРФ. Ф. 1001. Оп. 1. Д. 4а. Л. 241, 242 об., 247 об.

338

См., например, приведенную выше запись из дневника Киреева за 10 ноября.

339

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 56, 43–43 об., 61–61 об.

340

ОР РГБ. Ф. 253. Карт. 29. Д. 2. Л. 5.

341

Соответствующие записи в дневнике Богданович см.: РГИА. Ф. 1620. On. 1. Д. 264. Л. 39 об., 61, 76, 77–77 об., 78 об.

342

РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1.Д. 5041. Л. 64.

343

ОРРГБ. Ф. 126. Д. 12. Л. 7 об.

344

ОР РНБ. Ф. 127. Д. 21. Л. 48 об. Оба приведенных в отрывке пояснения, что имеется в виду Дурново, сделаны самим автором дневника.

345

О роли Витте в назначении министром путей сообщения Хилкова см.: Шепелев Л. Е. Министр путей сообщения князь М. И. Хилков // Из глубины времен. 1995. № 5. С. 135.

346

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 74.

347

Там же. Ф. 728. Оп. 1. Д. 81. Л. 53.

348

Там же. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 78 об.

349

Степанов В. Л. Указ. соч. С. 152.

350

Милютин Д. А. Дневник. 1891–1899. М., 2013. С. 341.

351

Ремнёв А. В. Указ. соч. С. 402–403.

352

РГИА. Ф. 516. Оп. 53/2048. Д. 15. Л. 659 об., 713, 761 об., 788 об.

353

Милютин Д. А. Указ. соч. С. 341.

354

Половцов А. А. Указ. соч. С. 116–117, 119–120.

355

ОР РГБ. Ф. 253. Карт. 29. Д. 2. Л. 6 об.-5.

356

Куломзин А. Н. Указ. соч. С. 509–510.

357

Подвиги А. К. Кривошеина, быв[шего] мин[истра] пут[ей] сообщения]. Журнал заседания Особого совещания по высочайшему повелению. Из № 26 «Летучего листка» с дополнением. Лондон, 1896. С. 9, 30–31.

358

Половцов А. А. Указ. соч. С. 123.

359

РГИА. Ф. 1642. Оп. 1. Д. 195. Л. 23 об.-24; Куломзин А. Н. Указ. соч. С. 510.

360

Половцов А. А. Указ. соч. С. 124.

361

Куломзин А. Н. Указ. соч. С. 511.

362

Шепелев Л. Е. Указ. соч. С. 135.

363

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 1. С. 358, 412.

364

Александр Михайлович, великий князь. Воспоминания. М., 1999. С. 133, 170.

365

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 74 об., 76–76 об.

366

Там же. Ф. 516. Оп. 53/2048. Д. 15. Л. 780–780 об.

367

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 1.С. 412.

368

Там же. С. 412, 395.

369

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 133, 139.

370

РГИА. Ф. 728. Оп. 1.Д. 81.Л. 53.

371

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. ЕС. 413.

372

Там же.

373

ОР РГБ. Ф. 253. Карт. 29. Д. 2. Л. 5–5 об.

374

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 77 об.

375

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 138.

376

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 1. С. 413–414.

377

РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 1. Д. 217.Л. 46.

378

РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 5041. Л. 65.

379

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 83.

380

Там же. Ф. 1642. Оп. 1. Д. 195. Л. 24–24 об., 25 об.; Куломзин А. Н. Указ. соч. С. 391, 510–511.

381

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 84.

382

Половцов А. А. Указ. соч. С. 118–119.

383

Там же. С. 124–125.

384

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 141.

385

РГИА. Ф. 1574. Оп. 1. Д. 2а. Л. 25 об.

386

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 1. С. 413–414.

387

См.: Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 180.

388

Ковалевский В. И. Воспоминания // Русское прошлое. Историко-документальный альманах. 1991. № 2. С. 73.

389

РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 1. Д. 217.Л. 46.

390

РГИА. Ф. 1642. Оп. 1. Д. 195. Л. 23 об.-24.

391

Кризис самодержавия в России, 1895–1917. С. 23–24; Власть и реформы. От самодержавной к советской России. С. 407–408.

392

См., например: Богданович А. В. Указ. соч. С. 182, 183, 190, 191.

393

ГАРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 41. Л. 138, 143–143 об.; Мейлунас А., Мироненко С. Указ, соч. С. 116.

394

Имелся в виду разобранный выше вопрос о строительстве нового военно-морского порта, когда рассматривались два варианта: в Либаве на Балтике – или на Баренцевом море, в Екатерининской гавани, в районе современного Мурманска.

395

ОР РГБ. Ф. 224. Карт. 1. Д. 64. Л. 108–108 об.

396

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 21.

397

Тихомиров Л. А. Носитель идеала // Московские ведомости. 30 октября 1894.

398

Воспоминания Льва Тихомирова ⁄ Предисл. В. И. Невского; вступ. ст. В. Н. Фигнер. М.; Л., 1927. С. 426.

