Э. Э. Камозин

Женщины на русском престоле

и вокруг него

*

Серия «Исторические силуэты»

© Камозин Э. Э., 2011

© Оформление: ООО «Феникс», 2011

ВСТУПЛЕНИЕ

Эта книга посвящена женщинам, которые в разное время занимали русский трон или находились рядом с ним: речь идет о княгинях, царицах, императрицах. Не все они правили, подобно княгине Ольге или государыням XVIII столетия — многие всю жизнь оставались в тени своих царственных мужей, отцов и братьев. Впрочем, даже относительно благополучное нахождение в этой «тени» требовало от «первых дам» ума, мудрости, хитрости и, как это ни парадоксально, — мужества. И это неудивительно, учитывая, что за любое «место под солнцем» нужно бороться, и если на место правителя почти всегда претендует немало мужчин, то на место рядом с правителем будет претендовать немало женщин. Однако если для многих стремящихся к власти мужчин участие в этой борьбе было их личным, добровольным выбором, то участие в ней женщин нередко было «обязательным приложением» к их браку, согласия на который у них тогда никто не спрашивал.

И еще одно соображение, которое, надеемся, позволит лучше попять мотивы поступков героинь этой книги: яснее представить их цели и точнее оценить средства. В отличие от правителей-мужчин, часть из которых были вполне готовы принести в жертву государственным делам и политическим амбициям свою личную жизнь, женщины на троне или рядом с ним почти всегда боролись нс только за власть и влияние, но и за личное счастье. В обществе, в котором мужчина был волен выбирать себе спутницу жизни, а женщина была лишь объектом такого выбора, только обладание властью могло дать ей возможность выбирать сердцем, а не смиренно обрекать себя па жизнь с нелюбимым. Однако, как сможет убедиться читатель, даже трон далеко не всегда обеспечивал женское счастье… И, конечно же, дети. Любая, даже самая безразличная к власти женщина была просто вынуждена вступать в эту полную интриг, предательства и крови борьбу, если понимала, что неучастие в ней и оттеснение ее от трона будут означать будущие страдания или даже гибель ее детей. Не у всех мужчин на троне дети в принципе были, что, впрочем, тоже становилось для них подлинной трагедией.

Роль женщины в истории была разной в разные эпохи, по, вопреки распространенному мнению, она всегда была весомой. Другой вопрос, что не всегда она была очевидной. И действительно: в предшествующие столетия женщины несравнимо реже мужчин управляли странами, вели за собой армии, создавали шедевры мировой культуры или делали выдающиеся открытия. Но давайте взглянем на это несколько по-другому и ответим себе на вопрос, кем растились, воспитывались и вдохновлялись мужчины-правители, военачальники, художники… И, наверное, не будет преувеличением сказать, что практически в каждом значимом поступке мужчины так или иначе присутствует влияние его матери или любимой. При этом, если роль матери и любимой понятна любому и коснулась каждого, то далеко не каждого коснулось какое-то политическое решение или научное открытие. Но и касаемо женщин и власти — тоже не все так просто.

Действительно, нечасто оказываясь на вершине формальной, видимой и признаваемой большинством власти, женщины всегда располагали эффективными средствами неформального влияния. Давая мужу-правителю те или иные советы, склоняя его к какому-либо решению, они в существенной мере определяли происходящее в стране, а влияя на выбор сыном будущей супруги, женщины участвовали в формировании новых семейных связей (в том числе — и монарших). Оказывая покровительство или, напротив, невзлюбив кого-то, они помогали или препятствовали карьере государственных деятелей. Они обменивались информацией и распространяли слухи, в немалой степени формируя общественное мнение. Наконец, оказавшись на престоле, женщины брали в свои руки судьбу страны, и правление их бывало никак не менее исторически значимо, чем мужское (княгиня Ольга, императрица Екатерина II).

Итак, предлагаем уважаемому читателю познакомиться с самыми известными женщинами на русском престоле и рядом с ним.

КНЯГИНЯ ОЛЬГА

Мы начнем с рассказа о женщине, удивительной во всех отношениях. Она была не только первой женщиной на русском престоле, хотя уже одно это обеспечило бы ей место в истории нашей страны: она была первым отечественным реформатором, первой на Руси правительницей-христианкой и первой русской святой. Вместе с тем вряд ли можно утверждать, что сама Ольга жаждала бремени государственной власти, желала быть разрушителем старых религиозных и культурных традиций или прожила безупречно праведную жизнь. Вернее было бы сказать, что многое из того, чем прославилась княгиня Ольга, было следствием ее весьма драматичной личной жизни, частью ее нелегкой женской судьбы.

Как сообщают нам древнерусские летописи, муж Ольги князь Игорь был третьим князем из династии Рюриковичей и, надо сказать, князем не слишком удачливым. В отличие от основателя династии, легендарного Рюрика, летописец вовсе не придает Игорю даже налета легендарности, а от второго Рюриковича — князя Олега — его отличают менее успешные походы на Константинополь и, как результат, менее выгодные договоры с Византией, крупнейшей державой той части света и главным торговым партнером Киева. Вместе с тем нужно иметь в виду, что древнерусский князь был прежде всего военачальником, предводителем своей дружины, и только потом — администратором, законодателем, судьей и дипломатом. Поэтому будущее князя, само его пребывание на престоле зависели не столько от успехов в управлении, сколько от отношения к нему дружины, от того, довольны ли дружинники своим предводителем, готовы ли они сражаться вместе с ним и за него. Ну, а это, в свою очередь, зависело от количества и качества собираемой дани, и вот на этом поприще князь Игорь потерпел свое самое жестокое поражение.

Согласно летописи, после неудачного похода на Царь-град 941 г. Игорь с дружиной засел в Киеве. Между тем его воеводы-наместники со своими гораздо меньшими отрядами благополучно продолжали собирать дань с подвластных земель и совершать набеги на земли неподвластные, отчего, разумеется, богатели. Видя это, замаявшиеся бездельем княжеские воины в конце концов возмутились: виданное ли это дело, что люди иных княжьих воевод и вооружены прекрасно, и одеты роскошно, а они, люди самого князя, чуть ли не нагими ходят? По-видимому, Игорь не нашел, что возразить на этот веский аргумент, и в 945 г. он повел свою дружину за данью к древлянам — одному из восточнославянских племен, жившему в глухих лесах и подчинявшемуся киевскому князю с явной неохотой. Дань собрали, но показалось мало. Обуреваемый жадностью, Игорь, уже на обратном пути, отправил большую часть своих воинов домой, а сам с небольшим отрядом вернулся к древлянам и потребовал еще меха и меда. Тут терпению древлян пришел конец. «Если повадится волк к овцам, то вынесет все стадо, пока не убьют его; так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит», резонно сказал об Игоре древлянский князь Мал и перебил маленький отряд киевского князя. Самого же Игоря предали лютой казни: привязали к согнутым деревьям и разорвали на части. Так Ольга стала вдовой с младенцем-сыном на руках.

Сколько ей тогда было лет — сказать трудно, но примерно подсчитать можно. Из того же текста летописи мы знаем, что псковитянка Ольга была выдана замуж за Игоря в 903 г., когда тот и сам только повзрослел. С учетом того, что у восточных славян брачный возраст для девушки наступал в тринадцать лет, для юноши — в пятнадцать, и вряд ли допуская, что юному князю могли сосватать «не первой свежести» восемнадцати — двадцатилетнюю женщину (да, такие были времена), можно предположить, что на момент гибели князя Игоря в 945 г. Ольге было пятьдесят пять — пятьдесят семь лет. Почему их первый сын, наследник киевского стола, родился так поздно? Возможно, до этого рождались только девочки, возможно — были и сыновья, но младенцы не выживали (детская смертность уносила тогда гораздо больше жизней). Как бы там ни было, по нормам древнерусского права именно жена становилась полновластной наследницей мужа до совершеннолетия сына, и Ольга стала хозяйкой всего древнерусского государства до тех пор, пока младенец Святослав не возмужает и не сможет повести за собой своих воинов. Но не с государственных дел начала свое правление княгиня, а с личных, выразив всю свою ярость в кровной мести, которая, по языческим нормам восточных славян, была не только возможна, но и желательна как нередко единственный способ покарать убийцу.

Прекрасно понимая это, древляне устрашились и придумали, как избежать мести, предложив Ольге выйти замуж за их князя Мала. Сама по себе эта идея не была тогда такой уж циничной и абсурдной, какой она выглядит сейчас: в основе подобного шага лежит языческое представление о справедливости как о замене того, что уничтожено, другим — максимально близким по значению. По этой логике, и убитого мужа-князя вполне может заменить другой, живой, предлагая вдове брак и как бы компенсируя тем самым причиненное им же горе. Однако Ольгу это явно не устраивало. Между тем, прекрасно пряча свои эмоции и не подав виду, что гневается, княгиня лично встретила древлянских послов-сватов на берегу Днепра и предложила им прибыть в свой каменный дворец на ладье, которую понесут ее люди. Это действо имело у киевских полян двоякое значение: как символ высокой чести и как имитация перенятого у норманнов погребального обряда, что было намеком на дальнейшую судьбу свадебной делегации. Но дремучие древляне, по всей видимости, с норманнскими обрядами знакомы не были и восприняли все исключительно как знак уважения, позволив донести себя до широкой и глубокой ямы, в которую были скинуты и закопаны там живьем.

Впрочем, эта месть не показалась княгине полной, она послала гонца в древлянскую землю, лаской и хитростью зазвала знатнейших людей племени в Киев и сожгла их, когда те мылись в бане. Следующим этапом стал поход, который Ольга предприняла под предлогом справления погребальной тризны на холме-могиле своего мужа. Волновавшегося за своих послов Мала княгиня успокоила тем, что они скоро подойдут вместе с ее основной дружиной, и попросила «жениха» организовать ритуальный пир. После пира она велела сопровождавшим ее дружинникам перебить напившихся до бесчувствия древлян, быстро вернулась в Киев, собрала войско и пошла уже в открытый военный поход на древлянскую столицу, город Искоростень. Город был взят в осаду, но древляне отчаянно оборонялись, понимая, что пощады им не будет. Видя их яростное сопротивление и не желая лишних жертв среди своих людей, Ольга опять прибегла к хитрости. Она сообщила через послов, что уже довольна прежней местью, хочет лишь вернуть землю древлян под свой контроль и требует от них чисто символическую, в отличие от мужа, дань: по три голубя и три воробья с каждого двора. Измученные осадой древляне с радостью согласились… а ночью их дома и сараи заполыхали от горящих трутов, которые воины Ольги вечером привязали к лапам и хвостам птиц. С наступлением темноты труты подожгли, птиц отпустили, и те полетели в свои гнезда. Дружинники хватали выбегавших из горящего города древлян, кого убивали, кого брали в плен в качестве рабов, и лишь немногие остались на пепелище, будучи обложены такой данью, что жадность Игоря наверняка показалась им сущей мелочью. Примечательно, что немалую часть этой дани Ольга отправила в качестве дара в город Псков, уроженкой которого она была, и многие места псковского края до сих пор носят названия, связанные княгиней: Ольгино Поле, Ольгина Гора, Ольгин Крест, Ольгин Камень.

В летописном тексте жестокая месть Ольги прямо не осуждается, хотя «красочность» ее описания косвенно выдает негативное отношение к ней летописца — христианского монаха XII столетия. Вместе с тем дальнейшее взвешенное поведение Ольги как правительницы, ее дальновидность и мудрость позволяют предположить, что даже этот кровавый акт мщения имел под собой не только личные, но и политические основания, ибо заставлял всех не сомневаться в силе и решимости правительницы-женщины и в беспощадной каре всякому, кто покусится на ее интересы.

Кто была Ольга по происхождению — точно неизвестно. Одни считают, что норманнкой (в пользу этого говорит ее скандинавское имя Хельга), другие — славянкой из знатного рода, третьи — простой крестьянской девушкой, красота и разум которой пленили князя Игоря. Он встретился с ней в лесу близ ее родного города Пскова и был поражен не только прекрасной внешностью юной девы, но также ее смелостью и неприступностью: согласно «Житию святой великой княгини Ольги», она отвергла недвусмысленное, выраженное «стыдными словесами» предложение распаленного похотью знатного воина. Летопись же гласит, что Ольгу в качестве невесты привез из Пскова к Игорю князь Олег, и, как представляется, эта версия ближе к действительности, так же как и мнение о знатном происхождении девушки. Вероятнее всего, Ольга принимала некоторое участие в управлении государством еще при жизни мужа: в составе дипломатической миссии князя Игоря в Константинополь в 944 г. упомянут некий Искусеви — ее посланник, который вместе с послами князя должен был утвердить добрые отношения Руси с Византийской империей.

«Великие князья до времен Ольгиных воевали — она правила» — напишет автор «Истории государства российского» Н. М. Карамзин. И несмотря на то, что и после «Ольгиных времен» некоторые князья воевали куда больше, чем правили, во многом это утверждение верно, ибо подчеркивает важный вклад княгини в становление древнерусской государственности. Как бы ни плачевно закончилась история Ольгиной мести для древлян, для Киева страшный урок гибели Игоря также не прошел даром: вскоре по возвращении в древнерусскую столицу княгиня совершает объезд своих земель, определяет, где какую дань разумнее и выгоднее брать, выбирает и укрепляет специальные места для этого — погосты, которые быстро превращаются в оживленные административные центры. Вообще, объезды с целью сбора дани совершались великим князем или его воеводой еще в княжение Олега и назывались они полюдьем. Однако до реформ Ольги полюдье было скорее походом за военной добычей, чем сбором подати (налогов), поскольку каждый раз количество дани определялось прихотью князя, что не могло не провоцировать ситуации, подобные истории о гибели Игоря. Ольга же устанавливает точный, фиксированный размер дани (урок), а также порядок и периодичность ее сборов, что лишало великого князя киевского возможности своевольничать и грабить своих подданных, а тех — восставать против князя под предлогом борьбы с несправедливыми поборами. Фактически речь шла о создании единой системы государственных прав и обязанностей как великого князя (имеет право собрать, но не более установленного), так и населения (должны отдать, но не больше оговоренного). Так созданное мечом объединение племен превращалось в государство с общими правилами и хозяйственными связями.

Для того чтобы наладить новую систему, Ольге понадобилось более двадцати лет. Она всерьез занялась вопросом сухопутных дорог и организацией переволок между речными системами, которые были главными транспортными артериями в стране непроходимых лесов. Погосты же были размещены по возможности равномерно — так, чтобы не налагать на людей, живущих вдоль проторенных путей, тяготы дани за тех, кто жил в глухих, труднодоступных местах. Полюдье начиналось поздней осенью. Большой санный обоз в сопровождении дружины выезжал из Киева, проезжал по всем подвластным землям и останавливался на погостах, куда местные жители заранее свозили положенную им дань: различные меха, мед и воск, пеньку и другие товары, пользовавшиеся спросом в Византии. Особой и очень выгодной категорией таких товаров были рабы — пленники, захваченные в различных межплеменных столкновениях, а также неславяне. Тут же, на погостах, княжеские воеводы судили тех, кто не мог решить свои споры по традиционному «обычному праву» и требовал княжьего суда: это было еще одной четко зафиксированной Ольгой обязанностью княжеской власти. Объехав все погосты, к середине весны обоз возвращался в Киев, где к тому времени сходил лед на Днепре, часть собранных товаров перегружалась на суда и торговая миссия отправлялась в весьма опасное, но крайне необходимое путешествие в Константинополь. Другая же часть дани шла на содержание князя и его дружины, которая выполняла военные и полицейские функции, на организацию тех же торговых миссий (например — на постройку судов) и другие государственные мероприятия. Так, мирная деятельность княгини Ольги возымела куда больший государственный эффект, чем воинственная экспансия ее предшественников: нет победоносных военных походов, нет новых покоренных племен, но отдельные земли все активнее связываются со столицей и друг с другом, княжеская власть усиливается, торговый потенциал Руси растет. Но для роста ее международного авторитета определенно не хватало новой идеологии, понимаемой и разделяемой другими влиятельными державами. Язычество изживало себя, и мудрая правительница обращает свои взоры к другой религии.

Проникновение на Русь христианства началось с установлением регулярных отношений с Византией. Уже в княжение Игоря в Киеве жило немало христиан, были они и в окружении князя. Одно из свидетельств тому — мирный договор с греками, заключенный незадолго до смерти князя, который был утвержден представителями обеих религий, входивших в русскую делегацию: разница была в том, что христиане приносили крестоцеловальную клятву на верность договору в церкви Святого Ильи, а язычники, обнажив оружие, клялись Перуном. Так, большинство по-прежнему поклонялось языческим богам, и Ольга прекрасно понимала, что вековые обычаи народа не меняются быстро. Для распространения новой религии нужен был мощный толчок, каковым могло стать крещение самой княгини.

Однако Ольга не спешит и в первый раз отправляется в Византию скорее для ознакомления. Величие и роскошь столицы могущественной империи производят сильное впечатление на княгиню — впрочем, не более сильное, чем испытанное ею унижение: император Константин Багрянородный заставляет ее вместе со свитой ждать в гавани два месяца, и переговоры, целью которых, по-видимому, было дальнейшее налаживание торгово-экономических отношений, оказываются неудачными. Обиженная Ольга покидает Константинополь, не спешит прислать императору воинов, меха и воск, о которых шла речь на переговорах, а его посольство, приехавшее через некоторое время в Киев, заставляет ждать так же долго, как когда-то ждала сама. И все же то, что можно было бы назвать злопамятностью язычницы, скорее всего было абсолютно рассчитанным дипломатическим ходом: княгиня давала понять, что Русь — достойный партнер и желает равноправных отношений.

А вот следующий визит Ольги в Константинополь в 955 г. был уже иным: княгиня точно знала, что ехала креститься (есть даже версия, что она приехала в Византию уже крещеной, а путешествие было нужно скорее для поднятия авторитета новой веры в глазах ее окружения). Император принял «русскую архонтиссу» в роскошном зале «под пение бронзовых птиц и рычанье медных львов». В честь Ольги дали обед и великолепное сценическое представление с музыкой и танцами. Затем княгиню приняла императрица с семьей, что само по себе являлось событием выдающимся, и во время беседы Ольга сидела, подчеркивая свое равенство с хозяйкой. Именно там, за закрытыми дверями в покоях византийской императрицы, и был затронут вопрос, ради которого Ольга и предприняла эту нелегкую поездку. Согласно летописной легенде, потрясенный красотой и мудростью княгини император Константин предложил ей стать его женой, но княгиня, не желая этого брака, перехитрила его. Она ответила, что не может, ибо «погана» (то есть является язычницей), и предложила императору крестить ее и самому стать крестным отцом. Император с радостью согласился, но когда вскоре после крещения Ольги он вновь сделал ей предложение, то услышал совершенно закономерный ответ: по церковным правилам, крестный отец не может жениться на своей крестнице. И все же Константин не обиделся, одарил Елену (таково было новое, христианское имя княгини) богатыми дарами и с благочестивыми наставлениями отпустил ее домой.

Конечно, легенда есть легенда: очень маловероятно, что пятидесятилетний женатый император Византии Константин Багрянородный (к слову, скончавшийся через четыре года после описанных событий) вдруг воспылал страстью к киевской княгине, коей шел седьмой десяток. Но, как известно, дыма без огня не бывает, и вполне вероятно, что некий отголосок реальности в этой легенде все же есть. Есть предположение, что Ольга намеревалась установить династические связи с Византией и тем самым еще более поднять авторитет Руси. Кого она хотела женить — своего сына-язычника Святослава или племянника-христианина Глеба — неизвестно, но для того чтобы сделать это, ей в любом случае нужно было отказаться от языческого «варварства» и стать христианкой самой. Впрочем, все это лишь предположения, а факт остается фактом: никакого брака русского княжича с византийской принцессой не состоялось. Возможно, что Святослав, унаследовавший прямолинейный нрав своего отца, не хотел принимать новую религию, находя ее нелепой и, в отличие от матери, не понимая, что в мире влиятельных монотеистических государств крупная держава должна иметь единую и признаваемую другими веру. И все же главная цель поездки княгини Ольги в Царь-град была достигнута: крещение правительницы, пусть и не сделавшее пока христианство государственной религией на Руси, существенно приблизило этот исторический шаг. Кроме того, Ольга добилась для своей страны и более успешных условий торговли, сумев мирной политикой достичь куда большего, чем ее покойный муж — войной. Император Константин тоже остался весьма доволен, получив от своей крестной дочери необходимую ему на тот момент военную помощь — отряд воинов.

Внешняя политика Ольги не ограничилась отношениями с Византией — княгиня распространяет их и на западную Европу, направив посольство в Германскую империю к Оттону I и желая достигнуть с ним взаимовыгодного сотрудничества. За время правления Ольги не ведется войн с сопредельными государствами, не возникает внутренних конфликтов (за исключением нового восстания племени древлян, которое было подавлено). Л около 964 г. княгиня, в полном согласии с традицией наследования, передает киевский стол своему возмужавшему сыну. О других мужчинах в ее жизни ничего не известно, так же как и о том, была ли она единственной женой своего мужа-язычника: возможно, она умело скрывала свои связи, а может быть, главным смыслом для нее стал именно сын. Между тем отношения Ольги со Святославом складывались весьма непросто.

После крещения Ольги процесс распространения христианства на Руси набрал новую силу, и княгиня старалась всячески поддержать его, возводя церкви и помогая христианским общинам. Но молодого князя Святослава, выросшего в среде дружинников и целиком впитавшего в себя все понятия и порядки сурового воинского сообщества, язычество устраивало всем. Да и не только в личных пристрастиях было дело: князь не без оснований полагал, что если крестится он сам и, тем более, если он вознамерится крестить всю Русь, дружина его просто не поймет, а потерять доверие дружины было для него равносильно потере стола. В то же время Святослав никому не мешал креститься — он лишь насмехался над непонятными ему христианскими нормами. Молодой князь был суров и воинственен, причем — с изрядной долей авантюризма. По словам автора «Повести временных лет», «Когда Святослав вырос и возмужал, стал он собирать много воинов храбрых, и быстрым был, словно пардус (леопард. — Э. К.), и много воевал. В походах же не возил за собою ни возов, ни котлов, не варил мяса, но, тонко нарезав конину, или зверину, или говядину и зажарив на углях, так ел; не имел он шатра, но спал, постилая потник (попону. — Э. К.) с седлом в головах, — такими же были и все остальные его воины. И посылал в иные земли со словами: «Иду на Вы!». Адресаты же этих посланий пребывали в сомнениях на счет того, как собирается биться и побеждать молодой русский князь: настолько трудно было поверить, что Святослав всерьез бросает вызов многим соседям и собирается сражаться с ними в пешем строю, на конях и на боевых ладьях. Но так оно и было. Ольга сделала все, чтобы укрепить едва сложившееся из разных племен государство; ее сын, князь-полководец, усилил его стократ, существенно расширив территорию и завоевав господство над торговыми путями.

Особенно непростая обстановка для древнерусского государства складывалась на восточном направлении: большая часть реки Волги, великого торгового пути между Европой и Азией, была неподвластна княгине Ольге. На Оке жили вятичи, не признававшие власти киевского князя. В среднем течении Волги Булгария то требовала от русских купцов уплаты высоких пошлин, то просто грабила их. Ниже, в Поволжье и донских степях, лежали земли слабеющего, но все еще опасного Хазарского каганата. Наконец, в Прикаспии, помимо множества местных воинственных племен, появились отряды под зеленым знаменем ислама.

Порядок на востоке Святослав начал наводить с племени вятичей. Он прошел по Оке до самой Волги, но увидевшие силу княжеской дружины вятичи поспешили сообщить князю, что уже являются данниками Хазарского каганата, а «завоевать завоеванных», как известно, нельзя. Тогда Святослав послал сказать «Иду на Вы» хазарам. Упакованная в войлочные доспехи, бросилась на русскую дружину лихая хазарская конница во главе с самим каганом… на чем история Хазарского каганата, собственно, и заканчивается. Для полного разгрома хазар Святослав взял штурмом Саркел — мощную крепость, построенную византийским инженером на искусственном острове у переправы через Дон. С тех пор эта крепость стала русской Белой Вежей. Теперь князь со спокойной совестью мог вернуться на Оку к вятичам, «победил их и дань на них возложил». Чуть позже флот Святослава из пятисот ладей с сорока воинами на каждой показался невелик волжским булгарам, запершимся в своей столице, но дружина князя быстро убедила их в ошибочности такого мнения, оставив догорать город Булгар. Между тем сами булгары были в то время данниками могучего Арабского халифата. В этой связи, спускаясь по Волге и попутно взяв оставшиеся хазарские города Итиль и Хазаран, Святослав не упустил из виду и арабский город Семендер на Каспии. «Пришли на него, — с грустью сообщает арабский летописец Ибн Хаукаль, — русийи, и не осталось в городе ни винограда, ни изюма». Желающих с ним воевать Святослав активно преследовал, но мирному населению позволил беспрепятственно вернуться в завоеванные им города. Теперь пути от Балтики, Днепра и Дона до Каспия были свободны. Наконец, в предгорьях Кавказа, между Каспийским и Азовским морями, жили воинственные племена ясов и касогов. Они не упустили случая напасть на дружину Святослава, когда та шла на Таманский полуостров; князь победил и их. Столицей нового русского владения у входа в Азовское море он сделал Тмутаракань — город Гаматарха, стоявший на основании еще более древней греческой Германассы.

Вскоре Святослав вернулся в Киев и, посоветовавшись с матерью, выступил в поход на Болгарию. После сражения и осады крепости, во время которой умер болгарский царь Борис, Святослав заключил мир со многими болгарскими владыками и обосновался в нижнем течении Дуная, сделав своей столицей город Переяславец. «Там середина земли моей, — передает летописец слова князя. — туда стекаются все блага: из Греческой земли — золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии — серебро и кони, из Руси же — меха и воск, мед и рабы». Все походы князя Святослава (включая не описанные тут византийские) укладываются в несколько лет — с 965 по 972 г. Будто одним широким взмахом меча князь разрубил сковывавшие Русь путы и существенно расширил территорию построенного его матерью государства. По словам летописца, даже злейшие враги тогдашней Руси — печенеги считали Святослава образцом воина и желали, чтобы их вожди были похожи на него.

И все же вряд ли столь воинственное правление сына, столь опасный образ его жизни радовали сердце стареющей Ольги. Но мудрая княгиня не пыталась изменить то, что изменить невозможно, и воевать Святославу не мешала. Он же, всецело полагаясь на мать, мог оставить на нее государственные дела и уйти в очередной дальний поход. Тут надо отметить, что однажды это чуть не окончилось трагично: в очередное отсутствие Святослава княгиня была вынуждена организовывать оборону Киева от печенегов — воинственного кочевого племени, недавно пришедшего из южных степей. Подоспевший в последний момент и прогнавший печенегов Святослав по просьбе Ольги остается с ней до самой ее кончины, которая последовала в 969 г. Перед смертью княгиня завещала не совершать по ней языческой тризны и похоронить по христианскому обряду.

Историк и писатель Н. М. Карамзин скажет об этой великой женщине: «Предание нарекло Ольгу Хитрою, церковь — Святою, история — Мудрою». И вовсе не критичным было то, что мудрость Ольги оказалась невостребованной ее воинственным сыном: всего через девятнадцать лет после смерти княгини ее внук Владимир крестит Русь и построит в Киеве каменный храм в честь I 1ресвятой Богородицы (Десятинную церковь), куда будет перенесено ее тело. Скорее всего, именно в княжение Владимира Ольга начала почитаться как святая — об этом свидетельствует описание чудес, данное монахом Иаковом в XI в. Однако официальная канонизация (общецерковное прославление) произошла, видимо, позднее — до середины XIII в. А в 1547 г. Ольга была причислена к лику святой равноапостольной. Кроме нее такой чести удостоились еще только пять святых женщин в христианской истории: Мария Магдалина, первомученица Фекла, мученица Апфия, царица Елена и просветительница Грузии Нина. Память святой равноапостольной Ольги (Елены) празднуется православными И июля по юлианскому календарю, католическими и другими западными церквами — 24 июля по григорианскому календарю. Святая Ольга почитается как покровительница вдов и новообращенных христиан.

В заключение этого очерка отметим, что праправнучки княгини Ольги — дочери князя Ярослава Мудрого также фигурируют не только в российской, но и в европейской истории. Так, Анна Ярославна в 1051 г. вышла замуж за короля Франции Генриха I, и хотя вначале она была недовольна браком, жалуясь в письме к отцу, что он послал ее в варварскую страну, где «жилища мрачны, церкви безобразны, а нравы ужасны», позднее вполне освоилась на чужбине и принимала активное участие в политических делах как во время регентства, так и в правление своего сына короля Филиппа. Ее сестра, княжна Анастасия, вышла замуж за венгерского короля Андрея I, а руки третьей сестры, княжны Елизаветы, долго добивался норвежский принц Харальд (будущий король Харальд Суровый), написавший великолепные стансы в ее честь. Их брак был недолгим, и, овдовев, Елизавета вышла замуж за датского принца.

ВЕЛИКАЯ КНЯГИНЯ СОФЬЯ

Как видно из предыдущего очерка, некоторые знатные женщины раннего русского средневековья играли очень и очень весомую роль в жизни современного им общества, а их биографии вряд ли соответствуют образу пусть и почитаемой, но все же «теремной затворницы». Хорошо образованные по понятиям своего времени знатные женщины Руси XI–XII вв. участвовали в политике, писали различные сочинения, управляли обширными хозяйствами и имели права, ничуть не уступающие (а иногда и превосходящие) тем, которыми пользовались их западноевропейские современницы. Но с течением времени женщины все явственней исключались из русской общественной жизни, что объясняется рядом факторов. Во-первых, все возрастающим влиянием церкви, рассматривавшей женщину как существо греховное, слабое и нуждающееся в защите, в том числе — и от себя самой. Во-вторых, огромную роль в этом процессе сыграло начавшееся с конца 30-х гг. ХIII в. монголо-татарское иго. Столкнувшись с суровой реальностью ордынской власти, русское общество все больше ориентировалось на свойственные мужскому поведению силу и жесткость, культивировавшиеся у завоевателей и необходимые для борьбы с ними, и все больше удалялось от мягкой женской созидательности. Наконец, сыграл свою роль и социально-экономический фактор, заключавшийся в постепенном изменении статуса земельного владения в целом и условиями его наследования женщиной в частности.

Так или иначе, к XVI в. знатные русские женщины практически исключаются из активной общественной жизни, их деятельность ограничивается домашними делами и посещением церкви, а отношения в семье выражаются емкой фразой «Жена да убоится мужа своего». Скорее всего, процесс «заключения в терем» протекал весьма непросто, ибо кротость и покорность были свойственны жительницам Руси ничуть не больше, чем представительницам многих других народов. В византийских хрониках встречаются сведения о женщинах, сражавшихся вместе с мужчинами и одетых, как воины, что смогли обнаружить мародеры, раздевавшие тела павших. В русских летописях имеются свидетельства об участвовавших в Куликовской битве княжнах Феодоре Пужбольской и Дарье Ростовской. Не давали себя в обиду россиянки и в мирное время: в своде законов уже упоминавшегося князя Ярослава Мудрого есть специальные статьи о женских драках и наказаниях тем, кто «бились» и «лаялись», а также предусмотрен особый штраф — за нанесение побоев собственному мужу. Особое влияние имели женщины из аристократических родов в Новгородской республике, конец вольности которой пришел при Зое Палеолог — жене великого князя московского Ивана III.

Ее приезд в Россию знаменовал возрождавшийся в Европе интерес к далекой Московии, который угас после монгольских завоеваний и возродился вновь только в XV в. Первым его проявил чуткий к переменам папский двор, при котором семь лет жила и воспитывалась эта знатная дева.

Зоя происходила из некогда могущественной византийской императорской династии Палеологов и была племянницей последнего византийского императора Константина XI Драгаса, героически погибшего при защите Константинополя от турок в 1453 г. Отец Зои, властитель Морей (полуострова Пелопоннеса) Фома, был вынужден бежать с семьей сначала на остров Корфу, а затем в Италию, где был принят с почетом, так как привез с собой спасенную от «неверных» великую христианскую святыню — голову апостола Андрея. Старшая сестра Зои Елена вышла замуж за сербского короля Лазаря, а сама она с братьями Андреем и Мануилом после смерти отца жила в Риме при дворе папы римского Сикста IV, где получила весьма строгое воспитание под опекунством кардинала Виссариона Никсйского. Там же она получила и новое имя — София, что в переводе с греческого означает «мудрость». Сохранилось письмо Виссариона, в котором он давал наставления воспитателю сирот. Из этого письма мы узнаем, что папа отпускал на их содержание три тысячи шестьсот экю в год: двести экю в месяц — на самих детей, их одежду, лошадей и прислугу, плюс следовало откладывать на черный день и тратить сто экю на содержание скромного двора. Двор включал врача, профессора латинского языка, профессора греческого языка, переводчика и нескольких священников.

В молодости Зоя была привлекательна, хотя и излишне полна. В итальянских хрониках отмечаются ее «несравненной белизны кожа» и красивые, живые, выразительные глаза. Но, несмотря на это, попытки выдать девушку замуж не имели успеха: опекуны пытались сосватать Зою и кипрскому королю Жаку II, и итальянскому богачу князю Параччиоло, но получали отказ. Причиной же отказа была не тучность византийской царевны (как злословили некоторые современники), а отсутствие хорошего приданого. Наконец, кардинал Виссарион написал письмо возможному русскому жениху — овдовевшему великому князю Ивану III, и сделал он это отнюдь не случайно. Верный слуга папского престола желал распространить влияние католичества на освобождающуюся от ига Русь и заручиться ее помощью в войне с турками. Впрочем, и русская сторона имела здесь свои политические цели: Иван III добивался брака с византийской принцессой для укрепления международного статуса московского государства и его признания в качестве преемника Византийской империи. Так интересы сошлись, и замужество Софии было, наконец, организовано: новый папа Павел II щедро выделил невесте и сопровождающим на дорожные расходы четыре тысячи дукатов из суммы, собранной для очередного Крестового похода, и написал охранную грамоту, в которой говорилось: «Наша дорогая дщерь во Христе, знатная матрона Зоя, дочь законного наследника Византийской империи, славной памяти Фомы Палеолога, спаслась от нечестивых рук турок… Она отправляется к своему супругу… к Нашему дорогому сыну, благородному государю Ивану… Мы храним славную своим происхождением Зою на лоне своего милосердия и желаем, чтобы всюду приняли и обошлись с ней благородно». 24 июня 1472 г. большой обоз Софии Палеолог выехал из Рима. Сохранилось описание отъезда, сделанное неким итальянцем из Болоньи: «Царевна была в плаще из парчи и соболей, в пурпурном платье. Головку ее украшала золотая диадема с жемчугами. Свиту составляли знатные юноши, и каждый оспаривал честь держать под уздцы ее лошадь». По легенде, в состав приданого Софии входили книги, которые позднее лягут в основу собрания знаменитой библиотеки Ивана Грозного.

Обоз невесты Ивана III, которую русские переименовали в Софью Фоминичну, неспешно следовал с юга Европы на север, в немецкий порт Любек. Путешествие было приятным: в городах в ее честь устраивались пышные приемы и рыцарские турниры, ей подносились подарки — серебряная посуда, вино и сладости. Даже шторм на море не испортил впечатлений от поездки, но вот по приезде в Россию возникли осложнения. Дело в том, что сопровождавший Софью папский легат Антонио Бонумбере вез в обозе большой католический крест, который он и взял в торжественный момент, намереваясь нести перед невестой. Подобная демонстрация католичества на русской земле вызвала возмущение у народа, «крыж» у кардинала отобрали и вернули обратно в сани. По-видимому, эта акция произвела впечатление, и теперь посланца папы более всего стала волновать мысль о том, как бы благополучно выбраться из «дикой Руси». Проявив благоразумие, он отказался от предложенных религиозных прений, смиренно сказав, что у него «нет с собой книг». Это было с воодушевлением воспринято как победа православия над «латинством», ну, а сама Софья уже по приезде во Псков продемонстрировала приверженность религии предков и будущего мужа, истово прикладываясь к православным иконам. Венчание состоялось 12 ноября 1472 г. в Успенском соборе в Москве. Жених царевну не разочаровал: Иван III был красив, высок и статен, а роскошь его одеяний существенно превосходила роскошь одежд ее прежних южных женихов. Разочарование вызвало другое: отнюдь не величественный вид деревянной Москвы и очевидная отдаленность перспективы превращения государства ее мужа в новую Византию — «третий Рим».

Судя по всему, участие в государственных делах очень быстро стало главным для наследницы византийских императоров. Она оставила родину, когда ей было десять лет, и всю свою последующую жизнь прекрасно помнила величие и блеск Константинополя, имея его как образец для подражания. Она была плотью от плоти византийской политики с ее склонностью к интригам, а также, вероятно, читала «Князя» Макиавелли, в достатке обладая «крокодильим коварством» — качеством, которым, по мнению знаменитого итальянца, должен обладать монарх. Идея о применении в борьбе с политическими противниками лицемерия и вероломства нашла у византийской царевны (этот титул Софья ценила более, чем титул великой княгини) полное понимание. Так она и действовала, используя свой ум и хитрость как для государственной, так и для личной пользы.

Незаурядная личность великой княгини московской привлекала внимание многих современников, в числе которых был и англичанин Джон Мильтон — автор сочинения «Потерянный и возвращенный рай». Говоря о Софье, он, в частности, отмечал, что гордая женщина часто жаловалась на то, что вступила в брак с «татарским слугой», и активно боролась за изменение этого положения вещей. Нужно отметить, что для этого были условия: в Орде в это время царили хаос и распад, Россия же, напротив, шаг за шагом преодолевала раздробленность, превращаясь в сильное государство. Но память о страшных, опустошительных набегах монголо-татарских войск была еще сильна, и Иван III пока не решался бросить вызов. Софья, политический ум которой он очень ценил и к мнению которой прислушивался, советовала действовать осторожно. Сперва она убедила мужа «сказываться больным» и не ходить из Москвы пешком на унизительный обряд поклонения послам хана. Потом самолично произвела хитроумную операцию по их изгнанию из Кремля, уничтожив ордынское подворье, находившееся в его пределах и ежедневно напоминавшее всем о зависимости Москвы. Использовала Софья и «женскую солидарность», когда вскоре после этого написала письмо жене хана Ахмата, в котором сообщала о небесном видении, посетившем ее и велевшем построить на месте подворья православный храм. Просьбу, выраженную весьма льстиво, княгиня подкрепила богатейшими дарами, и практичная ханша, имевшая, вероятно, не меньшее влияние на мужа, не устояла и посодействовала. А за удалением ордынских надзирателей из Кремля последовал уже по-настоящему решительный шаг: когда посольство хана Ахмата явилось за данью, Иван III, вместо того чтобы поцеловать по унизительному обычаю ханский портрет, бросил его на землю и растоптал, велев передать хану, что то же будет и с ним самим, если он явится на русскую землю.

Однако когда в 1480 г. возмущенный хан Ахмат действительно явился, чтобы наказать великого князя московского, Софья проявила малодушие, которое ей не простят никогда. «Римлянка» бежала из Москвы на север, в Белоозерск, вместе с казной. В Византии этот шаг с большой долей вероятности расценили бы как разумную осторожность василисы (жены государя), спасающей свою драгоценную (во всех смыслах) особу. Но в России, часто подвергавшейся нападениям, княгини не покидали осажденных городов и в отсутствие мужей и сыновей сами организовывали их оборону. Многие в Москве еще помнили тезку царевны, бабку Ивана III Софью Витовтовну, в восьмидесятилетием возрасте решительно руководившую обороной столицы от татарского нашествия; помнили и отказ матери великого князя инокини Марьи покинуть город. Бегство же Софьи, «за которой никто не гнался» (как не без ехидства написали в летописи), возмущенные москвичи сочли однозначным предательством. Да и нападение татар на Москву на этот раз не состоялось: татарские и русские войска долго стояли друг против друга на берегах реки Угры, пока хан Ахмат вдруг не обратился в бегство и поспешил обратно в Орду, где союзники Ивана III разгромили столицу Сарай.

Так пало трехсотлетнее ордынское иго, и Софья могла более не стыдиться титула великой княгини московской. Впечатляли и другие успехи ее мужа, справедливо считающегося одной из ключевых фигур российской истории. В правление Ивана III Русь во главе с Москвой, наконец, преодолела феодальную раздробленность и превратилась в единую, сильную державу. Территория московского княжества в этот период увеличилась более чем в шесть раз: под власть Москвы попали почти все суверенные ранее удельные княжества и мощнейшая Новгородская республика с ее огромными землями и неисчислимыми богатствами. Именно Иван III первым стал использовать титул «Государь всея Руси». При нем в 1497 г. был создан первый Судебник — общегосударственный свод законов, и стали формироваться единые органы управления страной — Приказы. При нем в только что отстроенной Грановитой палате принимали послов уже не из соседних русских княжеств, а от римского папы, германского императора и польского короля. При нем византийский двуглавый орел, «привезенный» Софьей в качестве символического приданого, стал гербом нашего государства. Наконец, при нем в отношении нашей страны стали использовать слово «Россия».

Новое государство нуждалось в соответствующей его величию столице, и Москва при Иване III сильно меняется, на долгие годы превратившись в строительную площадку. Великий князь московский, которому жена и ее греко-итальянское окружение много рассказывают о достижениях европейской архитектуры, оказывается весьма восприимчив к новому и отправляет в Италию, одно за другим, пять посольств с целью пригласить в свою столицу архитекторов, ювелиров, врачей. Среди приглашенных был и итальянский зодчий Аристотель Фиораванти. Сперва он возводит знаменитый Успенский собор, а затем приступает к капитальной реконструкции Кремля: растут и укрепляются зубчатые стены, возводятся башни… Так, вместо белокаменного Кремля Дмитрия Донского появился тот краснокирпичный Московский Кремль, который мы знаем и сегодня. Он красив, величествен и уже вполне соответствует представлениям о Москве как «третьем Риме». Там же, в Кремле, строится предполагаемый и до сих пор не открытый потомкам каменный сейф для приданого Софьи Палеолог. В деревянной Москве часто случались пожары (особенно разрушительный произошел буквально через полгода после приезда Софьи), и рисковать она не хотела. То, что привезла в Россию византийская «бесприданница», было значительно ценнее золота. Как уже упоминалось, существуют сведения о том, что на семидесяти подводах, прибывших с Софьей из Европы, ехала «Либерия» — огромная, собранная за века библиотека византийских императоров, ставшая впоследствии основой знаменитой библиотеки Ивана Грозного. В «Либерии» этой, как утверждают скупые и редкие свидетельства, находились рукописные экземпляры на греческом, латинском, древнееврейском, арабском языках: «История» Тита Ливия, труды Цицерона, сочинения авторов, не ведомых современной науке, — Вафиаса, Кеда, Замолея, Гелиотропа… Если верить этим свидетельствам, после внезапной смерти Ивана Грозного его библиотека так и осталась спрятанной в подземных тайниках Кремля. Ищут ее и поныне.