399

Об этом см.: Соловьёв К. А. Указ. соч. С. 37–38.

400

Г АРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 41. Л. 147 об.

401

Воспоминания Льва Тихомирова. С. 428.

402

Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого: правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М., 2000. С. 34.

403

Император Александр III. (Руководящая идея его царствования) // Исторический вестник. Историко-литературный журнал. Т. LVIII. 1894. Ноябрь. С. IV, VI–XVII, XX.

404

Положение дел четырнадцать лет тому назад. Главнейшие меры прошлого царствования. Русский народ и русское общество в настоящее время, на рубеже двух эпох // Вестник Европы. Журнал истории, политики, литературы. 1894. Т. VI. Кн. 12. Декабрь. С. 840–853.

405

Не исключено, что определенную роль в провоцировании мнений о том, что молодой самодержец будет придерживаться именно либерального курса, сыграл Манифест 14 ноября 1894 г. «О всемилостивейше дарованных милостях и облегчениях по случаю бракосочетания его императорского величества, государя императора Николая Александровича». См.: ПСЗ. Собрание третье. Т. 14. № 11035. 14 ноября 1894. В этом документе действительно много говорится о даровании прощения за различные преступления или об облегчении участи тех, кто их совершил. Как отмечалось выше, С. В. Куликов делает из этого вывод о реформаторском характере данного акта, хотя в нем император все же не вышел за пределы именно царских милостей, которые никоим образом нельзя смешивать с намерениями тех или иных преобразований.

406

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 27.

407

Алисов П. Ф. Царь-нигилист. Женева, 1894. С. 5, 14.

408

Дневниковые записи М. О. Гершензона (1894–1895, 1906/1907) ⁄ Публ., вступ. ст., комм. А. Л. Соболева // Литературный факт. 2016. № 1–2. С. 21.

409

ОРРГБ. Ф. 126. Д. 12. Л. 17 об.

410

Савельев Л. Л. Указ. соч. С. 98–100.

411

Маклаков В. А. Власть и общественность на закате старой России (Воспоминания современника). В 3-х ч. Ч. 1. Париж, 1936. С. 131–132.

412

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 52.

413

Там же. Л. 22.

414

Милютин Д. А. Указ. соч. С. 338.

415

РГИА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 264. Л. 82.

416

Там же. Л. 82 об.

417

РГАЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Д. 150. Л. 3.

418

Воспоминания Льва Тихомирова. С. 431.

419

Тихомиров делал прямую отсылку к Манифесту 20 октября 1894 г., в котором новый государь давал «священный обет перед Лицом Всевышнего», вспоминая «заветы усопшего родителя». См.: ПСЗ. Собрание третье. Т. 14. № 11014. 20 октября 1894.

420

Тихомиров Л. А. Перед новым годом // Русское обозрение. Литературно-политический и научный журнал. 1895. Январь. С. 358–360, 362–369.

421

См.: Макушин А. В., Трибунский П. А. Павел Николаевич Милюков: труды и дни (1859–1904). Рязань, 2001. С. 131–132; Воспоминания профессора В. И. Герье. 1894 год в истории Московского университета ⁄ Публ., вступ. ст., комм. Д. А. Цыганкова // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия II. История. История Русской Православной Церкви. 2011. Вып. 1 (38). С. 131–152.

422

Воспоминания Льва Тихомирова. С. 427–428, 431.

423

Петиция литераторов Николаю II в 1895 г. // Красный архив. Исторический журнал. 1927. Т. 1 (20). С. 237–240.

424

Письма К. П. Победоносцева к Е. М. Феоктистову. С. 554–555.

425

Пантелеев Л. Ф. Литературная петиция 1895 г. // Современник. 1913. Кн. 4. С. 258–259.

426

Петиция литераторов Николаю II в 1895 г. С. 240.

427

«Слышались голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями». Варианты речи Николая II 17 января 1895 г. ⁄ Публ. и вступ. ст. И. С. Розенталя // Исторический архив. 1999. № 4. С. 214–218.

428

Степанов В. Л. Указ. соч. С. 155–156.

429

«Слышались голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями». Варианты речи Николая II 17 января 1895 г. С. 215–218.

430

Лукоянов И. В. Проекты изменения государственного строя в России в конце XIX – начале XX вв. и власть (проблема правого реформаторства): диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. С. 50–51.

431

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 5: 1895–1899. М., 2018. С. 91–95.

432

РГИА. Ф. 1574. Оп. 2. Д. 23. Л. 109.

433

Там же. Ф. 919. Оп. 2. Д. 609. Л. 1.

434

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 5: 1895–1899. С. 91.

435

Там же. С. 91–92.

436

Там же. С. 92.

437

РГИА. Ф. 919. Оп. 2. Д. 598. Л. 1–2 об.

438

Там же. Л. 1 об.

439

Там же. Л. 2 об.

440

Там же. Л. 1.

441

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 181.

442

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 5: 1895–1899. С. 94, 92.