В характере византийской царевны было привнести в жизнь великокняжеского двора всяческую смуту и беспокойство: являясь мастером интриг, Софья плела их в основном успешно и была замешана почти во всех крупных политических конфликтах, чем вызывала неприязнь бояр, говоривших, что до ее приезда «земля русская жила в миру и тиши». Софья придает двору блеск, причем — с оттенком светскости, он теряет былую степенность и провинциальность. Сама же великая княгиня, увы, не пленяет. Полная в молодости, с годами она «расплывается» и становится чрезвычайно толстой, но черты ее лица остаются четкими и красивыми до старости, о чем можно судить по созданному благодаря методу пластической реконструкции останков княгини ее скульптурному портрету. Это лицо волевой и умной женщины, в нем ясно выражены средиземноморские черты и оно имеет очевидное сходство с лицом ее внука Ивана Грозного.

По традиции, византийские императрицы имели собственную канцелярию и казну, которыми распоряжались весьма вольно. Это же позволяла себе и супруга московского великого князя, и, как сказано в летописи, иногда это шло вразрез с его желаниями. Впрочем, свою казну Софья использовала вполне традиционно — находя с ее помощью путь к сердцам князей и бояр. И все же история с великолепным ожерельем первой жены великого князя, тверской княжны Марии, переполнила чашу боярского терпения. Иван III хотел подарить это ожерелье своей невестке Елене — дочери молдавского господаря Стефана Великого, но оказалось, что Софья уже одарила роскошной драгоценностью свою племянницу Марию Палеолог, вышедшую замуж за князя Верейского. Князь отказался вернуть ожерелье и бежал в Литву — излюбленное место тогдашних политических изгнанников. По большому счету, шум, поднятый из-за драгоценности, того не стоил, но явился отражением недовольства московской знати Софьей. Основной же причиной этого недовольства было то, что великая княгиня, нарушая русские традиции, хотела в обход законных наследников посадить на престол своего сына Василия. Дальнейшее поведение княгини также не способствовало ее популярности.

Дело было в том, что рождение детей Софьи и Ивана (всего их было девять — пять сыновей и четыре дочери) запутало династические отношения в государстве. У Ивана III был сын и от первого брака — тоже Иван, которого, в отличие от отца, звали Молодым. Это был красивый, умный и храбрый юноша. Сыновья же самой Софьи, согласно сложившейся традиции наследования, могли претендовать только на удельные княжения. Великокняжеский трон отодвинулся от детей Софьи еще дальше, когда у Ивана Молодого, женатого на упомянутой выше Елене Стефановне, родился сын Дмитрий. Внешне обе княгини — Софья и Елена — ладили друг с другом, и со стороны казалось, будто ничто не мешает Ивану Молодому по праву занять отцовский престол: уже с 1477 г. Иван Иванович упоминается как соправитель великого князя. Но внезапно все изменилось: Иван Молодой заболел. Болезнь была не самая страшная — подагра, вылечить которую взялся врач Леон, выписанный Софьей из Венеции. Но, к удивлению и горю москвичей, очень любивших наследника, подагра неожиданно оказалась смертельной. Сразу же возникли слухи об отравлении, ну, а виновницей называли ту, кому эта смерть была наиболее выгодна, — «греческую бабу-чародейку». Врача казнили, Софья же продолжала бороться за трон для своего потомства. Ее влияние сохранилось, и в 1497 г. великая княгиня в лучших традициях византийского двора организует некое подобие заговора против мужа, желавшего передать престол внуку Дмитрию. Впрочем, никто из влиятельных бояр в авантюре участия не принял, великого князя поставили в известность, и началось расследование, в ходе которого выяснилось, что во дворец к Софье «ходили колдуньи и ворожеи, приносившие зелья». Далее — все по накатанной колее: участников заговора казнили, «лихих баб» утопили в Москве-реке, а отношения великого князя с женой испортились. Он вспомнил странную скоропостижную смерть сына и стал жить с женой «в бережении», то есть опасаясь ее.

Казалось, что Софья была побеждена, а ее соперница Елена ликовала. Но сдаваться великая княгиня не собиралась, и в конце концов чаша весов перевесила в ее пользу. Хитрая византийка воспользовалась начавшейся борьбой церкви с вольномыслием, вовремя примкнув к воинствующему ортодоксальному духовенству. Ее соперница Елена — сторонница автокефалии Русской православной церкви, напротив, покровительствовала вольнодумцам, поднявшимся против всевластия духовенства. В этой ситуации Иван III, испытывавший к сыну более сильную привязанность, чем ко внуку, лишил Дмитрия права престолонаследия, а для того чтобы оправдать это решение, он с помощью церковных ортодоксов объявил Елену еретичкой. Ну, а может ли сын еретички наследовать православный трон? Конечно, нет!.. Впрочем, и Софья упивалась своей победой не долго: она умерла всего через год после ареста Елены, 7 апреля 1503 г. Ее похоронили в великокняжеской усыпальнице Вознесенского женского монастыря в Кремле, где нашли свое упокоение другие московские княгини, а через два с половиной года скончался и ее муж, великий князь Иван III.

ВЕЛИКАЯ КНЯГИНЯ ЕЛЕНА

Прошло чуть больше двух лет после смерти Софьи Палеолог, а палаты Московского Кремля готовились принять новую хозяйку: жениться собрался сын Софьи, наследник престола князь Василий, который буквально через несколько месяцев станет новым великим князем московским Василием III. На смотрины, проходившие летом 1505 г., в Москву съехалось по одним данным — пятьсот, по другим — тысяча пятьсот девиц со всей страны. Двадцатилетний, явно «засидевшийся в женихах» Василий остановил свой выбор на Соломонии Сабуровой — дочери боярина Юрия Ивановича Сабурова, ведшего свой род от татарского мурзы Чета.

Родившаяся и жившая вдали от московского двора девушка была красива, застенчива, скромна и абсолютно бесхитростна. В браке с Василием она прожила двадцать лет, ни во что не вмешиваясь, не участвуя в интригах и не имея никакого влияния при дворе. Впрочем, иногда она пыталась выступить в защиту осужденных великим князем. Все свои силы и таланты Соломония направляла на то, чтобы сделать жизнь мужа легкой и приятной, полностью подчиняя быт великокняжеского терема вкусам его хозяина. Но главную задачу супруги великого князя она выполнить не могла: Соломония была бездетна. А не иметь наследника для правителя — это больше, чем не иметь сына для обычного человека, ведь к горю бездетности тут примешивается страх за хаос, который с большой долей вероятности может разразиться вокруг трона после его смерти. По легенде, выехавший однажды на охоту Василий увидел на дереве гнездо с птицами и горько возрыдал: «Птицы счастливее меня, у них есть дети!» Горе князя смутило верных бояр, и они посоветовали «посадить на место бесплодной лозы иную». Участь Соломонии была решена — она была насильно пострижена в монахини под именем инокини Софьи. Нужно отметить, что этот способ избавиться от неугодной жены (равно как сестры, бабки и любой другой родственницы) российские правители активно использовали и до, и после Василия III. Ибо всем этот способ был «хорош»: с одной стороны, это было почти что гарантией будущего невмешательства родственницы в высокую политику (по канонам православия, вернуться из монастыря в мирскую жизнь — само по себе тяжкий грех, а уж терпеть расстригу при дворе и тем более на троне никто бы не стал), с другой — вроде как даже добро для души делается, человека от греховного мира спасают… И мало кто риск-пул бы сказать вслух о том, что, с точки зрения истинного православия, такой шаг, как уход в монастырь, может быть только добровольным выбором каждого конкретного человека. Мало кто рисковал, но все понимали.

Между тем еще за несколько лет до насильственного пострижения Соломонии великий князь Василий увидел и приметил княжну Елену Глинскую. Литовско-польский род Глинских уходил своими корнями к хану Мамаю — ордынскому темнику (крупному военачальнику, но не потомку Чингисхана) и особой знатностью не отличался. Дядюшка невесты, талантливый и беспринципный Михаил Львович Глинский, много побродил по свету, служил в Саксонии и Австрии, храбро воевал, отличался жестоким и неукротимым нравом и к моменту сватовства Василия к Елене сидел в тюрьме за государственную измену. Его пятнадцатилетняя рыжеволосая племянница, воспитанная в немецких обычаях, была кокетлива, красива, умна, деятельна и внешне совсем не похожа на ядреных русских боярышень. В 1999 г. захоронение Елены будет вскрыто, и ученые установят, что великая княгиня обладала высоким ростом, была очень изящно сложена, узкобедра и тонкокостна. Василий III влюбился в эту девушку без памяти. Он всячески торопил свадьбу, которую сыграли с неприличной скоростью и необыкновенной пышностью.

Однако новоиспеченная монахиня не давала забыть о себе. Вскоре после свадьбы по Москве поползли странные слухи о беременности монахини Софьи и о рождении у нее сына, которого якобы нарекли Георгием. По распространившейся в народе молве, позднее его похитили татары, переименовали в Кудеяра и взяли с собой в поход на Москву. По другой, Георгий стал великим разбойником Кудеяром, зарытые сокровища которого до сих пор будоражат воображение кладоискателей. Работы у них немало, так как мест, связанных с именем Кудеяра, достаточно. В частности, именно под Суздалем, недалеко от женского Покровского монастыря, куда заточили Соломонию, располагается Кудеярово городище.

Все эти слухи распространялись, как это чаще всего бывает, женщинами, но — довольно близкими к трону. Василий III приказал строго наказать сплетниц и срочно отрядил в монастырь своих доверенных людей, однако инокиня Софья на все вопросы посланцев отвечала, что они недостойны видеть царское дитя, которое, возмужав, отомстит за свою мать. Была ли в словах Соломонии правда или нет — неизвестно. Конечно, не исключено, что какая-нибудь хитроумная боярыня объяснила ей, что бесплодными бывают не только женщины, и добродетельная Соломония предприняла последний, отчаянный шаг, изменив мужу и действительно забеременев. Возможно и то, что какая-нибудь не менее хитроумная монахиня подсказала ей тонкий способ мести, смутивший счастье новой великокняжеской четы. В любом случае, Соломонии и ребенку, если таковой действительно существовал, грозила серьезная опасность. Далекая от интриг, но достаточно долго прожившая при московском дворе, бывшая великая княгиня должна была понимать это. Неужели желание отомстить было сильнее разума и инстинкта матери, требующего обезопасить жизнь своего ребенка?.. Удивляет и поведение в этой ситуации Василия, который вместо того, чтобы наказать бывшую жену за распространяемые слухи, жалует ей через восемь месяцев после пострижения богатое село Вышеславское с прилегающими к нему землями. Откупился за насильственное пострижение или заплатил за молчание? Ответ на эти вопросы неизвестен.

Ходили слухи и о том, что в Покровском монастыре, где заточили Соломонию, есть могилка с зарытой в ней куклой. Спустя четыре века эти слухи подтвердились. В 1934 г. рядом с захоронением инокини Софьи было найдено еще одно — с надписью «Анастасия Шуйская». Когда его вскрыли, то обнаружили пустой гробик с остатками богатой шелковой детской одежды на мальчика семи-восьми лет. Время захоронения совпадало со временем пребывания Соломонии в монастыре. Почему в захоронении не было никаких останков, почему имя значилось женское, а одежда лежала на мальчика, наконец, почему сама Софья говорила о сыне, если родила дочь, — все это также доподлинно неизвестно.

Между тем Василий III наслаждался обществом своей молодой красавицы-жены и вел себя, как подобает стареющему мужу: трогательно и немного наивно. Чтобы поправиться своей «Олене» и как-то помолодеть, князь, к возмущению бояр, сбрил бороду, надел на себя европейский наряд и мучился, втискивая ноги в щегольские узкие сапоги с загнутыми носами. Он умащивал свое тело благовониями и изо всех сил пытался подражать иноземным манерам. Но, несмотря на все это, счастье великого князя было неполным: так же, как и первая жена, Елена долго не беременела. Сочувствовавшие суздальской монахине москвичи и духовенство, молчаливо не признававшее второй брак великого князя (по церковным законам, он не мог вновь жениться), называли это карой Божьей. Четыре года у княжеской четы не было ребенка. Дошло то того, что благочестивый князь, осудивший свою первую жену «за обращение к колдовству», распоряжается привести к нему волхвов с Севера, вера в необычайную силу волшебства которых дошла и до наших дней. Но и это не помогало. Только на пятый год брак Василия III дал плоды. По преданию, в день рождения наследника русского трона разразилась страшная гроза — среди ясного неба сверкали молнии, содрогалась земля. Возможно, так начало сбываться пророчество Соломонии о мстителе, которым, правда, стал не ее сын, а сын ее удачливой соперницы, получивший при крещении имя Ивана и впоследствии за свои деяния прозванный Грозным. Кто отомстил самой Елене, которая, вероятнее всего, умерла не своей смертью, — еще одна тайна.

Василий III оказался нежнейшим отцом, волнующимся из-за малейшего недомогания сына. В письмах, которые он посылал жене, содержались просьбы подробно сообщать о том, что ело дитя, прошел ли у него нарыв на шейке. Не менее трепетно он относился и к любому недомоганию молодой жены, серьезно переживая даже по поводу возникающих у нее легких головных болей. Елена же все чаще останавливала свой взор не на слабеющем, потерявшем привлекательность муже, моложе которого она была на двадцать пять лет, а на красавце-князе Иване Овчине-Телепневе-Оболенском. Именно он во время великокняжеской свадьбы охранял с огромным обнаженным мечом — древним фаллическим символом — брачные покои.

Осенью, во время охоты под Волоколамском, великий князь внезапно занемог и, узнав, что положение его безнадежно, велел собрать приближенных. Оставив только самых преданных ему людей, он назначил из них опекунский совет, который должен был до поры распоряжаться огромной властью и охранять его жену и сыновей. В совет, кроме знатнейших людей государства, были введены князь Овчина и дядя Елены — упомянутый выше Михаил. Его нрав, амбиции и решительность побудили Василия именно на него возложить ответственность за личную безопасность Елены и младенца Ивана. Но встречу с самой женой князь откладывал. Когда же, наконец, он вызвал к себе жену и та, горько рыдая, припала к постели умирающего со словами: «На кого меня, государь, и царство оставляешь?», князь ответил, что на царство он благословил сына Ивана, а ей написал в духовной грамоте, «как прежним великим княгиням». Это могло означать лишь одно: весьма жалкий вдовий удел — и не более. Но Елена не хотела жить печальной вдовицей.

На похоронах Василия III вдова рыдала так, что возбудила сочувствие даже во враждебно настроенных боярах. Однако это сочувствие быстро угасло, когда Елена вскоре после свадьбы сделала своим фаворитом князя Ивана Овчину и стала открыто жить с ним. Сразу же возникли слухи о том, что именно он, князь Иван, истинный отец старшего сына Василия III (второй, глухонемой Юрий, родился через два года после Ивана). Двадцатилетнее бесплодие Соломонии и четыре года бездетности Елены наводили на крамольную мысль, что действительно бесплоден был сам князь. Маловероятно, но вполне возможно, что в случае с решительной Еленой просто вовремя получилось то, что так поздно получилось с Соломонией: скажем, все тот же Михаил Глинский в более или менее деликатной форме мог донести до своей племянницы смысл фразы, которою другой дядя — папа Климент VII, напутствовал свою племянницу Екатерину Медичи. Смысл же фразы состоял в том, что умная женщина всегда сможет стать матерью.

Впоследствии эта версия о незаконнорожденности дошла до самого Ивана Грозного и навсегда уязвила его сердце мыслью о женской неверности. В разговорах с иностранцами царь иногда говорил, что он не русский, а германец. Кого подразумевал под германцами государь — сказать трудно, но в жилах его, если он действительно был сыном Василия III, кроме русской крови, текла и кровь других народов. Иван 1 розный был потомком нескольких древних правящих родов, среди которых были и скандинавские конунги, и императорская византийская династия Палеологов, и ордынские ханы — Чингизиды, а также сербские и литовские князья. Подчеркивая свою «нерусскость», царь, скорее всего, утверждал себя как законного потомка московских царей. Но вырождение династии, сказавшееся в слабоумии и болезнях сыновей Ивана и его брата Юрия, свидетельствует, скорее, об их законном рождении от Василия III.

Приблизив к себе князя Ивана Овчину, вдовствующая великая княгиня Елена Глинская действовала так, как позднее будут действовать и сестра Петра I правительница Софья, и императрица Екатерина Великая: она нашла опору в сильном мужчине, популярном в военной среде. Князь происходил из знатной семьи и проявил себя как доблестный воин, сделав карьеру на поле брани куда раньше, чем в постели княгини. Именно он помог ей сбросить опекунский совет и утвердиться на московском престоле в качестве регентши-правительницы. Неукротимый нрав Глинских, передавшийся ее сыну, проявился и в матери. Узурпировав власть, Елена правила жестоко. С помощью Овчины она заманила в столицу младшего брата Василия III князя Андрея Старицкого, хитростью лишив его войска, и тотчас заточила в темницу. На узника надели некое подобие железной маски и за несколько месяцев уморили. Не пощадила Елена и своего родного дядю Михаила, который пытался отдалить от нее князя Овчину и навязать власть опекунов. Она сгноила его в тюрьме, но зато сохранила за собой право управлять государством и, что не менее важно, свободно распоряжаться своей личной жизнью. Но князя Ивана у своей юбки она не держала и именно его отправила возглавить передовой полк в войне с Литвой.

Пятилетнее регентство Елены Глинской было весьма насыщенным в плане как внутренней, так и внешней политики. Литовский король Сигизмунд обманулся в расчетах на слабость руководимого женщиной государства, в 1534 г. он начал войну против России и проиграл ее. Правительство Глинской вело весьма запутанные дипломатические интриги, пытаясь одержать верх в соперничестве с казанским и крымским ханами, еще полвека назад чувствовавшими себя хозяевами на Русской земле, а в 1537 г. Россия заключила со Швецией договор о свободной торговле и благожелательном нейтралитете. Княгиня Елена лично вела переговоры, но решения принимала только после советов с верными боярами.

Внутренняя политика Елены Глинской также отличалась большой активностью. Подобно древнерусской княгине Ольге, основавшей немало новых поселений, Елена Васильевна отдала приказ о строительстве городов на границах с Литвой, о восстановлении Устюга и Ярославля, а в Москве в 1535 г. строителем Петром Малым Фрязиным был заложен Китай-город. Но наиболее важным мероприятием внутренней политики Елены Глинской была монетная реформа — введение единой для всей территории Московского государства валюты. Это была серебряная копейка весом 0,68 г, а также одна четвертая часть копейки — полушка. Реформа стала весомым шагом в скорейшем торговом объединении бывших удельных княжеств и стабилизации новой общерусской экономики.

Между тем многие бояре ненавидели правительницу за незаконность ее власти и пренебрежение к старине, за глаза называя чародейкой, но сделать ничего не могли (во всяком случае — до поры). Однако, как это нередко бывает в жизни, то, к чему так сильно стремилась Елена — неограниченная власть, радовало ее не слишком долго: правила великая княгиня всего пять лет и в конце своей жизни много болела. Кончина правительницы была встречена бывшими членами опекунского совета с ликованием, а вскоре был убит князь Овчина-Телепнев-Оболенский. Тайна же смерти Елены Глинской была раскрыта только через несколько столетий: данные исследования ее останков указывают на то, что предположительной причиной смерти стало отравление мышьяком, фон которого был превышен в десять раз. По одной из версий, отравлена она была кем-то из знатного боярского рода Шуйских, старшие представители которого никогда не скрывали своих политических амбиций, были включены в опекунский совет, но так и не вкусили желанной власти. Впрочем, факт отравления Елены сегодня не признан историками бесспорным. Великая княгиня была похоронена в Кремле, в Вознесенском женском монастыре.

ЦАРИЦА АНАСТАСИЯ

Как в свое время Василия III, так теперь его наследника, юного великого князя Московского и всея Руси Ивана Васильевича, сперва пытались женить на иноземной принцессе. Но попытки породниться с польским королевским домом не увенчались успехом, и потому уже по традиции (восходящей, кстати, все к тому же византийскому императорскому двору) по всей стране было объявлено об организации смотра царских невест. Сохранилась грамота от января 1547 г., в которой боярам и детям боярским (следующая после бояр категория землевладельцев в социальной иерархии Московского государства) повелевалось представить своих дочерей и других родственниц-девиц княжеским наместникам в городах для отбора претенденток в жены семнадцати-летнему государю, только что венчавшемуся на царство; за утаивание дочерей старше двенадцати лет грозила жестокая кара. А из тех, кто будет отобран наместниками и привезен в Москву, великий князь сам выберет себе супругу.

Однако провинциальные отцы семейств собирали своих дочерей не спеша, а огромные просторы России и бездорожье могли затянуть смотрины на многие месяцы. Этим и воспользовались московские бояре, которые, решив не искушать судьбу в лице незнакомых иногородних красавиц, к указанному сроку свезли во дворец своих дочерей и племянниц. Царю Ивану приглянулась Анастасия Захарьина — дочь Романа Захарьина, представителя младшей ветви одного из древнейших московских родов Кошкиных-Захарьиных-Юрьевых. Одна из женщин этого семейства, Мария Голтяева, приходилась бабкой самому Ивану III, а его активными сподвижниками были братья Яков и Юрий Захарьины. Отец Анастасии, Роман Юрьевич Захарьин, вероятно, умер молодым, кроме дочерей оставив и сыновей — Даниила, Долмата и Никиту. В свою очередь, внуком Никиты был Михаил Федорович — первый царь из новой династии, воцарившейся в 1613 г.: по имени отца Анастасии Захарьины отныне станут Романовыми и под этой фамилией займут русский престол на последующие триста с лишним лет, через саму же Анастасию пройдет символическая преемственность двух русских правящих династий.

Но все это будет позднее. Сейчас же Анастасии было четырнадцать лет, а ее жениху — семнадцать, он еще не был «Грозным» и мог внушать любовь. Молодой Иван IV был хорош собой: высокий, атлетически сложенный юноша с красивым орлиным носом и небольшим твердым ртом. Внешняя привлекательность царя сохранялась довольно долго, и хотя благообразие не отражало его внутренней жестокости, внимательный наблюдатель замечал одну существенную деталь — постоянно бегающий взгляд темных глаз. Для менее наблюдательных все затмевало необычайное достоинство, с которым держался государь: царственная осанка была присуща ему с детства.

О внешности Анастасии известно немного, но все современники отзываются о ней как о красавице. Будучи невысокого роста, она обладала правильными чертами лица, длинными густыми темными волосами и, предположительно, темными глазами. Куда больше известно о ровном характере, добром нраве и мудрости царицы, в которой Иван, судя по всему, находил спасение от темных сторон собственной натуры. Он прожил с ней тринадцать лет, в течение которых Анастасия родила ему шестерых детей, но только двое остались живы. Первенец царя, носивший несчастливое для его детей имя Дмитрий, погиб в полугодовалом возрасте из-за трагической случайности во время путешествия в Кириллов монастырь. Когда царское судно пристало к берегу и торжественная процессия ступила на шаткие сходни, они перевернулись, и все оказались в реке. Ребенка, выпавшего из рук няньки, тотчас достали, но он уже захлебнулся. Дочери государя — Анна, Мария и Евдокия — умерли в младенчестве. Вторым сыном был царевич Иван, а третьим — слабоумный Федор. Но, несмотря на все эти трагические обстоятельства (бывшие, впрочем, вполне типичными для того времени в силу неразвитости медицины), царь был искренне привязан к своей первой жене и всецело доверял ей. Постоянное стремление к личному счастью и семейному уюту, впоследствии принявшее у грозного царя — мужа еще семи жен столь уродливые формы, несомненно, было воспитано в нем Анастасией — прекрасной женой и заботливой матерью.

Впрочем, далеко не все было безоблачно в молодой царской семье — жестокий, хоть и не проявившийся пока в полной мере нрав Ивана давал о себе знать. Уже вскоре после свадьбы государь как-то собрался вызвать в опочивальню дежурного боярина. Анастасия смутилась и заметила царю, что не следует вызывать сюда мужчину, когда она, царица, лежит в постели.

— Ты — Настька Захарьина, а я — царь! Захочу — и отправлю в монастырь! — ответил ей Иван.

Много горя доставляли царице и любимые Иваном «медвежьи забавы», во время которых голодные звери разрывали на части обреченных на смерть. Анастасия умоляла царя отменить их, но напрасно. И уж конечно больно ранили Анастасию любовные похождения царя — страстного и необузданного любителя красивой женской плоти. К любовным утехам бояре пристрастили его уже с тринадцати лет, особую же прелесть царь находил в растлении девственниц, хвастаясь английскому коммерсанту Джерому Горсею, что получал подобное удовольствие не менее тысячи раз. Обвинений в безнравственности он не принимал, отвечая просто и цинично: «Аз есмь человек!»

Личность Ивана IV — одна из самых противоречивых в русской истории. Имея за собой государственные заслуги, он затмил их своей жестокостью и остался в памяти потомков именно как «Грозный». Причем зачастую жестокость царя была настолько абсурдна, что объяснить ее одними лишь объективными причинами (зарождение абсолютной, не ограниченной ни боярами, ни законами монаршей власти, которое нигде не проходило без крови — вспомним хотя бы английского короля Генриха VIII) не представляется возможным: без личностного фактора туг определенно не обошлось. Автор множества литературных сочинений, остроумный собеседник и прекрасный оратор, любитель книжной премудрости, собравший великолепную библиотеку, Иван вместе с тем был подвержен грубым суевериям, нелепым и для XVI столетия. Истово религиозный, он уничтожал не согласных с его волей духовных лиц и собственными руками душил своих же незаконнорожденных детей, считая их исчадиями ада. Он всегда стремился иметь семью — и убивал жен; расширял пределы государства — и по одному подозрению совершал карательные походы в собственные города, лишая жизни тысячи подданных. Он мог вступить в оживленную полемику с осужденным на казнь прямо у плахи и искренне обижался, получив нелицеприятный ответ. Истинный тиран, одно упоминание имени которого наводило на многих ужас, царь сам жил в постоянном страхе, был глубоко несчастен и делал несчастными всех вокруг. При этом он безмерно жалел себя — «сироту и мученика». В жалобах царственный страдалец был непревзойденно изобретателен, переходя от высокой патетики к тонкой лирике. Даже такой сухой документ, как духовная (завещание), звучал, украшенный жалобами царя, как поэма: «Тело изнемогло, болезнует дух, раны душевные и телесные умножились, и нет врача, который исцелил бы меня…»

Правление Ивана IV не менее противоречиво, и для того, чтобы составить о нем хотя бы самое общее представление, попробуем взвесить ряд конкретных фактов, а также прислушаемся к мнениям видных специалистов по этому периоду российской истории. Сначала — о хорошем.

Несмотря на справедливые обвинения Грозного в стремлении установить непререкаемую единоличную власть, именно при нем начался созыв Земских соборов — сословных органов, собиравшихся для решения важнейших государственных вопросов; при нем же были внедрены и элементы местного самоуправления (Губная, Земская реформы). При Иване IV был составлен новый Судебник (1550 г.), проведены реформы военной службы и государственного управления. При Грозном территория Московского государства увеличилась почти вдвое: с 2,8 млн км^2 до 5,4 млн км^2; под его началом были завоеваны и присоединены Казанское (1552 г.) и Астраханское (1556 г.) ханства, велась Ливонская война (1558–1583 гг.) за выход к Балтийскому морю, началось присоединение Сибири (1581 г.). При Иване были установлены торговые связи России с Англией (1553 г.), Персией и Средней Азией. Наконец, при нем была создана первая в стране типография и построен великолепный собор Василия Блаженного — один из нынешних символов Москвы и всей России.

Однако в годы правления грозного царя было и другое. После череды неудач в ходе затяжной Ливонской войны и в результате все того же яростного стремления царя к установлению своей деспотической власти внутренняя политика Ивана IV приобретает террористический характер, и вторая половина его царствования отмечается учреждением опричнины, массовыми казнями и убийствами, разгромом Новгорода и ряда других русских городов (Тверь, Клин, Торжок). Соединившись с результатами длительных войн, все это привело к усилению налогового бремени, ускоренному оформлению крепостного права и в итоге — к мощнейшему политическому и социально-экономическому кризису, который получил название «Смутного времени». «Писцовые книги, составленные в первые десятилетия после опричнины, создают впечатление, что страна испытала опустошительное вражеское нашествие, — отмечает специалист по русской истории XVI в. В. Б. Кобрин. — «В пустее» лежит не только больше половины, но порой до 90 процентов земли, иногда в течение многих лет. Даже в центральном Московском уезде обрабатывалось всего около 16 процентов пашни. Часты упоминания «пашни-перелога», которая уже «кустарем поросла», «лесом-рощей поросла» и даже «лесом поросла в бревно, в кол и в жердь»: строевой лес успел вырасти на бывшей пашне. Многие помещики разорились настолько, что бросили свои поместья, откуда разбежались все крестьяне, и превратились в нищих — «волочились меж двор».

«Для России время правления Ивана Грозного осталось одной из самых мрачных полос ее истории, — продолжают тему историки А. А. Зимин и А. Л. Хорошкевич. — Разгром реформационного движения, бесчинства опричнины, «новгородский поход — вот некоторые вехи кровавого пути Грозного. Впрочем, будем справедливы. Рядом вехи другого пути — превращение России в огромную державу, включившую земли Казанского и Астраханского ханств, Западной Сибири от Ледовитого океана до Каспийского моря, реформы управления страной, упрочение международного престижа России, расширение торговых и культурных связей со странами Европы и Азии».

Но, несмотря на всю противоречивость личности 1 розного и характера его правления, совершенно точно можно сказать, что годы, прожитые им вместе с Анастасией, были самым светлым периодом в жизни как самого Ивана, так и его подданных. Каким-то образом царица умела усмирять необузданный нрав мужа и удерживать его от проявлений особой жестокости (позднее это повторится в отношениях Петра I и Екатерины). По словам летописца, «предобрая Анастасия наставляла и приводила Иоанна на всякия добродетели», а упомянутый выше англичанин Горсей пишет о ней так: «Эта царица была такой мудрой, добродетельной, благочестивой и влиятельной, что ее почитали и любили все подчиненные. Великий князь был молод и вспыльчив, но она управляла им с удивительной кротостью и умом».

Однако неосведомленный о всех тонкостях взаимоотношений русского двора англичанин был не прав, говоря, что Анастасию любили «все подчиненные»: многие, готовые подчиниться государю, совершенно не желали подчиняться его жене, а возрастающее влияние родных царицы и их противодействие фаворитизму, которому Иван был сильно подвержен, не нравились многим боярам. Не нравился им и сам факт женитьбы государя на «неровне»: представители боярской верхушки, заседавшие вместе с царем в Думе и обедавшие с ним за одним столом, воспринимали всех остальных с пренебрежением. Уже вскоре после свадьбы Ивана и Анастасии князь Семен Лобанов-Ростовский упрекал царя в том, что «их всех государь не жалует, великих родов бесчестит, а приближает к себе молодых людей, а нас ими теснит; да и тем нас истеснился, что женился, у боярина у своего дочерь взял… рабу свою. И нам как служите своей сестре?». От своих недоброжелателей Анастасия получила незаслуженное сравнение с нечестивой императрицей Евдокией — гонительницей Иоанна Златоуста (из-за неприязни самой царицы к духовнику царя, одному из его ближайших советников священнику Сильвестру). Но при всем своем желании и влиянии недоброжелатели Анастасии не могли ослабить привязанность царя к любимой жене.

Известно, что вместе с окружавшими ее женщинами царица Анастасия много занималась вышиванием, причем — на уровне искусства. И сегодня в музеях России хранится более полутора десятков работ, которые по художественному стилю и вкладным надписям можно отнести к мастерской Анастасии. Эти работы характерны роскошью используемых материалов и высокими художественными достоинствами, свидетельствующими о вкусе и таланте царицы. Кроме того, произведения, выходившие из царской светлицы, отличает особая связь с важными государственными событиями и с жизнью царской семьи. В них нашли отражение моления о наследнике престола, о победе русского воинства в походах Ивана Грозного на Казань, идеи утверждения самодержавия московского государя, его богоизбранности и царственного покровительства православным народам.

Гак, за вышивкой, воспитанием детей, успокоением (розного мужа и попытками обойти конфликт с его приближенными протекала жизнь Анастасии. Но наступил роковой 1560 г.: царица умерла, не дожив до двадцати восьми лет, «и был по ней плач великий, ибо была она милостива и беззлобна во всем». Во время похорон Иван рыдал и едва держался на ногах. Причину смерти Анастасии толковали по-разному, в основном придерживаясь версии, что организм, истощенный родами, не смог сопротивляться болезни, усиленной нервным шоком от очередного охватившего Москву страшного пожара. Сам же царь не верил в естественную смерть Анастасии и всю жизнь вспоминал о ней с удивительной для подобного человека нежностью и умилением. Грозный царь был искренен в стенаниях по первой жене и, что самое главное, абсолютно справедлив в своих подозрениях: Анастасия была отравлена.

В конце 2000 г. эксперты-химики, исследовавшие останки царицы, обнаружили в ее великолепно сохранившейся густой темно-русой косе мышьяк, свинец и ртуть, причем в таком количестве, что это дало возможность со всей определенностью говорить именно об отравлении. Ртуть нашли и в тлене, и в шелковом светло-коричневом саване. Примечательная деталь: у левого плеча царицы стоял высокий стеклянный кубок, украшенный тонким орнаментом. Класть с погребенным его любимые вещи — это отголоски язычества. Или нечто иное? Быть может, склонный к мистике Иван, уверенный в гибели жены, надеялся, что с этим кубком — символом убийства призрак Анастасии явится к убийце? Кто знает.

Зато доподлинно известно, что после смерти любимой супруги царь изменился: по словам современников, «словно страшная буря, налетевшая со стороны, смутила покой его доброго сердца… и перевернула его многомудренный ум, и стал он мятежником в собственной стране». Смерть Анастасии стала причиной глубокого психологического кризиса и без того неуравновешенного Ивана IV: подозревая свое окружение в убийстве жены, он начинает первую полномасштабную кампанию террора против ближних советников и бояр. Позднее, в знаменитой переписке с бежавшим за границу князем Андреем Курбским, Иван IV упрекал бояр в ненависти к Анастасии и прямо говорил о том, что немаловажной причиной его гнева на приближенных были их происки против царицы: «…а и с женою меня вы про что разлучили? Только бы у меня не отняли юницы моея, ино бы Кроновы жертвы не было». Курбский пытался оправдаться, говоря о клевете самой Анастасии на приближенных советников царя — упоминавшегося уже священника Сильвестра и А. Ф. Адашева, «аки бы счаровали ее оные мужи». Но было поздно: полуобезумевший от горя Иван не желал ничего слышать, и царский гнев было уже не остановить. Вскоре этот гнев все чаще станет обрушиваться не только на бояр и князей, но и на простых, ни в чем не повинных людей… включая последующих жен царя.

ЖЕНЫ ГРОЗНОГО ЦАРЯ

Исторические документы сообщают нам о восьми женах Ивана IV, лишь три из которых были законными (венчанными), и только первая — любимой. Последующие семь сменяли друг друга в каком-то патологически абсурдном калейдоскопе. Всего через девять дней после смерти царицы Анастасии поминальный пир перешел в пьяную оргию. Потом, уже будучи в трезвом уме, царь всецело предался бурному разврату, часто меняя женщин и без стеснения устраивая любовные игрища прямо на обеденных застольях. Когда и этого показалось ему недостаточно, он решил вкусить однополой любви. Обвинение в «содомском грехе», бросаемое в лицо Грозному осужденными на смерть боярами, имело основания: избранником царя стал юный Федор Басманов, причем связь эта не скрывалась, приводя придворных в искренний ужас. Но однажды Иван затосковал по семейному уюту, а в жены захотел иноземную принцессу. Царским посланникам не удалось добиться успеха ни в Польше, ни в Швеции, и тогда государю привезли невесту с далекого Кавказа.

Этот брак не был уж совсем неожиданным, поскольку о яркой красоте черкешенок (в тогдашней России так называли представительниц сразу нескольких кавказских народов) москвичи знали не понаслышке. Завоевание Астраханского и Казанского ханств привело к царскому двору кабардинских князей и ногайских царевичей, видевших в московском государе союзника в борьбе с крымским ханом и турецким султаном. А политические союзы, как известно, нередко скреплялись браками. Гак, приехавший в Москву кабардинский князь Михаил Темрюкович женился на племяннице Анастасии Романовны, а на ее родной сестре Ирине был женат мурза Борис Бекбулатович, что, безусловно, помогло сохранить влияние при дворе родственникам прежней царицы, боярам Захарьиным. Не исключено, что именно по совету Захарьиных царь Иван «смотрел и полюбил» Кученей — сестру Михаила Темрюковича, совсем юную дочь князя Темир-Гуки (Темира Айдаровича). Ее яркая, диковатая для Москвы красота, черные, как смоль, косы и смелая манера держаться произвели на Ивана Васильевича впечатление, и под именем Марии она стала второй женой грозного царя.

До приезда в столицу Мария Темрюковна не знала ни слова по-русски, но вскоре выучила язык и начала давать царю советы. Некоторые из них были вполне нормальны и касались, например, учреждения стражи наподобие той, которая была у горских князей; другие же будили самые низменные чувства подозрительного и жестокого государя. В противоположность предыдущей, новая царица нередко сама подталкивала царя к кровавым расправам, которые с удовольствием наблюдала. Привычные ко многому придворные поеживались, слыша звонкий, веселый смех юной Марии Темрюковны во время жестоких медвежьих забав или казней. Именно в годы брака с Марией была создана опричнина — личная гвардия Ивана IV, игравшая первую роль в деле уничтожения неугодных царю. Начальником же этой гвардии головорезов стал брат царицы Михаил.

Брак Грозного с Марией Темрюковной длился восемь лет. Вторая жена родила царю сына Василия, который умер в младенчестве. В 1569 г. Иван с царицей совершал путешествие в Вологду. Там его настигло известие о «заговоре» в Новгороде. Царь заспешил в Москву, а оставшаяся в Вологде царица заболела и скоропостижно скончалась. Иван горько, но едва ли искренне рыдал на похоронах, уже по традиции обвинив бояр в отравлении супруги. Те же виновником безвременной смерти царицы называли самого государя, которому в свое время донесли о любовнике Марии — влиятельном боярине Федорове. Более того: в доносе говорилось, что сей боярин замыслил государственный переворот и хочет воссесть с царицей Марией на престоле. Федоров, разумеется, был незамедлительно казнен, а про смерть царицы Марии точно известно лишь то, что умерла она по пути из Вологды в Москву, в котором ее сопровождал преданный царю Ивану боярин Федор Басманов.

И снова по всей стране был объявлен сбор царских невест. В столицу привезли около полутора тысяч дочерей боярских и дворянских. Выбрать из такого количества красивых и пышущих здоровьем девиц было непросто, и царь доверился совету своего приспешника Малюты Скуратова — пожалуй, единственного человека, которому доверял всецело и безоговорочно. Малюта же указал на свою родственницу — Марфу Собакину. Смотр невест прошел в несколько туров, в последних осталось сперва двадцать четыре девицы, потом — всего двенадцать. Царь колебался, но доверился Малюте. Марфу назвали избранницей царя и ввели в кремлевский терем, несмотря на то, что царская невеста вскоре после обручения «начала сохнуть». Казалось, что «конкурс» должен был быть возобновлен, но царь велел сыграть свадьбу, хотя невеста была уже совсем плоха. В реальный брак с ней царь вступить уже не мог, что и было сказано государю иерархами церкви, но Иван настоял (уж это он умел). Когда же Марфа скончалась, уже в третий раз подряд было объявлено, что царицу отравили. После привычных рыданий на похоронах царь быстро нашел виновного: на кол был посажен брат прежней царицы Михаил Темрюкович.

Причина смерти Марфы не установлена, но вот причину странной привязанности Ивана Васильевича к больной невесте удалось узнать опять же при вскрытии ее захоронения. Невероятный биологический феномен: спустя триста шестьдесят лет пребывания в подземной гробнице перед исследователями лежала бледная, но не тронутая тлением, как будто бы живая девушка редкостной, дивной красоты. Видимо, не советы Малюты, а влюбленность в изумительную красавицу и надежда владеть ею — пусть и призрачная, удерживали царя от поиска новой царицы. Возможно, он был немного романтик, этот странный царь.

Несколько месяцев после кончины Марфы Собакиной прошли под знаком жесточайшего террора: кровь лилась рекой, а казни отличались особой, изощренной жестокостью. Бояре поспешили снова женить царя и тем хоть немного умерить его лютость, но церковь признавала законными и разрешала только три брака. На сей раз Иван действовал довольно тонко, разразившись тирадами о жалости к бедному мужу, чародейством и происками врагов лишенному семейного счастья. Признав, что Марфа осталась девицей (то есть фактически не стала царю третьей женой), Ивану Васильевичу разрешили жениться вновь.

Четвертый брак царя, заключенный в апреле 1572 г., был удачен. Родные очередной невесты государя, Анны Колтовской, принадлежали к окружению Малюты Скуратова и были столь низкого происхождения, что Иван даже не стал представлять их боярам. Однако личные качества умной, живой и веселой Анны с лихвой возмещали ее «худородство». Она сумела отвлечь мужа от «поисков виноватых» и их казней, создала в тереме атмосферу веселья и безмятежности и, собрав вокруг себя других красивых девушек, старалась подольше удержать мужа рядом. Это удалось, и Иван Васильевич проводил с царицей целые дни. Анна не была ревнива, откликалась на малейшие перемены настроения мужа и угождала ему во всем. Чисто женская тактика удалась: не задавая лишних вопросов и не вмешиваясь открыто в политику, Анна добилась многого. До сватовства царя у нее был жених — князь Воротынский, который был убит опричниками, и с последними Анна имела личные счеты. Может быть, это совпадение, но именно за три года женитьбы на Колтовской были уничтожены почти все главари опричнины.

В народе Анна была популярна, но при дворе у нее были опасные враги: оставшиеся опричники и князь Воротынский, отец ее бывшего жениха, считавший, что именно из-за Анны был замучен его сын. И вот князь задумал интригу, достойную «Декамерона» Боккаччо. Был у пего племянник — красивый, женоподобный Борис Ромодановский. Юноша, вероятно, был неумен или непростительно легкомыслен, иначе не дал бы втянуть себя в подобную авантюру. Ромодановского в Москве почти никто не знал, он появился в столице недавно, и князь уговорил его проникнуть в покои Анны под видом «боярышни Ирины», чтобы, пребывая вблизи от царицы, приобрести влияние при дворе. Князь надеялся, что подмена раскроется, царь заподозрит жену в измене — дальнейшие последствия были легко предсказуемы. На что он рассчитывал для себя, отдавая на заклание собственного племянника, — неизвестно, но, как бы там ни было, Борис согласился. Воротынский представил «Ирину» царю, и тот ввел «ее» в покои Анны, но вот далее события стали развиваться не по сценарию. Высокая «Ирина» с густой приклеенной косой приглянулась царю, который подарил ей жемчужное ожерелье и приказал постелить ему постель. Борис не на шутку испугался, по дядя успокоил его, сказав, что царь так ослаб от излишеств, что далее разговоров дело не пойдет. Здесь он лукавил: если верить словам австрийского посла Сигизмунда Герберштейна, царь в те годы еще был полон сил.

Вечером трепещущая от страха «Ирина» отправилась стелить царю постель, а около полуночи в царской опочивальне раздался душераздирающий мужской крик, перешедший в хрип. После этого в покои Анны ворвался царь, замахнулся на жену посохом, но не успел ударить, свалившись в припадке. Сбежавшиеся на крики государя придворные увидели страшную картину: у постели царя в луже крови лежал мертвый Ромодановский. Так припадок мужа спас царицу от мгновенной смерти, но не от зaточения в монастырь. Анна столь отчаянно сопротивлялась пострижению, что ей пришлось связать руки и ноги. К мстительной радости опричников, доставить бывшую царицу в монастырь доверили именно им. 1ам она провела пятьдесят четыре года, дожив до воцарения первого Романова — внучатого племянника царицы Анастасии.

Следующие браки царя длились столь недолго, что приближенные не успевали запоминать лица его жен. Не дожидаясь пострижения Анны Колтовской, царь посватался к Марии Долгорукой — девушке из очень знатной и влиятельной семьи. Церковь не признала этот брак Ивана, но (или именно поэтому) свадьба была особенно пышной, а утром мрачный царь уехал с молодой женой в Александрову Слободу. Там он повелел сделать в пруду прорубь и обратился к собравшимся жителям слободы с речью, в которой объявил, что злодеи Долгорукие изменили царю, повенчав его с нечестной княжной, потерявшей девственность до свадьбы. Дочь царя, как всегда, была очень эмоциональна и исполнена самой искренней жалости к себе обманутому. Обомлевшие от ужаса перед преступлением Долгоруких люди молчали, а царь сделал знак рукой, и его верный слуга Малюта Скуратов несколько раз стегнул лошадей, впряженных в стоявшие рядом сани. Лошади понеслись прямо в прорубь и через несколько секунд скрылись под водой. На санях лежала новая царица. Иван приказал провести тщательное расследование, но даже пытки родственников несчастной Марии не заставили их признать ее бесчестной и назвать имя мнимого злодея-соблазнителя: его просто не было. Малюта собственноручно убил неуступчивого брата невесты, назвавшего единственным злодеем царственного супруга сестры. Что на самом деле произошло между царем и его очередной женой — осталось тайной.

Следующей супругой Ивана Грозного стала Анна Васильчикова. Царь взял ее в Кремль около 1575 г., причем не ясно, венчался ли он с ней: в описаниях бракосочетаний Ивана IV именно эта свадебная церемония не описана. А то обстоятельство, что при царском дворе не появилось никаких родственников очередной жены государя и что в обиходе Волоколамского монастыря, в записи «Анне Васильчиковой дачи государские сто рублей», она не названа царицей — косвенно свидетельствует, что Васильчикова не была венчана. Прожив с царем года два, она была насильно пострижена в инокини суздальского Покровского монастыря.

Затем царь увлекся не на шутку. Его новая, седьмая по счету избранница — вдова Василиса Мелентьева, пыла намного старше и опытнее прежних царских жен. Вдовой же ее сделал сам Иван, приказавший Малюте Скуратову отравить ее мужа — дьяка Мелентия Иванова, отказавшегося пустить свою жену во дворец. По легенде, умирающий Мелентий пригрозил, что будет являться царю после смерти, если тот обидит его жену. И хотя страдавший галлюцинациями Иван боялся привидений, Василису от «обид» это не спасло. Вначале все шло прекрасно: утихли казни, прекратились оргии. Брак с Василисой совпал с полосой наибольших государственных успехов Грозного, и, как когда-то его отец Василий III, стареющий Иван влюбился в свою пышнотелую, опытную в любовных утехах молодую супругу. В 1579 г. он пожаловал ее детям Федору и Марье огромные земли, вообще старался исполнить любое ее желание, в отношении же своих приближенных царь стал спокойнее и терпимее. Но прошлое не проходит бесследно, и все более явно давали о себе знать излишества прежних лет: к 1581 г. Иван Грозный не по возрасту (тогда ему было пятьдесят) одряхлел и все больше терял силы. По воспоминаниям Горсея, царь «в последние дни жизни стал страшно пухнуть, ибо злоупотреблял собою долгие годы». И хотя до «последних дней» было еще довольно долго, царь выглядел значительно старше своих лет, а сексуальные подвиги, которыми он бахвалился, остались далеко позади. Вполне вероятно, что уже не получавшая должного внимания и ласки Василиса, забыв об опасности, позволила себе увлечься и изменить царю. Любовника в ее спальне неожиданно (или по доносу) обнаружил сам Иван. А на другой день в печально известной Александровой Слободе состоялись похороны. Священника поставили рядом с двумя гробами: из одного доносились едва слышные звуки — в нем лежала еще живая Василиса, в другом — ее мертвый любовник Иван Колычев. Временное затишье закончилось, и снова начались казни.

За три года до смерти Ивана ему сосватали Марию Нагую. Мария родила сына, названного в честь первенца царя Дмитрием. Но, несмотря на это, сам царь относился к этому браку не слишком серьезно: его взоры обратились на Запад, в Англию, которая к тому моменту стала основным торговым партнером России. Еще при жизни Анастасии Захарьиной Иван подумывал о возможности, в случае своего изгнания, найти убежище в островном королевстве. Но особенно его будоражила мысль о незамужней английской королеве Елизавете. Правда, когда Елизавета отказалась заключить с Россией военный союз на Балтике, царь вспылил и в письме обозвал королеву старой девой, однако мысли о женитьбе не оставил. Считая себя женихом завидным, Иван продолжал посылать в Лондон письма с предложениями о браке. Письма московита (так европейцы называли жителей Московского государства) забавляли королеву, которая, как бы не замечая брачных предложений, сохраняла с русским царем хорошие отношения. Елизавета прекрасно понимала выгодность их развития и, когда царь посватался теперь уже к ее племяннице Марии Гастингс, сразу не отказала, выдвинув условия беспошлинной торговли с Россией. Иван IV согласился с экономическими требованиями практичной англичанки, но наотрез отказался выполнить ее условия морального свойства, а именно — удалить из Кремля всех женщин, в том числе и Марию Нагую. Очевидно, что слухи о нраве грозного царя достигли Лондона, и, скорее всего, со стороны Елизаветы мы видим тонкий ход в духе английской дипломатии — нс желая отказать самим, спровоцировать на отказ другую сторону. Так и произошло: взбешенный указаниями (кому — ему!), Иван Васильевич раздумал жениться па английской принцессе, а для возвращения душевного комфорта велел изжарить английского врача.

Между тем недавно родившая сына Мария Нагая ждала решения своей судьбы. Она знала об английском сватовстве, знала, что в случае его успеха ее отправят в монастырь, и страшно боялась этого. Молодая, полная сил, жизнерадостная царица хотела жить в миру, воспитывать сына и наслаждаться жизнью. Однако царь, видимо, решил иначе. Когда после родов Мария захотела видеть его, то получила отказ и жесткое приказание сидеть в тереме. Память о бывших царицах была очень свежа, и «сидела» Мария тихо.

В царской семье, на тот момент официально состоявшей из царевичей Ивана, Федора и двух их жен, атмосфера была тяжелая. Особенно часто происходили ссоры между отцом и старшим сыном. Деспотичный Иван IV постоянно вмешивался в личную жизнь старшего царевича, заточил в монастырь двух его жен и невзлюбил третью, ожидавшую в то время ребенка. Что же касается маленького Дмитрия — сына незаконной, по церковным канонам, жены Марии Нагой, то перспектив занять трон для него практически не было. Но однажды между царем и его старшим сыном произошла последняя, самая страшная ссора, царь застал сноху — царевну плену одетой по причине жары не в три положенные по тогдашним понятиям о приличиях рубахи, а только в одну (да, вот так радел о чужой нравственности растлитель сотен невинных девушек). В порыве гнева Грозный избил беременную невестку и пытавшегося заступиться за нее сына. В итоге от побоев и нервного шока у Елены произошел выкидыш, а царевич скончался от ран через одиннадцать дней. Убийство сына настолько потрясло царя, что он не оправился уже до самой смерти. На похоронах царевича Иван неудержимо рыдал, а Кремль с этого времени стал походить на монастырь: никогда более Грозный не облачался в царские одежды, велел составить списки с именами своих жертв и приказал служить по ним панихиды. Так династия Рюриковичей оказалась на грани исчезновения, зато шансы малолетнего Дмитрия и его матери внезапно повысились. Мария вздохнула спокойнее.

18 марта 1584 г. Иван Грозный велел принести свое завещание, решив, по-видимому, вписать в него Дмитрия, а заодно отдал приказ сжечь либо закопать живьем карельских волхвов, которые напророчили ему в этот день смерть. Но ни одно, ни другое распоряжение царя выполнено не было: волхвы не ошиблись, и в тот же день за игрой в шахматы Иван IV скончался.

Согласно завещанию, трон перешел к сыну Ивана царевичу Федору. Дмитрию же выделялось во владение небольшое княжество со столицей в городе Угличе, куда за две недели до коронации Федора, хотя и с почетом, отправили вдовствующую царицу Марию: московские бояре ясно дали понять, что не желают присутствия в Кремле седьмой, незаконной жены покойного царя и, соответственно, ее незаконнорожденного сына. Восемь следующих лет царица Мария прожила в Угличе, воспитывая сына и копя обиды. Ее постепенно лишили всех прерогатив царской особы и поставили под надзор присланных из Москвы соглядатаев, которые постоянно ссорились с родными царицы. Сам же царевич Дмитрий унаследовал от отца его жестокость, приводя угличан в ужас своими дикими забавами: он приказывал лепить снежные фигуры, называл их именами первых людей государства, а затем рубил им головы или четвертовал. Но не это больше всего пугало царицу. Дело было в том, что ее сын страдал недугом, который, по представлениям того времени, считался проявлением «одержимости бесом»: у царевича была эпилепсия.

Трагическая развязка произошла в мае 1591 г. Однажды, когда в тереме опальной царицы все было готово к обеду, царевич Дмитрий с четырьмя сверстниками и под присмотром мамки (няньки) Волоховой отправился погулять во двор. Обед только начался, как вдруг внизу громко и отчаянно закричали о том, что царевича не стало. Мария Нагая с воплем слетела с крыльца и увидела, что ее единственный сын лежит окровавленный посреди двора, а рядом бьется в истерике испуганная Волохова. Обезумев от горя, царица велела бить в набат, сама же отнесла на руках тело Дмитрия в церковь, куда уже начал стекаться народ. Увидев царевича с зияющей на шее раной, жители Углича подняли восстание и, подстрекаемые царицей Марией и ее братьями, убили царских чиновников. Карательные акции правительства последовали незамедлительно: почти все жители города были сосланы в Сибирь вместе с церковным колоколом, воззвавшим к бунту, ну, а с самой царицей произошло то, чего она так давно боялась, — ее насильно постригли в монахини и отправили в далекий монастырь. Вскоре о ней должны были забыть, как забыли о других несчастных царицах. Но, волею судеб, через некоторое время Мария вернется в столицу.

Согласно официальной версии происшедшего, во время игры в метание ножей с царевичем случился эпилептический припадок, в ходе которого он нанес себе смертельную рану. Материалы проведенного расследования, сохранившиеся до нашего времени и проверенные на предмет фальсификации, подтвердили, что с Дмитрием произошел несчастный случай. Но, как известно, «мир слухами полнится», и вот по слухам, получившим широкое распространение в народе, младший сын царя Ивана был злодейски зарезан людьми Бориса Годунова — брата жены царя Федора Ирины и реального правителя тогдашней России.

ЖЕНЩИНЫ

СЕМЕЙСТВА ГОДУНОВЫХ

Царь Федор Иванович совсем не походил на своего грозного отца. Последний государь из династии Рюриковичей отличался невзрачной внешностью, болезненностью и, судя по всему, определенными расстройствами психики (вот тут сходство с отцом имелось). Современники отмечали слабую память Федора, его рассеянность и постоянно блуждавшую на лице беспричинную улыбку. «Русские называют его дураком», — без обиняков сообщал своему королю шведский посол. Особенно интересен и ярок отзыв о царе английского дипломата Джильса Флетчера. По его словам, Федор был «росту малого, приземист и толстоват, телосложения слабого и склонен к водянке; нос у него ястребиный, поступь нетвердая от некоторой расслабленности в членах; он тяжел и недеятелен, но всегда улыбается, так — что почти смеется… Он прост и слабоумен, но весьма любезен и хорош в обращении, тих, милостив, не имеет склонности к войне, мало способен к делам политическим и до крайности суеверен. Кроме того, что он молится дома, ходит он обыкновенно каждую неделю на богомолье в какой-нибудь из ближайших монастырей».

Мягкий и слабохарактерный, Федор проявлял характер только в одном — он ни за что не хотел расставаться со своей женой Ириной Годуновой, которую знал с детства и к которой был искренне привязан. Ирина, с семи лет жившая в кремлевском тереме, была умна и настолько тактична, что сумела не испортить отношения с самим Иваном Грозным, когда тот, обезумев от похоти, стал ее домогаться. Брак Ирины с царевичем Федором, а затем и воцарение последнего невероятно усилили влияние ее брата Бориса, который, как уже отмечалось, фактически правил Россией в царствование Федора, а потом и сам сел на трон. Прекрасно понимая, что его возвышение объясняется прежде всего любовью царя Федора к жене, Борис весьма удачно пользовался влиянием своей сестры на государя. Сама же Ирина не препятствовала честолюбивым планам брата, но и не была его деятельной помощницей. С мужем ее связывали нежные и доверительные отношения, она имела на него исключительное влияние и пользовалась им, но в основном для того, чтобы объяснить ему, как следует действовать в той или иной ситуации. Во время царствования Федора Ивановича Ирина всегда была рядом с супругом: вместе с ним она принимала иностранных послов, участвовала в заседаниях боярской Думы, вела переписку с английской королевой Елизаветой и патриархом Александрийским.

Но, как в свое время Соломония Сабурова, царица Ирина не могла выполнить главную функцию жены государя — подарить ему наследника, и придворные, озабоченные все возрастающим влиянием ее брата Бориса, пытались организовать развод. Они подыскали царю другую невесту, но Федор остался верным своей «Аринушке», которая к тому же как раз ждала ребенка. Однако родилась девочка, которая прожила всего два года. Разгорелся очередной виток борьбы за власть, который окончился только после смерти царя Федора в январе 1598 г. победой Бориса Годунова. И тут брат с сестрой впервые вступили в конфронтацию: бездетный царь назначил своей наследницей Ирину, и бояре, стремившиеся не допустить к трону Б. Годунова, настаивали, чтобы вдова Федора стала его преемницей. Но брат оказался сильнее сестры, и на девятый день после смерти мужа Ирина объявляет, что отказывается от престола и постригается в монахини. Так в Новодевичьем монастыре появилась инокиня Александра, у которой примет благословение на царство избранный на Земском соборе новый царь Борис Годунов (вплоть до избрания Бориса царем боярская Дума издавала указы от имени «царицы Александры»), Умерла она в 1603 г.

Борис Федорович Годунов, происходивший из рода костромских бояр, сделал свою блестящую карьеру при дворе Ивана IV и еще более укрепил ее, породнившись с царской семьей. Умный и гибкий, он не только сумел избежать гнева грозного царя, но и не запятнал себя преступлениями его мрачного царствования. Как государственный деятель Б. Годунов был склонен к прогрессу — он развивал торговлю с Западом, дал немецким купцам разрешение свободно передвигаться по России, проявлял живой интерес к культуре и просвещению. Задолго до Петра I Борис Федорович вынашивал планы учреждения в России школ и университетов по европейским образцам и посылал обучаться за границу молодых дворян. Годунов активно приглашал в Россию востребованных иностранных специалистов — врачей, инженеров, строителей, провел в Кремль водопровод и в своем доверии иностранцам дошел до того, что для личной охраны сформировал отряд из немецких наемников. В немецкой слободе — предместье Москвы, где жило несколько сотен иноземцев, в основном протестантов, царь Борис позволил открыть протестантскую кирху. Следуя сложившейся дипломатической традиции, Годунов поддерживал прекрасные отношения с Англией и посылал королеве Елизавете великолепные подарки.

Истинный представитель своего времени, Б. Годунов был склонен к интригам и жестоко боролся с политическими врагами, но его расправы над ними не имели и сотой доли жестокости Ивана Грозного. В то же время короткое правление Годунова было несчастливым: эпидемии, стихийные бедствия и страшный голод опустошали страну. Борис пытался облегчить страдания людей, открыв царские житницы и щедро раздавая хлеб и деньги, но ничего не помогало. В самом же народе царская семья была крайне непопулярна, что было связано в том числе и с неприязнью к жене Годунова — царице Марии Скуратовой, дочери начальника сыска и придворного палача Ивана IV Малюты Скуратова. Его ненавидели все — и бояре, и простолюдины. талюта сделал карьеру на том, чти «раскрывал» мнимые заговоры и лично казнил «изменников». Умело настраивая подозрительного Ивана Васильевича, он провоцировал его на репрессии, уничтожавшие целые города. Сам Скуратов погиб на войне легкой смертью от шведской пули, но запоздалая и несправедливая месть настигла его потомство.

Дочери Малюты, судя по всему, были очень хороши собой, иначе не сделали бы такие прекрасные партии (одним страхом перед Малютой это объяснить нельзя). Вероятно, они были и умны. Что же касается нравов дочерей Скуратова, то о них ходили самые мрачные слухи. В одной из летописей им дается весьма жесткая оценка: «Сего злого плода и варвара лютые и злые отрасли». Сестру Марии Скуратовой Екатерину молва позднее обвинит в отравлении народного героя, блестящего полководца Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, ну а саму царицу — «злую Семирамиду» — во внушении зловещих замыслов царю Борису, в том числе — замысла об убийстве царевича Дмитрия Угличского. Более того: внезапную смерть самого Ивана Грозного, а потом и его сына, царя Федора, многие также припишут Борису Годунову и его жене Марии Скуратовой. Голландский купец Исаак Масса, живший в Москве в начале XVII столетия, писал: «Я твердо уверен, что Борис ускорил его (царя Федора. — Э. К.) смерть при содействии и по просьбе своей жены, желавшей скорее стать царицею, и многие московиты разделяли мое мнение». Наконец, Марии Скуратовой приписывали отравление жениха собственной дочери, царевны Ксении Годуновой, — датского принца Иоанна.

Была ли виновна царица Мария в приписываемых ей злодействах — неизвестно, но вот преступление, в котором обвиняли ее сестру Екатерину, было совершено на глазах многих свидетелей. Речь идет об убийстве, произошедшем в 1610 г., когда уже давно не было в живых ни Бориса Годунова, ни царицы Марии, а престол занимал Василий Шуйский. Жертвой Екатерины Скуратовой стал уже упомянутый выдающийся военачальник князь М. В. Скопин-Шуйский, племянник ее мужа. Уже к двадцати трем годам Михаил одержал ряд крупных побед над польскими интервентами, Лжедмитрием II, подавил серьезное крестьянское восстание, и многие невольно сравнивали его с бездарным царем Василием. И хотя сам Михаил пресекал все разговоры о себе как о будущем государе, его трагическая участь была решена. Убийство организовали ближайшие родственники царя, а исполнительницей стала Екатерина Скуратова-Шуйская. Отравили молодого полководца на крестинах у князя Воротынского. Вероятно, князь Михаил был предупрежден об опасности, ибо не притрагивался ни к вину, ни к еде с общего стола. Но отказаться от чаши с медом, поднесенной ему близкой родственницей, было равносильно оскорблению. И молодой князь выпил яд. В тот же момент ему стало плохо, он ослабел и был унесен с пира. Одни источники пишут, что у князя пошла носом кровь, другие — что «пустилася руда из носа и рта». Исследование его останков, проведенное в 1963 г., подтвердило версию отравления.

Вероятно, царю Борису доносили злую молву о нраве его жены, но на отношении к ней мужа это никак не сказалось. В отличие от Ивана Грозного, Борис был хорошим семьянином, любящим отцом и мужем. Дети царя были образованны, умны, красивы и здоровы — прекрасная основа для новой династии. Но царя постоянно терзала тревога за будущее семьи, и вскоре она оправдалась.

В конце царствования Годунова появились слухи о том, что царевич Дмитрий Угличский жив, причем слухи эти связывались со вполне конкретным, развернувшим активную деятельность человеком. Срочно произведенный розыск (расследование) выявил личность самозванца: им оказался беглый монах московского Чудова монастыря, отпрыск бедного дворянского рода Григорий Отрепьев. Бориса Годунова, до того момента уверенного, что Дмитрий мертв, начали одолевать сомнения, и он приказывал проводить все новые и новые расследования. Бояре, разумеется, не приняли всерьез «воскрешение царевича», но вот в народе вера в доброго царя, чудесно спасшегося от убийц и вернувшегося из небытия, чтобы свергнуть злого, распространилась с небывалой быстротой. В стране началась гражданская война. Войска самозванца, вошедшего в историю под именем Лжедмитрия I, стали захватывать города и села, продвигаясь к Москве. К ним присоединялись отряды ненавидевших царя Бориса бояр.

Между тем продолжавший терзаться сомнениями Годунов велел привезти в столицу монахиню Марфу — бывшую вдовствующую царицу Марию Нагую, главную живую фигурантку «угличского дела». Что заставило бывшую царицу, когда-то собственноручно обрядившую тело сына в погребальные одежды, не ответить на прямо поставленный вопрос «жив ли твои сын», а затем признать его в самозванце — неизвестно. Вариантов тут несколько. Возможно, что Мария-Марфа, еще молодая женщина, просто стремилась вырваться из монастыря и, оказавшись в центре событий, хоть немного пожить бурлящей мирской жизнью. Могли проявиться и амбиции желавшей любым способом заявить о себе «полузаконной» жены царя Ивана IV. Наконец, она могла страстно жаждать отмщения Годунову, который унизил и сослал ее родных, а ее саму заточил в монастырь. Впоследствии в свое оправдание несчастная, запутавшаяся вдова Грозного скажет, что признание самозванца было сделано из-за испуга, что Отрепьев пригрозил ей смертью близких… Маловероятно. Вероятнее то, что самозванец пообещал ей почетное звание царицы-матери. К тому же в момент очной ставки с Годуновыми никаких известии от Отрепьева до Марии-Марфы дойти не могло. И все же на прямо поставленный вопрос «жив царевич или нет» бывшая царица ответила: «Не знаю». Говорили, что после этого жена Бориса Мария Скуратова схватила со стола свечу и попыталась ткнуть ею в глаза инокини Марфы, но царь перехватил ее руку и отпустил бывшую царицу с миром.

Войска Лжедмитрия приближались к Москве, а в Вологде стояли нагруженные сокровищами корабли, готовые к отплытию в Англию: там, как когда-то Иван Грозный, надеялся найти убежище царь Борис Годунов с семьей. Надеялся, но не успел. 13 апреля 1605 г. Борис казался вполне веселым и здоровым, много и с аппетитом ел. Потом он решил подняться на вышку, с которой нередко обозревал Москву. Вскоре царь спустился оттуда и сказал, что чувствует дурноту. Позвали лекаря, по Борису стало хуже: из ушей и носа пошла кровь, он лишился чувств и через несколько часов умер. Ходили слухи, что Годунов в припадке отчаяния отравился; впрочем, версия о естественной смерти представляется более вероятной — царь и раньше нередко болел.

Новым русским царем стал сын Бориса Федор — юноша образованный и чрезвычайно умный. Однако его правление было самым коротким в истории России и продолжалось всего сорок девять дней: вскоре в Москве появились гонцы Лжедмитрия, и началось восстание. Царская семья, воспользовавшись суматохой, сумела укрыться в безопасном месте, и пока что все их злоключения ограничились только тем, что с царицы сорвали жемчужное ожерелье. Но вскоре особая боярская комиссия с отрядом стрельцов, посланная самозванцем, ворвалась в старую усадьбу Годуновых, где укрылась его семья. Они вывели из покоев помертвевшую от страха царицу и задушили ее. С юным царевичем Федором долго не могли справиться и свалили, только ухватив за «потаенные места»; он храбро и отчаянно сопротивлялся и был убит со зверской жестокостью. Царевну Ксению пощадили за красоту и отправили в дом к одному из заговорщиков — князю Мосальскому, где оставили дожидаться приезда самозванца, желающего первым овладеть ею. А про царя и царицу-мать было сказано, что они от страха отравились, хотя выставленные на всеобщее обозрение в простых гробах тела с явными следами насильственной смерти опровергали объявленное.

И вновь было послано за Марией-Марфой, но на этот раз не тайно, а открыто и с великими почестями ее привезли из монастыря в село Тайнинское. Там и произошла «трогательнейшая встреча матери с сыном»: обливаясь слезами, вдова Грозного и беглый монах Отрепьев обняли друг друга на глазах огромной толпы народа, выражавшей свое сочувствие криками и рыданиями. Бывшую царицу отвезли в Москву и поселили в Кремле, где она каждый день виделась со своим «сыном». Неизвестно, как сложились бы в дальнейшем отношения между вдовствующей царицей и самозванцем — поначалу они (хотя бы внешне) развивались великолепно: «Дмитрий» оказывал «матери» поистине царские почести. Но вот потом он допустил серьезный психологический просчет. Чтобы доказать, что он истинный сын Грозного, а в Угличе покоится сын неизвестного купца, самозванец приказывает разрыть могилу царевича. Глубоко оскорбленная мать истинного Дмитрия помогает недовольным Лжедмитрием боярам установить контакт с польским двором и посылает польскому королю Сигизмунду III письмо о том, что Отрепьев — самозванец. А тот, почуяв заговор, так же, как ранее законные цари, подумывает о бегстве в Англию — и также не успевает: в столице происходит очередное восстание, Лжедмитрия I убивают, его тело сжигают, а прах забивают в пушку и выстреливают в западном направлении — в сторону Польши, откуда он и пришел.

И вновь вдовствующей царице Марии Нагой был задан вопрос: ее ли сын Дмитрий сидел на русском троне или нет? И вновь Мария-Марфа отвечает уклончиво: «Спросили бы, когда он был жив, а теперь он не мои». Свой последний ответ она дала при перезахоронении настоящего тела царевича Дмитрия Угличского, торжественно следуя в процессии, несшей его останки в Архангельский собор — место упокоения государей российских. Это означало, что теперь она — царица-мать, и это признано окончательно.

Но вернемся к женщинам семейства Годуновых. Жизнь юной царевны Ксении в отцовском тереме напоминала сказку. Борис Годунов, обожавший свою семью, окружил ее роскошью и необыкновенной пышностью, а любимую дочь хотел выдать замуж за иностранного принца, укрепив тем самым положение своей новой династии. По описаниям современников-иностранцев, Ксения действительно могла украсить любой европейский трон. Особенно интересно и красочно описание царевны, оставленное русским писателем XVII в. Иваном Катыревым-Ростовским (некоторые фразы из этого описания, скорее всего, известны читателю по замечательному фильму Л. И. Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию»): «Царевна же Ксения, дщерь царя Бориса, девица сущи, отроковица чюдного домышления, зелною красотою лепа, бела вельми и лицом румяна, червлена губами, очи имея черны велики, светлостию блистаяся, бровми союзна, телом изобильна, млечною белостию облиянна, возрастом ни высока, ни ниска, власы имея черны велики, аки трубы, по плечам лежаху. Во всех женах благочинийша и писанию книжному навычна, многим цветяше благоречием, воистину во всех своих делах чредима; гласы воспеваемый любляше и песни духовный любезне желаше». И действительно, Ксения Годунова была не только красива, но также образованна и умна, знала толк в музыке и обладала прекрасным художественным вкусом — о последнем свидетельствуют специалисты, изучавшие ее рукоделие.

Окруженная нежной родительской заботой, Ксения расцветала в своих тщательно охраняемых покоях в Кремле, а тем временем царь Борис энергично подыскивал ей заграничного жениха. Сперва он пригласил в Москву принца Густава — единственного сына свергнутого шведского короля Эрика IV, но благородный принц отказался от брака. Он не захотел поднимать меч против своей родины Швеции и, что самое удивительное, не пожелал бросить свою любовницу — простую краковскую горожанку фрау Катер. Принцу (сочтя его безумным) пожаловали во владение один из городов и оставили его в покое заниматься любимыми науками — алхимией и медициной. Также велись переговоры о браке и с эрцгерцогом Рудольфом, братом австрийского императора Максимилиана; когда же царевне исполнилось двадцать лет, в столицу прибыл еще один претендент — датский принц и герцог Шлезвиг-Голштинский Иоанн. Царевне, тайно смотревшей на жениха через смотровое окошко, он понравился, но семейное счастье не состоялось. Иоанн заболел и скоропостижно скончался, горько оплаканный Ксенией, страдания которой нашли свое выражение в творчестве: царевна написала песню-плач о безвременно ушедшем женихе. Несчастная Ксения тогда и не догадывалась, что главные испытания ее жизни впереди и другие женщины составят свои плачи уже по ее загубленной судьбе.

И действительно, дальнейшая судьба царевны Ксении Годуновой могла бы лечь в основу трагедии. Своими глазами видев убийство матери и брата, она стала трофеем их убийцы (Федор и Мария Годуновы были убиты по личному приказу Лжедмитрия), который, по словам летописца, «осквернил ее чистый девичий чертог». Попросту говоря, Отрепьев изнасиловал царевну и сделал ее своей любовницей. Но одной царевны ему было мало: пленитель Ксении, называвший себя наследником Ивана I розного, проявлял себя как истинный «сын» этого царя, лишь «растлевая многих юных девиц и отроков». После свержения самозванца тридцать беременных монахинь московских монастырей назвали виновником своего несчастья именно его. Возможно, что некоторые из них проявили находчивость и свалили на Лжедмитрия свои собственные прегрешения, но имеются и другие свидетельства его распутства: по словам голландца Исаака Масса, Отрепьев был и героем, и воином, и распутником, ибо каждую ночь растлевал новую девицу. Главными «сводниками» Лжедмитрия были глава его тайной полиции Петр Басманов и Петр Молчанов. В их компании самозванец предавался самому безудержному разврату. Денег на обольщение не жалели, а если это не помогало — в ход шли насилие и угрозы. Женщин приводили тайно, ночью, и они исчезали в бесчисленных лабиринтах выстроенного Лжедмитрием нового дворца.

В этот дворец, возвышающийся над кремлевскими стенами, в обитые бархатом и парчой покои и привозят Ксению. Там Отрепьев проводит с ней целых пять месяцев, возвращаясь к царевне после самых бурных любовных приключений. — Заговорили о том, что он полюбил Ксению, но как относилась к нему она сама? Лжедмитрий был некрасив, мал ростом и рядом с высокой и статной Ксенией он, вероятно, производил весьма жалкое впечатление. С другой стороны, помимо присущего многим авантюристам обаяния, в нем было еще и обаяние на редкость талантливой личности. Отрепьев был настолько образован, что его русские современники приписывали это помощи темных сил, он щегольски одевался, а его дар убеждения был просто феноменален. И все же надругательство Лжедмитрия над Ксенией не нравилось боярам, как бы они ни относились к ее отцу. Кроме того, серьезная связь с русской царевной могла лишить Отрепьева поддержки польских войск. И когда отец его официальной невесты, полячки Марины Мнишек, сандомирский воевода пан Юрий предписывает будущему зятю отослать Ксению, Лжедмитрий выполняет это. Царевну постригают в монахини под именем Ольги и отсылают в далекий монастырь. По некоторым слухам, там она родила сына от Лжедмитрия.

А затем с ней удивительным образом повторяется судьба Марии Нагой: царевна-инокиня, которой было предназначено исчезнуть в монастырской тиши, с почетом возвратится в Москву. Лжедмитрий I был убит почти сразу же после свадьбы с Мариной Мнишек, новый царь Василий Шуйский повелел объявить его самозванцем и привезти из далекого заточения Ксению, чтобы та могла присутствовать на перезахоронении останков своих близких. Царевну провезли по Москве в открытой карете за гробами отца, матери и брата, которых похоронили в Троице-Сергиевой лавре. Дивная красота Ксении трогала мужские сердца, а женщины от всего сердца сочувствовали ее слезам. Казалось, что царевна обезумела, вновь переживая гибель своих близких, и народ, сочувствуя горю дочери царя Бориса, прощал тому его реальные и мнимые грехи. После перезахоронения останков своих родных Ксения поселилась в находящемся неподалеку от лавры Подсосенском монастыре, терпя вместе со всеми нужду и голод военного времени. Когда в Россию вторглись интервенты и польские войска осадили монастырь, она была там, ухаживая за больными и ранеными.

А вот монахиней Ксения-Ольга была не самой усердной: она горько оплакивала свою неудавшуюся жизнь и «невозможность на добрых молодцов посмотреть», отсылая тетке в Москву письма с просьбами «отписать о московском житье все доподлинно». Но монастырская жизнь была прервана вовсе не так, как хотела Ксения. Ей вновь пришлось пережить жестокие унижения. Во время осады Новодевичьего монастыря, куда ее перевели, «жизнь продолжилась до того бесславия, что когда весь царский город был в осаде, она, заключенная вместе с прочими, пережила всякое бесчестие, нужду и недостатки и даже до того, что и руки иноплеменных врагов отца ее, униженную, осязали. Прочее промолчу!» — писал позднее летописец. И как минимум в одном он лукавил: «осязали» царицу-монахиню руки не «иноплеменных», а казаков во главе с атаманом Иваном Заруцким, хотя унижение Ксении от этого никак не становилось меньше. Она умерла в монастыре 30 августа 1622 г. в возрасте сорока лет и была похоронена по собственному завещанию в Троице-Сергиевой лавре, рядом с родителями. До наших дней дошли великолепные образцы ее рукодельных работ, крошечная туфелька и песни-плачи, записанные англичанином Ричардом Джемсом. А в народе осталась память «о засаженной в решетчатый сад малой птичке, белой перепелке».

ЦАРИЦА НАТАЛЬЯ

И ЦАРЕВНА СОФЬЯ

28 ноября 1669 г. женская часть населения стольного града Москвы пришла в лихорадочное возбуждение. Из разных городов и деревень в столицу привозили красавиц — боярышень, родовитых княжон и простых дворянок. Царь Алексей Михайлович выбирал себе невесту. С выбором он не торопился. Только 1 февраля очередь дошла до будущей царицы — темноглазой Натальи Нарышкиной, но с первого раза она его не пленила. Сами же смотрины проходили неспокойно, борьба между родственниками невест велась самая ожесточенная, с интригами и доносами. Напряжение нарастало. Женская часть населения Москвы с интересом наблюдала за конкурсной борьбой, а мужчины, утомленные этой полугодовой матримониальной возней, возмущались, от всей души желая «посадить девиц этих на хлеб и воду, а не в Кремль привозить», но наконец победила партия Натальи, и будущая мать Петра Великого была торжественно введена в Кремль.

Отец Натальи был мелкопоместным дворянином и не обладал серьезным влиянием, но находился в родстве с крупным государственным деятелем Артамоном Сергеевичем Матвеевым, благодаря чему, вероятно, его дочь и стала царицей. Ее внешность подробно описана современниками: «Царица Наталья — женщина росту величавого, с приятным лицом, небольшим круглым ртом, высоким челом, изящной соразмерностью во всех членах, выпуклыми черными глазами, звонким приятным голосом и самыми грациозными манерами». Держалась царица так непринужденно, что воспитанными в старомосковском духе боярынями это воспринималось как вызов. На самом же деле все объяснялось тем, что воспитывалась Наталья Нарышкина в семье образованного А. С. Матвеева, женатого на шотландке Гамильтон, и нравы в этом доме мало чем отличались от европейских.

В том, что новая царица совсем не похожа на прежнюю, тихую и богобоязненную Марию Милославскую, убедились сразу. Наталья имела неслыханную смелость приоткрыть при выезде в город окошко своей кареты и показаться народу, который от этого был повергнут в граничившее с ужасом смущение. И неудивительно: даже случайная встреча с царицей грозила расследованием с самыми серьезными последствиями. Наталье было сделано внушение, но в очень мягкой форме: Алексей Михайлович от всей души полюбил свою молодую жену, а после того как та родила ему богатыря Петра, готов был исполнить любое ее желание. С появлением Натальи в Кремль пришли невиданные доселе радости западной жизни — музыка и танцы. Для украшения палат там даже были поставлены античные статуи богов и нимф, которых, «дабы прикрыть срамоту», нарядили в старо-русское платье. Тогда же в Кремле был построен первый в стране театр.

Неизбежность обновления кремлевской жизни явственно ощущалась, и образ жизни молодой царицы как нельзя лучше способствовал перемене старых обычаев. В дни своих именин Наталья принимала гостей-мужчин, она участвовала в охотах и присутствовала на приемах царя, где знакомилась с западноевропейскими политиками, учеными и художниками. В 1672 г. в одной из гамбургских газет было написано: «Царица или императрица со своими статс-дамами сидела за багряным покровом, который, однако, имел то свойство, что можно было видеть их красоту и они могли видеть балет. Они сияли, как яркие звезды среди редких облаков».

Сыновья царя Алексея от прежнего брака были очень слабы, и здоровье их долгую жизнь не обещало. Однако женское потомство было многочисленным, на редкость здоровым и очень энергичным. Вначале с неудовольствием, а затем с ненавистью, которую с радостью подогревали некоторые придворные, наблюдали они за возрастающим влиянием своей мачехи и ее родных. Жизнь царя становилась все труднее. Как многие мужчины, он предпочитал не вмешиваться в женские свары и предоставил своей жене и дочерям полную свободу действий во внутрисемейной войне. Но внезапно совсем еще не старый Алексей скончался, и клан Милославских — родственников первой жены царя вновь обрел былую силу. На трон вступил пятнадцатилетний сын Алексея Михайловича от первого брака Федор. Этот меланхоличный молодой человек был весьма умен и имел собственные вкусы. Первым из русских царей он одевался на европейский манер, восхищался плодами западной цивилизации и склонялся к польской культуре. «Процарствуй Федор еще 10–15 лет и оставь по себе сына, западная культура потекла бы к нам из Рима, а не Амстердама», — писал выдающийся русский историк В. О. Ключевский. Вокруг нового государя постепенно сформировался круг приближенных, которые, в отличие от советников Алексея Михайловича, не стремились захватить доходные административные должности, а вместе с царем стали готовить реформы. В те годы заметно выдвинулся молодой боярин Василий Голицын.

Первой женой Федора стала Агафья Грушецкая, которую царь увидел во время крестного хода. Она была дочерью мелкого дворянина, чей предок прибыл в Московию из Польши. В этой связи выбор царя был принят в Кремле с роптанием: слишком живы еще были воспоминания о Смутном времени и Марине Мнишек, и «польку» в царицы не хотели. Не нравилась Агафья еще и тем, что была ставленницей новых фаворитов царя, и Милославские, опасаясь их усиления, сообщают государю сведения, порочащие его избранницу и ее мать. Но юный царь твердо решил жениться по любви и настоял на своем решении. Клевета на Агафью была разоблачена молодыми друзьями Федора, глава рода Милославских подвергся опале и его могущественная партии потеряла влияние. Однако брак по любви оказался коротким: Агафья умерла от родов, всего на несколько дней пережил мать и новорожденный сын царя Илья.

Сам Федор Алексеевич тоже медленно угасал, но незадолго до своей смерти, хотя врачи всячески удерживали его от этого шага, женился вновь — на четырнадцатилетней Марфе Апраксиной, крестнице Артамона Матвеева. Предвидя скорые перемены при дворе, фавориты царя начали налаживать контакты с Нарышкиными, ведь сам Федор всегда был лоялен по отношению к вдовствующей царице Наталье и любил своего крестника Петра. Казалось, что вторая женитьба царя как-то уравновесит соотношение сил при дворе, но судьба рассудила иначе. 27 апреля 1682 г. юный царь скончался, и на территории Кремля с его сказочно пышными дворцами, соборами и садами началось брожение. Все высокородные дамы — две вдовствующие царицы (жены Алексея и Федора) и девять царевен во главе с умной, властолюбивой Софьей имели свои «малые дворы» с приближенными боярынями, а у тех были мужья, сыновья и братья, готовые ринуться в борьбу за власть. Вражда между партиями достигла предела, и впервые за столетия двери терема распахнулись.

Толпы москвичей, собравшихся на похороны царя Федора, ошеломленно взирали на процессию, следовавшую за гробом государя. Среди чинно шествующих, словно сошедших с византийской мозаики мужчин, шла молодая грузная женщина в наряде из сверкающей золотой парчи. Ее негустые волосы под высоким жемчужным венцом были по-девичьи распущены по плечам, открытое появление царевны Софьи (в толпе ее узнали) являлось вопиющим нарушением вековых обычаев и традиций. Далее события развивались стремительно. Сперва из собора, где отпевали царя, не дождавшись конца церемонии и демонстрируя тем самым явное неуважение к покойному, быстро вышла царица Наталья с сыном. Затем произошло и вовсе невероятное: вышедшая из собора царевна Софья начала вопить, да так, что ее низкий голос перекрывал традиционные рыдания собранных на похороны плакальщиц:

— Люди добрые, поглядите, брат наш Федор неожиданно ушел из мира сего! Отравили его враги зложелательные! Смилуйтесь над нами, сиротами! Нет у нас ни батюшки, ни матушки! Брата нашего старшего Ивана на царство не избрали… За что? Если мы перед вами или боярами в чем провинились, то отпустите нас живыми в чужие земли к королям христианским!

Тихо завыли, заголосили в толпе старухи, когда обессилевшую от слез сироту-царевну подхватили под руки скорбные бояре и увели в ее девичий терем, а по Москве молниеносно распространился слух: «Царя убили!» Даже спустя семьдесят лет по окончании Смутного времени поверить в слух об убийстве государя было несложно.