443

Там же. С. 93.

444

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 180.

445

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 5: 1895–1899. С. 93.

446

Там же.

447

РГИА. Ф. 1574. Оп. 2. Д. 23. Л. 109.

448

Степанов В. Л. Указ. соч. С. 155–156.

449

РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 5041. Л. 43–43 об.

450

РГИА. Ф. 516. Оп. 53/2048. Д. 15. Л. 795 об., 811 об.

451

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 180–181.

452

РГИА. Ф. 516. Оп. 53/2048. Д. 15. Л. 790 об., 814.

453

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 180.

454

ОР РГБ. Ф. 126. Д. 12. Л. 9-10.

455

К. А. Соловьёв приводит важную выдержку из неопубликованного дневника Феоктистова. По словам руководителя Главного управления по делам печати МВД, император произнес 18 января министру внутренних дел следующие слова: «Ночь накануне того дня, когда мне следовало отвечать на адрес, я провел почти без сна. Намерение мое было непоколебимо, но нервное возбуждение не давало мне покоя. Теперь же я спокоен и не сомневаюсь, что оказал услугу России». Цит. по: Соловьёв К. А. Указ. соч. С. 42–43. Если переданный Феоктистовым разговор действительно имел место, то этот факт еще раз доказывает, что Дурново не мог быть автором царской речи: Николай II в своих словах никак не обозначил причастность министра внутренних дел к этой «услуге», да и вообще если бы Дурново на самом деле был причастен к составлению императорской речи, то государь тем более не стал бы с ним обсуждать свое выступление.

456

«Слышались голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями». Варианты речи Николая II 17 января 1895 г. С. 214.

457

РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 1. Д. 217. Л. 44.

458

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1: 1894–1904. С. 182.

459

ГАРФ. Ф. 675. Оп. 1. Д. 177. Л. 9 об.-10.

460

На принадлежность Манифеста 13 июля 1826 г. перу Сперанского указывает В. А. Томсинов. См.: Томсинов В. А. Светило российской бюрократии: исторический портрет М. М. Сперанского. М., 1991. С. 297.

461

ПСЗ. Собрание второе. Т. 1. № 465. 13 июля 1826.

462

Письма Победоносцева к Александру III. Т. 1: 1865–1882. М., 1925. С. 338.

463

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 5: 1895–1899. С. 23.

464

Там же. С. 70.

465

Полунов А. Ю. Указ. соч. С. 297. Саму записку см.: Начало царствования Николая II и роль Победоносцева в определении политического курса самодержавия // Археографический ежегодник за 1972 год. М., 1974. С. 311–318. В привязке к выступлению императора 17 января 1895 г. рассматривают эту записку также В. Л. Степанов и С. Л. Фирсов. См.: Степанов В. Л. Указ. соч. С. 154–155; Фирсов С. Л. Указ. соч. С. 103–104.

466

См.: Первая царская речь: [17 января 1895 г.]. Женева, 1895.

467

Первая речь императора Николая II (17 января 1895 года) // Родичев Ф. И. Воспоминания и очерки о русском либерализме. Newtonville, 1983. С. 181–184, 188–189.

468

Струве П. Б. Ф. И. Родичев и мои встречи с ним. Глава из воспоминаний // Возрождение (Париж). 1948. № 1. С. 32–34.

469

Кизеветтер А. А. На рубеже двух столетий: воспоминания 1881–1914. М., 1996. С. 142–143. На эту особую точку зрения Кизеветтера обратил внимание П. И. Шлемин. См.: Шлемин П. И. Земско-либеральное движение и адреса 1894/95 г. // Вестник Московского университета. Серия IX. История. 1973. № ЕС. 62–63.

470

Маклаков В. А. Указ. соч. С. 133–136.

471

Родичев Ф. И. Из воспоминаний // Современные записки. Общественно-политический и литературный журнал (Париж). 1933. № 53. С. 289.

472

Великий князь Сергей Александрович Романов: биографические материалы. Кн. 5: 1895–1899. С. 25–26.

473

РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 5041. Л. 76.

Content

Дмитрий Андреев
Самодержавие на переломе: 1894 год в истории династии и власти

Благодарности

Введение

Глава 1 Бюрократический опыт и навыки державного поведения наследника цесаревича. Вопрос о «политическом завещании» Александра III

Глава 2 Междувластие октября 1894 года в восприятии представителей правительственных верхов и общественности

Глава 3 Император и его окружение в конце 1894 года. Алиса Гессенская (Александра Федоровна) в дневнике Николая

Глава 4 Первые кадровые решения нового императора – отставка и назначение министра путей сообщения

Глава 5 Ориентиры нового царствования: от идеологической неопределенности к «бессмысленным мечтаниям»

Заключение

Источники и литература

Архивные материалы

Документальные материалы

Воспоминания

Дневники

Переписка

Сборники фрагментов воспоминаний, дневников и переписки

Публицистика

Художественная литература

Историография

Примечания