Софья могла быть довольна: тщательно продуманная и подготовленная сцена на соборной площади произвела именно то впечатление, которого она добивалась, а неожиданный уход из церкви царицы Натальи, возмущенной появлением падчерицы перед народом, только способствовал успеху. Первый шаг в борьбе за власть был успешен. Впрочем, боролась царевна не только за нее.

Исключение женщин из общественной жизни и их домашнее затворничество, поражавшее всех приезжающих в Россию иностранцев, сложилось постепенно. К XVII столетию россиянки могли проявить себя лишь в жизни своего дома, на люди показывались нечасто и по сравнению с мужчинами были бесправны. Произвол мужа ограничивался только наличием сильной родни жены, которая могла поставить домашнего тирана на место, а мягкий к мужчинам закон был куда более жесток к женщинам. Заточить жену в монастырь мог не только государь, но и обычный горожанин: в случае ее нежелания принять постриг он мог прибегнуть к помощи лжесвидетелей, обвиняющих непокорную в прелюбодеянии, и вопрос решался. Иногда женщины сами добровольно уходили в монастырь, чтобы избежать жестоких побоев. Случалось, что муж избивал жену до смерти, но наказания он чаще всего избегал. Мужеубийц же казнили жестоко: их закапывали в землю живыми, оставляя на поверхности голову, и держали в таком положении до смерти. Приставленный сторож следил, чтобы преступницу не кормили и не поили, принимая от сострадательных прохожих только деньги на ее погребение и поминовение души.

При этом имел место своего рода парадокс: чем выше было общественное положение женщины, тем строже было ее затворничество. Судьба же царевен, нередко обреченных на безбрачие и монастырь, была поистине трагична. Царь мог возвысить до себя особу самого незнатного происхождения, но унизить царскую дочь браком с подданным считалось немыслимым. За иностранных государей их выдать не могли (мешало упорство в сохранении их православного вероисповедания), за своих подданных, дабы не унизить царскую кровь, не желали. Любящие родители делали все, чтобы как-то скрасить участь девушек, давая им в управление села, одаривая нарядами редкостной красоты и драгоценными уборами. Но это утешало слабо, и царевны метались по ночам, кусая подушки в бессильной ярости и понимании того, что итог их судьбы один: тихое увядание и монастырь.

Внешне же жизнь царевен казалась сказочно прекрасной. Когда они выплывали из своих великолепно убранных покоев и, шурша тяжелыми шелками, спускались в сады к прудам, чтобы звуком золотого колокольчика вызвать рыб, или водили в обществе подруг хороводы, зрелище было идиллически прекрасно. И все же здоровые девушки из плоти и крови жаждали не столько сказочных богатств, сколько любви и семейного счастья, а им оставалось, по словам современников, лишь «молиться и омывать свои лица слезами». Но молитвой утешались не все: одни действительно смирялись, другие же вступали в греховные тайные связи. По Москве периодически ходили слухи, что царевны «ребятишек носят, рожают и душат, а иных на дому кормят». Конечно, детоубийства в тереме не совершались — времена Грозного, к счастью, миновали, но и полностью безгрешными девицы не были. Обычно их избранниками становились те мужчины, которые допускались в девичьи покои. Иногда это мог быть красивый слуга, иногда — молодой священник.

Софья была второй по старшинству дочерью в семье многодетного Алексея Михайловича. Семья была дружной, и до смерти матери, Марии Милославской, жизнь девочки протекала счастливо. Но когда Софье исполнилось тринадцать лет и царь Алексей женился вторично, все изменилось. Царица Наталья была не слишком умна, вспыльчива и не отличалась душевной широтой. Упоенная своим новым положением при дворе царя Алексея, она не попыталась наладить отношения с его осиротевшими детьми, а если даже и попыталась, то родственники с обеих сторон — что Милославские, что Нарышкины — не дали этого сделать. Хищно и алчно следили они за распределением власти: одни боялись потерять ее, другие жаждали отнять. В сложной и без того дворцовой атмосфере поселилась непримиримая вражда, но при жизни царя воли ей не давали. Сам Алексей Михайлович, попав под влияние жены Натальи, почувствовал вкус к новшествам. Жизнь в Кремле постепенно менялась, раскрепощалась, а для царевен появились новые соблазны.

Софья обучалась вместе с братьями Алексеем и Федором и получила прекрасное образование. Ее учителем был знаменитый просветитель Симеон Полоцкий, отмечавший впечатляющие успехи своей ученицы. Царевна выучила латынь и польский, читала сочинения Цезаря, знала всемирную историю. Примеры английской королевы Елизаветы и своих, отечественных княгинь, когда-то управлявших не хуже мужей, заставляли ее о многом задуматься, а времени на размышления у царевны, лишенной светской жизни, было предостаточно. Когда же умер царь Алексей, многое стало абсолютно очевидно. Приоткрытое им «слуховое окошко» в Европу распахивается еще больше, и западные обычаи входят в моду у знати. Двор и гражданские служащие при царе Федоре сменяют длинное старомосковское платье на европейские костюмы, к которым уже давно привыкли военные (драгуны ходили в коротких кафтанах, шляпах и со шпагами уже с 1630 г.). Не при Петре I, а еще при его брате Федоре многие дворяне начинают стричь усы и бороды, а дворцы русской знати поражают иностранцев уже не особой «московской спецификой», а роскошью убранства. Но не это было главным для царевен: при царе Федоре они, наконец, стали открыто допускаться в мужское общество. Тогда-то Софья и знакомится с тридцатитрехлетним князем Василием Голицыным — аристократичным, утонченно-красивым интеллектуалом, который произвел на умную царевну чрезвычайно сильное впечатление. Софья влюбляется. Непривлекательная внешне, она прекрасно понимает это и пытается компенсировать другим.

Царевна приобретает все большее влияние в Кремле: она подолгу находится у постели больного брата, вначале осторожно, а потом все чаще вступает в мужские разговоры, заставляя обратить на себя внимание точностью политических суждений. Даже старые бояре начинают приглядываться к «мужеумной» девице, и политический вес царевны неуклонно растет. Голицын проводит с Софьей все больше времени, они долго и увлеченно беседуют, и идейная близость, как и мечтала Софья, перерастает в телесную. Придворные злопыхатели сплетничают, что некрасивая царевна нужна князю лишь для утверждения собственной власти, и добавляют, что он «присушил» царевну волшебными «травами и кореньями». Но для того чтобы влюбиться в красивого и умного князя, никакого волшебства не требовалось, а Софья тоже могла очаровывать, о чем свидетельствуют иностранцы. В царевне было то, что заменяло красоту: это было обаяние сильной воли и ума. «Насколько стан ее короток и груб, настолько, напротив, тонок и проницателен ее ум», — замечает тайный посланник иезуитов де Ненилль, и его мнение совпадает с суждениями современников-россиян. Царевна Софья в полной мере обладала тем, что сейчас называют «харизмой», а ее характер был очень схож с характером единокровного брата, будущего императора Петра I — те же целеустремленность и кипучая энергия. Именно эти качества будут крайне необходимы Софье в предстоящей борьбе, когда вражда между обоими семействами достигнет такой степени, что речь пойдет уже не об оттеснении враждебного клана от престола, а о его полном устранении.

Царь Федор, унаследовавший тактичность и деликатность отца, старался сохранить мир в своем огромном доме и, чтобы избежать лишних конфликтов, даже приказал устроить отдельные сады для всех враждующих между собой дам. Но по-настоящему приближение грядущей катастрофы почувствовал только один человек — юная жена царя Марфа Апраксина. Изо всех сил пятнадцатилетняя девочка, чей разум не был замутнен ни враждой, пи корыстью, старалась примирить враждующие семейства. Своим бесхитростным сердцем она как будто предчувствовала страшные события, но все попытки «блаженной дурочки» с неудовольствием отвергались обеими сторонами, предпочитавшими готовиться к решительной схватке. Было ясно, что в случае победы Нарышкиных дочерей Марии Милославской, скорее всего, отправят в монастырь, а вот этого Софья допустить никак не могла. Она чувствовала в себе способность править и жаждала не только власти, но и личной свободы. Москва выбрала себе идеалом Византию? Что ж, образованная царевна знает и византийскую историю. Тут можно напомнить о царевне Пульхерии, правившей за больного брата. Царевич Иван был очень слаб и недееспособен, но зато она, его сестра, здорова, умна и решительно настроена. Софья решает стать русской Пульхерией.

Первыми удар нанесли Нарышкины. Не успел скончаться царь Федор, как они, фактически, совершили дворцовый переворот, провозгласив царем десятилетнего Петра в обход сына прежней царицы — шестнадцатилетнего Ивана. Официальных дебатов не было, но Софью при этом поносили как распутницу и еретичку. Сцена, разыгранная Софьей на соборной площади, стала уже ответным ударом. Затем в Москву были засланы люди Милославских, и об отравлении (удушении) царя Ивана говорилось повсюду. Впрочем, хотя выступление Софьи и агитация Милославских произвели нужный эффект, не это стало основной причиной сокрушительного восстания, захватившего не только Москву, но и другие города. Возглавившие его стрельцы и солдаты московского гарнизона волновались еще при жизни царя Федора, требуя оградить их от «нестерпимых обид» временщиков. Годами войскам не выплачивалось жалованье, а это было опасно во все времена. Кинутая же Софьей фраза об опасности, угрожающей царским сиротам, позволяла восстать под лозунгом их спасения и тем самым придать бунту оттенок легитимности. Наконец, все прекрасно понимали, что за спиной мальчика Петра будут править бояре, а шестнадцать лет его старшего брата и законного наследника Ивана считались в те времена достаточно зрелым возрастом для правителя. О болезненности и слабоумии царевича в народе почти не знали.

15 мая 1682 г., когда яркое солнце заливало своими лучами острые шпили кремлевских башен, началось вооруженное восстание. По иронии судьбы, этот день совпал с годовщиной гибели царевича Дмитрия в Угличе. Рано поутру колонны войск в полном вооружении и с новыми командирами во главе (старые были истреблены), под жуки труб и с развернутыми знаменами двинулись к центру города. За ними, нестройными рядами и менее уверенно, двинулись горожане. Полк царской охраны примкнул к восставшим, а несколько прицельных залпов смели со стен Кремля его немногочисленных защитников из числа дворянских и боярских слуг. Выстроившиеся перед дворцом восставшие потребовали выдать им строго по списку сорок изменников, главных заговорщиков, отнявших власть у царевича Ивана и подозреваемых в отравлении царя Федора. Появление на крыльце царицы Натальи с Иваном и Петром они проигнорировали, а патриарха, взывавшего к разуму и милосердию, слушать не стали. Далее события развивались стремительно и, по словам де Невилля, «буйство и свирепость были таковы, что неприятно о них даже рассказывать». Вломившиеся во дворец стрельцы находили и рубили «в мелочь» родственников и сторонников Нарышкиных, на глазах царицы Натальи ее старого воспитателя Артамона Матвеева выбросили с крыльца на копья.

На время забыв о вражде, царевны пытались спасти тех, кого могли, пряча людей в своих покоях, но стрельцы врывались даже в девичьи терема, рыскали по комнатам, вспарывали перины, ломали мебель и сбивали копьями на пол иконы. Они искали, но не могли найти любимого младшего брата царицы Натальи Ивана Нарышкина, которому удалось спрятаться у юной вдовы царя Федора Марфы. Царице, отказывавшейся выдать брата на верную смерть, сами бояре и Софья посоветовали смириться: «не погибать же нам всем из-за него». Несчастного Ивана отвели в дворцовую церковь, соборовали и отдали на растерзание стрельцам. Мученическую смерть избалованный юноша принял неожиданно героически.

По словам современников, маленький Петр молча наблюдал за гибелью родных, но этот день навсегда врезался в его память вместе с ненавистью к стрельцам. А уже позже, по воцарении, им была решена участь Кремля как царской резиденции: Кремль станет полузаброшенной боярской усадьбой, в которой будут доживать свой век его тетки и сестры, да и царица Наталья уже никогда не станет прежней. Горе и страх преждевременно состарят ее, и от былой красоты останутся только соболиные брови да жгучие черные глаза. Окончательная же точка во вражде между кланами Милославских и Нарышкиных будет поставлена только во время царствования Екатерины II, когда в Шлиссельбургской крепости будет убит праправнук брата Петра Ивана — несчастный император, русская «железная маска» Иван Антонович.

Но до этого пока далеко. В мае 1682 г. падчерица Софья победила мачеху Наталью, истребив руками стрельцов главнейших представителей ее партии и надолго, если не навсегда, парализовав волю противника. Вскоре на Красной площади за казенный счет установили памятник победы восставших, а Софья успокаивала стрельцов, выплачивая жалованье и обещая наказать особо ненавистных начальников. 29 мая впервые в российской истории было провозглашено сразу два царя — «старший царь» Иван и «младший царь» Петр, а за их малолетством правительницей становилась их сестра Софья.

Однако народные волнения не утихали. Опьяненные победой стрельцы, многие из которых были старообрядцами, попробовали вернуть старые церковные обычаи и вновь двинулись на Кремль, чтобы уничтожить представителей высшего духовенства — приверженцев новой, реформированной церкви. Софью заблаговременно предупредили о том, что если она заступится за церковников, то всем, включая царскую семью и царей, «от народа не быть живым». Но царевна проявила редкостное мужество и истинно византийскую хитрость: она запретила патриарху, главному врагу и предполагаемой жертве стрельцов, выходить к народу и лично встретилась с предводителями восставших в Кремле. Хитрыми маневрами она затянула «прения о вере» до вечера, когда уставшие москвичи стали расходиться по домам, перетянула на свою сторону часть стрельцов и ночью, когда главы бунтовщиков остались лишь с небольшой частью сторонников, приказала схватить и казнить их. Так церковные иерархи, а возможно, и сама династия Романовых, были спасены. Для дальнейшей нормализации ситуации Софья совершает еще один маневр: она вывозит из столицы всю царскую семью и тайными дорогами, запутав погоню, скрывается за неприступными стенами Гроице-Сергиева монастыря. Всего за месяц главнокомандующий Софьи Василий Голицын и думный дьяк Федор Шакловитый собирают верную правительству армию в сто тысяч человек, которую выставляют против 25-тысячного стрелецкого войска. И тут Софья наносит стрельцам решающий удар. Обманом она выманивает из Москвы вождей стрельцов князей Хованских — отца и сына, казнит их и победоносно возвращается в Кремль. Новым начальником стрелецкого войска назначается Федор Шакловитый.

С этого момента не только политическая, но и личная жизнь Софьи вступает в новую стадию. Вполне вероятно, что сначала она хотела развести Голицына с женой и выйти за него замуж, но этого не произошло, хотя вопрос развода решался довольно легко и традиционно — пострижением княгини Евдокии Голицыной в монахини. Возможно, правительница понимала, что порядочный Василий мог не захотеть расстаться с матерью своих детей, а потом вопрос отпал сам собой. Софья, вошедшая во вкус единоличной власти, позволила себе обрести свободу и в личной жизни: не отстраняя князя, она сделала своим фаворитом Федора Шакловитого. Умная царевна умела выбирать мужчин — Василий Голицын и Федор Шакловитый составили великолепный тандем. Аристократизм и мягкость барина Голицына уравновешивались находчивостью, решительностью и отсутствием нравственных преград бедного дворянина Шакловитого. Умело используя способности своих любовников, Софья предоставила Голицыну вести внешнюю политику и особо важные направления внутренних дел, а энергичный Шакловитый руководил кадровой политикой и пропагандой. Он первым в России начал распространять политические плакаты, на которых изображалась победоносная правительница, и, не страдая излишней скромностью, издал еще и другие — с изображением своего покровителя святого Федора Стратилата и собственным дворянским гербом. Ну, а Голицын, занимающий самое высокое положение в правительстве Софьи и будучи самым близким ей человеком, стремился к смелым реформам. Он мечтал преобразовать страну, и именно при нем началось то, что в немалой степени облегчит будущую гигантскую работу Петра I.

При Голицыне была серьезно улучшена боеспособность армии, централизовано административное управление, упорядочено налогообложение, смягчены судебные наказания (в том числе — отменено закапывание в землю за мужеубийство). Реформу армии он хотел соединить с социально-экономическим переворотом: Голицын планировал начать постепенное освобождение крестьян, а прямо сейчас он широко распахнул двери России для иностранных специалистов, обращая внимание на их компетентность. Именно при правительстве Софьи в Россию хлынут протестанты, подвергающиеся гонениям во Франции после отмены Нантского эдикта. Голицын непрерывно твердил боярам о необходимости посылать их детей за границу для обучения. Планы князя были огромны, но осуществиться им было не дано. То, что с огромным сопротивлением удалось совершить Петру, царю-мужчине, даже в малой мере не позволили бы сделать правительнице-женщине. В глазах большинства собственных подданных женщина на троне была нонсенсом, недоразумением, необходимым только на время, пока не войдут в возраст цари Иван и Петр. По большому счету, Софью только терпели, и, прекрасно понимая это, она была вынуждена действовать крайне осторожно, соблюдая древние обычаи и не возбуждая страсти, которые разгорелись бы, попытайся она провести хоть малую часть планируемых Голицыным реформ. Даже в одежде царевна должна была соблюдать консервативность и носила тяжелые, похожие на церковные ризы, расшитые золотом и камнями одеяния.

Другим царевнам, не находившимся на виду, было легче. Софья не была ханжой и, окунувшись в любовное счастье, не ограничивала личную жизнь сестер, которые завели себе «галантов». Вырвавшиеся из закрытого терема женщины создавали собственные дворы и украшали их на радость скульпторам, живописцам и музыкантам. Покои царевен представляли в то время довольно забавное зрелище: старинная утварь стояла здесь вперемешку с изящными европейскими новинками, тяжелые, покрытые парчой скамейки соседствовали с изящными креслами; строгие лики древних икон отражались в огромных, запрещаемых церковью зеркалах, а в аромат тончайших, привезенных из Франции духов навязчиво примешивался резкий запах чеснока. Эта эклектика знаменовала эпоху перемен, но хотели их далеко не все. Женщина у власти раздражала, но пока Петр был мал, с ней мирились.

Тем временем Софья продолжала заниматься политикой и достигла в ней серьезных успехов. При ней был заключен мир с Польшей, в результате которого Россия получила Киев и Левобережную Украину. При ней была проведена перепись населения и ужесточены меры против бродяжничества. Экономически и политически Россия все более открывалась Западу: были подписаны новые торговые договоры с Польшей и Швецией, расширена торговля с Англией, Голландией и некоторыми немецкими княжествами. Правительство Софьи заботилось о порядке и чистоте в городах, пыталось бороться с коррупцией и бюрократией. Именно оно окончательно уничтожило местничество — сложную систему распределения должностей, по которой высокие государственные посты получали не по заслугам, а в силу происхождения и родственных связей (впоследствии это позволило Петру назначать на важные посты талантливых людей недворянского происхождения). Так русская Пульхерия доказывала, что женщина может править не хуже мужчины, но время ее истекало.

На рослого не по годам Петра все почтительнее поглядывали бояре, и сохранение власти Софьи могло гарантировать только одно: рождение наследника у «старшего» царя, слабого, недееспособного Ивана. В этом случае Софья осталась бы правительницей до достижения совершеннолетия внучатого племянника — то есть еще семнадцать лет. Но у Ивана, женатого на первой красавице Москвы Прасковье Салтыковой, рождались только девочки. Более того: династические неудачи соединились с политическими. Неудачные крымские походы, возглавленные Голицыным, подорвали политическую репутацию правительницы, и Софья решает короноваться, поручив Шакловитому подготовить для этого почву. Однако попытка венчать женщину на царство позорно провалилась: не только государственные деятели, но и зависимые от Шакловитого стрельцы считали такое нарушение традиций немыслимым.

И тут на политическую сцену неожиданно выступила старая соперница Софьи — забытая всеми царица Наталья. Вдова царя Алексея предпринимает серьезный политический шаг: она женит своего сына, юного царя Петра, на Евдокии Лопухиной и тем самым лишает Софью законной опеки над ним. Ну действительно: нужна ли какая-то опека человеку, вступившему в брак и создавшему собственную семью? Впрочем, сам Петр своей невесты до свадьбы не видел; выбор сделала родня, руководствуясь не только традиционными достоинствами невесты, но и тем, что род Лопухиных — бедный и многочисленный, мог быть серьезной опорой в будущей борьбе за престол. Женитьба семнадцатилетнего Петра недвусмысленно указывала на то, что царь вырос и может править самостоятельно. Софья ожидала, что брат потребует свою долю власти. Она ошибалась: власть Петру нужна была вся и навсегда.

Первое открытое столкновение произошло в июле 1689 г., во время крестного хода. Петр подошел к царевне и потребовал, чтобы та не принимала в нем участие наравне с царями-мужчинами. Софья проигнорировала его слова и так же решительно, как когда-то шла в похоронной процессии царя Федора, пошла и здесь. Далее царевна решила действовать по отработанной схеме: в стрелецкие полки были посланы доверенные люди с сообщениями о том, что люди царя Петра собираются убить царя Ивана. Москва затаилась в ожидании волнений, а Шакловитый, стягивающий к столице стрельцов, решил избавить Софью от врагов самым простым и радикальным способом — «убить медведицу-царицу Наталью», а также Петра и его родичей. Знала ли об этом замысле своего «таланта» Софья — неизвестно.

Кризис разрешился августовской ночью, когда Петру, жившему тогда в селе Преображенском, донесли о готовящемся покушении. И тут ужас, пережитый им в мае 1682 г. на Красном крыльце Кремля, ожил в юном царе с невиданной силой. В одном белье, оставив беременную жену и мать, Петр скачет, едва успевая менять лошадей, под защиту стен Троице-Сергиева монастыря. На другой день туда приезжают царицы Наталья и Евдокия, и начинается противостояние царя и правительницы. Петр под страхом смерти велел прибывать в монастырь, Софья под страхом смерти запрещала выезжать, а в Москве началось «великое шептание». Победил Петр: ночью в столице тихо отворялись смазанные заранее ворота боярских дворов, и телеги бояр с семьями во всю прыть неслись по Ярославской дороге к Троице-Сергиеву монастырю. Василий Голицын уговаривал Софью бежать за границу, но правительница отказалась, сказав: «Я — царская дочь. Покинуть сейчас страну означает признать вину, в которой меня упрекают, и я остаюсь здесь». Между тем царевну оставляли близкие люди и верные полки. Наконец, когда к Петру приехал и патриарх, которого Софья когда-то спасла от смерти, она приняла решение ехать туда сама, но Петр отказался принять сестру и в резкой, унизительной форме приказал ей возвращаться в Москву. Власть уходила, но главные испытания были впереди.

Петр приказал выдать ему Федора Шакловитого. Гак же, как когда-то стрельцы приходили за врагами Софьи Нарышкиными, теперь они пришли за ее верным слугой. Отчаянно сопротивлявшегося стрелецкого начальника выволокли из покоев царевны и долго пытали. Крепкой Софье нравились хрупкие мужчины, а Шакловитый, судя по его изображению на иконе под образом его покровителя, был весьма деликатного телосложения. Но, слабый с виду, он оказался на удивление крепок и говорить стал только после пятнадцатого удара кнутом (обычно умирали после десяти ударов). Но никакие признания не могли его спасти, и Шакловитого казнили. Василий Голицын отделался сравнительно легко: его лишили чинов и званий, огромное имущество конфисковали, а самого с семьей отправили в ссылку, где он прожил двадцать пять лет. С братом Иваном Петр уладил отношения легко, отправив ему письмо, где, описав обманы Софьи, более ей «с нашими двумя мужскими особами» в титулах и управлении быть не дозволял, самого же брата обещал почитать за старшего. Выбор между побежденной сестрой и победившим братом не составил особого труда даже для слабоумного Ивана.

Софье было приказано переселиться из Кремля в Новодевичий монастырь, и поначалу режим ее пребывания там носил довольно мягкий характер. Царевне, разом потерявшей власть, любовь и свободу, назначили достойное ее сану содержание и разрешили свободно передвигаться по территории монастыря, участвовать во всех церковных праздниках и встречаться с навещавшими ее сестрами. Но за пределы монастыря ее не выпускали, охраняя со всей строгостью. Впрочем, какими-то тайными путями бывшая правительница все же поддерживала связь с Москвой. Имя Софьи прозвучало вновь, когда во время пребывания Петра за границей стрельцы, опять недовольные притеснениями начальства, подняли восстание. Прервав поездку, Петр срочно вернулся в Москву и жестоко подавил восстание. О его расправе над стрельцами в народе сложили песню: «Как из славнаго села Преображенского, Что из того приказу государева, Что вели казнить доброго молодца, Что казнить его — повесить; Его белы руки скованы, По правую руку идет страшен палач, По левую идет его мать родная». Но даже под самыми страшными пытками стрельцы не признались в том, что Софья собиралась захватить престол навсегда. Не признались и близкие Софье женщины — кормилица и постельница. Жестоко допрашивали старшую сестру Софьи царевну Марфу, но и она не признала вины сестры. Полгода длилось подавление мятежа. Стрельцов казнили в присутствии жен и детей, причем в исполнении приговора Петр заставлял участвовать бояр. Непривычная и страшная работа палача давалась им нелегко, и «некоторых приходилось уводить, держа под руки, так они были бледны и обессилены», — как писали очевидцы-иностранцы, отмечая также и невиданное самообладание осужденных. По легенде, осиротевшего сына одного из них, сказавшего у плахи царю: «Посторонись-ка, государь, я здесь лягу!», Петр после казни взял к себе. Это был будущий отец А. Г. Орлова, который в 1762 г. будет замешан в смерти правнука царя — императора Петра III.

С самой же Софьей поступили сурово, но вполне предсказуемо: ее постригли в монашество под именем Сусанны, а прямо мод окнами кельи царь приказал повесить сто девяносто пять стрельцов, к рукам одного из которых была прикручена челобитная к царевне. Софья-Сусанна проживет в заточении недолго и умрет в 1704 г. А спустя всего двадцать лет в России наступит эпоха правления женщин: четыре императрицы будут вступать на престол, но о мятежной царевне-правительнице к тому времени уже забудут.

ИМПЕРАТРИЦА

ЕКАТЕРИНА I

Ранним утром 28 января 1725 г. стараниями своих сторонников и при поддержке гвардии новой российской государыней была провозглашена вдова почившего императора Петра I Екатерина. Это событие ознаменовало начало новой эпохи в политической истории России — эпохи дворцовых переворотов, «женского царства» и всесильных фаворитов.

Судьба первой российской императрицы уникальна и в чем-то напоминает историю Золушки, однако суровая правда жизни внесла в эту историю свои коррективы. Летом 1702 г. русские войска осадили шведскую крепость Мариенбург (ныне — латвийский город Алуксне). Силы были неравны, и комендант крепости согласился на предложение фельдмаршала Б. П. Шереметьева о сдаче. Но в тот момент, когда русские солдаты входили в город, один из шведских офицеров вбежал в пороховой погреб и взорвал его. Видя, как рушатся крепостные стены и гибнут его люди, Шереметьев разорвал договор. Это означало, что теперь город отдан на разграбление. Озверевшие солдаты врывались в дома и хватали все ценное, в том числе — пленных. Среди пленников оказалась восемнадцатилетняя крестьянка, жена одного из шведских драгунов Марта Скавронская.

О первых восемнадцати годах жизни Марты известно немногое. Родилась она в бедной крестьянской семье и юность свою провела в доме протестантского пастора Глюка в Мариенбурге, где проживала в качестве воспитанницы, кухарки и прачки. Пастор пытался дать Марте хоть какое-то образование, но так и не преуспел в этом: к концу своей жизни она могла лишь поставить подпись. Позднее пастор выдал Марту замуж за шведского солдата-барабанщика, который исчез во время взятия города русской армией, а его голодная полураздетая жена оказалась в плену. Видимо, не желая обременять себя подобной обузой, захвативший Марту солдат тут же продал пленницу офицеру, а тот, спустя некоторое время, подарил ее фельдмаршалу. Шереметьев принял «дар» и сделал молодую женщину своей прачкой, а заодно и наложницей. Затем Марта попала к ближайшему сподвижнику и фавориту императора Александру Даниловичу Меншикову, в гостях у которого Петр и увидел свою будущую супругу.

Лифляндская крестьянка приглянулась государю и очутилась среди метресс — женщин, всюду сопровождавших охочего до женского пола царя, однако вскоре из обыкновенной наложницы она превратилась не просто в возлюбленную, но и в самого близкого для Петра человека. Суровый, а зачастую и жестокий, склонный то к депрессии, то к безудержному веселью, крайне импульсивный и все время работающий, а главное — привыкший никому не доверять царь был, казалось, просто околдован Мартой, которая, не будучи умопомрачительной красавицей, покорила его сердце веселым нравом, непритязательностью, добротой и искренностью. Все больше времени Петр проводил с Мартой. Он познакомил ее со своим ближайшим окружением и посвятил в некоторые свои начинания. Он признавал всех рожденных ею детей. Лютеранка Марта приняла православие и стала Екатериной Алексеевной. Наконец, в 1711 г. император объявил о своей помолвке с Екатериной, а 19 февраля 1712 г. состоялась их свадьба.

Удивительно, но и брак с российским самодержцем не изменил характера лифляндской крестьянки: она оставалась такой же приветливой, милой, скромной. Екатерина сопровождала Петра в его нескончаемых походах, став для него настоящей боевой подругой. Она мирилась с постоянными изменами императора, никогда и пи в чем его не упрекая. Она стала матерью любимых им детей и хранительницей семейного очага, которого у Петра никогда раньше не было. Екатерина смогла приспособиться к тяжелому характеру царя, его резко меняющемуся настроению. Она, как никто другой, могла успокоить государя во время его частых вспышек гнева. Известно, что порой у Петра начинались внезапные припадки, весьма похожие на эпилептические, и тогда бежали за Екатериной. Она шла к нему и уже издали начинала говорить что-то ласковое, спокойное. Царь затихал, клал голову супруге на колени и вскоре засыпал под ее тихую речь, а через несколько часов просыпался здоровым.

Примечательно и то, что, прожив восемнадцать лет своей прежней жизни в бедности и волею судьбы оказавшись в мире роскоши и богатства, Екатерина отнюдь не воспылала алчностью и была рада любым подаркам. Гак, находясь во Фландрии и собираясь заказать для жены знаменитые брюссельские кружева, Петр просил ее прислать образец рисунка для мастериц. Екатерина же отвечала, что ничего особенного ей не нужно, «только б в тех кружевах были сделаны имена, Ваше и мое, вместе связанные». Конечно, знатным дамам из высшего общества новая супруга императора могла показаться мужиковатой простолюдинкой, не отличавшейся ни яркой красотой, ни изяществом, ни особым умом. И действительно, она не всегда одевалась по моде, а в общении была не столь умна, сколь тактична. Однако для Петра было важно вовсе не это. В книге «Дворцовые тайны» Е. В. Анисимов приводит фрагменты дошедших до нас писем супругов, которые буквально дышат теплым взаимным чувством, связывавшим мужчину и женщину более двадцати лет. В них — и хлопоты о здоровье друг друга, и тоска без любимого человека. «Как ни выйду, — пишет Екатерина о Летнем саде, — часто сожалею, что не вместе с Вами гуляю». — «А что пишешь, — отвечает ей Петр, — что скушно гулять одной, хотя и хорош огород, верю тому, ибо те же вести и за мною — только моли Бога, чтоб уже сие лето было последнее в разлучении, а впредь бы быть вместе». Естественно, что в непрерывной череде петровских деяний благое пожелание супругов быть вместе осталось невыполненным, но, как бы то ни было, государь был благодарен своей жене за любовь и поддержку, и весной 1724 г. он торжественно короновал Екатерину, сделав ее уже не просто женой, а соправительницей.

Однако все рухнуло той же осенью. На Екатерину пало подозрение в супружеской измене, и, несмотря на то, что ни доказательств, ни опровержений этому так и не нашлось, Петр был взбешен. Тем более, что по иронии судьбы вероятным любовником императрицы был камергер Виллим Монс — родной брат Анны Монс, первой фаворитки Петра, которая в свое время тоже изменила государю. Говорят, что когда Монса впервые привели на допрос, он, взглянув в глаза царю, упал в обморок, а после казни Петр возил Екатерину любоваться отрубленной головой ее камергера и пристально следил за выражением лица своей жены. Екатерина была спокойна. Обвинения в неверности остались неподтвержденными, но былой теплоты между супругами уже не замечали. Неизвестно, переживал ли царь измену «друга сердешненького» или это давало о себе знать расшатанное в постоянных трудах и попойках здоровье, но в последнюю осень своей жизни Петр был особенно мрачен. Через несколько месяцев он скончался.

В ночь с 27 на 28 января 1725 г., когда император еще метался в предсмертной агонии, самые влиятельные государственные мужи России решали вопрос о том, кто же станет новым правителем страны. Проблема заключалась в том, что, согласно указу Петра I о престолонаследии от 5 февраля 1722 г., очередным российским императором становился тот, на кого в своем завещании укажет император предыдущий. Но, в силу ряда объективных и субъективных обстоятельств, сам Петр назвать своего преемника так и не успел: только будучи при смерти и уже лишившись дара речи, он сделал, наконец, какой-то выбор и, потребовав перо и бумагу, начал писать, но ослабевшая рука государя четко вывела лишь фразу «Отдайте все…» — остальное разобрать было невозможно. По выражению В. О. Ключевского, «Редко самовластие наказывало само себя так жестоко, как в лице Петра этим законом 5 февраля»: сделав себя по сути единственным вершителем судеб страны, Петр так и не смог этим правом воспользоваться, и над созданной им империей нависла угроза хаоса. В этой ситуации высшие сановники государства, представлявшие две противоборствующие придворные группировки, схлестнулись друг с другом в борьбе за право посадить на трон своего претендента. Одна из группировок, возглавляемая А. Д. Меншиковым, состояла из тех, кто был выдвинут на ведущие государственные посты самим Петром и являлся сторонником его преобразований. В другую группировку входили представители старинных знатных родов, не разделявшие проводимых государем реформ и желавшие вернуть себе былое политическое влияние, оттеснив от трона «безродных выскочек». Всерьез опасаясь за свою дальнейшую судьбу, сторонники Петра сделали ставку на его вдову Екатерину, обещавшую им свое покровительство и продолжение петровской политики. Что же касается родовитой знати, то свои надежды они возложили на воцарение малолетнего Петра — сына царевича Алексея, весьма популярного в народе.

Спор между представителями противоборствующих группировок был яростным, ведь многие понимали, что в этом споре решается не только судьба престола, но и, возможно, их собственная. Несмотря на все красноречие и изворотливость А. Д. Меншикова, большинство собравшихся высказывались в пользу Петра Алексеевича. Однако и тут «птенцы гнезда Петрова» доказали, что не случайно были замечены и возвеличены великим российским монархом: в решающий момент в зале появились прибывшие по распоряжению Меншикова гвардейские офицеры, которые весьма определенно требовали отдать престол «матушке Екатерине», а за окнами раздалась барабанная дробь, извещавшая о прибытии ко дворцу гвардейских полков. «Что это значит? — вскричал фельдмаршал князь А. И. Репнин. — Кто осмелился привести их сюда без моего ведома? Разве я более не начальник полков?» — «Это приказано мною, — отвечал ему подполковник семеновского полка И. И. Бутурлин. — Я привел их сюда по воле императрицы, которой всякий подданный должен повиноваться, не исключая и тебя!» Дальнейшее обсуждение этого вопроса носило чисто формальный характер. Войдя вместе с остальными собравшимися к Екатерине, Меншиков сообщил ей об ее избрании на царство, на что императрица «отвечала им очень ласково, обещая быть матерью отечества». Тут же был подписан и оглашен манифест. Разумеется, что для высших чинов «не были забыты обещания повышений и наград», а рядовым гвардейцам еще ранее было выплачено задержанное за предыдущие шестнадцать месяцев жалованье. Известие о воцарении императрицы Екатерины I было воспринято в народе спокойно.

Сев на трон, Екатерина практически не занималась государственными делами. Возможно, впервые в своей жизни она была абсолютно свободна, оказавшись при этом на вершине власти и богатства. Более того, ей было всего чуть больше сорока! По-прежнему обаятельная и жизнерадостная, Екатерина не обладала ни способностями, ни желанием управлять огромной империей и все свое время проводила в празднествах, пирах и прочих развлечениях. Впрочем, иногда, устав от вина, танцев и торжественных выездов, она спускалась в поварню и, как записано в дворцовом журнале, «стряпали на кухне сами». Реальная власть в стране перешла к Меншикову, имевшему огромное влияние на императрицу и получившему полный контроль над политикой и финансами. Однако, не сдерживаемый более твердой рукой Петра и будучи по натуре человеком тщеславным, корыстолюбивым и при этом далеко не всегда корректным в общении, светлейший князь довольно быстро настроил против себя даже бывших своих соратников. В стане сторонников Екатерины возникла угроза раскола. Выход был найден графом П. А. Толстым, предложившим создать при императрице высший коллегиальный орган государственной власти. Гак, указом от 8 февраля 1726 г. был учрежден Верховный тайный совет, который должен был осуществлять надзор «над всеми коллегиями и прочими учреждениями». Более того, предписывалось «никаким указам прежде не выходить, пока они в Тайном совете совершенно не состоялись». Этим умалялось значение созданного Петром Сената, который теперь лишался титулования «правительствующий» и стал называться просто «высокий». Формальным председателем совета стала сама императрица, однако главную роль в новом органе власти играл все тот же Меншиков, без помощи которого Екатерина просто не могла обойтись: вся разница заключалась лишь в том, что отныне Александр Данилович был вынужден несколько больше считаться с интересами других «верховников».

Придя к власти, Екатерина и ее сторонники столкнулись с массой острейших государственных проблем, многие из которых достались им «в наследство» от Петра. Уже спустя три дня после смерти императора генерал-прокурор П. И. Ягужинский подал государыне записку о положении дел в стране, в которой он говорил о чрезмерном бремени подушной подати, указывал на недопустимо большой объем военных расходов и предлагал внести изменения в принципы организации армии. Затем последовала коллективная записка А. Д. Меншикова, А. И. Остермана и А. В. Макарова, в которой авторы делали неутешительный вывод о том, что «едва ли не все те дела, как духовные, так и светские, в худом порядке находятся и скорейшего поправления требуют». Конечно, в немалой степени подобная оценка петровских реформ являлась политической спекуляцией на настроениях огромного количества людей, недовольных суровым правлением Петра и его преобразованиями. Кроме того, она служила своего рода оправданием для императрицы и ее кабинета, попросту не способного продолжать столь масштабные государственные начинания. И все же нельзя не признать, что в целом данная оценка соответствовала реалиям жизни: реформы Петра потребовали поистине титанического напряжения сил всей страны, но не принесли быстрых ощутимых улучшений, а потому ни элита, ни простой народ не были готовы к их продолжению. Понимая все это, «верховники» резко снизили темпы многих начатых Петром государственных преобразований, а от некоторых из них отказались вообще. Впрочем, ряд отдельных неоконченных императором начинаний все же получил свое логическое завершение. Так, в феврале 1725 г. капитан-командор Витус Беринг отправился в запланированную государем Первую Камчатскую экспедицию, в мае был утвержден задуманный Петром орден Св. Александра Невского, а в декабре того же года начала свою работу созданная императором и утвержденная уже Екатериной Академия наук. Однако в наиболее важных социальных сферах, таких, как налогообложение, местное управление, суд, наметился возврат к допетровскому положению дел. В частности, сделав выводы из доклада Ягужинского, Екатерина своим указом от 5 февраля 1725 г. уменьшила 74-копеечную подушную подать с крестьян на четыре копейки, хотя и после этого недоимки в казну составляли 30 % от общей суммы налога, что было связано не только с его обременительностью, но и с массовым казнокрадством чиновников. Никакие насильственные меры не помогали, и правительству не оставалось ничего другого, кроме как «великодушно прощать» недоимки, которые, в свою очередь, породили другую не менее острую проблему — нехватку средств на содержание армии и бюрократического аппарата. Члены Верховного тайного совета попытались найти выход в размещении войск по городам с недорогим продовольствием и лесными угодьями вокруг, а также в сокращении численности коллежских чиновников, что несколько снизило остроту проблемы, но отнюдь не решило ее.

Правительство Екатерины предприняло ряд шагов по пересмотру протекционистского таможенного тарифа 1724 г. Попытка Петра I оградить отечественное мануфактурное производство от ввоза в страну превосходящей по качеству европейской продукции с помощью высоких импортных пошлин оказалась несостоятельной: хлынувшая в обход таможни контрабанда лишала казну тех денег, которые раньше приносили умеренные пошлины, в то время как страна нуждалась в товарах. Недовольство дворян вызывало установление высоких пошлин и, как следствие, повышение цен на недостаточно производившиеся в России товары — галантерею, вина, сыры. Не меньшее недовольство проявляло купечество, регулярно подававшее соответствующие челобитные. В результате специально созданная при совете «Комиссия о коммерции» приступила к разработке проекта по улучшению ситуации в торговле, хотя сама отмена петровского таможенного тарифа произошла намного позже — в 1731 г.

В правление Екатерины I был сделан ряд изменений в системе государственного управления. В 1727 г. была упразднена введенная Петром трехуровневая структура учреждений местного управления — в провинции, губернии и дистрикте: многочисленные административные и судебные функции, как и века назад, поручили воеводам в городах. Кроме того, «верховники» вернулись к допетровской системе оплаты труда чиновников низшего ранга, которые вновь стали получать не казенное жалованье, а плату от челобитчиков, «кто что даст по своей воле». Конечно, ликвидация многочисленных местных учреждений и сокращение расходов на жалованье чиновникам были экономически выгодны екатерининскому правительству, однако это плачевно отразилось на общем состоянии дел в провинции.

В духовной жизни страны шел поиск определенного компромисса между линией Петра и формировавшимся веками традиционным укладом. Во главе церкви по-прежнему стоял учрежденный императором Святейший Синод, члены которого были полностью подконтрольны светским властям и фактически являлись государственными служащими. В то же время в августе 1726 г. была восстановлена Введенская Оптинская пустынь — один из главных духовных центров России, место жительства многих почитаемых церковью и народом старцев, а в 1727 г. была учреждена автономная Иркутская епархия, первым епископом которой стал Иннокентий Кульчицкий, впоследствии причисленный к лику святых.

Говоря же о внешней политике России при г. Катерине I, нужно отметить, что стоявшие перед государством задачи решались в эти годы куда менее энергично, чем при Петре: страна приходила в себя после великих деяний великого монарха. Пожалуй, единственным существенным внешнеполитическим событием екатерининского правления стала война с Персией (Ираном), явившаяся прямым продолжением Каспийского похода Петра. Причиной начала новых военных действий стало то, что Петербургский договор 1723 г., фиксировавший завоевания России в Закавказье, так и не был утвержден персидской стороной. При этом данная ситуация была обусловлена не столько нежеланием Персии заключать договор, сколько вмешательством в конфликт Османской империи: Закавказье являлось объектом интересов не только Ирана и России, но и Турции, которая регулярно провоцировала беспорядки на персидских территориях. Главным образом, именно эта политическая нестабильность и препятствовала установлению продуктивных дипломатических отношений между Россией и Персией.

Действия русских войск во Второй персидской войне не имели успеха, что объяснялось как непривычными для солдат природно-климатическими условиями, так и неожиданной поддержкой, полученной Персией со стороны некоторых народов Кавказа. Дело в том, что в освобождении от персидского ига были заинтересованы преимущественно армяне, многочисленные же малые народности, в большинстве своем еще не обладавшие развитой государственностью, не имели постоянного политического курса. Сформированные местными князьями вооруженные отряды неоднократно выступали против русских войск, не давая им возможности закрепиться в стратегически важных местах. Уже в самом начале весны 1725 г. екатерининское правительство начало сворачивать боевые действия в ряде районов Кавказа и Закавказья, а 30 марта членами Верховного тайного совета было принято решение о прекращении войны с Персией и возвращении персидскому шаху отвоеванных у него ранее земель в провинциях Мазандеран и Астрабат. Отчасти это делалось для того, чтобы Персия в условиях мира обрела внутриполитическую стабильность и смогла бы сдержать турецкую экспансию в Закавказье. Так путем уступок иранцам Россия намеревалась в дальнейшем разыграть персидскую карту против Османской империи, являвшейся более важным и сильным соперником. Более того, антитурецкая внешнеполитическая линия России продолжала развиваться: в том же году российскими дипломатами был заключен договор с Австрией о создании против Османской империи военного союза.

Между тем сама императрица Екатерина уже не вникала ни в какие дела и все свое время проводила в веселой компании придворных и «сердечного друга» камергера Рейнгольда-Густава Левснвольде, не отказывая себе ни в гастрономических излишествах, ни в чрезмерном употреблении так любимых ею рейнских вин. Весьма примечательным был распорядок дня государыни: обычно она отправлялась ко сну в пятом часу утра. Естественно, что все это самым плачевным образом сказывалось на ее здоровье: в последние годы жизни Екатерина утратила прежнюю силу и красоту, превратившись в располневшую даму, страдающую многочисленными недугами. И все же дневные празднества и ночные кутежи продолжали сменять друг друга бесконечной чередой, а в личной жизни государыни ее новой, последней страстью стал польский князь Петр Сапега. Его отец, Ян Казимир Сапега, в начале 1726 г. приехал вместе с сыном в Россию, чтобы посватать за Петра дочь Меншикова Марию. Как когда-то давно сама Екатерина была замечена Петром I в гостях у Александра Даниловича, так и сейчас, уже в конце своей жизни, она увидела в доме Меншикова этого красивого молодого человека и влюбилась в него. Екатерина подарила Петру Сапеге роскошный меблированный дом в Петербурге, обширные поместья и чин камергера, не забыв при этом сделать все, чтобы расстроить намеченную свадьбу Петра и Марии, для чего обручила Сапегу со своей племянницей Софьей Скавронской. Надо отметить, что еще в 1722 г. по личному поручению Петра I тогдашний лифляндский генерал-губернатор А. И. Репнин начал поиски родственников Екатерины, которые были окончены к 1726 г. Родные братья и сестры государыни со своими семьями были перевезены в окрестности Петербурга, откуда некоторые переехали в столицу, а некоторые остались жить в своих имениях, причем все они получили графские титулы и придворные чины. Так, в безудержном веселии, делах любовных и семейных, и протекали последние дни Екатерины. В начале весны 1727 г. состояние здоровья императрицы резко ухудшилось, а в апреле она окончательно слегла. В этой ситуации борьба у трона обострилась с новой силой.

Фактический правитель империи, самый богатый человек в стране, светлейший князь и фельдмаршал Александр Данилович Меншиков прекрасно понимал, что после скорой смерти государыни единственным реальным претендентом на трон будет великий князь Петр Алексеевич. Не желая терять своего положения, Меншиков сделал «правильные выводы» и резко переменил позицию, начав всячески демонстрировать свое расположение к юному Петру и окружавшей его родовитой знати. Все это не могло понравиться недавним соратникам светлейшего, которые справедливо опасались единоличного возвышения Меншикова и не питали особых иллюзий относительно своего будущего при новом государе, в том числе и потому, что были прямо или косвенно причастны к гибели его отца — царевича Алексея. Движимые этими соображениями, они попытались объединиться и противостоять замыслам Александра Даниловича, но опытный и решительный Меншиков в очередной раз удачно воспользовался безраздельным доверием Екатерины и упредил их удар: 26 апреля П. А. Толстой, А. Э. Девиер и И. И. Бутурлин были арестованы, подвергнуты допросу и пыткам и обвинены в интригах против императрицы и велико князя Петра. В ходе допросов они назвали фамилии еще нескольких человек, которые также были арестованы. Скорый суд приговорил Толстого и Девиера к смертной казни, однако Екатерина заменила казнь на кнут и ссылку, остальных же лишила чинов, имений и удалила от двора. В результате Меншиков не только избавился от политических соперников, но и выступил в качестве «поборника интересов» как Екатерины, так и Петра. Главный же триумф светлейшего князя произошел десятью днями позже.

Прекрасно помня о той ситуации, которая сложилась вокруг трона после смерти Петра I, Александр Данилович уговаривал, убеждал и даже требовал от умирающей государыни составить соответствующее завещание, и 6 мая 1727 г., за несколько часов до своей смерти, императрица Екатерина Алексеевна подписала поднесенный наследником российского престола объявлялся великии князь Петр Алексеевич, до совершеннолетия которого регентами при нем назначались: дочери Екатерины Анна и Елизавета, муж Анны герцог Гольштейн-Готторнский Карл-Фридрих, родная сестра Петра Наталья и члены Верховного тайного совета, то есть фактически — Меншиков. Однако главным для Александра Даниловича было то, что этим же документом императрица благословляла женитьбу Петра на его дочери Марии — той самой, которую годом ранее он собирался выдать за Сапегу. Выйдя к собравшимся, Меншиков огласил завещание Екатерины. «Все, бывшие в собрании, тотчас закричали «ура!» — писал испанский посланник в России герцог де Лирия. — Тетка царя, герцогиня Голштинская, первая пала к его ногам, а за нею и все прочие и тут же присягнули в верности». Но очень скоро стало понятно, что провозглашенный «Тестаментом» опекунский совет имеет чисто формальное значение: под давлением Меншикова одиннадцатилетний император почти сразу же был признан совершеннолетним.

ИМПЕРАТРИЦА

АННА ИОАННОВНА

Пожалуй, ни одно царствование в истории России XVIII в. не предстает перед нами в таком мрачном свете, как царствование императрицы Анны Иоанновны: даже суровые годы правления Петра I вспоминаются современниками и описываются историками с куда большим энтузиазмом. В чем же тут дело? Неужели, действительно, десятилетие с 1730 по 1740 г. было окрашено в одни лишь темные цвета, а сама императрица была просто «случайной гостьей» на русском престоле — грубой, недалекой, бездеятельной и жестокой? Как чаще всего и бывает в жизни, что-то в этом утверждении справедливо, но что-то — отнюдь не так однозначно…

Анна Иоанновна была второй дочерью царя Ивана Алексеевича — брата Петра I и царицы Прасковьи Федоровны, урожденной Салтыковой. Уже с самого раннего детства она попала в сложную и драматичную личную ситуацию: ее отец был серьезно болен, в том числе — и умственно, и мало кто верил в то, что он проживет долго, а мать почему-то не питала к дочери особенно теплых чувств и предоставила девочку самой себе, да еще — попечению нескольких весьма «темных» нянек. А вскоре от «добрых людей» Анна узнала, что она — вовсе не царская дочь, поскольку царь Иван не может иметь детей, а реальным ее отцом является спальник Прасковьи Федоровны Василий Юшков.

Когда девочка подросла, к ней были приставлены два педагога — учитель немецкого и французского языков Дитрих Остерман (брат А. И. Остермана) и учитель танцев француз Рамбур: по-видимому, знание языков и умение танцевать посчитали вполне достаточным для того, чтобы в будущем благополучно выдать царевну замуж за какого-нибудь немецкого принца или герцога, а большего ей и не нужно. Однако по прошествии нескольких лет оказалось, что и с будущим замужеством Анны возможны проблемы: девушка не только не получила образования и воспитания, считавшегося в Европе необходимым для дамы ее статуса, но и не отличалась красотой — она была излишне высока ростом, склонна к полноте, но главное — наиболее частым выражением ее лица было выражение уныния…

Впрочем, вопрос замужества Анны был решен, причем не в последнюю очередь — благодаря сложившейся внешнеполитической ситуации. С началом Северной войны Петр I сосредоточил свою внешнюю политику на усилении влияния России в Прибалтике, чего он стремился достичь, в том числе, и с помощью династических браков, и потому в мужья своей племяннице он выбрал курляндского герцога Фридриха-Вильгельма. Курляндия (территория нынешней Латвии) — маленькое и небогатое герцогство, в силу своего географического положения постоянно втянутое в конфликты между более крупными и сильными соседями, да и Фридрих-Вильгельм — отнюдь не идеальный жених, но разве мнение Анны кто-то спрашивает? И вот в ноябре 1710 г. в Петербурге с размахом празднуют свадьбу русской царевны и курляндского герцога. Казалось, что теперь судьба средней дочери царя Ивана вполне устроена, и ничем особым от судьбы многих других царевен она отличаться не будет: нелюбимый муж, обеспеченная, но отнюдь не роскошная жизнь, потом будут дети… Но уже через два месяца после свадьбы все меняется — выехав из Петербурга в столицу Курляндии Митаву, Фридрих-Вильгельм умирает по дороге: по некоторым сведениям, он не выдержал устроенных Петром бурных торжеств… Так семнадцатилетняя Анна становится вдовой.

Жизнь Анны Иоанновны в Митаве была скучной и скудной как в духовном, так и в материальном плане. Вокруг нее не было по-настоящему близких и даже просто доброжелательно настроенных к ней людей: местное дворянство вовсе не хотело усиления российского влияния в Курляндии и относилось к «пришлой» герцогине-вдове недружелюбно и даже враждебно. Что же касается материальной стороны, то на содержание Анны Петр выделял ровно столько средств, сколько было необходимо на приобретение того, «без чего прожить нельзя». И это — вовсе не условное выражение. Будучи герцогиней, Анна не могла себе позволить тех нарядов, украшений и экипажей, которые имели состоятельные дворяне. Она регулярно отправляла в Петербург письма — Меншикову, Остерману, Екатерине, но в письмах этих были вовсе не описания веселых празднеств или красот курляндской природы, а лишь одно — просьба выслать денег. Ну, а когда Петр разрешал племяннице покинуть се митавскую резиденцию и приехать в российскую столицу, то тут ей приходилось испытывать новое унижение, постоянно заискивая перед вельможами в расчете на то, чтобы впоследствии воспользоваться хорошими отношениями с ними…

В одном из писем к Екатерине, которая, пожалуй, больше других проявляла сочувствие к Анне Иоанновне, вдовствующая герцогиня просила супругу Петра I поспособствовать в устройстве ее второго брака. Впрочем, и сам император был не прочь еще раз разыграть эту матримониальную карту, и потому возможные брачные предложения поступали и рассматривались весьма активно: в 1717 г. претендентом на руку Анны был Саксен-Вейсенфельский герцог Иоганн-Адольф, в 1722 г. — прусский принц Карл, затем были еще четыре германских принца-жениха, но дальше переговоров дело не шло.

Наконец, в сентябре 1725 г., уже после смерти Петра I, Анне Иоанновне сообщают о новом суженом — храбреце и красавце графе Морице Саксонском, внебрачном сыне курфюрста саксонского и короля польского Августа II. Причем невесту совершенно не смущало то, что Мориц слыл на всю Европу не только знаменитым сердцеедом, но и не менее знаменитым дуэлянтом, картежником и мотом, за которым накопилась куча долгов: еще не встречавшись с графом, Анна уже влюбилась в него. Однако и на этот раз брак не удался, хотя сама невеста сделала для этого все, что было возможно.

Пока же герцогине-вдове подыскивали нового супруга, ее безрадостную жизнь скрашивал своим присутствием П. М. Бестужев-Рюмин — русский резидент при курляндском дворе, высокообразованный человек и тонкий дипломат. Ну, а вскоре после того, как он был отозван в Петербург, фаворитом Анны Иоанновны становится ее камергер Эрнст-Иоганн Бирон — фигура во всех отношениях интересная и заслуживающая отдельного внимания, которое и будет уделено ей несколько позже. Заканчивая же рассказ о жизни Анны Иоанновны в Митаве, стоит добавить, что жизнь эта, по-видимому, так и продолжала бы свое однообразное течение, если бы не внезапная смерть Петра II.

Спустя семь часов после кончины юного императора, около 9 часов утра 19 января 1730 г., по инициативе князя В. В. Долгорукого состоялось заседание Верховного тайного совета, на котором обсуждались кандидатуры претендентов на русский трон.

Если рассматривать возникшую ситуацию чисто с юридической стороны, то обсуждать было, в общем-то, нечего: согласно указу Петра I о престолонаследии от 1722 г., новый правитель России определялся волей предшествующего монарха, и хотя сам Петр распорядиться на этот счет так и не успел, Екатерина I такой ошибки уже не допустила и незадолго до смерти подписала составленный А. Д. Меншиковым «Тестамент». D этом документе, на верность которому в свое время присягали в том числе и члены Верховного тайного совета, совершенно четко говорилось о том, что в случае, если Петр II умрет бездетным, наследовать трон должны дочери Петра и Екатерины Анна и Елизавета с их «десцендентами» (детьми): имя Анны Иоанновны в тексте «Тестамента» даже не упоминалось. Более того, в отдельном пункте екатерининского завещания, касающемся полномочий Верховного тайного совета, говорилось о том, что «Совету сему иметь полную власть, равную государской, кроме того только, что он ничего не может переменить в наследии престола». Таким образом, учитывая, что Анна Петровна скончалась еще в 1728 г., в 1730 г. по закону на трон должна была взойти Елизавета. Однако, как это нередко бывало в России, власть предержащие следуют букве закона преимущественно в том случае, когда это отвечает их интересам — в противоположном случае они далеко не всегда считают нужным делать это. Вот и в этот раз, имея совершенно четкие юридические указания насчет наследника престола, «верховники» решили действовать не по закону, а «по понятиям» — понятиям политической целесообразности, в том, разумеется, ключе, в котором видели ее они сами.

После того как были предложены и отклонены кандидатуры цесаревны Елизаветы Петровны, княжны Екатерины Долгорукой (в ее пользу Долгорукими было составлено подложное завещание, подписанное, якобы, лично Петром II, согласно которому государь провозглашал свою невесту новой российской императрицей), герцогини Мекленбургской Екатерины Иоанновны и даже царицы-монахини Евдокии Федоровны (первой жены Петра I), слово взял князь Д. М. Голицын. Высказавшись в том плане, что дети Петра I и Екатерины не имеют прав на российский престол, так как были рождены еще до венчания родителей (очевидно, подразумевая под «правом» не закон, а традицию наследования), он предложил кандидатуру дочери царя Ивана, вдовствующей герцогини курляндской Анны, мотивировав свое предложение тем, что «Это умная женщина. Правда, у нее тяжелый характер, но в Курляндии на нее нет неудовольствий». Разумеется, большинство присутствовавших понимало, к чему клонит князь: кандидатура Анны Иоанновны устраивала высшую знать, достаточно натерпевшуюся и от сурового Петра I, и от самовластных фаворитов Екатерины I и Петра II. Анна же была известна в Петербурге как человек пассивный, бездеятельный и несамостоятельный. И все же главное свое намерение Голицын раскрыл уже после того, как остальные члены Верховного тайного совета согласились с предложенной им кандидатурой. «Ваша воля, кого изволите, — сказал князь. — Только надобно и себе полегчить». — «Как это, себе полегчить?» — спросил великий канцлер граф Г. И. Головкин. «А так полегчить, чтобы воли себе поприбавить», — ответил ему Голицын. Кто-то высказал сомнение: «Хоть и зачнем, да не удержим того». — «Право, удержим», — успокоил Дмитрий Михайлович. Речь шла о намерении членов Верховного тайного совета ограничить самодержавную власть новой императрицы.

Вопрос о том, с какой целью «верховники» хотели ограничить «самовластие» Анны Иоанновны, остается спорным и по сей день. Одни историки склонны видеть в этом честолюбивое стремление нескольких знатных семей реализовать свои корыстные олигархические интересы, другие же — попытку реформирования российской политической системы, предпринятую виднейшими государственными деятелями того времени «на свой страх и риск». Как представляется, правда снова и снова оказывается где-то посередине. Вряд ли желание «верховников» «себе полегчить» можно истолковать как их заботу о народе, ибо народом в общественно-политическом смысле в то время являлось только дворянство, которое, впрочем, тоже не было довольно этой «затейкой». С другой стороны, как пишет историк М. А. Бойцов, «говорить о том, что «затейщики» действовали исключительно из узкокорыстных интересов, движимые безмерным честолюбием, — значит просто повторять доводы и обвинения их политических противников».

Как бы там ни было, после того как решение было принято, члены Верховного тайного совета вышли в общий зал и сообщили о нем собравшимся там сенаторам и генералам, причем они изложили суть дела так, будто идея ограничения самодержавной власти исходит от самой будущей императрицы. Когда же сенаторы и генералы уехали, «верховники» приступили к составлению документа, на основании которого они и планировали держать Анну Иоанновну «под контролем». Пункты документа сочинялись в ходе весьма бурных дискуссий, споров по поводу формулировок и даже по поводу того, кто будет эти самые формулировки редактировать: эту ответственную миссию поручили барону Андрею Ивановичу Остерману, который, не желая впутываться в «затейку» лично, долго отказывался, ссылаясь на свое иностранное происхождение, но, в конце концов, уступил и стал записывать диктуемый ему текст как обладающий «лучшим штилем».

Работа затянулась, и «верховники», рассудив, что утро вечера мудренее, решили сделать перерыв и продолжить составление документа утром следующего дня. Однако к десяти часам съехались не все: два бывших воспитателя Петра II — А. И. Остерман и А. Г. Долгорукий поехали к гробу царя в Лефортовский дворец. Ну, а в залах Кремлевского дворца в это же время собрались члены Сената и Синода, генералитет, представители знати и дворянства, которым было официально объявлено о кончине Петра II и об избрании на престол Анны Иоанновны. После того как было получено согласие уже такого, «расширенного» состава политической элиты страны, «верховники» закончили собрание и продолжили работу над текстом документа.

Окончательный вариант документа, ограничивавшего самодержавную власть новой государыни, получил название «Кондиций» и состоял из следующих пунктов:

«1) Ни с кем войны не исчинять.

2) Миру не заключать.

3) Верных наших подданных никакими новыми податями не отягощать.

4) В знатные чины, как в статские, так и в военные, сухопутные и морские, выше полковничья ранга не жаловать, ниже к знатным делам не определять, и гвардии и прочим полкам быть под ведением Верховного тайного совета.

5) У шляхетства живота и имения, и чести без суда не отымать.

6) Вотчины и деревни не жаловать.

7) В придворные чины как русских, так и иноземцев без совету Верховного тайного совета не производить.

8) Государственные доходы в расход не употреблять. И всех верных своих подданных в неотменной своей милости содержать. А буде чего по сему обещанию не исполню и не додержу, то лишена буду короны российской».

Как видно из приведенного выше текста «Кондиций», власть Анны Иоанновны ограничивалась ими настолько, что из полновластной правительницы государства она превращалась в «символ на троне», а ее подпись под императорскими указами становилась лишь формальным заверением воли Верховного тайного совета. Разумеется, сами «верховники» прекрасно это понимали, и потому спешили заручиться согласием своей ставленницы еще до того, как она придет в себя от такого неожиданного предложения и узнает истинную подоплеку дела. Для скорейшего «ознакомления» герцогини курляндской с предлагаемыми ей условиями ее воцарения была создана группа из трех депутатов, которая должна была приехать в Митаву, вручить Анне Иоанновне «Кондиции» и добиться от нее их подписания: о том, что, став императрицей, Анна сможет игнорировать этот документ, «верховники», по-видимому, старались не думать. Куда больше их беспокоило то, что кто-то может попытаться опередить депутатов и сообщить Анне о «затейке», прежде всего — о том, что «Кондиции» выражают вовсе не волю народа (то есть большей части дворянства), а лишь волю самих «верховников». Чтобы этого не допустить, всем, кто в той или иной степени был вовлечен в обсуждение и принятие соответствующих решений, было строго запрещено любое сообщение с Митавой, а заведующему почтой бригадиру Полибину было приказано организовать заставы на всех трактах, ведущих из Москвы, и разрешать выезд из города только по паспортам, выданным Верховным тайным советом.

И все же эти меры не помогли «верховникам», и произошло то, чего они опасались: раньше депутатов Совета из Москвы выехал адъютант генерал-аншефа графа П. И. Ягужинского П. С. Сумароков, который вез Анне Иоанновне письмо. В письме говорилось о том, что герцогине курляндской следует принять депутатов и, согласившись с любыми их условиями, подписать «Кондиции», после чего выехать в Москву для коронации: за это время Ягужинский обещал Анне организовать всех ее сторонников и противников Верховного тайного совета, чтобы все окончилось «по ее желанию». Впрочем, есть серьезные основания полагать, что главным инициатором этого «контрзаговора» в пользу Анны Иоанновны был вовсе не Ягужинский, а все тот же А. И. Остерман, который накануне отъезда депутатов очередной раз так некстати «заболел»…

Объезжая заставы, Сумароков прибыл в Митаву всего на несколько часов раньше депутатов, но этого, судя по всему, оказалось достаточно. Анна поняла ситуацию и стала действовать в соответствии с присланными ей «рекомендациями»: посланники Совета были любезно приняты, а «Кондиции» — подписаны. Однако каким-то образом депутаты узнали, что незадолго до них из Москвы прибыл некий человек, который виделся с герцогиней. За таинственным гонцом была послана погоня, Сумарокова поймали и привезли обратно в Митаву, где «господа депутаты избили его, велели заковать в железа и отправить в Москву». Но, несмотря на этот инцидент, главная задача депутатов была выполнена, и они вернулись в первопрестольную. Казалось, «верховники» могут праздновать победу: им оставалась лишь формальность — сообщить о подписании «Кондиций» высшим государственным чинам.

Утром 2 февраля 1730 г. члены Верховного тайного совета собрались на заседание, на котором не присутствовали все еще продолжавший «болеть» барон А. И. Остерман и сопровождавший («на всякий случай») Анну Иоанновну на пути в Москву князь В. Л. Долгорукий. Кроме самих «верховников», на заседании присутствовали все сенаторы, три члена Синода, генералы, президенты коллегий и некоторые другие лица, получившие приглашение. Секретарь зачитал собравшимся подписанные Анной Иоанновной «Кондиции», а также ее письмо Совету, в котором будущая императрица якобы объясняла причины, побудившие ее к ограничению собственной власти (это письмо было написано самими членами Совета и подписано Анной вместе с «Кондициями»). И вот тут «верховники» впервые столкнулись с проблемой. Точнее, даже не с проблемой, а с отсутствием того единодушного одобрения их действии, к которому они уже успели привыкнуть: дело было в том, что один из самых уважаемых представителей дворянства князь Алексей Михайлович Черкасский никак не мог взять в толк, отчего это государыне пришла в голову мысль ограничить собственную власть… Вопрос остался без ясного ответа, но князь добился разрешения на то, что отныне все желающие (разумеется — дворяне) могли подавать в письменном виде свои соображения по поводу будущего устройства государственной власти. «Верховникам» пришлось согласиться.

По воспоминаниям современников, в дни с 3 по 12 февраля 1730 г. Москва буквально бурлила: дворяне, съехавшиеся со всей империи на свадьбу Петра II, а попавшие на его похороны, еще не совсем пришли в себя после новости о скором воцарении мало кому известной герцогини курляндской, как вновь были весьма и весьма озадачены — власть новой государыни должна была стать ограниченной, а сами эти ограничения можно было обсуждать! По домам собирались группы дворян, которые высказывали свои пожелания, формулировали предложения, спорили, писали, одним словом — вырабатывали проекты. Более того, даже лидер «верховников» Д. М. Голицын, решивший перехватить инициативу у дворянской оппозиции, подготовил новый проект государственного устройства, на сей раз — с учетом интересов рядового дворянства (или, как тогда было модно говорить на польский манер, — «шляхетства»). Однако все эти проекты, при всех их отличиях, были сходны в одном: они в большей или меньшей степени касались положения привилегированных сословий, но совершенно не затрагивали жизнь обычных людей — крестьян, городских обывателей, купцов, рядового духовенства… А ведь именно эти люди составляли почти 90 % населения страны!..

Между тем 10 февраля Анна Иоанновна прибыла в подмосковное село Всесвятское. Здесь она должна была задержаться, так как еще не состоялись похороны Петра II. До нее, разумеется, доходили слухи о событиях в Москве, в том числе — и о дворянской оппозиции Верховному тайному совету, но главное — она небезосновательно рассчитывала на поддержку гвардии, и потому с каждым днем вела себя все более и более уверенно. Так, 12 февраля Анна объявила себя полковником Преображенского полка и капитаном кавалергардов, хотя, согласно «Кондициям», не имела права делать этого. А когда 14 февраля «верховники» приехали во Всесвятское, чтобы вручить Анне орден Андрея Первозванного, она, по словам К.-Г. Манштейна, сама взяла с золотого блюда Андреевскую ленту и произнесла: «Да, ведь я и забыла надеть его», попросив помочь надеть орден кого-то из окружающих; «когда же великий канцлер вздумал сказать ей речь, она велела ему замолчать». Таким образом, в течение нескольких дней назревал конфликт, который сдерживался лишь неуверенностью сторон в своих силах… Кульминация наступила 25-го числа.

25 февраля 1730 г. в Москве состоялось заседание Верховного тайного совета, на которое, неожиданно для «верховников», приехало множество дворян, в том числе — и сто пятьдесят офицеров, которые потребовали, чтобы «по большинству голосов установлена была правильная и хорошая форма правления», «верховники» вновь были вынуждены уступить. Начались долгие и горячие споры, в ходе которых стороны постоянно апеллировали к Анне Иоанновне, тем самым уже признавая ее власть, а когда фельдмаршал В. В. Долгорукий предложил гвардейцам присягнуть не только новой императрице, но и Верховному тайному совету, ему открыто пригрозили физической расправой. Закончилось же все сценой, очень похожей на сцену из спектакля: услышав о том, что «Кондиции» были составлены одними лишь «верховниками», а отнюдь не «всем народом», и последовавшую затем просьбу гвардейцев «принять самодержавство таково, каково ваши славные и достохвальные предки имели», Анна попросила принести ей текст «Кондиций» и, обращаясь к В. А. Долгорукому со словами «Так ты меня обманул, князь Василий Лукич!», разорвала документ. Через десять дней специальным манифестом Анна Иоанновна упразднила Верховный тайный совет, а еще через некоторое время все его члены оказались либо в ссылке, либо на плахе.

Взойдя на престол, Анна оказалась в довольно сложной ситуации, ведь воцарилась она не благодаря, а вопреки чьему-либо желанию. Верховный тайный совет, который предлагал ей свою поддержку при условии передачи «верховникам» части императорских полномочий, перестал существовать, а те, кто поддержал Анну в ее противостоянии с Советом, выступили тогда скорее не за нее лично, а за сам принцип самодержавия, и никто не мог гарантировать новой императрице того, что в будущем эти силы не начнут плести против нее интриги. Кроме того, несмотря на свои новый высочайший статус, Анна, натерпевшаяся достаточно унижений в прошлом, чувствовала некоторое пренебрежение к себе со стороны высшей петербургской знати. Эта неуверенность в себе и в своем положении привела к тому, что Анна, не доверяя своим русским приближенным, стала окружать себя немецкими дворянами, приехавшими вслед за ней в Россию. Ну, а центральное место среди них, безусловно, принадлежало новому фавориту Анны Эрнсту Иоганну фон Бирону. Кем же был этот очередной российский временщик, во многом сумевший заслонить собой фигуру своей царственной покровительницы?

Бирон родился в Митаве в 1690 г. Его происхождение точно неизвестно, что впоследствии дало основание его недоброжелателям говорить о нем как о «простолюдине — конюхе», хотя по крайней мере мать Бирона была дворянкой. Молодость будущего герцога курляндского прошла в нужде, но в веселии — студенческих вечеринках, пьянках и драках. Однажды, возвращаясь ночью в компании приятелей домой, Бирон ввязался в потасовку с городской стражей и убил солдата, за что угодил в тюрьму, откуда, кстати, был вытащен Виллимом Монсом — камергером и вероятным любовником Екатерины I. На службу к Анне Иоанновне он поступил в 1718 г. и со временем стал пользоваться все большим и большим ее расположением, оттеснив от герцогини курляндской других претендентов на ее благосклонность, в том числе — и тогдашнего фаворита Анны П. М. Бестужева-Рюмина, по протекции которого и попал к курляндскому двору. Надо отметить, что Бирон не обладал ни выдающимся умом, ни талантом, ни привлекательной внешностью: видимо, все дело было в его личной преданности герцогине, а также в присущем ему невероятном апломбе. Для того чтобы придать своему постоянному совместному с Бироном времяпровождению некоторую видимость «приличия», Анна женила своего фаворита на больной и некрасивой фрейлине Бенигне Готлиб фон Тротта-Трейден, которая была вынуждена просто смириться с обстоятельствами… Так к моменту приглашения Анны Иоанновны на русский трон Бирон пользовался поистине неограниченным влиянием на герцогиню, которая была готова исполнять любые его капризы — лишь бы он всегда был рядом. Известно, что несмотря на строгий запрет «верховников» привозить из Митавы своего фаворита, Анна попросила Бирона выехать в Москву вскоре после нее, что стало первым «актом непослушания» будущей русской императрицы: даже не будучи уверенной в победе, она, тем не менее, не могла расстаться со своим избранником. Последующие же десять лет, вплоть до самой смерти, Анна не расставалась с Иоганном ни на день, и многие современники, отнюдь не склонные лестно отзываться о Бироне, говорили, что более дружной пары они не видели. Была ли это любовь? Кто знает…

В большинстве воспоминаний современников, как и во многих исторических работах, личность Бирона предстает в однозначно негативном свете. Однако не стоит забывать, что подобные оценки исходят, главным образом, из уст оппонентов и недоброжелателей герцога, которые впоследствии и свергли его, а политикам-победителям, как известно, свойственно очернять память своих побежденных врагов… Впрочем, есть и другие характеристики Бирона. К примеру, вот как его характеризует известный русский историк XIX в. С. М. Соловьев: «Бирон, красивый и привлекательный в своем обращении господин, нравившийся не одним женщинам, но и мужчинам своею любезностию, не был развращенным чудовищем, любившим зло для зла; но достаточно было того, что он был чужой для России, был человек, не умерявший своих корыстных стремлений другими, высшими; он хотел воспользоваться своим случаем, своим временем, фавором, чтоб пожить хорошо на счет России; ему нужны были деньги, а до того, как они собирались, ему не было никакого дела; с другой стороны, он видел, что его не любят, что его считают не достойным того значения, какое он получил, и по инстинкту самосохранения, не разбирая средств, преследовал людей, которых считал опасными для себя и для того правительства, которым он держался. Этих стремлений было достаточно для произведений бироновщины».

Примерно то же самое можно сказать и о так называемом засилии немцев при Анне Иоанновне в целом. Действительно, многие высшие должности в царствование императрицы Анны были заняты выходцами из различных немецких земель, причем, в отличие от эпохи Петра I, очень часто заняты они были далеко не по заслугам. И все же никаких формальных привилегий иностранцы на русской службе не имели, и уж тем более неверно было бы говорить о каком-либо целенаправленном «притеснении русских»: основная причина негодования русских вельмож на своих немецких «коллег» заключалась в том, что последние временно оттеснили первых от власти и, главное, — от казны. Впрочем, все это вполне понятно: когда русскую казну расхищают русские казнокрады, этот факт, давно ставший своеобразной нормой российской политической жизни, особых протестов не вызывает, но если русскую казну начинает расхищать иностранец — тут уж «праведный гнев» неудержим…

Говоря о годах правления Анны Иоанновны, В. О. Ключевский отмечает, что «Это царствование — одна из мрачных страниц нашей истории, и наиболее темное пятно на ней — сама императрица. Рослая и тучная, с лицом более мужским, чем женским, черствая по природе и еще более очерствевшая при раннем вдовстве среди дипломатических козней и придворных приключений в Курляндии, где ею помыкали, как… игрушкой, она, имея уже 37 лет, привезла в Москву злой и малообразованный ум с ожесточенной жаждой запоздалых удовольствий и грубых развлечений». И действительно, ни внешностью, ни характером Анна не вписывалась в свою эпоху, ценившую изящество и утонченность. Самый подробный словесный портрет императрицы принадлежит графу Э. Миниху: «Станом она была велика и взрачна. Недостаток в красоте награждаем был благородным и величественным лицерасположением. Она имела большие карие и острые глаза, нос немного продолговатый, приятные уста и хорошие зубы. Волосы на голове были темные, лицо рябоватое и голос сильный и проницательный. Сложением тела была она крепка и могла сносить многие удручения». Думается, не случайно этот портрет похож скорее на описание солдата, чем императрицы… Кстати, стоит отметить, что одним из любимых развлечении Анны была стрельба из ружья: во многих комнатах дворца стояли заряженные ружья, и государыня в любой момент могла пострелять через открытое окно в пролетавших мимо птиц.

Первые годы царствования Анна Иоанновна любила демонстрировать свою пусть и номинальную, но власть, посвящая несколько утренних часов приему высших чиновников, чтению поданных ей бумаг, написанию записок и резолюций. Послеполуденный отдых Анна проводила в окружении бабок и девок: первые рассказывали ей слухи и небылицы, развлекая государыню своей болтовней до тех пор, пока ей это не надоедало, вторые расчесывали ей волосы. Заканчивался день полуторачасовым ужином и игрой в карты с придворными.

Любила Анна Иоанновна и шумные развлечения, в частности — пиры и балы, на которых она неизменно появлялась в новом роскошном платье: по-видимому, так государыня компенсировала годы прозябания в Митаве. Однако бурные увеселения императрицы отнюдь не радовали ее придворных — как раз наоборот, ибо нередко в ходе этих празднеств Анна, и без того обладавшая грубым нравом, попросту переходила все мыслимые границы приличия и могла эдак играючи, «между делом» выказать свое откровенно пренебрежительное и даже оскорбительное отношение к окружающим, кем бы они ни были. В частности, широко известен эпизод, связанный с именем князя М. А. Голицына и строительством Ледяного дома.

Князь Голицын принадлежал к знатному аристократическому семейству и в юности был одним из любимцев Петра I, по воле которого поехал учиться в Европу. Случилось так, что, будучи в Италии, князь влюбился в простолюдинку и ради этой любви принял католичество. Позднее, с женой и ребенком, он вернулся в Россию, и некоторое время ему удавалось скрывать и свой брак с иностранкой, и свой переход в иную веру, но это все же стало известно, и в наказание за вероотступничество князь, против воли, был сделан одним из придворных шутов Анны Иоанновны.

Вообще и русские вельможи, и иностранные посланники не без удивления отмечали, что двор императрицы Анны полнится всевозможными странниками и приживалками, ворожеями и предсказателями, юродивыми и шутами. Тут надо сказать, что сама по себе роль шута (или, как его чаще называли на русский манер, «дурака») не рассматривалась как нечто унизительное: в представлениях людей той эпохи придворный шут — это почти такая же важная должность, как и любой другой придворный чин. Да, над выходками шута смеялись и часто подтрунивали над ним самим, порой — вовсе не по-доброму, но при этом все прекрасно понимали, что без шута нельзя: он не только поднимал настроение, но и был своего рода «громоотводом», который мог вызвать на себя немилость монарха, спасая тем самым другого. При этом на самого шута гневаться было нельзя, ибо «что с дурака взять»… Конечно, и шуту было дозволено отнюдь не все, но, тем не менее, неосмотрительное слово в адрес государя, за которое любого несчастного ждала суровая кара, шуту стоило лишь бранного слова в ответ или, в крайнем случае, пощечины. И потому в шуты шли, в том числе, и люди знатные: кто — по собственной воле, а кто, как князь Голицын, — против нее. Но главная проблема заключалась в том, что, как уже отмечалось выше, Анна Иоанновна нередко позволяла себе переходить те неписаные границы элементарной человеческой корректности, которые существовали даже по отношению к шутам, и одной из таких «забав» императрицы стала насильственная женитьба М. А. Голицына на калмычке Е. И. Бужениновой, для празднования которой на льду замерзшей Невы был построен Ледяной дом. Он был выложен из кусков чистого льда, облитых для прочности водой, имел шесть метров в высоту, шестнадцать метров в длину и пять метров в ширину и был украшен ледяными статуями, фонарями и часами. Все убранство дома также было изо льда.

Для проведения «шутовской свадьбы» из разных губерний России были выписаны представители коренных народов, олицетворявшие собой «друзей невесты», которые вместе с вовлеченными в этой действо придворными составили кортеж в триста персон, подъехавший к «жилищу молодоженов» на оленях, собаках, козах и свиньях. После свадебного пира «молодых» проводили в Ледяной дом, где они, несмотря на холод, были вынуждены провести «первую брачную ночь», причем пикантность моменту придавали полупрозрачные стены дома… Саму же государыню такие условности не волновали: ей было весело.

Так, сменяя унылые будни сомнительными увеселениями, царствовала императрица Анна Иоанновна. Правили же страной уже казавшийся «вечным» барон А. И. Остерман, фельдмаршал граф Б.-К. Миних и, конечно, фаворит государыни Э.-И. Бирон, для которого в 1737 г. Анна практически силой вытребовала титул герцога Курляндского.

Говоря о политических мероприятиях правительства Анны Иоанновны, нужно отметить, что общее положение дел внутри империи оставалось тяжелым: содержание армии, флота, бюрократического аппарата и роскошествующего двора требовало огромных расходов, а денег в казне по-прежнему не хватало. Как всегда, крайне острой была проблема налоговых недоимок, для «выбивания» которых по городам и весям были разосланы воинские команды. Еще больше команд было занято войной с преступниками, поскольку на большей части территории страны значительно выросло количество разбоев и грабежей. К примеру, только один отряд подполковника Реткина и только за один 1736 г. выловил восемьсот двадцать пять воров, а всего за десять лет царствования Анны Иоанновны было сослано и казнено около сорока тысяч человек. Одной из причин резкого подъема криминала стал сильный голод из-за неурожая 1734 и 1735 гг. И тогда же в Москве случился один из самых страшных в истории пожаров — сгорел практически весь город, в том числе и Кремль. А на фоне этого в Петербурге продолжалась чреда пышных императорских балов и маскарадов.

Впрочем, царствование Анны Иоанновны было отмечено и положительными тенденциями, главным образом, как это ни странно, — в области культуры: культивировавшаяся при дворе Анны роскошь способствовала развитию архитектуры, живописи и музыки, причем все это затронуло не только «высший свет», но и провинциальное дворянство, которое постепенно начинало уделять все больше внимания меблировке своего дома, своей одежде, своему досугу…

Что же касается внешней политики России в царствование Анны Иоанновны, то в целом она не претерпела каких-либо существенных изменений по сравнению с предыдущим периодом. Еще при Екатерине I, в 1726 г., благодаря усилиям Остермана Россия заключила союзный договор с Австрией, в основе которого лежала общность имперских интересов в борьбе с Османской империей за Причерноморье и Балканы, а также за сферы влияния в Германии и Польше, но только при Анне Россия перешла к активным действиям, начав в 1733 г. интервенцию в Польшу. В свою очередь, Австрия действовала синхронно с Россией, и в результате польский трон занял ставленник союзников Август III, что стало прологом к последующим разделам Речи Посполитой.

Между тем шло время, и все яснее становилось то, что императрица Анна Иоанновна медленно, но верно приближается к печальному итогу своей предшественницы Екатерины I: нездоровый образ жизни давал о себе знать, и помимо подагры, которой она страдала уже давно, в последние годы у императрицы проявилась острая «каменная» болезнь, которая и стала причиной ее смерти. Анна Иоанновна умерла 17 октября 1740 г.

ПРАВИТЕЛЬНИЦА

АННА ЛЕОПОЛЬДОВНА

Государь Петр I придавал большое значение вопросу о замужестве своих дочерей: и как правитель державы, осознающий важную роль династических браков во внешней политике, и как любящий, хоть и строгий, отец. Не забывал он и о замужестве своих племянниц — дочерей старшего брата Ивана. Но то ли дело было в том, что лучших женихов Петр предназначал все же для своих дочерей, то ли в некоем нависшем над женским потомством царя Ивана роке — факт заключается в том, что личная жизнь всех трех петровских племянниц не сложилась. Младшая из них — хрупкая и болезненная Прасковья наотрез отказалась выходить «замуж за немца» и заявила, что уж лучше она, как и положено русской царевне, уйдет в монастырь, браки же двух других оказались откровенно несчастливыми. О судьбе одной из них — Анны Иоанновны читатель уже знает из предыдущего очерка, а о судьбе другой, старшей дочери царя Ивана Екатерине, нужно несколько слов сказать в начале очерка этого, ибо именно она является матерью его главной героини — будущей правительницы Анны Леопольдовны.

Екатерина Ивановна была любимой племянницей I 1етра, и потому, когда она отклонила сватовство решительно не понравившегося ей герцога Курляндского (будущего мужа Анны Иоанновны), настаивать царь не стал. Вместо этого он выдал «свет-Катюшку» (так Петр называл ее за веселость и любовь к развлечениям) за Карла-Леопольда, герцога Мекленбург-Шверинского. Этот жених пришелся Екатерине по нраву: как и она сама, он любил и умел танцевать, смешил ее разнообразными анекдотами из жизни европейских дворов и вообще казался человеком весьма позитивным. Бракосочетание состоялось в апреле 1716 г. в городе Данциге. Но уже вскоре после свадьбы Екатерина все яснее стала понимать, что ее муж оказался домашним деспотом и великим скрягой. Получив за женой хорошее приданое в размере двухсот тысяч рублей и ежемесячно получая из России ее текущее денежное содержание, сам Карл-Леопольд не спешил выполнять данные Петру I обязательства обеспечить Екатерине достойную жизнь в Мекленбурге и проявил в отношении новой супруги невероятную скупость. Здесь, на чужбине, весьма избалованной русской царевне часто не хватало средств даже на необходимое, так что она обращалась с соответствующими просьбами к матери — царице Прасковье, которая и ссужала ее а грубость и даже жестокость мужа, который вполне мог и приложить к ней свою нелегкую руку. От постоянных переживаний Екатерина начала болеть, а беременность усугубила ее состояние. Впрочем, роды завершились благополучно, и 7 декабря 1718 г. на свет появилась дочь, нареченная Анной в честь своей тетки, будущей императрицы Анны Иоанновны.

После рождения ребенка Екатерина долго болела, ее мучили постоянные судороги в ногах и боли в животе. Между тем Карл-Леопольд был недоволен рождением девочки и обращался с Екатериной все хуже и хуже. Время от времени она сбегала из дома в гости к сестре Анне в Митаву, откуда слала матери Прасковье и дяде Петру жалостные письма, умоляя избавить ее от тирании супруга. Царица Прасковья, искренне переживая за дочь, тоже писала Петру и даже его супруге, «невестушке Екатерине», прося их вмешаться в ситуацию. «Прошу у вас, государыня, милости, — писала она Екатерине Алексеевне 23 апреля 1721 г., — побей челом царскому величеству о дочери моей, Катюшке, чтоб в печалях ее нс оставил в своей милости; так же и ты, свет мой, матушка моя невестушка, пожалуйста, не оставь в таких ее несносных печалях». Петр внял мольбам любимой племянницы, жены и царицы Прасковьи и стал приглашать Екатерину в Россию, но муж не отпускал ее, справедливо опасаясь, что оттуда она уже не вернется, а он потеряет ее значительное ежемесячное содержание. Он даже начал пытаться сдерживать свою грубость — по крайней мере, перестал бить жену, хотя по-прежнему мучил ее своей скупостью. Сама же Екатерина то решалась ехать в Россию, то вдруг пугалась, что там ее положение окажется еще хуже, чем здесь… Царица Прасковья, в свою очередь, старалась уговорить дочь вернуться на родину, тревожась за нее и не желая, чтобы внучку «воспитали немкой». Вот еще одно письмо Прасковьи Екатерине, написанное в начале 1722 г.: «Катюшка, свет мой, будь на[д] тобою милость Божия и пресвятыя Богородицы милосердие! Пиши, свет мой, про свое и про княжье и про дочкино здоровье, и сестра, до воли Божией, живы. Да зови, Катюшка, князя к нам; дядюшка со мною изволил говорить, чтобы де приехал ко мне, и ты, как можно, зови его к нам. Буде поедете, не покидайте дочки, не надсадите меня при моей старости». И как вы поедете сюды, и дядюшка и тетушка будут вам рады и ваше дело все лучше управят, как сами увидитесь с ними. Ныне, Божиею милостию, дядюшкино дело все хорошо и Господь Бог к нему милостив, может он упросит у Бога и вас утешить; также и от меня позови его к нам… А которая у меня девушка грамоте умеет, посылает к вам тетрадку; а я ее держу у себя, чтоб внучку учить русской грамоте. При сем будь на[д] тобою мое и отцово благословение». Весьма примечательна предпоследняя фраза этого письма, из которой видно, что бабушка и мать, в меру сил, пытались организовать обучение Анны Леопольдовны русскому языку и грамоте.

Несмотря на все конфликты между отцом и матерью, детство и отрочество самой Анны Леопольдовны прошли в относительно мирной и спокойной обстановке. Анну часто изображают немкой, совершенно не понимавшей русской культуры, ее обычаев и традиций. Между тем русское влияние на маленькую мекленбургскую принцессу существовало с самых первых дней ее жизни. Согласно брачному договору, Карл-Леопольд был обязан обеспечить своей жене свободное отправление православной службы, а также не препятствовать воспитанию ее детей в православии. И нужно сказать, что этот пункт договора, как не задевающий его материальных интересов, герцог в первые годы соблюдал: несмотря на то, что маленькая Анна была крещена по протестантскому обряду, мать старалась воспитывать дочку в православных русских традициях, а бабушка слала ей из России подарки и теплые, нежные письма на русском языке. Вот одно из них, написанное в начале 1722 г., когда Анне Леопольдовне не было и четырех лет (как можно предположить из текста, уже в столь раннем возрасте Анна умела не только читать, но и писать по-русски, что, впрочем, маловероятно): «Друг мой сердечный, внучка, здравствуй с батюшкою и матушкою! Пиши ко мне о своем здоровьи и про батюшкино, и про матушкино здоровье своею ручкою; да поцелуй за меня батюшку и матушку: батюшку в правый глазок, а матушку в левый. Да посылаю тебе, свет, мои гостинцы: кафтанец теплый, для того чтоб тебе тепленько ко мне ехать. Да послана к тебе баулочка, а в ней сто золотых — и ты изволь ими тешиться, да досканца утешай, свет мой, батюшку и матушку, чтоб они не надсажались в своих печалях, и позови их ко мне в гости, и сама с ними приезжай; и я чаю, что с тобою увижусь, что ты у меня в уме непрестанно. При сем отдай поклон отцу и матери от меня. Да посылаю я тебе свои глаза старые (к письму был приложен рисунок глаз. — Э. К.), уже чуть видят свет; бабушка твоя старенькая хочет тебя, внучку маленькую, видеть. Царица Прасковья».

Впрочем, возможно, что, несмотря на все уговоры матери, Екатерина Ивановна так и не решилась бы сбежать из Мекленбурга, но в конце 1722 г. Петр I, возмущенный постоянными жалобами племянницы на мужа, прекратил выплату ее содержания, на что Карл-Леопольд ответил тем, что стал принуждать жену к перемене вероисповедания. Тут Екатерина потеряла последнее терпение и в августе того же года вернулась вместе с дочерью в Россию. Формального развода не было, но супруги больше никогда не виделись.

Екатерина Ивановна и Анна Леопольдовна поселились в Москве, у царицы Прасковьи, в Измайловском дворце. Здесь Екатерина нашла и любовь, утешившую ее в последние месяцы жизни: она пожаловала своим вниманием камер-юнкера Ф.-В. Берхгольца, статного молодого парня, который ответил ей взаимностью; вполне возможно — искренней взаимностью, ведь герцогиня все еще была красива, несмотря на болезнь. Что же касается маленькой Анны Леопольдовны, то в России ее баловали все: и бабушка Прасковья Федоровна, и мать, и любовник матери… А по настоянию двоюродного деда, императора Петра I, именно тут, в России, ее стали воспитывать на европейский манер, обучая иностранным языкам, музицированию, танцам и верховой езде. Характер юной принцессы отличали романтичность и сентиментальность, которые замечали многие: уже лет с восьми Анна зачитывалась любовными романами и очень любила поплакать над книжкой. Несмотря на проведенное в Мекленбурге раннее детство, окружающие находили, что в характере Анны есть черты, чуждые протестантскому немецкому духу, а именно — неорганизованность и леность. Анну Леопольдовну называли лентяйкой как в юности, так и в зрелые годы, и называли обоснованно: целый день она могла провести в постели с книгой, не делая больше просто ничего, и это возмущало не только ее немецких гувернанток и фрейлин, но и русских придворных. Как же так — не встать, не умыться, не причесаться, а все лежать и читать, читать, читать… Частенько Анна притворялась больной и требовала, чтобы ей принесли еду в постель, и в Измайловском дворце судачили, что принцессе лень даже выйти к столу, чтобы поесть. Впрочем, скорее ей просто не хотелось отрываться от книжки. Однако, как бы там ни было, со временем такое неумеренное чтение начало оказывать свое влияние на мировосприятие и поведение девушки. Уже в тринадцать лет Анна смотрела на окружающий мир словно бы через некую волшебную призму, придававшую всем событиям романтический оттенок, а в ее речи появились столь высокопарные, книжные выражения, что придворные даже смеялись над этим за глаза. Смеялись все, за исключением одной ее молоденькой фрейлины, бедной немецкой дворянки-сироты.

XVIII век стал для России не только веком цариц, но и веком фаворитов, и если пробежать глазами по списку любимцев русских правительниц этого столетия, среди десятков мужских имен не сразу заметишь одно женское — Юлия Менгден, которая стала не только фавориткой, но и единственным настоящим другом несчастной Анны Леопольдовны. Юлия была ровесницей Анны, но, что самое важное, она была удивительно близка ей по духу. Она полностью разделяла увлечение Анны любовными романами и сентиментальными поэмами, и, следуя традиции этих романов и поэм, Анна и Юлия поклялись друг другу в вечной дружбе, поклялись умереть, если судьба разлучит их. И еще они писали друг другу письма: красивые, полные высокопарной сентиментальности и откровенных излияний чувств. Хотя юная принцесса и юная фрейлина жили рядом и могли видеться ежедневно, писать письма казалось гораздо интереснее — они передавали их друг другу вечером, когда вынуждены были «расстаться на ночь». И перед сном, каждая в своей спальне, они прочитывали эти послания, а затем клали их под подушки. Днем же они почти не расставались, особенно любили сидеть рядом и читать одну и ту же книгу или по очереди причесывали друг друга.

Принцессе Анне было пятнадцать, когда умерла ее мать, что, впрочем, прошло для нее малозаметно — разве что появилась лишняя причина поплакать. К тому времени мать уже не играла в ее жизни какой-то важной роли: гораздо большее значение для нее имела Юлия. Тогда же, в 1733 г., Анне начали искать жениха, но и в этом вопросе принцессу волновала не столько кандидатура будущего мужа, сколько то, позволит ли он взять с собой ее обожаемую фрейлину. Если позволит — значит, все хорошо и Анна согласна выйти замуж за кого угодно, ехать куда угодно… В скором времени принцессе действительно предстояла дальняя дорога, но только замужество тут было ни при чем: ее призвала к себе в Петербург тетка Анна Ивановна — та самая, в честь которой ее когда-то назвали. Уже три года Анна восседала на русском троне, но детей не имела, и потому ее весьма беспокоил вопрос о преемнике. Конечно, умирать императрица еще отнюдь не собиралась, но на рождение собственного ребенка никаких надежд не питала, не говоря уже о его законнорожденности и вытекавших из этого правах на престол. В этой ситуации Анна Иоанновна, желавшая сохранить трон за своей (точнее — царя Ивана) ветвью рода Романовых, решает приблизить к своему двору юную племянницу-тезку, которая сможет подарить ей наследника. Против Юлии Менгден государыня, видимо, не возражала, а потому принцесса Анна отправляется в путь с легкой душой и даже с радостью, надеясь обрести в лице императрицы любящую и щедрую родственницу, а также предвкушая некие приятные приключения в блестящем столичном городе. Как оказалось, приключения ее действительно ожидали, но вот приятных среди них было очень немного.

Петербург оказался хоть и действительно блестящим, но холодным, сырым и не слишком уютным в силу продолжавшихся строек городом, а Анну Иоанновну трудно было назвать ласковой и щедрой родственницей. Что до приключений, то первым из них оказался приказ патологически подозрительного Бирона схватить и запытать до смерти одну из сопровождавших Анну Леопольдовну фрейлин. Неизвестно, чего хотел добиться от несчастной девушки герцог Курляндский (вероятнее всего — неких признательных показании о готовящемся против него заговоре), но Анна была в шоке и даже захворала от переживаний: она очень боялась за обожаемую Юлию!.. Теперь еще более, чем в Измайловском, принцесса желала ни на миг не расставаться с любимой фрейлиной и даже на ночь укладывала ее в своей спальне, будучи уверенной, что уж из ее-то объятий Юлию точно не вырвут.

В 1739 г. Анну Леопольдовну выдали замуж за принца Антона-Ульриха Брауншвейг-Люненбургского. Но и после этого Ю. Менгден имела столь огромное влияние на разум и сердце принцессы, что распоряжалась даже тем, когда молодым супругам следует провести ночь вместе, а когда — нет. При дворе Анны Леопольдовны говорили, что принцесса живет супружеской жизнью всего шесть дней в месяц и только ради рождения наследника. Причем, по воспоминаниям очевидцев, всякий раз, когда Юлия впускала Антона-Ульриха в опочивальню к жене, Анна принималась рыдать, и Юлии приходилось подолгу утешать ее поцелуями и нежными словами.

Понятно, что молодой муж был далеко не в восторге от сложившейся ситуации, да и вообще мало кто понимал странные отношения Анны Леопольдовны и Юлии Менгден: сама Анна Иоанновна заподозрила свою племянницу и ее фрейлину в противоестественных наклонностях. Правда, в те времена, а тем более — в России, имели весьма приблизительное понятие о женской однополой любви. Настолько приблизительное, что многие считали, будто одна из такой пары непременно должна быть гермафродитом и иметь некие зачатки мужских половых органов. Поскольку у Анны Леопольдовны их не было определенно (любую принцессу перед свадьбой осматривали доктора), для того чтобы разобраться со своими подозрениями, императрица приказала провести освидетельствование Ю. Менгден, которое, разумеется, показало, что Юлия — абсолютно нормальная в физическом отношении женщина, к тому же еще и девица. Вот что, спустя много лет, писал об этом уже упоминавшийся прусский дипломат Мардельфельд: «Я не удивляюсь, что публика, не зная причины сверхъестественной привязанности великой княгини к Юлии, обвиняет эту девушку в пристрастии ко вкусам знаменитой Сафо; но я не могу простить маркизу Ботта, облагодетельствованному великой княгиней, что он приписывает склонность этой принцессы к Юлии тому, что последняя женоложица со всеми необходимыми для того качествами… Это черная клевета, так как покойная императрица, из-за таких обвинений, повелела тщательно освидетельствовать эту девушку, и исполнившая это комиссия доносила, что нашла ее настоящей девушкой без малейших мужских признаков». Теперь уже не понятно, какие отношения на самом деле были между Анной и Юлией: была ли это любовная связь или пылкая сентиментальная дружба, очень распространенная и в XVIII в., и в XIX, и даже в начале XX. Что до слез Анны на пороге супружеской спальни — может быть, Антон-Ульрих просто был не слишком нежен со своей женой и не мог подарить ей телесных радостей?..

Антон-Ульрих был человеком недалеким, но обладал мягким, податливым характером и потому в конце концов смирился со странными отношениями своей жены и ее фрейлины. К тому же куда больше близости с супругой его интересовали военное дело (главным образом — муштра и парады) и псовая охота, и потому очень скоро он так же, как и сама Анна Леопольдовна, склонился к тому, что исполнение супружеских обязанностей необходимо лишь ради продления рода. Поговаривали даже, что супруги могли и вовсе подолгу не разговаривать друг с другом. Зато дети у них рождались регулярно: в 1740 г. на свет появился будущий император-страдалец Иван, в 1741 г. — дочь Екатерина, в 1743-м — Елизавета, в 1744-м — Петр, в 1746-м — Алексей. Впрочем, последние трое детей родились уже в заключении… Ио это позже, а в скором времени Анне Леопольдовне с мужем предстояло царствовать при своем малолетнем сыне Иване на протяжении полутора лет.

В полдень 6 октября 1740 г., во время обеда с Э.-И. Бироном и его женой, императрица Анна Иоанновна почувствовала дурноту и потеряла сознание. Государыня была еще жива, когда герцог Бирон, находившийся в смятении из-за резкого ухудшения ее здоровья и своей дальнейшей судьбы, послал к А. И. Остерману, Б.-К. Миниху и еще нескольким близким ему сановникам. На его причитания о будущем российского трона (ну и, конечно, о его собственном!) тонкий царедворец, кабинет-министр князь А. М. Черкасский ответил: «Я не знаю никого способнее и достойнее вашей светлости к управлению государством…» и далее продолжал в том же духе. Остальные, не медля, присоединились. Сам же Бирон не возражал, но подчеркнул, что престол нужно передать вовсе не ему, а двухмесячному младенцу Иоанну — сыну Анны Леопольдовны и Антона-Ульриха Брауншвейгского, к которому государыня всегда относилась с нежностью, как к внуку. Затем, под руководством барона Остермана (который, как обычно, приехал далеко не сразу по причине «болезни») был составлен манифест, объявлявший Иоанна Антоновича будущим императором Иоанном VI. Когда же императрица пришла в себя, Бирон вошел к ней, и документ был подписан. От одра Анны Иоанновны манифест проследовал в дворцовую церковь, заполненную первыми чинами государства, и все присягнули неожиданно обретенному наследнику престола. Присягала, разумеется, и гвардия, выстроенная на площади у дворца, а за ней настал черед остальных жителей Петербурга. По замыслу Бирона, отдельным указом императрица должна была повелеть ему быть регентом при младенце-императоре и управлять Россией до совершеннолетия Иоанна VI, но тут государыня заупрямилась, прекрасно зная отношение большинства высших сановников к герцогу Курляндскому и понимая шаткость его политических перспектив. Положив бумагу под изголовье, она сказала Бирону: «Я рассмотрю». Но тут проявил настойчивость сам герцог, и незадолго до смерти императрица подписала указ о его регентстве. «Небось!..» — были ее последние, обращенные к взволнованному Бирону слова: вечером 17 октября 1740 г. Анны Иоанновны не стало.

Ночью в столице усилили караулы, а наутро лейб-гвардия и армейские полки слушали на Дворцовой площади указ о регентстве Бирона. Младенца-императора перевезли в Зимний дворец, и герцог Курляндский не возражал, чтобы туда переселились и его родители. Но не прошло и недели после кончины Анны Иоанновны, как до Бирона были доведены сведения о начавшемся против него ропоте. Арестовали двоих гвардейских офицеров и секретаря, их пытали. Улицы Петербурга наполнились караулами и конными разъездами. Всюду сновали доносчики. Ежедневно в Тайную канцелярию приволакивали тех, кто имел неосторожность обсуждать сложившееся вокруг трона положение. Но брожение шло отнюдь не только «в низах»: в те же дни, собравшись все у того же князя Черкасского, некоторые знатные и чиновные господа обсуждали вопрос о том, как бы избавиться от ненавистного регента и передать бразды правления матери малолетнего императора Анне Леопольдовне, которая стала теперь великой княгиней, а ее муж был произведен в генералиссимусы. Ключевой фигурой очередного заговора стал фельдмаршал Б.-К. Миних — явный друг и тайный соперник Бирона, самый влиятельный человек в тогдашнем окружении правительницы Анны.

Впрочем, некоторые иностранные дипломаты считали главным инициатором свержения герцога Курляндского не только и даже не столько Миниха, сколько саму Анну Леопольдовну, которая была вынуждена пойти на этот рискованный шаг, поскольку вместе с мужем не желала больше терпеть различные притеснения и унижения со стороны тщеславного и ревнивого к власти Бирона. Вот что писал об этом английский посланник в России Э. Финч: «Принцесса слишком тонко и жизненно глядит на вещи, чтобы не понять, чего можно ожидать при таких обстоятельствах, а также слишком умна и решительна, чтобы не почувствовать и не предупредить неосмотрительных и смелых замыслов герцога Курляндского… Когда граф Миних явился к Анне Леопольдовне… она рассказала фельдмаршалу, что с первой минуты кончины покойной государыни и она, и принц-супруг беспрерывно подвергаются величайшим оскорблениям и обидам; что они живут под непрерывным опасением насилия со стороны регента, и, кажется, им не остается другого выхода, как выехать из России; что они, вероятно, вскоре примут такое решение, потому просят фельдмаршала употребить всю свою силу и влияние у герцога, дабы в таком случае им разрешено было взять с собою сына с целью сохранить самодержца всероссийского от опасностей, которыми он оказался бы окруженным, оставаясь в руках лиц, враждебных и ему, и его родителям.

Фельдмаршал спросил принцессу: не открывала ли она свою душу когда-нибудь кому бы то ни было по этому поводу? «Ни одной живой душе, — отвечала принцесса, — да и не знаю никого, кому бы, кроме вас, могла довериться с такой важной тайной». Тогда граф спросил, не удостоит ли ее высочество его чести вполне довериться ему, и именно ему одному. Принцесса уверила графа в своей готовности на то и другое. «В таком случае, — сказал фельдмаршал, — узы долга по отношению к моему государю, в верности которому я присягал, привязанность к вашему высочеству и к принцу — вашему супругу, как к родителям государя, полное отвращение к резкому и самовольному поведению регента… — все вместе внушает мне решимость — вопреки опасности потерять жизнь, имущество, погубить семью, — послужить вашему высочеству, вырвать вас и семейство ваше из окружающих затруднений и опасностей, освободить Россию раз и навсегда от тирании пагубного регентства». К этому весьма красноречивому фрагменту добавим лишь то, что, по словам самого Финча, все эти подробности были сообщены ему лично Минихом.

Вечером 8 ноября 1740 г. Миних с невесткой ужинал у Бирона, а в два часа ночи он, вместе со своим адъютантом К.-Г. Манштейном, взял трех офицеров и сорок гренадеров и направился к Летнему дворцу, где для прощания с народом все еще было выставлено тело Анны Иоанновны и где жил герцог Бирон. Дворец охраняли триста гвардейцев из подчиненного лично фельдмаршалу Миниху Преображенского полка, которые не только не возражали против ареста герцога Курляндского, но и предложили свое содействие. Войдя во дворец, Манштейн с двенадцатью гренадерами беспрепятственно прошел по коридорам и вломился в комнату, где вместе с супругой спал Бирон. Вначале герцог пытался отбиваться, потом — спрятаться под кровать, но Манштейн вытащил его оттуда за ногу; гвардейцы несколько раз ударили Бирона и скрутили его, заткнули рот платком и набросили на плечи грубую шинель, после чего выволокли из дворца и втолкнули в карету. Говорили, что и спустя много месяцев после ареста Бирон почти каждую ночь просыпался в холодном поту в тот самый час, когда в его спальню вломился Манштейн со своими гренадерами… Еще и не рассвело, когда толпы людей окружили Зимний дворец, шумно приветствуя счастливое событие: под звуки пушечной пальбы Анна Леопольдовна приняла присягу всех знатнейших чинов страны и стала правительницей в качестве регента при своем малолетнем сыне, императоре Иоанне VI. А вскоре народ в церквах опять целовал крест на верность, на этот раз — Брауншвейгскому дому.

Что же касается дальнейшей судьбы Бирона, то вскоре после ареста он был осужден и приговорен к смертной казни, которую милостивая Анна Леопольдовна заменила ссылкой в Сибирь, в поселок Пелым. Но и свергнувший его Миних пользовался плодами этого своего дела недолго: в результате интриг Остермана он был вынужден уйти в отставку, а в 1741 г., с воцарением Елизаветы Петровны, был вместе с тем же Остерманом предан суду и приговорен к смертной казни по ложному обвинению в государственной измене. По словам очевидцев, идя к месту казни, Миних сохранял бодрость духа и вместе с сопровождавшими его офицерами вспоминал о былой войне, а уже на эшафоте осужденные услышали новый приговор: не менее милостивая императрица Елизавета заменила казнь ссылкой все в тот же Пелым. Виделись ли там два «давних друга» — точно не известно, но в марте 1762 г., уже в правление Петра III, одновременно вернувшиеся в Петербург Бирон и Миних «курьезно увиделись в первый раз во дворце». Наверное, это было действительно курьезно.

В течение XVIII столетия на российском троне побывало восемь императоров и императриц (к слову — мужчин и женщин поровну), самой никудышной правительницей из которых определенно была Анна Леопольдовна. Вскоре после объявления Анны правительницей-регентом Остерман составил для нее план первоочередных государственных дел и перечень основополагающих принципов внутренней и внешней политики. Во внутренней политике Анна должна была «все выслушивать и все исследовать», прежде чем принять то или иное решение, в политике же внешней — не сближаться ни с одной европейской державой, преследуя лишь «свои особенные фундаментальные выгоды». Но политические принципы были, вероятно, скучны, список первоочередных дел — слишком велик, а времени у Анны Леопольдовны явно не хватало: чтение французских романов и немецких стихов, игра в карты и, конечно же, общение с Юлией Менгден занимали правительницу почти целиком, в то время как ее муж посвятил всего себя военной муштре, маневрам и парадам. Пожалуй, единственным качеством, проявленным Анной за полтора года правления, было милосердие. Через месяц после объявления себя регентом Анна Леопольдовна затребовала дело казненного в 1740 г. кабинет-министра А. П. Волынского и приказала вернуть из ссылки его детей и всех оставшихся в живых сторонников. Столь же милостиво она отнеслась ко всем ссыльным, прошедшим в годы правления Анны Иоанновны через Тайную канцелярию. Наконец, из ссылки были возвращены все уцелевшие члены семейств Голицыных и Долгоруких. Правительница Анна Леопольдовна объявила о помиловании приговоренных к смертной казни «инородцев», если те перейдут в православие, и простила крестьянам недоимки по налогам на сумму более ста сорока тысяч рублей. Она разрешила всем мирянам, желавшим уйти в монашество, сделать это, а бывшие церковные и монастырские земли возвратила их прежним владельцам (сама правительница жаловала монастырям немалые деньги).

Но все эти «веления», которые были бы вполне хороши как некие дополнения к серьезной, продуманной политической линии, сами по себе очень трудно назвать правлением. И вовсе не удивительно, что такое «правление» окончилось весьма быстро: уже через полгода после ареста Бирона и принесения присяги правительнице Анне начал подготавливаться новый дворцовый переворот, имевший целью возвести на трон цесаревну Елизавету Петровну. Подробнее об этом перевороте читатель сможет узнать из следующего очерка, а этот очерк мы, забегая вперед, закончим рассказом о последовавшей затем трагической судьбе Анны Леопольдовны и ее семьи.

Сразу после переворота 1741 г. императрица Елизавета хотела просто выслать низверженную Брауншвейгскую фамилию из России на родину, но потом, судя по всему, передумала, поскольку в Риге царственных арестантов посадили в крепость, а затем стали перевозить из одного острога в другой. Анна Леопольдовна умерла в селении Холмогоры, под Архангельском, 7 марта 1746 г., на двадцать восьмом году жизни. Умерла она от родильной горячки, произведя на свет пятого ребенка — сына Алексея. Оказать ей достойную медицинскую помощь не могли, да и не умели тогда бороться с заражением крови. Тело бывшей правительницы по приказу Елизаветы привезли в Петербург и торжественно похоронили в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры, и на руках овдовевшего Антона-Ульриха осталось пятеро детей. А в 1756 г. у него забирают шестнадцатилетнего сына Ивана — бывшего российского императора и увозят в Шлиссельбург, в одиночный каземат, не сказав, разумеется, несчастному отцу ни слова о том, куда и зачем везут его ребенка. Когда же в 1762 г., более чем через двадцать лет после ареста Брауншвейгской фамилии, на трон взошла Екатерина II, Антону-Ульриху, наконец, была предложена свобода, но при условии, что все его дети останутся там же, где и жили, — в Холмогорах. Однако он отказался оставить детей и поехать в Данию, где королевой была его родная сестра Юлиана-Мария, предпочтя неволю, но с рядом с детьми. От многочисленных нервных потрясений он ослеп и умер 4 мая 1774 г., в возрасте шестидесяти лет.

Судьба детей Анны Леопольдовны и Антона-Ульриха также глубоко трагична. Проведя в ссылке сорок лет, в 1780 г. они все же были освобождены и отправлены в датский город Горсенс. Там они жили, получая от императрицы Екатерины II ежегодную пенсию в восемь тысяч рублей на каждого, но только не все жили долго: через два года умерла Елизавета, рожденная уже в заточении. По некоторым сведениям, она пережила несчастную любовь к одному из офицеров охраны и лишилась рассудка, когда ее разлучили с любимым. Еще через пять лет после освобождения скончался Алексей, а Петр прожил на свободе восемнадцать лет и умер в 1798 г.; оба были неженаты и бездетны. Дольше всех прожила одинокая, глухая и косноязычная Екатерина. Она пострадала еще во время ареста, когда ее, полуторамесячную, случайно уронили гвардейцы. Девочка получила травму, в результате которой стала глухой, а поскольку методик обучения глухих в те времена еще не существовало, Екатерина выросла умственно отсталой. Уже из Дании она просилась обратно в Россию, чтобы умереть монахиней в одном из православных монастырей, но ей было отказано. Она скончалась в 1807 г.

Главный же невольный виновник этой драмы — несостоявшийся российский государь Иван Антонович до конца своих дней просидел в застенках Шлиссельбургской крепости, имея лишь смутные представления о своем прошлом и никаких — о будущем. Охранявшим его тюремщикам было строжайше запрещено разговаривать с таинственным узником, но любопытство сильнее страха, и иногда офицеры все же позволяли себе перекинуться с заключенным словечком-другим. Особенно их забавляли фразы последнего о том, что «он, дескать, особа важная, только сам не помнит, кто именно»… Иван Антонович был убит охраной при попытке его освобождения поручиком В. Я. Мировичем в августе 1764 г. Так было предписано инструкцией.

Ну, а как же Юлия Менгден? В ночь переворота Анна Леопольдовна спала в одной постели с мужем и, наверное, именно поэтому она оказалась разлучена с любимой фрейлиной, которую вскоре после ареста изгнали из страны. Больше Анна Леопольдовна и Юлия Менгден не увиделись. Оказавшись за границей, Юлия предприняла несколько попыток привлечь внимание немецких правителей к печальной судьбе Брауншвейгского семейства и даже попыталась составить заговор против Елизаветы Петровны, впрочем — абсолютно безнадежный.

ИМПЕРАТРИЦА

ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА

Вторая дочь Петра Великого и Екатерины Елизавета родилась 18 декабря 1709 г., когда брачный союз ее родителей еще не был официально оформлен. Цесаревна родилась в то уникальное время, когда традиционная русская культура еще имела свое влияние при все более европеизирующемся дворе, но уже почти во всех сферах жизни давали о себе знать перемены, связанные с именем царя-реформатора. Эта особенность петровской эпохи во всей полноте отразилась в воспитании и образовании Елизаветы. С одной стороны, многое в нем было традиционным, благодаря чему Елизавета прекрасно знала и чтила русские обычаи, с другой же — Петр сделал все для того, чтобы его дочь училась и воспитывалась так, как и любая другая европейская принцесса: цесаревну учили немецкому и французскому языкам, танцам, музыке и этикету.

Уже в ранней юности Елизавета слышала самые восторженные отзывы о своем внешнем облике, и потому естественно, что к четырнадцати годам она полностью вжилась в роль первой красавицы, а вдохновенное исполнение этой роли стало ее любимым занятием. Не только русские придворные, но и иностранцы восхищались ее красотой, грацией и обаянием. Так, будущий фельдмаршал, тогда еще инженер-генерал Б.-К. Миних, вспоминая о своих впечатлениях от встречи с двенадцатилетней Елизаветой, писал: «В самой нежной юности… она была уже, несмотря на излишнюю дородность, прекрасно сложена, очень хороша собой и полна здоровья и живости. Она ходила так проворно, что все, особенно дамы, с трудом могли поспевать за нею». А вот как описывала Елизавету в 1733 г. жена английского посланника в Петербурге леди Рондо: «Принцесса Елизавета. очень красива. Кожа у нее очень белая, светло-каштановые волосы, большие живые голубые глаза, прекрасные зубы и хорошенький рот. Она склонна к полноте, но очень мила и танцует лучше всех, кого мне доводилось видеть». Многие общавшиеся с Елизаветой люди говорили о том, что она «чрезвычайно веселого нрава», «в обращении ее много ума и приятности», «обходится со всеми вежливо, но ненавидит придворные церемонии», она «грациозна и очень кокетлива, но фальшива, честолюбива и имеет слишком нежное сердце». Нужно добавить — влюбчивое и страстное, но вместе с тем — жаждущее искренности и постоянства. И действительно, в личной жизни Елизаветы переплелись присущая ее веку вольность нравов и настоящая любовь, которая бывает лишь одна на всю жизнь.

В окружении Елизаветы ходили самые разные слухи по поводу ее любовников, в числе которых назывались и совершенно случайные молодые люди простого происхождения, приглянувшиеся цесаревне где-то в городе, и ее доктор француз И.-Г. Лесток, и даже ее племянник император Петр II. Причем все эти амурные истории так удачно вписываются в подлинный образ жизни юной Елизаветы, состоявший из балов, загородных путешествий и ночных прогулок по Петербургу, что отделить правду от вымысла становится практически невозможно. Впрочем, слухи на то и слухи, что никаких серьезных подтверждений под собой они не имеют. А вот история настоящей любви Елизаветы, к счастью, известна куда более достоверно и подробно.

Летом 1731 г. из Венгрии в Петербург возвратился полковник Ф. С. Вишневский, который ездил туда за вином к столу Анны Иоанновны, причем не каким-то, а самым модным вином среди столичного дворянства XVIII столетия — Токайским. Однако привез он не только вино: вместе с обозом в столицу империи прибыл двадцатидвухлетний казак Алексей Розум. Согласно легенде, одним из январских дней, по дорогое из Киева в Чернигов, у села Чемеры полковник Вишневский решил остановиться и передохнуть. Зайдя погреться в притвор маленькой церкви, он услышал прекрасное мужское пение. Заинтересовавшись певцом и выяснив, что этот статный, красивый и удивительно скромный молодой человек прислуживает в доме у местного дьячка, полковник быстро переговорил с ним, а через несколько часов Алексей уже ехал в Петербург. Там Розума представили обер-гофмаршалу К.-Р. Левенвольде, и тот поместил его в придворный хор императрицы Анны, а оттуда его забрала к себе без памяти влюбившаяся в него Елизавета. Сначала, чтобы чаще видеться с возлюбленным, она перевела Алексея из певчих в придворные бандуристы, а затем он стал гофинтендантом и получил под свое управление двор и все имения цесаревны.

А когда настало утро 25 ноября 1741 г. и Елизавета Петровна при поддержке обожавшей ее гвардии села на трон своего отца, Алексей встал рядом, на долгие годы став надежной опорой императрицы в государственных делах. Естественно, что па него буквально обрушился поток царских милостей: в день коронации государыни Разумовский был пожалован чином обер-егермейстера и орденом Святого Андрея Первозванного, а позднее он стал командиром Лейб-компании — подразделения, охранявшего императрицу и ее покои, графом, владельцем тысяч десятин земли и крепостных, генерал-фельдмаршалом…

Но как бы это ни было удивительно что в наш век безудержного карьеризма, что в тот век не менее безудержного фаворитизма, став влиятельным придворным, Алексей Григорьевич остался скромным и добрым человеком. Он никогда не злоупотреблял своими отношениями с Елизаветой в личных корыстных целях: ни одно пожалование не было выпрошено им, все они были искренними «подарками» императрицы. Он с огромной радостью принимал приезжавших в Петербург земляков, ни на минуту не забывая о своих родных на Украине и всемерно помогая им. Он не стремился к власти и был чужд придворных интриг и политических игр, чем снискал себе уважение многих вельмож, в том числе — самых знатных. При этом Разумовский вовсе не был наивен: он знал цену людям, знал цену успеха и не обольщался, слыша в свой адрес хвалебные речи придворных льстецов. Не раз с присущим ему мягким юмором он вспоминал ту почти что сказочную историю, которая привела его в Петербург, в императорский дворец, и прекрасно понимал, что всем своим счастьем он обязан только Богу. Да и сама Елизавета Петровна, попав под влияние Разумовского, все больше перенимала тот образ жизни и тот тип отношений, который был свойствен ее любимому. Это была действительно счастливая и прекрасная во всех отношениях пара.

Но все в этом мире когда-нибудь заканчивается. Закончилась и эта история любви: прожив вместе почти двадцать лет, супруги расстались; расстались по инициативе Елизаветы, у которой появился новый фаворит — И. И. Шувалов. Без каких-либо ссор и показных обид Разумовский переехал в Аничков дворец и зажил столь любимой ему жизнью добродушного и ленивого барина. Однако нежные чувства к Елизавете он питал до конца своих дней, и о силе этих чувств лучше любых эпитетов говорит история, произошедшая много лет спустя, уже во времена царствования Екатерины II.

Однажды к пожилому отставному вельможе явился генерал-прокурор Сената А. А. Вяземский и именем государыни потребовал у Разумовского подтвердить или опровергнуть факт заключения брака с Елизаветой. Дело в том, что тогдашний фаворит Екатерины Григорий Григорьевич Орлов стремился под венец с государыней, но при всем своем фаворе не мог добиться желаемого, что, впрочем, вполне понятно, ведь отношения отношениями, но венчание — это официальный брак и официальный статус мужа императрицы для Орлова, дававший ему определенные шансы в будущем самому взойти на трон. Да и общество не было тогда столь либеральным, чтобы благожелательно отнестись к браку императрицы с ее подданным: в этом смысле брак Елизаветы Петровны с Разумовским был исключением, да и то — негласным. Потому этот прецедент и был так важен для честолюбивых планов Орлова. Но, выслушав посланника императрицы, Алексей Григорьевич подошел к ларцу, достал оттуда венчальную грамоту, дал прочитать ее гостю и… бросил документ в горящий камин. Конечно, в этом поступке была и мудрость многоопытного царедворца, ведь Разумовский сразу понял: если самодержавная государыня, которая вправе делать все, что ей заблагорассудится, не идет под венец с Орловым, а «ищет прецедент» — значит, она ищет предлог уклониться от этого брака, и, уничтожив документ, он окажет Екатерине услугу. Но думается, что были тут и другие, куда более личные мотивы. Показав грамоту посланнику Екатерины, Алексей Григорьевич тем самым подтвердил, что их отношения с Елизаветой были действительно искренними, глубокими и никак не «прелюбодейными», что он вовсе не присваивал себе сомнительный титул «самозваного мужа императрицы», как об этом кое-кто поговаривал, а Елизавета пользовалась славой набожной женщины отнюдь не зря. Уничтожив же документ, он показал, что абсолютно не желает, чтобы их чувства и их брак стали в будущем предметом амурно-политических игр у трона и досужих придворных сплетен. Отныне все их тайны были обречены на то, чтобы так и остаться тайнами и вместе с ними уйти в вечность.

Но вернемся в 1741 г. и обратимся к подробностям того, как Елизавета Петровна взошла на российский престол. Как мы уже отмечали, Брауншвейгская фамилия, оказавшаяся у трона после ареста Бирона, крайне слабо вникала в государственные дела и столь же слабо держала власть в своих руках. Правительница Анна Леопольдовна и ее сторонники располагали некоторыми сведениями о готовящемся против них заговоре, но недооценили его опасность и не предприняли никаких решительных мер. А заговор этот был абсолютно серьезен и примечателен гем, что его основной движущей силой было не столько собственное желание Елизаветы стать императрицей (она была честолюбива, но не склонна к риску и вполне довольна свободной жизнью цесаревны), сколько деятельность иностранных дипломатов при русском дворе: французского посланника маркиза И. Ж. де ла Шетарди и шведского — барона Э. Нолькена. И французский, и шведский дворы хотели видеть на троне Елизавету, поскольку рассчитывали, что с ее воцарением они повернул внешнюю политику России в выгодное им русло, и потому труды послов по подготовке переворота весьма щедро финансировались как из Парижа, так и из Стокгольма.

Сигналы о готовящемся перевороте становились все слышнее, и 23 ноября 1741 г. Анна Леопольдовна в присутствии двора обвинила цесаревну Елизавету в сговоре с иностранными дипломатами. Елизавета упала на колени и все отрицала, говоря, что во всем виноват ее врач, француз Иоганн-Герман Лесток, ведущий какую-то неведомую ей игру. Елизавете Анна Леопольдовна поверила, в серьезность заговора — нет и, «по-семейному» поговорив с цесаревной, отпустила ее с миром. Елизавета же ясно поняла, что тучи над ней сгущаются, и в следующий раз номер со слезными уверениями в любви и верности может не пройти. Накалил ситуацию Лесток, небезосновательно опасавшийся за свое положение, а возможно, и жизнь. Он сам впоследствии рассказывал, как поздним вечером того же 23 ноября пришел к Елизавете и положил перед ней две игральные карты: на одной была изображена цесаревна на троне в короне и мантии, на другой — она же, но в монашеской рясе, стоящая перед виселицей. Выбор был очевиден, и Елизавета решилась.

Как выяснилось, к цесаревне Лесток пришел не один, а с несколькими гвардейцами, которые высказались в поддержку «матушки Елизаветы», упомянув и о том, что им, во-первых, совершенно не хочется по холодам отправляться под Выборг воевать со шведами, куда их посылает Анна Леопольдовна, а во-вторых, что им довольно давно не платили жалованье. Елизавета намек поняла, и на следующее утро распорядилась отнести свои бриллианты в качестве залога нескольким столичным ювелирам и получить у них нужную сумму. А в И часов вечера к Елизавете пришла группа из двенадцати гвардейцев, которые изъявили готовность к активным действиям. Цесаревна велела послать за теми своими сторонниками, кому всецело доверяла. Это были Лесток, Алексей Разумовский, трое братьев Шуваловых — Петр, Александр и Иван, Михаил Воронцов, дяди Елизаветы Карл и Фридрих Скавронские, принц Эссен-Гомбургский с женой и некоторые другие. И хотя все собравшиеся заверили Елизавету в своей преданности и поддержке, сама цесаревна все еще колебалась. Тогда Лесток надел ей на шею орден Святой Екатерины, дал в руки серебряное распятие и вывел из дворца к ожидавшим у ворот саням. Усадив цесаревну в сани, он сел с ней рядом, а Воронцов и Иван Шувалов встали на запятки. Другие заговорщики сели во вторые сани, и небольшой кортеж поехал по заметенным снегом ночным петербургским улицам.

Остановился он возле кордегардии Преображенского полка — своеобразного «города в городе», где жили гвардейцы, не имевшие или не снимавшие другого жилья в столице. Приехавшие разбудили всех, и Елизавета обратилась к собравшимся с распятием в руках. Напомнив гвардейцам, «чья она дочь», цесаревна взяла с них клятву в верности и приказала никого не убивать. Гвардейцы поклялись, и весьма внушительный отряд двинулся по Невскому проспекту к Зимнему дворцу. У Адмиралтейства заговорщики остановились. Часть из них пошла арестовывать ключевых сторонников Брауншвейгской фамилии — Б.-К. Миниха, А. И. Остермана, К.-Р. Левенвольде и М. Г. Головкина, остальные должны были сделать главное — арестовать правительницу-регентшу, ее мужа и младенца-императора. Отряд из восьми наиболее преданных Елизавете гвардейцев, изобразив ночной патруль, подошел к четырем часовым, стоявшим у входа в — Зимний, и, внезапно напав, обезоружил их. Так и не встретив серьезного сопротивления, заговорщики вошли в спальню Анны Леопольдовны, вместе с ними туда вошла и цесаревна. Подойдя к кровати правительницы, Елизавета стянула с нее одеяло и произнесла: «Сестрица, пора вставать!» Так, без крови и даже без особого шума, Анна Леопольдовна, Антон-Ульрих и двое их детей — годовалый Иван VI и его трехмесячная сестра Екатерина, были арестованы. Убедившись в успешном завершении дела, Елизавета попросила дать ей младенца-императора, бережно завернула царственного ребенка в теплое одеяло и поехала к себе во дворец, приговаривая: «Бедный, невинный крошка! Во всем виноваты только твои родители». И с этим можно было бы согласиться. Вот только волею самой Елизаветы и двух последующих государей этого «бедного невинного крошку», как и всю его семью, ждала судьба куда более трагичная, чем у многих отъявленных преступников, о чем читатель уже знает.

Ио все же нельзя сказать, что Елизавета Петровна была человеком циничным и лицемерным, который лишь хочет казаться милосердным, но не является таковым: взятая ею с гвардейцев клятва в том, что во время ареста никто не будет убит, была, как представляется, искренним проявлением ее гуманности. Впоследствии даже появилась версия, что, долго не решаясь и наконец решившись на переворот, Елизавета дала обет не проливать крови ни в ходе самого переворота, ни уже будучи императрицей, который и исполнила, не подписав за двадцать лет своего царствования ни одного смертного приговора. Вместе с гем, как и в характере любого другого человека, в характере Елизаветы сосуществовали контрастные черты и рождались самые противоположные эмоции, иллюстрацией чему может служить следующая история.

В молодые годы Елизавета, наслаждавшаяся славой красавицы, любила заказывать свои портреты и даже установила на них определенный канон: ее лицо запрещалось изображать в профиль. Когда же императрица располнела и о прежнем изяществе уже не было речи, на ее живописные изображения была введена цензура, а функцию цензора выполняла Санкт-Петербургская академия художеств, без разрешения которой портрет было невозможно ни выставить на обозрение, ни продать. И все же один из дошедших до нас портретов Елизаветы уникален: это любительская гравюра работы Конона Тимофеева. Служивший на таможне талантливый гравер-самоучка не был склонен приукрашивать действительность, и потому его портреты получались на удивление живыми. Гак случилось и с портретом Елизаветы, которую Тимофеев, судя по всему, видел на таможне (государыня любила лично посмотреть на товары, привозимые из-за границы). На гравюре Тимофеева Елизавета Петровна изображена без прикрас: это полная женщина с толстым приплюснутым носом, отвисшим подбородком и тяжелыми веками. И так уж случилось, что гравюра эта попалась на глаза профессору академии Я. Штелину, отвечавшему за цензуру живописных изображений императрицы. Штелин скупил все гравюры Тимофеева и представил их императрице, сопроводив эдаким «доносом-рецензией», в которой весьма хитро сумел одновременно и восхититься талантливой работой, и выразить свое негодование. «Омерзительно великолепная гравюра» — так было охарактеризовано произведение. Увидев и прочитав все это, Елизавета пришла в ярость, Конона Тимофеева арестовали, пытали, а поскольку он так и не признал себя виновным в «хуле на государыню», его засекли кнутом до смерти. Не по приговору: просто «палач перестарался»..

Елизавета Петровна в полной мере обладала всем тем, что было необходимо для успешного правления. По словам Б.-К. Миниха, она «была одарена от природы самыми высокими качествами, как внешними, так и душевными… У нее был живой, проницательный, веселый и вкрадчивый ум и большие способности». В апреле 1743 г. английский дипломат К. Вейч отмечал, что «ни одна принцесса в Европе не входила на троны, обещая быть более великим человеком, и провидение ее достаточно одарило всеми качествами и всеми талантами, нужными для того, чтобы быть любимой и уважаемой своими подданными и другими нациями». Некоторые современники утверждали даже, что «она была образцовая монархиня, в которой соединены были все свойства великой государыни и правительницы, хвалы достойной». Однако имеется немало свидетельств и того, что прекрасные качества Елизаветы Петровны не находили себе нужного применения. Тот же Миних заявлял, что «императрица не управляла ничем, и формою государственного управления при ней был произвол ее фаворитов». Ну, а Вейч в значительной степени перечеркивал свой отзыв о Елизавете заключительной фразой: «но ее любовь к удовольствиям портит все». Другой иностранный дипломат утверждал, что «умственная леность… препятствует ей исполнять многие из обязанностей, неразлучных с ее высоким саном. Из великого искусства управлять народом она усвоила себе только два качества: умение держать себя с достоинством и скрытность».

Многие современники сходились во мнении о душевных качествах Елизаветы Петровны. По словам АЛ. Болотова, «она была государыня кроткая, милостивая и человеколюбивая и всех подданных своих как мать любила». И. Позье писал, что «Елисавета Петровна была от природы добра и необыкновенно приветлива в обращении со всеми, кто имел счастье приблизиться к ней». Иоганна-Елизавета Ангальт-Цербстская — мать будущей императрицы Екатерины II, утверждала, что «у императрицы Елисаветы сердце доброе, великодушное, человеколюбивое. Доброта и скромное веселонравие составляют сущность ее нрава». Вместе с тем более проницательные люди понимали особенности характера Елизаветы несколько глубже. Так, еще в 1735 г. леди Рондо писала: «Приветливость и кротость ее манер невольно внушают любовь и уважение. На людях она непринужденно весела и несколько легкомысленна, поэтому кажется, что она вся такова. В частной беседе я слышала от нее столь разумные и основательные суждения, что убеждена: иное ее поведение — притворство». Емкую характеристику личности Елизаветы дал французский дипломат Ж.-Л. Фавье: «Сквозь всю ее доброту и гуманность… в ней нередко просвечивают гордость, высокомерие, иногда даже жестокость, но более всего — подозрительность… Императрица Елизавета вполне владеет искусством притворяться. Тайные изгибы ее сердца часто остаются недоступными даже для самых старых и опытных придворных». Натура императрицы действительно была сложна и противоречива, и та же леди Рондо полагала, что «никто не может читать в ее сердце». Многие современники, в особенности иностранные дипломаты, писали о лени, беспечности и легкомыслии Елизаветы Петровны, которая среди развлечений не находила времени даже для подписания бумаг. М. М. Щербатов впоследствии также отмечал, что «не токмо внутренние дела государственные… но даже и внешние государственные дела, яко трактаты», месяцами оставались без движения «за леностью» императрицы. О «врожденной лени» Елизаветы писала и Екатерина II. Она же сообщила в своих записках весьма интересный факт к вопросу о медлительности императрицы в решении дел: у Елизаветы «была привычка, когда она должна была подписать что-нибудь особенно важное, класть такую бумагу, прежде чем подписать, под изображение плащаницы, которую она особенно почитала; оставивши ее там некоторое время, она подписывала или не подписывала ее, смотря по тому, что ей скажет сердце».

Основным качеством Елизаветы Петровны как человека и как политика была осторожность. Пожалуй, за всю свою жизнь дочь Петра I не сделала ни одного поспешного и опрометчивого шага. Императрица принимала решения только после тщательного обдумывания разноречивых мнений своих советников. С. М. Соловьев полагал, что именно это обстоятельство навлекло на Елизавету Петровну не всегда справедливые упреки в лени и беспечности. Он отмечал, что «выслушивая одно мнение, она принимала его и по живости характера не могла удержаться от выражения своего одобрения; не торопясь решать дело по первому впечатлению, она выслушивала другое мнение и останавливалась на новой стороне дела; приведенная в затруднение, сравнивая и соображая, она, естественно, медлила и тем приводила в раздражение людей, желавших, чтоб их мысль была приведена как можно скорее в исполнение. Они кричали, что императрица не занимается государственными делами, отдает все свое время удовольствиям». Елизавета Петровна действительно не отличалась аскетизмом, однако причина ее медлительности в решении дел заключалась не только в этом. О себе императрица говорила: «Я долго думаю, но если раз на что-нибудь решилась, то не оставлю дела, не доведши его до конца». Елизавета умела объективно и трезво оценивать окружающих и выбирала себе по-настоящему умных и компетентных советников. Неизбежное соперничество между ними в стремлении подчинить императрицу своему влиянию нисколько ее не смущало. По словам Соловьева, «главным достоинством Елисаветы… было беспристрастное и спокойное отношение к людям, она знала все их столкновения, вражды, интриги и не обращала на них никакого внимания, лишь бы это не вредило интересам службы; она одинаково охраняла людей, полезных для службы, твердо держала равновесие между ними, не давала им губить друг друга».

Уже в Манифесте о вступлении на престол от 28 ноября 1741 г. Елизавета Петровна заявила о намерении придерживаться курса, намеченного Петром I, и только ближайшие сторонники императрицы знали, что никакого более или менее конкретного плана государственных мероприятий у нее нет. Зато государственных проблем была масса, и первая из них — сами масштабы российской империи: она включала в себя земли от Балтийского моря до Тихого океана, что создавало серьезные сложности в управлении этой колоссальной территорией, особенно — учитывая тогдашний уровень развития дорожной сети и транспорта. При этом численность населения страны, с учетом ее размеров, была сравнительно небольшой — около девятнадцати миллионов человек, а заселение различных регионов было неравномерным. Крайне неоднородным был и состав населения: основная масса проживала в селе, лишь 5 % — в городах, а из крестьян порядка 60 % были крепостными. Все это не позволяло России активно продвигаться по пути индустриального развития, проложенного Петром I, и, несмотря на беспрестанные и горячие заверения Елизаветы о твердом следовании курсом «Великого отца нашего», Россия еще очень долго, вплоть до середины XIX в., оставалась преимущественно агарной страной, экономика которой основывалась на феодальной эксплуатации крестьянского труда. В наследство от предшественников елизаветинскому правительству достались также плачевное состояние бюджета, путаница в сфере законодательства и управления, массовое бегство крестьян в отдаленные районы империи (на Дон и в Сибирь) и очень серьезные соперники на внешнеполитической арене.

Для решения этих проблем, а также для укрепления своих позиций на престоле Елизавета Петровна «раздала имки подушной подати за семнадцать лет (около двух с половиной миллионов рублей), а позднее, по инициативе графа П. И. Шувалова, была осуществлена программа по ее снижению (правда, с одновременным ростом налогов на соль и вино). Купечество и владельцев предприятий не могла не радовать отмена внутренних таможенных пошлин (1753 г.), за что императрице был преподнесен в дар бриллиант весом пятьдесят шесть карат, а также введение заградительных таможенных тарифов на те виды иностранных товаров, которые конкурировали с отечественными (1757 г.). Аристократия и столичное дворянство были весьма довольны восстановлением петровской системы государственного управления: Сенату были возвращены полномочия в сфере внутренней политики, некоторые упраздненные ранее коллегии были восстановлены, и начала свою работу личная императорская канцелярия — Кабинет Ее Императорского Величества, что, помимо прочего, создало некоторое количество столь «ценимых» в этой среде государственных должностей. Но больше всего приобрело дворянство рядовое, провинциальное. Во-первых, дворянство получило серьезные, в ряде случаев монопольные привилегии в сфере промышленности и торговли высокодоходными категориями товаров. В результате число дворян-предпринимателей в елизаветинское правление серьезно возросло, что, в общем, неудивительно, ибо эпоха предписывала дворянину жить роскошно, а доходов от одного землевладения для этого часто было недостаточно. Во-вторых, еще более усилилась власть дворян над крепостными: помещик получал право продавать и закладывать своих крестьян, а в случае неповиновения ссылать их в Сибирь с зачетом в качестве рекрутов. При этом сами крестьяне уже не могли поступать на военную службу по собственной воле, что было единственной реальной возможностью для крепостного изменить свой социальный статус. И, наконец, при Елизавете существенно облегчились введенные Петром «служебные тяготы» дворян.

В годы ее правления распространилась практика записи дворянских детей в полки буквально с младенчества, в результате чего молодой человек, приезжая на место службы, уже имел офицерский чин и половину необходимого 25-летнего срока службы за плечами. Оставшаяся же часть срока нередко была также не сильно утомительна за счет долговременных, иногда и по году, отпусков. Ну, а выйдя в отставку в возрасте примерно тридцати лет, дворянин возвращался в свое имение, где вел вольную жизнь, обеспечиваемую бесплатным крестьянским трудом. Разумеется, дворянство было очень признательно «матушке Елизавете» за такую заботу. Как позднее писал о годах правления Елизаветы Петровны граф Н. И. Панин, «сей эпок заслуживает особливое примечание: в нем все было жертвовано настоящему времени, хотениям припадочных людей и всяким посторонним малым приключениям».

Окончательно «засахариться» дворянству не давали проблемы во внешней политике, с некоторыми нюансами которой Елизавета познакомилась еще до того, как взошла па трон. А с ее воцарением при российском дворе окончательно сложились две внешнеполитические группировки, во «французскую партию», возглавляемую маркизом де ла Шетарди, входил также упомянутый ранее И.-Г. Лесток, а позднее к ним присоединились мать великой княгини Екатерины Алексеевны принцесса Иоганна-Елизавета Гольштейн-Готторпская и обергофмаршал двора наследника престола Петра Федоровича О. Ф. Брюммер. «Английскую партию» возглавлял умелый и опытный политик, сенатор и вице-канцлер (с 1744 г. — канцлер) граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Как видно из названий группировок, одна из них пыталась влиять на императрицу с целью принятия ею решений, выгодных для французской короны, другая добивалась того же для короны английской (что, объективно, больше соответствовало интересам самой России). Но в чьих бы интересах ни действовали все эти персонажи, наверняка знакомые читателю по телефильмам С. С. Дружининой о гардемаринах, и как бы ни хотела избежать этого сама Елизавета, итогом очередного раунда европейских политических интриг стала новая крупномасштабная война. К сожалению, вековая практика ведения внешней политики была такова, что всевозможные дипломатические средства — от тайных интриг до официальных переговоров — воспринимались лишь как способы приобретения союзников и ослабления противников в будущей войне; война же решала исход противостояния, и, в зависимости от успешности ведения боевых действий, каждая из сторон могла рассчитывать на более или менее выгодные условия мирного договора.

Лак произошло и в 50-е гг. XVIII в., когда в Европе сформировалось два мощных военно-политических блока: в один вошли Франция, Австрия, Испания, Саксония и Швеция, в другой — Пруссия, Англия и Португалия. Примечательно, что начался этот конфликт даже не в Европе, а в Северной Америке, где за господство над колониями сошлись английские и французские войска. Однако вскоре обе эти страны, будучи влиятельнейшими европейскими державами, подключили к конфликту своих союзников в Старом Свете, и потому перенос театра военных действий в Европу стал неизбежен. Но ради чего в эту войну вмешалась Россия? Все дело в том, что на стороне Англии выступила Пруссия — крупнейшее германское государство во главе с выдающимся политиком и полководцем Фридрихом II, который, помимо прочего, посягал на петровские завоевания в Прибалтике. Для многих, в том числе и для Елизаветы, было очевидно, что союз Англии и Пруссии столь силен, что имеет все шансы выйти из начавшейся общеевропейской схватки победителем, и для того чтобы не допустить чрезмерного усиления Пруссии и в будущем не остаться. с этим сильным врагом один на один, Россия вступила в ничего не сулящую ей войну, получившую название «Семилетней».

«Инструкция» по ведению войны, составленная А. П. Бестужевым-Рюминым и подписанная императрицей, обрекала русскую армию на бездействие. Впрочем, причина была не в самой «Инструкции», а в объективной неготовности русских войск к столь масштабной военной кампании: ряд полков был недоукомплектован, не хватало современного вооружения и, главное, нужного числа опытных офицеров, ведь за предшествующие двадцать лет (со времен последней войны с Турцией) у России не было серьезного опыта боевых действии, сыграла свою роль и нерешительность главнокомандующего русской армией фельдмаршала графа С. Ф. Апраксина, имевшая как минимум две причины. Во-первых, Апраксин ожидал тактических изменений в результате боев между австрийскими и прусскими частями и, согласно союзному договору с Австрией, собственных активных действий не предпринимал. Во-вторых, изменения были возможны и в самой внешнеполитической позиции России, поскольку Елизавета серьезно заболела, вполне реальной стала перспектива восшествия на престол наследника Петра Федоровича, а тот, казалось, презрев элементарный здравый смысл и такт, открыто поддерживал своего кумира Фридриха II. Позднее, когда поправившаяся Елизавета отстранит Апраксина от командования армией и отдаст его под суд, всплывет обвинение в том, что фельдмаршал, дескать, принимал взятки от прусского двора. Впрочем, справедливость этого обвинения маловероятна хотя бы потому, что под командованием Апраксина русская армия все же дала бой прусской и одержала важную победу в сражении при Гросс-Егерсдорфе. Успехи были и в дальнейшем, при главнокомандующих В. В. Фермере (взятие Кенигсберга) и П. С. Салтыкове (битвы при Пальциге и Кунерсдорфе), и дело шло к общей победе России над Пруссией, но роковую роль сыграло окончательно пошатнувшееся здоровье Елизаветы: 25 декабря 1761 г. императрица скончалась, а занявший престол Петр III поспешил заключить мир с почти уже разгромленным Фридрихом. Сама же Елизавета Петровна, оставив после себя гардероб из пятнадцати тысяч платьев, недостроенный новый — зимний дворец и кучу неоплаченных счетов, с легкой руки гениального В. О. Ключевского вошла в российскую историю как «умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII в., которую по русскому обычаю многие бранили при жизни и тоже по русскому обычаю все оплакали по смерти».

ИМПЕРАТРИЦА

ЕКАТЕРИНА II

Царствование Екатерины II, вслед за Петром получившей титул «Великой», столь масштабно и интересно, что любая попытка его описать сопряжена со многими объективными и субъективными трудностями. Не менее масштабна и интересна личность этой женщины, судьба которой полна неожиданных, порой трагичных поворотов и самых разнообразных сюжетов. Поэтому, чтобы хоть как-то облегчить себе задачу, попробуем в этом очерке дать побольше слова современникам той эпохи, комментарии и оценки которых зачастую просто бесценны.

Будущая императрица России Екатерина II родилась 21 апреля 1729 г. в немецком городе Штетине, в семье князя Христиана-Августа Ангальт-Цербстского. Матерью девочки была семнадцатилетняя Иоганна-Елизавета, происходившая из княжеской фамилии Гольштейн-Готторпов. Новорожденную нарекли в честь трех сестер матери — ее теток — Софией-Фредерикой-Августой, а называли уменьшительным именем Фике.

Принцессу Фике учили французскому и немецкому языкам, танцам, истории и географии, чистописанию и музыке. Она училась легко и быстро схватывала все, чему ее обучали. Когда девочке исполнилось десять лет, ее привезли в столицу Любекского княжества, город Эйтин, и там, при дворе местного епископа, она впервые встретилась с одиннадцатилетним голштинским принцем Карлом-Петром-Ульрихом, ставшим впоследствии ее мужем, императором Петром III. О самом Петре и их взаимоотношениях с Екатериной нужно сказать особо, поскольку без этого рассказа не будет сколько-нибудь полным ни личный портрет будущей императрицы, ни история ее восшествия на престол.

Карл-Петер-Ульрих родился 10 февраля 1728 г. в северонемецком портовом городе Киле в семье герцога Шлезвиг-Голштейн-Готторптского Карла-Фридриха V и его супруги цесаревны Анны Петровны, дочери Петра Великого. Первое имя — Карл — он получил в честь своего двоюродного деда по линии отца, шведского короля Карла XII, второе — Петр — в честь родного деда по материнской линии Петра I. Так, в своем лице младенец не только символически примирил этих двух великих монархов и заклятых соперников, но и получил право претендовать сразу на три европейские короны: шлезвигскую, шведскую и российскую.

Однако судьба, давшая ребенку столь великую родословную и открывавшая перед ним столь великие перспективы, оказалась к нему столь же жестокой: его мать умерла вскоре после родов, а отец скончался, когда мальчику было одиннадцать. Регентом при осиротевшем шлезвигском герцоге стал его дядя Адольф-Фридрих, который поручил воспитание мальчика гофмаршалу О. Ф. Брюм-меру — человеку недалекому и, что самое важное, предпочитавшему «педагогические» приемы и методы, может быть, и подходящие для дрессировки животных, но никак не для воспитания и обучения людей. Надо отметить, что Карл-Петер-Ульрих от природы имел слабое здоровье и низкую способность к обучению. Совершенно не учитывая это, его воспитатель установил для него строгий, почти солдатский распорядок дня и интенсивный график освоения материала. Закономерным результатом такого «подхода» стали постоянные неудачи мальчика в учебе, преодолеть которые Брюммер пытался единственным известным ему методом — методом насилия: за самые незначительные огрехи и провинности ребенка жестко, а порой и жестоко наказывали. Его оставляли без еды и прогулок, ставили голыми коленями на горох, секли розгами и даже просто били тем, что попадалось под руку. Не всегда понимавший, что он снова сделал не так, Карл-Петер-Ульрих слышал в свой адрес очень мало похвалы и очень много порицаний, причем порицания эти нередко носили явно унизительный характер: его могли отчитать в оскорбительной форме перед собственной прислугой, могли заставить отчитывать вслух самого себя. Так, прозанимавшись с раннего утра до двух часов дня и плохо усвоив урок, владетельный герцог и будущий европейский монарх вместо необходимой ему сейчас прогулки отправлялся в угол, где стоял с надетыми на голову ослиными ушами из бумаги и смотрел, как его смеющиеся дворовые съедают его же обед. И рядом не было никого, кто бы его утешил, ни одного действительно близкого и любимого человека. Впрочем, одно доступное ему утешение Карл-Петер-Ульрих все же познал — это было вино. Итогом печального детства голштинского принца стали окончательно пошатнувшееся здоровье (что проявилось и в его внешности), неустойчивая психика, почти полное отсутствие образования, нелюбовь к серьезным, требующим сосредоточения занятиям, а также притворство, капризность и озлобленность по отношению к окружающим. Увлечений у принца было два, и оба были во многом связаны со стремлением юноши подражать ставшему уже тогда для него кумиром Фридриху II: это были военные упражнения и музыка. Но, в силу все тех же вышеозначенных причин, даже военное дело осталось для него не более чем забавой, а игра на флейте и скрипке — набором неразвитых музыкальных задатков.

По «Тестаменту» Екатерины I, в случае отсутствия у Петра II детей после него русский престол должен был перейти к дочерям Петра I и их потомкам, и потому изначально Карла-Петера-Ульриха намеревались растить как будущего российского императора. Однако пришедшая к власти в 1730 г. императрица Анна Иоанновна не желала будущего воцарения кого-то из петровской линии Романовых, поэтому мальчика стали готовить к тому, чтобы он стал королем Швеции. Его воспитывали в строгом лютеранском духе, что, с учетом «педагогических талантов» воспитателей и ограниченности самого Карла-Петера-Ульриха, было равнозначно воспитанию в нем нелюбви к любым другим религиям и культурам. А поскольку скрывать неприязнь ко всему непонятному и чуждому юноше не давали его взбалмошная натура и почти полное отсутствие чувства такта, неудивительно, что эта черта сыграла ключевую роль в том почти полном неприятии, с которым будущий наследник престола столкнулся по приезде в Россию. В Россию же он приехал потому, что императрица Елизавета, не имевшая детей, но, в противоположность Анне Иоанновне, желавшая закрепления на троне потомков Петра! 15 ноября 1742 г. объявила Карла-Петера-Ульриха своим наследником. Шведы не возражали, так как Россия «компенсировала ущерб» суммой в четыреста тысяч рублей золотом.

Будучи против своей воли выписан в Россию и крещен в православие под именем Петра Федоровича, наследник престола оказался в инокультурной, абсолютно чужеродной для него среде, которую он не мог и не хотел принимать и которая не хотела принимать его. То и дело выказывая свое непонимание всего русского и православного, нередко переходившее в нескрываемое презрение, Петр получал в ответ совершенно то же самое, став предметом насмешек со стороны придворных, причем насмешки эти, касавшиеся его внешности, ума и манер, были вполне обоснованны, что делало их только больнее. Так, с переменой места кошмар детства под названием «постоянное унижение» не исчез. Более того, кошмар по фамилии Брюммер не исчез также, оставаясь рядом все в том же качестве гофмаршала его маленького двора и лишь будучи отстранен от дальнейшего обучения юноши. Пожалуй, единственным человеком, который первое время отнесся к нему с теплотой, была сама Елизавета Петровна. Как пишут ее биографы, императрица приняла племянника действительно по-родственному, оставила его жить в своем дворце, ухаживала за ним во время частых болезней и распорядилась заняться его образованием лучшим учителям того времени. Новая попытка дать наследнику престола подобающее ему образование началась с обучения основным идеям православия и изучения русского языка. Но, как и ранее, будущий российский император не продемонстрировал никаких успехов в освоении знаний, зато отсутствие способностей и строптивость характера он продемонстрировал сполна: уроки православия превращались в нескончаемые препирательства по поводу каждого догмата веры, а нормально говорить по-русски он не научился вплоть до смерти.

Вот за этого-то человека и просватали Софию-Фредерику-Августу в 1743 г. Этому сватовству немало способствовал давний доброхот ее матери, княгини Иоганны-Елизаветы, прусский король Фридрих II. Так, 30 декабря 1743 г. он писал ей: «Я не хочу дольше скрывать от Вас, что вследствие уважения, питаемого мною к Вам и к принцессе, Вашей дочери, я всегда желал доставить ее необычайное счастье, и у меня явилась мысль, нельзя ли соединить ее с троюродным братом, русским великим князем. Я приказал хлопотать об этом в глубочайшем секрете». Далее Фридрих советовал княгине ехать в Россию без мужа, не говоря никому ни слова об истинной цели поездки — приобрести влияние на императрицу Елизавету и использовать его в интересах Пруссии. В столице Иоганне-Елизавете следовало говорить, что поездка предпринята единственно для того, чтобы поблагодарить Елизавету Петровну за ее милости к Голштинскому дому.

В полную противоположность своему жениху, Фике, готовясь к свадьбе, отдавала много сил и времени изучению русского языка и проникновению в премудрости православного богословия, чем крайне расположила к себе Елизавету Петровну и многих придворных. 28 июня 1745 г. состоялось крещение Софии-Фредерики-Августы в православную веру под именем Екатерины Алексеевны. Во время обряда она без ошибок и почти без акцента произнесла символ веры, чем поразила всех присутствовавших в церкви, а на следующий день произошли помолвка и обручение Петра и Екатерины. Наконец, 21 августа 1745 г. состоялось их венчание. Свадьба продолжалась десять дней. Петербург был украшен арками и гирляндами, из дворцового фонтана било вино, столы на площади перед дворцом ломились от яств, и каждый, кто хотел, имел возможность поесть и выпить за здоровье новобрачных. Как ни странно, но с самого начала отношения молодых людей друг с другом были вполне неплохими: постоянно попадая впросак и боясь навлечь на себя гнев государыни, Петр обращался к жене за помощью, и та придумывала различные способы выпутаться из ситуации, за что получила от супруга прозвище «госпожа находчивость». Но вскоре стало ясно, что этот брак обречен на крах по целому ряду причин.

Прежде всего, муж и жена были людьми настолько разными, что сами эти различия вызывали у них взаимное единственным человеком, который первое время отнесся к нему с теплотой, была сама Елизавета Петровна. Как пишут ее биографы, императрица приняла племянника действительно по-родственному, оставила его жить в своем дворце, ухаживала за ним во время частых болезней и распорядилась заняться его образованием лучшим учителям того времени. Новая попытка дать наследнику престола подобающее ему образование началась с обучения основным идеям православия и изучения русского языка. Но, как и ранее, будущий российский император не продемонстрировал никаких успехов в освоении знаний, зато отсутствие способностей и строптивость характера он продемонстрировал сполна: уроки православия превращались в нескончаемые препирательства по поводу каждого догмата веры, а нормально говорить по-русски он не научился вплоть до смерти.

Вот за этого-то человека и просватали Софию-Фредерику-Августу в 1743 г. Этому сватовству немало способствовал давний доброхот ее матери, княгини Иоганны-Елизаветы, прусский король Фридрих II. Так, 30 декабря 1743 г. он писал ей: «Я не хочу дольше скрывать от Вас, что вследствие уважения, питаемого мною к Вам и к принцессе, Вашей дочери, я всегда желал доставить ее необычайное счастье, и у меня явилась мысль, нельзя ли соединить ее с троюродным братом, русским великим князем. Я приказал хлопотать об этом в глубочайшем секрете». Далее Фридрих советовал княгине ехать в Россию без мужа, не говоря никому ни слова об истинной цели поездки — приобрести влияние на императрицу Елизавету и использовать его в интересах Пруссии. В столице Иоганне-Елизавете следовало говорить, что поездка предпринята единственно для того, чтобы поблагодарить Елизавету Петровну за ее милости к Голштинскому дому.

В полную противоположность своему жениху, Фике, готовясь к свадьбе, отдавала много сил и времени изучению русского языка и проникновению в премудрости православного богословия, чем крайне расположила к себе Елизавету Петровну и многих придворных. 28 июня 1745 г. состоялось крещение Софии-Фредерики-Августы в православную веру под именем Екатерины Алексеевны. Во время обряда она без ошибок и почти без акцента произнесла символ веры, чем поразила всех присутствовавших в церкви, а на следующий день произошли помолвка и обручение Петра и Екатерины. Наконец, 21 августа 1745 г. состоялось их венчание. Свадьба продолжалась десять дней. Петербург был украшен арками и гирляндами, из дворцового фонтана било вино, столы на площади перед дворцом ломились от яств, и каждый, кто хотел, имел возможность поесть и выпить за здоровье новобрачных. Как ни странно, но с самого начала отношения молодых людей друг с другом были вполне неплохими: постоянно попадая впросак и боясь навлечь на себя гнев государыни, Петр обращался к жене за помощью, и та придумывала различные способы выпутаться из ситуации, за что получила от супруга прозвище «госпожа находчивость». Но вскоре стало ясно, что этот брак обречен на крах по целому ряду причин.

Прежде всего, муж и жена были людьми настолько разными, что сами эти различия вызывали у них взаимное отторжение: Петр все чаще воспринимал Екатерину как высокомерную выскочку, а Екатерина все больше понимала, сколь жалкую личность судьба послала ей в спутники жизни. Как она сама впоследствии вспоминала, «никогда умы не были менее схожи, чем наши, не было ничего общего между нашими вкусами, и наш образ мыслей и наши взгляды на вещи были до того различны, что мы никогда ни в чем не были бы согласны, если бы я часто не прибегала к уступкам, чтоб его не задевать прямо; он был труслив сердцем и слаб головою, вместе с тем он обладал проницательностью, но вовсе не рассудительностью; он был очень скрытен, когда, по его мнению, это было нужно, и вместе с тем чрезвычайно болтлив».

Далее все яснее становилось то, что Петр Федорович и Екатерина Алексеевна из врагов личных превращались во врагов политических. Будучи человеком амбициозным и властолюбивым, уже в середине 1750-х гг. Екатерина проявила свое стремление к российской короне, что не осталось незамеченным не только императрицей Елизаветой, но и наблюдательными придворными. Поведение же Петра Федоровича — наследника русского престола и главы семьи часто доходило до смешного. Вот что об этом пишет выдающийся российский историк С. Ф. Платонов: «Дел он не хотел знать, напротив, расширил репертуар забав и странных выходок: то по целым часам хлопал по комнатам кучерским кнутом, то безуспешно упражнялся на скрипке, то собирал дворцовых лакеев и играл с ними в солдаты, то производил смотры игрушечным солдатикам, устраивал игрушечные крепости, разводил караулы и проделывал игрушечные военные упражнения; а раз, на восьмом году своей женитьбы, судил по военным законам и повесил крысу, съевшую его крахмального солдатика. Все это проделывалось с серьезным интересом, и по всему было видно, что эти игры в солдатики чрезвычайно его занимали. Жену свою он будил по ночам для того, чтобы она ела с ним устрицы или становилась на часы у его кабинета. Ей он подробно описывал красоту увлекшей его женщины и требовал внимания к такой оскорбительной для нее беседе».

В последнем предложении приведенного фрагмента четко звучит еще одна причина быстрого разрыва отношений Петра и Екатерины: между супругами не возникло не только духовной и интеллектуальной, но и интимной близости. Наследник престола был абсолютно холоден к жене (существует информация о том, что Петр и Екатерина не вступали в сексуальные отношения вплоть до 1750-х гг.), и, не особенно скрывая, он заводил романы с фрейлинами, а вскоре и Екатерина стала платить мужу той же монетой.

Сквозь каждое повествование о Екатерине красной нитью проходит тема ее любовников. Их действительно было немало: только тех, чьи интимные отношения с Екатериной не вызывают особых сомнений, было более полутора десятков. Это были самые разные люди и самые разные связи: и случайные, мимолетные романы, и многолетние теплые отношения, а с одним из своих фаворитов — Григорием Александровичем Потемкиным, императрица, по некоторым сведениям, была тайно обвенчана. Разнится и отношение к самому факту наличия у государыни столь большого числа фаворитов. Одни, вслед за публицистом XVIII в. князем М. М. Щербатовым, считают, что не следует искать для распущенности государыни каких-то оправданий и нужно называть вещи своими именами. Другие же говорят о том, что столь насыщенная личная жизнь императрицы была отчасти предопределена как несчастливым замужеством, так и самой вольностью нравов XVIII столетия. И действительно, нужно заметить, что моральная обстановка при дворе в те годы царила более чем свободная и что для мужчины, что для женщины, если только они не хотели прослыть олицетворением супружеской добродетели, любовные приключения «на стороне» считались скорее нормой, а вот их отсутствие — как раз своего рода аномалией. И уж в чем, а вот в этом вопросе Екатерина вовсе не стремилась быть исключением.

Первым фаворитом великой княгини Екатерины Алексеевны стал С. В. Салтыков, на истории с которым мы остановимся чуть подробнее, поскольку именно этого человека некоторые считают реальным отцом будущего императора Павла I.

По рассказам современников, канцлер А. П. Бестужев-Рюмин однажды узнал от великой княгини Екатерины Алексеевны пикантную, но вместе с тем комичную подробность ее ночного времяпрепровождения с Петром Федоровичем: «Бестужев… был ее министром, поверенным всех тайных ее помыслов. От нее непосредственно Бестужев сведал, что она с супругом своим всю ночь занимается экзерцициею, что они стоят попеременно на часах у дверей, что ей занятие это весьма наскучило, да и руки и плечи болят у нее от ружья. Она просила его (Бестужева. — Э. К.) сделать ей благодеяние, уговорить великого князя, супруга ее, чтобы он оставил ее в покое, не заставлял бы по ночам обучаться ружейной экзерциции, что она не смеет доложить об этом императрице, страшась тем прогневить ее величество… Пораженная сей вестью, как громовым ударом, Елизавета казалась онемевшею, долго не могла вымолвить ни слова. Наконец зарыдала и, обращаясь к Бестужеву, сказала ему:

— Алексей Петрович, спаси государство, спаси меня, спаси все, придумай, сделай, как знаешь!».

Бестужев все понял, обдумал и предложил в качестве «спасительной кандидатуры» 27-летнего красавца и щеголя Сергея Васильевича Салтыкова. Поручив Бестужеву уладить это дело, императрица, по-видимому, для надежности, дала такое же задание статс-даме Екатерины Алексеевны М. С. Чоглоковой, и та, отозвав однажды Екатерину в сторону, сказала, что сама она, Чоглокова, абсолютно верна своему мужу, но бывают «положения высшего порядка, которые вынуждают делать исключения из правил». Таким «положением высшего порядка», в частности, является продолжение династии.

Роман развивался бурно, но как-то комкано. Салтыков то появлялся возле Екатерины Алексеевны, то исчезал, объясняя такое поведение опасением скомпрометировать се. Однако цель была достигнута, и 20 ноября 1754 г., около полудня, в Летнем дворце Петербурга Екатерина родила первенца-сына, которого нарекли Павлом. После рождения Павла отношения между Екатериной и мужем еще более ухудшились. Дело дошло до того, что однажды Петр, придя в апартаменты жены, несколько раз сказал, что сумеет образумить ее, и когда Екатерина задала вопрос «как же?» — Петр до половины вынул из ножен шпагу.

К этому времени Екатерина уже сумела приобрести большой авторитет среди придворных. Она была доброжелательна в обращении, ничуть не высокомерна, свободно и почти без акцента говорила по-русски, питая слабость к простонародным оборотам речи, русским пословицам и поговоркам. Екатерина при каждом удобном случае подчеркивала свою приверженность православию и любовь к своему новому отечеству — России. Она упорно занималась самообразованием, вставая в шесть часов утра. Принято думать, что большую часть времени у нее занимали штудии сочинений видных просветителей, однако это не совсем так: на первом месте у Екатерины стояли книги по русской словесности, по истории и географии России. Именно это позволило ей впоследствии стать весьма неплохим литератором. Екатерина оставила после себя тысячи писем, сказки, стихи, комедии, драмы, учебники, записки мемуарного характера. Ее самообразование носило и чисто прагматичный, утилитарный характер — она хотела знать страну, которой всерьез готовилась управлять. А что касается научных и литературных интересов, связанных с Западом, то они были весьма многообразны и широки. Екатерина переписывалась с французскими энциклопедистами Вольтером, Дидро, Монтескье, с великим естествоиспытателем Бюффоном, скульптором Э. М. Фальконе — будущим автором «Медного всадника», читала множество французских и немецких книг, заказывая, кроме того, переводы с английского, латыни, итальянского.

Сами жизненные обстоятельства подталкивали Екатерину Алексеевну к книгам. Как писал биограф императрицы В. А. Бильбасов, «Нелюбимая мужем, покинутая императрицей, забытая придворными, провела Екатерина первые 18 лет своего пребывания в России. Однако в своих покоях она ко всему прислушивается, все обдумывает, обо всем размышляет и читает, читает все, что попадает под руку, читает без конца, и, между прочим, Гацита, Монтескье, Вольтера — лучших учителей, способных установить взгляд и формировать суждение». В подтверждение этой мысли можно привести высказывание самой Екатерины: «Два великих учителя, под руководством которых я проработала двадцать лет, — уединение и несчастие».

Эти же обстоятельства привели к тому, что со временем Екатерина перешла от чтения к сочинительской деятельности, которую, кстати сказать, не оставила, будучи уже императрицей. Груды Екатерины II были оценены как ее современниками, так и потомками. В частности, П. И. Сумароков в своей книге о Екатерине приводил следующее описание литературной деятельности русской государыни: «Творения Екатерины полезные и соответствуют своею важностию пространственному ее уму, и уделяемое от царских занятий на оные время, означает, что скипетр в ее руке не тяжелее был пера. Она сочиняла записки Российской Истории с великой точностью эпох древности. Ее всемирный словарь одним своим названием представляет всю важность предприятия, открывает корни языков, родство народов. Письма ее к Вольтеру предпочитаются всеми знатоками письмам Парнасского гражданина. Слог Екатерины чист, краток, ненапыщен, открывает богатство мыслей». Несколько позже В. О. Ключевский продолжал эту мысль: «В сочинениях Екатерины отразились и разнообразные интересы и увлечения ее возбужденной мысли. Немка по рождению, француженка по любимому языку и воспитанию, опа занимает видное место в ряду русских писателей XVIII в. У нее были две страсти, с летами превратившиеся в привычки или ежедневные потребности, — читать и писать. В свою жизнь она прочла необъятное количество книг. Начитанность возбуждала ее литературную производительность. Она писала в самых разнообразных родах: детские нравоучительные сказки, педагогические инструкции, политические памфлеты, драматические пьесы».

В литературном творчестве Екатерины II были и свои особенности. О них, в частности, писал литературный критик А. И. Введенский: «Создавая свои серьезные по цели произведения, императрица отступала от современных ей общепринятых литературных приемов. Своим глубоко практическим умом она постигала всю непригодность разных «высоких» и «средних» слогов, старалась писать как можно ближе к простой разговорной речи, и в этом отношении она, вместе с немногими другими, решительно превосходила многих современников, более литературно талантливых. Свои воззрения на это она выразила в «Былях и небылицах», в «Завещании», где советует писателю «думать по-русски», а главным образом предостерегает против «скуки». Однако сама Екатерина II оценивала свое творчество иначе: «Люблю художества по своей склонности, собственные мои сочинения почитаю безделками. Я писала в разном роде, и все написанное мною кажется мне посредственным, почему и не придавала им никакой важности; ибо они служили мне одною забавою». Возможно, в этом высказывании Екатерины II есть некоторая доля кокетства. Однако вполне логично, что заниматься плодотворной литературной деятельностью может лишь человек умный и образованный. Бывают, конечно, и исключения, но императрица Екатерина таковым отнюдь не являлась.

Впрочем, оценка ума Екатерины II заслуживает отдельного внимания. Так, С. М. Соловьев писал об этом просто: «Екатерина умна и упряма». Немного витиеватой была оценка А. Н. Пыпина: «Она отличалась вообще живым умом и любознательностью, вступив на русскую почву… она хотела объединиться с той нацией, которой должна была повелевать». Очень яркую и несколько ироничную оценку интеллектуальных способностей Екатерины дал В. О. Ключевский. В частности, он писал: «Достойно внимания, что люди, близко наблюдавшие Екатерину II, принимаясь разбирать ее характер, обыкновенно начинали с ее ума. Правда, в уме ей не отказывали даже недруги, кроме ее мужа, который, впрочем, и не считался компетентным экспертом в таком деле». И далее: «Екатерина была просто умна и ничего более, если только это малость. У нее был ум не особенно тонкий и глубокий, зато гибкий и осторожный… который знал свое место и время и не колол глаза другим».

Однако, говоря об уме, начитанности и творчестве Екатерины, нельзя не упомянуть некоторые черты характера и личные качества императрицы, ведь без них портрет Екатерины II нельзя считать полным.

Известно, что у императрицы сложились дружеские отношения с Дидро. В его записках можно найти следующее обращение к русской государыне: «Ваше величество весьма мудры. Вы не предпринимаете ничего важного, не обдумав вашего предприятия со всех сторон. Вы тверды и, раз обдумав, не останавливаетесь ни перед какими препятствиями; что вы не можете опрокинуть силою, то подкапываете, по вашему собственному выражению. Одно из этих средств всегда должно быть удачным».

Императрица умела разглядеть человека, выявить его характер, разгадать его сущность. Безусловно, эти качества сформировались во многом в связи с той атмосферой придворных интриг, в которой протекала значительная часть жизни самой Екатерины. Наблюдательность, особое внимание к окружающим позволяли ей обращать их слабости и достоинства в свою пользу. «Екатерина умела ласкать безмерно и уважать человека, пока в нем нужда состоит, а потом, по пословице своей, выжатый лимон кидать», — писал М. М. Щербатов. По его мнению, императрица была «великодушна и сострадательна по системе, трудолюбива по славолюбию, мораль ее зижделась на основании новых философов, а не на твердом камении закона Божия. Уже в том возрасте, когда седины покрывали голову императрицы и время наружными чертами означило старость, на челе ее еще не уменьшилось ее любострастие».

Между тем время шло, и вот наступил драматический, но вместе с тем судьбоносный для России день 28 июня 1762 г., когда Екатерина оказалась на русском престоле. Заговор против императора зрел довольно давно — вопрос был лишь в сроках его осуществления. К решительным действиям заговорщиков подтолкнул арест одного из них, и 28 июня 1762 г. ближайшие доверенные Екатерины братья Алексей и Григорий Орловы, используя свой личный авторитет в гвардии и бродившие в ней антипетровские настроения, склонили на сторону императрицы Измайловский, Преображенский и Семеновский полки. В ночь на 29 июня гвардия присягнула на верность Екатерине, почти без боев взяла под контроль столицу, а утром Петр III был арестован собственной супругой, явившейся во главе гвардейцев в Ораниенбаум, где ее ничего не подозревавший муж праздновал свои именины. Мир вокруг Петра перевернулся. Перепуганный почти насмерть, он даже не слушал старого опытного фельдмаршала Миниха, советовавшего не сдаваться без борьбы и предлагавшего конкретные варианты. В одно мгновение самодовольный и грубый монарх вновь превратился в слабого, забитого подростка, для которого единственным возможным решением было уповать на милость сильного. Петр III подчинился воле Екатерины и подписал документ об отречении от престола, после чего был под охраной отправлен на дачу в Ропшу, что под Петербургом.

О последних днях Петра рассказывают его письма, адресованные Екатерине. В них он слезно просит оставить ему «единственное утешение, которое есть Елисавета Романовна (имеется в виду фаворитка Петра Е. Р. Воронцова. — Э. К.)», отменить караулы, прислать необходимые лекарства, личного врача Людерса, скрипку и комнатную собачку-мопса. Когда Людерс, захватив с собой лекарства, скрипку и мопса, приехал в Ропшу, Петр был мертв. Так окончилась жизнь человека, которого сознательно морально калечили всю его жизнь и который под конец этой жизни волею судьбы ненадолго приобрел власть морально калечить других, за что и поплатился.

Официальная версия смерти Петра III была изложена в манифесте от 7 июля 1762 г. В документе объявлялось, что отрекшийся от трона император умер от приступа геморроя, обострившегося от злоупотребления алкоголем. Более поздняя версия принадлежит самой Екатерине. По ее словам, «страх вызвал у него понос, который продолжался три дня и прошел на четвертый; он чрезмерно напился в этот день, так как имел все, что хотел, кроме свободы… Его схватил приступ геморроидальных колик вместе с приливами крови к мозгу, он был два дня в этом состоянии… Я опасалась, не отравили ли его офицеры. Я велела вскрыть его, но вполне удостоверено, что не нашли ни малейшего следа [яда]… он умер от воспаления в кишках и апоплексического удара».

Однако на день раньше, чем был опубликован манифест с официальной версией смерти императора, на свет появился документ, излагающий иные причины и обстоятельства его гибели. Этот документ — письмо А.Г Орлова, находившегося вместе с Петром в Ропше, адресованное Екатерине. Письмо странное, сбивчивое по форме и не столь очевидное по содержанию, поэтому его текст мы приводим полностью:

«Матушка, милая родная Государыня! Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу, но как перед Богом скажу истину. Матушка! Готов идти на смерть, но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на Государя! Но, Государыня, свершилась беда. Он заспорил за столом с князь Федором (имеется в виду князь Ф. С. Барятинский. — Э. К.); не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали, но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня, хоть для брата. Повинную тебе принес — и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил: прогневили тебя и погубили души навек».

Казалось бы, все более-менее ясно: говоря современным юридическим языком, это можно было бы назвать «убийством по неосторожности» в ходе спонтанно вспыхнувшей драки. И все же многие исследователи не склонны безоговорочно верить письму Орлова, хотя бы потому, что история его появления весьма таинственна и неопределенна. Оно якобы было обнаружено в запечатанной шкатулке с личными бумагами Екатерины II ее сыном Павлом Петровичем уже после смерти императрицы. Павел показал письмо графу Ф. В. Ростопчину, но вскоре уничтожил документ. Однако Ростопчин успел сделать копию письма, и эта копия была также случайно обнаружена впоследствии, уже после смерти графа, в его личных бумагах, хотя при жизни граф никому о ней не рассказывал. Об оригинале документа якобы было известно княгине Е. Н. Дашковой — соратнице Екатерины и одной из участниц переворота, но известно это исключительно из слов самой княгини.

Не менее спорным вопросом является роль в этих трагических событиях самой Екатерины Алексеевны. Согласно одной точке зрения, Екатерина не имела ни прямого, ни косвенного отношения к гибели мужа. Более того: узнав о смерти супруга, она была серьезно напугана, поскольку полагала, что теперь ее обвинят в убийстве и саму свергнут с престола. В особенности императрица опасалась воспитателя цесаревича Павла Н. И. Панина, в письмах к которому она предстает несчастной, совершенно подавленной женщиной. По логике этой версии, Екатерина не была заинтересована в смерти мужа, и даже наоборот: Петр III был выгоден ей в качестве скромного правителя небольшого немецкого княжества. Противники такой интерпретации событий указывают, что Екатерина попросту не могла оставить Петра III в живых, так как четко понимала: дворянство не смирится с пребыванием на престоле немецкой принцессы, пока живы два законных представителя династии Романовых — Петр Федорович и Иван Антонович. По мнению сторонников этой точки зрения, Екатерина дала тайное указание убить свергнутого императора, что и было сделано.

Согласно еще одной версии, убийство Петра было инициативой А. Г. Орлова, который угадал тайное желание государыни избавиться от ненавистного мужа и возможного соперника в будущей борьбе за трон. Умело обставив убийство как трагическое стечение обстоятельств, Орлов написал императрице сумбурное письмо, снявшее с нее все возможные обвинения. Екатерина не возражала. Наконец, есть мнение, что само письмо Орлова из Ропши является фальсификацией, а настоящие участники этой драмы и их мотивы навсегда останутся неизвестны.

Для того чтобы глубже понять причины и движущие силы переворота 1762 г., обратимся к оценкам этих событий их современниками. Среди многочисленных и разнообразных источников личного происхождения, отражающих события екатерининского переворота, выделяется «История низложения и гибели Петра Третьего», принадлежащая перу датского дипломата Андреаса Шумахера. Надо отметить, что сочинение Шумахера было известно историкам, но из-за отсутствия перевода на русский язык оно долгое время было недоступно многим читателям. По словам самого Шумахера, это произведение было написано на основе тех сведений, которые «сам я видел и слышал либо же узнал от людей, которые являлись если и не участниками, то уж по крайней мере свидетелями той или иной сцены. Эти показания тем более заслуживают доверия, что я самым тщательным образом сличал их между собой и счел возможным использовать лишь те из них, которые полностью согласовывались друг с другом». И далее автор отмечает: «Вряд ли будущий историк при общем недостатке источников сможет найти что-либо более подробное, чем сообщение современника. Они окажутся ему тем полезнее, если учесть, что немногие были бы в состоянии провести столь точное исследование, как я, поскольку этому способствовали занимаемая мною тогда должность и тесные связи, которые я поддерживал в то время с различными людьми».

В своем произведении А. Шумахер подробно излагает причины, которые в итоге привели к свержению императора Петра III. Он пишет об отсутствии у Петра III необходимых для государственного деятеля качеств, о том, что «масса новых распоряжений, в изобилии выходивших ежедневно, свидетельствовала о добром сердце, но скверном политическом чутье императора», что «доброму императору также не хватало умных и верных советников, а если и было сколько-нибудь таких… то их советы выслушивались редко и еще реже им следовали, если это не совпадало с настроениями императора», наконец, о том, что «он брался за слишком многие и к тому же слишком трудные дела, не взвесив своих сил, которых явно было недостаточно, чтобы управлять столь пространной империей». При этом автор отмечает, что Петр III совершил массу конкретных политических ошибок, вызвавших «общее и сильное недовольство», а именно, «самым чувствительным образом задел духовенство, конфискуя церковное имущество, и нанес много оскорблений гвардейским полкам. Из-за всего этого и многого подобного императора ненавидели люди всех сословий — и вот в июне месяце против него составился заговор».

Излагая ход событий, Шумахер подчеркивает крайне грубое отношение восставших гвардейцев и солдат к иностранцам, тем самым косвенно намекая на национальный фактор. В частности, он пишет: «они напали… на герцога голштинского. Отдать шпагу добровольно он не захотел, и они вынудили его к тому силой, нанесли много ударов и пинков. Они порвали на нем не только тот самый красный мундир… но и голубую нательную рубаху. Ему нанесли раны, а затем хотели проткнуть байонетом его адъютанта Шиллинга… Какие-то из них даже хотели рубануть его саблями, но гренадер, стоявший за ним в коляске, отразил эти удары своим ружьем. Уже при въезде во дворец герцога еще один из рейтар хотел в него выстрелить, но его от этого удержал, что достойно и внимания, и похвалы, русский же священник. Рейтары и солдаты начисто разграбили дворец, забрали все бывшие там деньги и драгоценности, нарочно покрутили много красивой мебели и разбили зеркала, взломали винный погреб и ограбили даже маленького сына герцога… Озлобленные, неистовствующие солдаты, не слушавшие уже никаких приказов, били, грабили и сажали под самый строгий караул всех, кто оказался во дворце или же только направлялся в него». Об этом же, только более прямо, пишут и многие другие авторы, в частности — придворный ювелир Иеремия Позье, который лично «слышал, как солдаты говорили между собою, что всех иноземцев надо перерезать». Наконец, сама Екатерина II в письме Станиславу Понятовскому писала: «Знайте, что все проистекло из ненависти к иностранцам, что Петр III сам слывет за такового».

Что же касается главной движущей силы этого переворота, то подавляющее большинство его современников говорят о ведущей роли в этих событиях Екатерины Алексеевны. Да и сама императрица в том же письме Понятовскому пишет: «Все делалось, признаюсь вам, под моим ближайшим руководством». Надо отметить, что записки и письма Екатерины, написанные не без некоторой доли кокетства и ложной скромности, являются еще одним весьма интересным и ценным источником по истории событий переворота 1762 г., поскольку, пожалуй, как никакой другой, могут пролить свет на некоторые аспекты этого события. Правда, императрица не довела сами записки до времени переворота, однако многие ценные факты и оценки она изложила в уже упоминавшихся письмах к своему тогдашнему фавориту Станиславу Понятовскому, и письма эти опубликованы вместе с записками и записанными ею же анекдотами.

В своих записках Екатерина пишет, в частности, о том, что «Со времени смерти императрицы (Елизаветы Петровны. — Э. К.)… делали тайно различные предложения императрице Екатерине, которые она никогда не хотела слушать, постоянно надеясь, что время и обстоятельства изменят что-нибудь в ее несчастном положении… Народ был всецело ей предан и смотрел на нее как на свою единственную надежду. Образовывались различные партии, которые думали помочь бедствиям своей родины; каждая из этих партий обращалась к ней в отдельности, и одни совершенно не знали других. Она их выслушивала, не отнимала у них всякой надежды, но просила их всегда подождать, полагая, что дело не дойдет до крайности, и считая всякую перемену такого рода несчастьем. Она смотрела на свой долг и на свою репутацию как на сильный оплот против честолюбия». Более того, Екатерина приводит конкретные примеры: «При самой кончине Государыни императрицы Елизаветы Петровны прислал ко мне князь Михаил Иванович Дашков, тогдашний капитан гвардии, сказать: «Повели, мы тебя возведем на престол». Я приказала ему сказать: «Бога ради, не начинайте вздор; что Бог захочет, то и будет, а ваше предприятие есть рановременная и несозрелая вещь». Что же касается причин, все же побудивших ее на совершение переворота, Екатерина, помимо «сумасбродства» Петра III и его бездарного правления, грозившего «гибелью отечества», пишет о том, что ее вынудил к этому сам Петр, который не раз грозил ей «жениться на Л.В. (Елизавете Воронцовой. — Э. К.), а меня заключить в тюрьму»; «таким образом, не было выбора».

Многие оценки переворота 1762 г., высказанные Екатериной II, встречаются и в «Истории и анекдотах революции в России в 1762 г.», написанной секретарем французского посольства в Петербурге К.-К. Рюльером. Надо отметить, что сочинение Рюльера имеет интересную и весьма трагическую судьбу. Долгое время это произведение было единственным повествованием о перевороте 1762 г., но если в Европе его читали, хоть и в списках, еще при жизни автора, то для русского читателя оно оставалось недоступно до 1905 г.

Уже на первых страницах своего произведения Рюльер говорит о том, что «Став супругой великого князя на 14-м году возраста, она уже чувствовала, что будет управлять владениями своего мужа». Говоря о причинах переворота 1762 г., Рюльер, в частности, пишет: «Если судить о ее замыслах по ее бедствиям и оправдывать ее решительность опасными ожиданиями, то надобно спросить: какие именно были против нее намерения мужа? Как их точно определить? Такой человек не имел твердого намерения, но поступки его были опасны. Известнее всего то, что он хотел даровать свободу несчастному царю Иоанну и признать его наследником престола… Он вызвал из чужих стран графа Салтыкова, того… который по мнимой надобности в наследственной линии был избран для императрицы, и принуждал его объявить себя публично отцом великого князя, решившись, казалось, не признавать своего ребенка. Его возлюбленная начинала безмерно горячиться». Наконец, Рюльер пишет о том, что «Екатерина, обратив в свою пользу оскорбление, которое император сделал ее сыну, не называя его наследником престола, хотела сама оным воспользоваться». Однако сам переворот Рюльер оценивает довольно неожиданно: говоря о торжественной процессии духовенства, идущей «во дворец, чтобы помазать на царство императрицу… сей обряд производил в сердцах, не знаю, какое-то впечатление, которое, казалось, давало законный вид насилию и хищению».

И в заключение этого сюжета нужно сказать несколько слов о записках княгини Екатерины Романовны Дашковой, являющихся, наряду с записками Екатерины II, пожалуй, самым известным произведением, повествующим о перевороте 1762 г. В этих записках Дашкова пишет о том, что основной движущей силой событий 1762 г. была кучка заговорщиков, руководимая великой княжной Екатериной и ей самой, подчеркивая тем самым свою важную роль в организации и проведении переворота. Однако вот что по этому поводу пишет сама Екатерина II: «Княгиня Дашкова, младшая сестра Елизаветы Воронцовой, хотя и очень желает приписать себе всю честь, так как была знакома с некоторыми из главарей, не была в чести вследствие своего родства и своего девятнадцатилетнего возраста и не внушала никому доверия; хотя она уверяет, что все ко мне проходило через ее руки, однако все лица имели сношения со мной в течение шести месяцев прежде, чем она узнала только их имена». Ну, а С. М. Соловьев, говоря о перевороте 1762 г. и характеризуя в этой связи записки Дашковой, в частности, пишет: «Мы не имеем никакого основания отвергать свидетельства Дашковой о собственной деятельности, ибо из них выходит одно, что она хотела перемены в пользу Екатерины и при удобном случае толковала о своем желании с некоторыми людьми, но этим все и ограничивалось. Ее свидетельства очень важны, ибо ей очень хочется преувеличить свою роль, выставить себя главою заговора, но из собственных ее слов выходит, что роль ее была очень невелика».

Взойдя на престол, Екатерина сразу же поднялась над дворцовыми партиями и распрями и, подобно тому, как она была безусловным лидером в удачно совершенном заговоре, она стала столь же безусловным руководителем государственной политики. Восемнадцать предшествующих лет, проведенных в России, не прошли даром: она хорошо знала страну, ее историю, понимала, каковы подданные, и не строила наивных и беспочвенных иллюзий. С первых же дней царствования Екатерина проявила необычайную работоспособность — занималась делами до двенадцати часов в сутки, подбирала себе знающих и надежных помощников, способных быстро и основательно вникать в суть самых разных проблем.

На одном из первых заседаний Сената императрица заявила, что, «принадлежа самому государству, она считает и все принадлежащее ей собственностью государства, и на будущее время не будет никакого различия между интересом государственным и ее собственным».

Позднее Екатерина сформулировала другие важнейшие принципы своей политики, названные ею «пятью предметами»:

«1. Нужно просвещать нацию, которой должен управлять.

2. Нужно ввести добрый порядок в государстве, поддерживать общество и заставить его соблюдать законы.

3. Нужно учредить в государстве хорошую и точную полицию.

4. Нужно способствовать расцвету государства и сделать его изобильным.

5. Нужно сделать государство грозным в самом себе и внушающим уважение соседям. Каждый гражданин должен быть воспитан в сознании долга своего перед Высшим Существом, перед собой, перед обществом, и нужно ему преподать некоторые искусства, без которых он почти не может обойтись в повседневной жизни».

Исходя из «предмета пятого», смысл внешней политики Екатерина видела в строгом и постоянном соблюдении государственных интересов России. «Резоны и выгоды, свой авантаж и профит», как тогда говорили, становились целью отношений с другими государствами, что позволило добиться выдающихся успехов в международной политике. Именно при Екатерине, победив в двух крупных войнах Османскую империю, Россия наконец сделала то, к чему давно стремилась, — присоединила Крым. При Екатерине был подписан Георгиевский трактат, по которому под покровительство российской короны вошла восточная Грузия. Наконец, в результате военных операций и дипломатических шагов в царствование Екатерины было осуществлено три раздела Польши, по которым России отошли Правобережная Украина, Белоруссия, Литва. Конечно, это была агрессивная политика, но в ту эпоху никакой другой внешней политики просто не существовало.

Что же касается политики внутренней, то в этой сфере Екатерина II осуществила так много мероприятий, что одно лишь их перечисление заняло бы объем целого очерка. Поэтому мы чуть подробнее остановимся на двух, может быть, самых известных законодательных актах государыни, вошедших в историю под сокращенными названиями «Жалованная грамота городам» и «Жалованная грамота дворянству».

На протяжении большей части XVIII столетия в России действовал ряд специальных комиссий для систематизации и пересмотра законодательства о городах. Большую роль в этой работе сыграла Уложенная комиссия 1767–1769 гг.; после ее роспуска в Петербурге продолжили работу малые комиссии, выделенные из ее состава. К 1785 г. в Сенате была завершена разработка «Плана о выгодах и должностях купечества и мещанства», где была дана более конкретная характеристика сословия мещан: «мещанам принадлежат все художества и науки, а также мастерства и ремесла», за ними было закреплено право мелкой торговли в городах, содержания трактиров, погребов и цирюлен, им разрешено было служить приказчиками и так далее. Кроме проектов, подготовленных комиссиями, источниками при составлении «Грамоты» послужили извлечения из немецких и других европейских городских статутов.

Опубликованная в 1785 г. «Жалованная грамота городам» говорит о двух городских сословиях империи — купечестве и мещанстве. В отношении городского управления отныне было установлено, что губернатором раз в три года должно созываться собрание «Общества градского». В нем могли участвовать с правом голоса граждане с капиталом не менее пяти тысяч рублей. Наряду с собранием также функционировали Общая городская дума и Шестигласная дума. Кроме того, действовал магистрат, выбиравшийся из среды купцов и ремесленников. Собрание и Общая городская дума действовали не соподчиненно, а параллельно. В документе не проводится четкого разграничения сфер их деятельности. Компетенция дум была ограничена сферой городского хозяйства; городские доходы формировались из установленных государством отчислений от государственных налогов и из государственных пожалований.

Еще одним важнейшим внутриполитическим документом екатерининской эпохи стала «Грамота на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства» — законодательный акт, подтвердивший основные положения «Манифеста о вольности дворянской» Петра III и в значительной степени расширивший привилегии этого сословия. После восшествия на престол императрица Екатерина II приказала пересмотреть положения манифеста 1762 г. с целью ликвидировать некоторые «стеснения» дворянства. Одновременно была образована комиссия для рассмотрения вопроса; в ее состав вошли А. П. Бестужев-Рюмин, К. Г. Разумовский, М. И. Воронцов, Я. П. Шаховской, Н. И. Панин, В. Г. Чернышев, М. Н. Волконский, Г. Г. Орлов. Комиссия должна была выработать конкретные статьи для уточнения и исправления положений «Манифеста». Кроме доработанного текста манифеста, «Жалованная грамота дворянству» включила в себя и ряд законодательных актов, принятых в 1763–1785 гг. В итоге документ состоял из преамбулы, четырех глав и девяноста двух статей.

В главе «А» — «О личных преимуществах дворян» (ст. 1—36) определены основные права дворянства. Установлено, что дворянин мог лишиться дворянского достоинства только в результате совершения им преступления (нарушения клятвы, измены, разбоя, воровства, «лживых поступков»), преступления, за которые положены лишение чести и телесные наказания, а также за подстрекательство к преступлениям (ст. 5–6). Кроме того, было установлено, что дворянин мог лишиться дворянства, чести, жизни, имения лишь по суду, а судиться он мог только с равными (ст. 7—12). Любой приговор по подобным делам имел силу после решения Сената и конфирмации императором (ст. 13). Для преступлений, совершенных дворянами, установлен десятилетний срок давности (ст. 14). Дворянин не мог подвергаться телесным наказаниям (ст. 15). В ст. 17–18 подтверждены вольность и свобода дворянства. Определялись имущественные права дворян: за ними закреплено право покупать земли с крестьянами, завещать, дарить, продавать приобретенные имения (наследственно имение могло перейти лишь наследнику); закреплена собственность дворян на товары и продукты, произведенные в их имениях, на недра, леса и т. д.; было разрешено создавать в имениях заводы и фабрики, «заводить местечки» и в них — торги и ярмарки, создавать мастерские в городах (ст. 22–35). Жалованная грамота дворянству подтвердила освобождение дворянства от «личных податей» (ст. 36).

Глава «Б» — «О собрании дворян, установлении общества дворянского в губернии и о выгодах дворянского общества (ст. 37–71) говорила о создании дворянских обществ, регламентировала создание и деятельность их выборных органов, подтверждала создание дворянской опеки. Кроме того, дворянству поручено было избирать десятерых заседателей верхнего земского суда и троих — совестного суда.

Глава «В» — «Наставление для сочинения и продолжения дворянской родословной книги в наместничестве» (ст. 72–90) регламентировала составление дворянских списков в губерниях, ведение и состав дворянских родословных книг, порядок рассмотрения документов на принадлежность к дворянству.

В главе «Г» — «Доказательства благородства» (ст. 91–92) перечислялись документы, которые являлись доказательством дворянского происхождения, тем самым определялся круг лиц, включенных в дворянское сословие (ст. 92, перечислявшая документы, содержала двадцать два пункта). В результате «Жалованная грамота дворянству» распространила дворянское достоинство на привилегированные круги Прибалтики, Украины, Белоруссии, Дона и окончательно закрепила за дворянством положение привилегированного сословия Российской империи.

Весьма любопытен сюжет о путешествии императрицы Екатерины по Новороссии и недавно присоединенному Крыму, которое состоялось в 1787 г. Однако подготовка к нему началась еще за три года до того, как Екатерина отправилась в путь. Уже в октябре 1784 г. главный организатор этого грандиозного мероприятия ГА. Потемкин приказал собирать на станциях лошадей, строить путевые дворцы, готовить квартиры для свиты в разных городах. Десятки тысяч людей ремонтировали дороги, строили причалы, обустраивали недавно заложенные города Кременчуг, Екатеринослав, Херсон, Николаев. На Днепре строилась флотилия речных судов, на которых императрица должна была плыть к Черному морю. Еще в 1782 г. Екатерина писала Потемкину, что нужно воспользоваться первым же удобным случаем для захвата Ахтиарской гавани (будущей Севастопольской бухты), а в 1784 г. созданный здесь военно-морской порт был назван Севастополем, что в переводе с греческого означает «Величественный город», «или Город Славы».

Путешествие началось 2 января 1787 г. по санному пути и было прервано на три месяца остановкой в Киеве в ожидании, когда на Днепре сойдет лед и можно будет продолжить путь на галерах. Оно проходило в непринужденной обстановке: казалось, что Екатерина и множество придворных отправились в дальний путь исключительно для развлечения. Участники путешествия словно соревновались друг с другом в знании истории, географии, земледелия, статистики, изящной словесности и философии. На стоянках они писали шарады и буриме, вечерами устраивали любительские спектакли. Особенно преуспевали в этих затеях французский посланник в Петербурге, поэт и историк граф Луи Филипп Сегюр и австрийский посланник граф Людовик Кобенцель. Вместе с Екатериной и ее тогдашним фаворитом — флигель-адъютантом императрицы А. М. Дмитриевым-Мамоновым они составляли ядро утонченного общества, которое медленно, с многодневными остановками, продвигалось на юго-запад. Но полностью отрешиться от большой политики было невозможно, и Екатерина с приближенными обсуждали Восточный вопрос, политику Пруссии, плачевное, взрывоопасное положение Франции, стоявшей на пороге революции.

Переезжая из одной губернии в другую и встречаемые толпами восторженных людей, триумфальными арками, фейерверками, иллюминациями, звоном колоколов, пышными процессиями духовенства, экзотически наряженными в национальные одежды депутациями коренных и малых народов, императрица и ее спутники приходили в восторг от увиденного и услышанного, утверждаясь в свершении благодатных перемен, произошедших за четверть века царствования Екатерины II. Отпраздновав день рождения императрицы, 22 апреля путешественники на восьмидесяти судах отправились вниз по Днепру. Вот как об этом писал Сегюр: «Впереди шли семь нарядных галер огромной величины… Комнаты, устроенные на палубах, блистали золотом и шелками. Каждый из нас имел комнату и еще нарядный, роскошный кабинет с покойными диванами, с чудесной кроватью под штофною занавесью и с письменными столом красного дерева. На каждой из галер была своя музыка. Множество лодок и шлюпок носились впереди и вокруг этой эскадры, которая, казалось, создана была волшебством… Мы подвигались медленно, часто останавливались и, пользуясь остановками, садились на легкие суда и катались вдоль берега вокруг зеленеющих островков, где собравшееся население кликами приветствовало императрицу. По берегам появлялись толпы любопытных, которые беспрестанно менялись и стекались со всех сторон, чтобы видеть торжественный поезд и поднести в дар императрице произведения различных местностей. Порою на береговых равнинах маневрировали легкие отряды казаков. Города, деревни, усадьбы, а иногда и хижины так были изукрашены цветами, расписаны декорациями и триумфальными воротами, что вид их обманывал взор и они представлялись какими-то дивными городами, волшебно созданными замками, великолепными садами. Снег стаял, земля покрылась яркой зеленью, луга запестрели цветами, солнечные лучи оживляли и украшали все предметы. Гармоничные звуки музыки с наших галер, различные наряды побережных зрителей разнообразили эту роскошную и живую картину. Когда мы подъезжали к большим городам, то перед нами на определенных местах выравнивались строем превосходные полки, блиставшие красивым оружием и богатым нарядом. Противоположность их щегольского вида с наружностью румянцевских солдат доказывали нам, что мы оставляем области этого знаменитого мужа и вступаем в места, которые судьба подчинила власти Потемкина.

Стихии, весна, природа и искусство, казалось, соединились для торжества этого могучего любимца».

Через город Канев, где состоялась встреча Екатерины II с одним из фаворитов ее молодости — нынешним польским королем Станиславом Августом Понятовским, с которым она не виделась уже тридцать лет, императрица проследовала в село Кайдаки, где ее ожидал австрийский император Иосиф II. После дружеской встречи в Кайдаках Иосиф II вместе с екатерининской свитой доплыл до Херсона, где состоялось нечто вроде конгресса, в котором приняли участие австрийский император, русская императрица, а также посланники Франции и Англии. Затем, через Перекоп и степной Крым, путешественники проследовали в столицу крымских ханов Гиреев — город Бахчисарай, а оттуда — в Севастополь. Здесь путников поразили многочисленные линейные корабли и фрегаты, стоявшие в бухте и готовые за двое суток дойти до Константинополя. Проехав и по некоторым другим городам Крыма, Екатерина через Москву возвратилась в Петербург И июля 1787 г. Всего путешествие заняло более полугода.

Ну, а говоря о последних годах жизни императрицы Екатерины Алексеевны, мы вновь обратимся к теме ее фаворитов, последним из которых стал двадцатидвухлетний секунд-ротмистр конной гвардии Платон Александрович Зубов — впоследствии активнейший участник заговора против сына Екатерины Павла I. Если предыдущие фавориты императрицы оказывались возле нее с согласия всемогущего Потемкина, то Зубов был введен в будуар государыни недоброжелателями светлейшего князя, воспользовавшимися тем, что тот находился на Дунае. Хорошо осведомленный в придворных делах полковник М. И. Гарновский, в частности, писал: «Николай Иванович Салтыков был и есть Зубовым протектор, следовательно, и полковнику Зубову наставник, Зубов-отец — друг князя Александра Алексеевича Вяземского, а Анна Никитична Нарышкина предводительствует теперь Зубовым и посему играет первую и знатную роль. Вот новая перемена со своею лигою, которые, однако же, все до сих пор при воспоминании имени его светлости неведомо чего трусят и беспрестанно внушают Зубову иметь к его светлости достоложное почтение, что и господину Зубову (отцу) твердили».

Однажды вечером к вышеупомянутой А. Н. Нарышкиной зашел П. А. Зубов и там он встретился — конечно же, не случайно — с заехавшей к ней так же не случайно Екатериной. Здесь-то она и сделала свой выбор, отправив затем нового фаворита сначала к доктору Роджерсону, а затем — к фрейлине Протасовой. Вечером 20 июня 1789 г., после того как Екатерина получила заверения Роджерсона и Протасовой в отменном здоровье и мужской силе претендента, она, будто бы нечаянно, встретилась с Зубовым в Царскосельском парке и отвела его в мавританскую баню, представлявшую собой точную копию бани турецкого султана, где, судя по всему, и убедилась в справедливости данного ей заключения.

Придворные из партии Потемкина удивились появлению Зубова в роли фаворита, называя его «мотыльком-поденкой» и «эфемеридой», но вскоре поняли, что ошиблись. В тот момент, когда предыдущий фаворит государыни государыни А. М. Дмитриев-Мамонов, нанеся прощальный визит Екатерине, спускался вниз по парадной лестнице Зимнего дворца, навстречу ему шел Зубов.

— Что нового? — спросил Зубов, поклонившись.

— Да ничего, кроме того, что вы поднимаетесь, а я опускаюсь, — ответил бывший фаворит.

Вскоре Дмитриев-Мамонов оставил апартаменты Зимнего дворца и уехал в Москву, Зубов же стал полковником гвардии и флигель-адъютантом, а еще через сутки он обнаружил в ящике своего письменного стола сто тысяч рублей золотом и двадцать пять тысяч рублей ассигнациями. Екатерина была верна собственным нравам и привычкам до конца своих дней.

В воскресенье, 2 ноября 1796 г. в Зимнем дворце состоялся большой парадный обед, на котором Екатерина показалась всем нездоровой и утомленной. Следующие два дня она не выходила из своих покоев, а вечером 4 ноября собрала у себя маленькое изысканное общество. Екатерина была весела и попеняла своему шуту Льву Нарышкину на то, что он боится разговоров о смерти, сама же стала в шутливом тоне рассказывать о недавней кончине короля Сардинии. Проводив гостей, императрица, тяжело ступая из-за того, что в последние дни ее ноги сильно распухли, ушла к себе в опочивальню.

Она умерла утром 6 ноября, в девять часов сорок пять минут.

ИМПЕРАТРИЦА

МАРИЯ ФЕДОРОВНА

Мария-София-Фредерика-Дагмара, или просто Дагмар, была дочерью принца Кристиана, впоследствии — короля Дании Кристиана IX. Родилась она 14 ноября 1847 г. в Копенгагене.

Ее судьба была неразрывно связана с династией Романовых, и вышло так, что через эту хрупкую женщину прошла вся боль, выпавшая на долю этого многочисленного семейства в самый драматичный период его истории, а вместе с ним — ив истории России. Первоначально принцесса Дагмар была невестой цесаревича Николая Александровича — старшего сына императора Александра II. Но 12 апреля 1865 г. в Ницце, на вилле Бермон, Николай Александрович скончался. Это означало, что наследником российского престола становится его брат, великий князь Александр Александрович. Говорят, что накануне смерти, в момент прощания, Николай неожиданно взял руку брата и руку невесты, которые вместе за ним ухаживали, и соединил их, не промолвив ни слова. Вряд ли безутешная принцесса задумалась тогда над этим весьма странным поступком умирающего; видимо, не приняла она всерьез и сделанное несколько дней спустя Александром II замечание о необходимости «оставить дорогую Дагмар возле нас». Принцесса вернулась в Копенгаген, уверенная в том, что жизнь для нее уже кончена. Но совсем скоро в королевском замке Фреден-сборг читали письмо российского императора, в котором Александр, вместе со словами утешения, выражал желание видеть Дагмар в своей семье в качестве невестки. Проявив подобающий в этой ситуации такт, датская принцесса ответила императору: «Мне очень приятно слышать… о Вашем желании оставить меня подле Вас. Но что я могу ответить? Моя потеря такая недавняя, что сейчас я просто боюсь проявить перед ней свою непреданность. С другой стороны, я хотела бы это услышать от самого Саши (великого князя Александра Александровича. — Э. К.), действительно ли он хочет быть вместе со мной, потому что ни за что в жизни я не хочу стать причиной его несчастья».

Разумеется, что о своем желании видеть принцессу Дагмар невесткой Александр II сообщил и сыну. Цесаревич согласился с выбором отца, но поначалу это напоминало, скорее, исполнение им личного долга перед покойным братом и государственного — перед императором: «Он преклонился перед необходимостью, перед долгом, но ни в каком случае ни перед кем не лицемерил. Конечно, не мог он лицемерить и перед невестой. Явление было необычное, но оно не могло не внушать к нему уважения», — писал об этом государственный деятель и историк С. Д. Шереметев. 29 мая 1866 г. императорская яхта «Штандарт» с цесаревичем на борту вышла из Кронштадта и взяла курс на Копенгаген, а 2 июня Александр Александрович прибыл в Фреденсборг, где его встречала датская королевская чета и сильно смущенная Дагмар. Впрочем, и сам наследник чувствовал себя в тот день весьма стесненно, однако совсем скоро он пишет отцу в Петербург: «Я чувствую, что могу, и даже очень, полюбить милую Минни (так в семье Романовых звали Дагмар. — Э. К.), тем более что она так нам дорога. Даст Бог, чтобы все устроилось, как я желаю. Решительно не знаю, что скажет на все это милая Минни; я не знаю ее чувства ко мне, и это меня очень мучает. Я уверен, что мы можем быть так счастливы вместе. Я усердно молюсь Богу, чтобы Он благословил меня и устроил мое счастье».

Программа пребывания русской делегации в Копенгагене была насыщенна: встречи, приемы, беседы, посещения исторических мест, торжественные застолья… Александру Александровичу нравилось здесь решительно все: простая и сердечная обстановка в королевской семье, маленькая страна с интереснейшей историей, ее трудолюбивый народ. Все больше нравилась ему и Дагмар, которой он, впрочем, никак не решался сказать о своих чувствах, поскольку та часто вспоминала умершего жениха… Но вот И июня цесаревич решается сделать предложение, о чем в тот же вечер пишет отцу: «Я уже собирался несколько раз говорить с нею, но все не решался, хотя и были несколько раз вдвоем. Когда мы рассматривали фотографический альбом вдвоем, мои мысли были совсем не на картинках; я только и думал, как бы приступить с моею просьбою. Наконец я решился и даже не успел всего сказать, что хотел. Минни бросилась ко мне на шею и заплакала. Я, конечно, не мог также удержаться от слез. Я ей сказал, что милый наш Никс (покойный цесаревич Николай Александрович. — Э. К.) много молится за нас и, конечно, в эту минуту радуется с нами. Слезы с меня так и текли. Я ее спросил, может ли она любить еще кого-нибудь, кроме милого Никса. Она мне отвечала, что никого, кроме его брата, и снова мы крепко обнялись. Много говорили и вспоминали о Никсе, о последних днях его жизни в Ницце и его кончине. Потом пришли королева, король и братья, все обнимали нас и поздравляли. У всех были слезы на глазах». Уже через шесть дней после этого состоялась помолвка, свадьба была назначена на осень.

Вернувшись в Россию, Александр целиком погрузился в дела, ведь к намеченному важнейшему событию предстояло подготовиться самым тщательным образом. Во-первых, требовалось обновить помещения в Александровском дворце Царского Села, где цесаревич и его супруга будут жить до наступления зимы. Во-вторых — отремонтировать предназначенный для молодых Аничков дворец. Работы были поручены архитектору И. А. Монигетти, оформление дворцовой церкви — профессору Академии художеств А. П. Боголюбову, который обучал рисованию самого Александра, а позднее и его жену. Наконец, дело было в том, что сам великим князь, после принесения им 20 июня 1865 г. присяги в качестве наследника престола, был активно вовлечен в государственную деятельность: император регулярно приглашал сына на доклады министров, приемы послов и смотры войск. Кроме того, цесаревич основательно засел за учебу: он занимался русской историей с С. М. Соловьевым, государственным правом — с К. П. Победоносцевым, лекции по филологии ему читал Ф. И. Буслаев. Александр Александрович был объявлен Атаманом всех казачьих войск и шефом многих полков. Свободного времени у него было крайне мало. В редкие свободные минуты он играл на любимом музыкальном инструменте — корнете, вечерами читал или выезжал в театр. Придворные церемонии и приемы Александра тяготили, балы же он откровенно невзлюбил еще с детства, поскольку стеснялся своей грузной комплекции и не желал казаться смешным. Наследнику нравились военные сборы, проводившиеся летом в Красном Селе под Петербургом: здесь Александр участвовал в военных соревнованиях, проявляя отличные способности стрелка.

Тем временем 1 сентября 1866 г. весь Копенгаген собрался в порту, чтобы проводить принцессу Дагмар в далекую Россию. Великий сказочник Ханс Кристиан Андерсен не сдержал слез, когда принцесса, проходя рядом с ним, протянула для прощания руку. «Бедное дитя! — напишет он позже. — Всевышний, будь милостив и милосерден к ней! Говорят, в Петербурге блестящий двор и прекрасная царская семья, но ведь она едет в чужую страну, где другой народ и религия, и с ней не будет никого, кто окружал ее раньше». И сентября 1866 г. сопровождаемый «Штандартом» датский королевский корабль «Шлезвиг», на котором находились принцесса Дагмар и наследный принц Фредерик, бросил якорь в Кронштадте. Императорская семья прибыла встречать невесту цесаревича на яхте «Александрия». Это же судно доставило принцессу в Петергоф, где ее ожидала толпа встречающих. Из Петергофа Дагмар проследовала в Царское Село. Там, в Александровском дворце, ей предстояло провести несколько дней накануне торжественного въезда в российскую столицу, который был назначен на 17 сентября. Где бы ни появлялась датская принцесса, она производила исключительно благоприятное впечатление. Уже в начале ее жизни в России представители высшего света единодушно отмечали непринужденность Дагмар, ее элегантность. Александр Александрович был совершенно покорен добротой, искренностью и удивительной женственностью своей невесты.

И внешне, и внутренне они были очень разными. Дагмар — хрупкая, грациозная, жизнерадостная, при этом обладавшая взрывным характером, за что впоследствии в придворных кругах ее даже прозвали Гневной; Александр — большой, молчаливый, степенный, основательный. И все же взаимопонимание между ними установилось сразу и навсегда. Они старались быть всюду вместе: гуляли, читали, рисовали и музицировали, составив неплохой дуэт корнета и фортепиано. 12 октября 1866 г. в Большом соборе Зимнего дворца происходила торжественная церемония миропомазания, в ходе которой Дагмар получила новое имя — Мария Федоровна, и новый титул — великая княгиня. А 28 октября в том же храме состоялось бракосочетание. После церемонии венчания, парадного обеда в Николаевском зале Зимнего дворца и великолепного бала молодые супруги, наконец, уехали в свой Аничков дворец, ставший для них настоящей семейной крепостью.

Впереди у них было двадцать восемь лет совместной жизни, сложившейся так, что Александр III однажды запишет в своем дневнике: «Такую жену, как я имею, дай Бог каждому иметь, и тогда можно быть спокойным и счастливым». Все годы брака супруги сохраняли друг к другу искреннюю привязанность. Если между ними и происходили размолвки, то совсем незначительные, быстро заканчивавшиеся примирением. Это могло случиться, к примеру, из-за танцев, которые Мария Федоровна обожала и порой на балах «танцевала до упаду», в то время как ее муж предпочитал курить и вести разговоры в мужской компании. Бывали случаи, когда Александр Александрович (уже император) сам забирал дирижерскую палочку у капельмейстера, чтобы прекратить музыку и завершить затянувшийся танцевальный вечер. По понятным причинам, венценосные супруги любили посещать Данию: прогулки, чтение любимых книг, встречи с родными и, главное, никаких государственных обязанностей — о такой жизни дома Александр Александрович мог только мечтать. Там же, в Копенгагене, он увлекся покупкой старинных вещей из стекла, фарфора, серебра, и это стало началом создания обширной коллекции произведений искусства, хранившейся в Аличковом дворце.

В этом дворце малый двор находился постоянно. Тут проводились официальные церемонии, рождались и росли дети, устраивались балы и музыкальные вечера. Даже став императором, Александр III с семьей по-прежнему жил в Аничковом, хотя церемонии, как того требовал протокол, проводились в Зимнем. Как резиденция императора Аничков дворец в царствование Александра III был центром государственной жизни: в нем проводились даже заседания правительства. Из загородных резиденций императорская семья чаще всего посещала Коттедж в Петергофе и Гатчинский дворец. В первый же летний сезон 1868 г. в Петергофе их посетила датская королевская фамилия. Приезд родственников был связан с рождением у великокняжеской четы сына Николая — будущего последнего русского императора. Кроме него, у них родится еще пять детей: сыновья Александр, Георгий и Михаил и дочери Ксения и Ольга. В 1869 г. Мария Федоровна написала отцу: «Мне до сих пор удивительно, что у меня уже и вправду двое детей, ведь я и теперь, как всегда, готова совершать глупости, пройтись колесом, чего как почтенная мать двух сыновей больше не имею права позволять себе».

Казалось, что счастье навсегда поселилось в семье Александра Александровича и Марии Федоровны и настолько полюбило их, что не уйдет до конца дней. Но впереди их ждали такие трагедии и такая боль, по сравнению с которыми печальные обстоятельства их знакомства просто меркнут. В 1870 г. умирает их сын Александр, а 1 марта 1881 г. члены подпольной террористической организации «Народная воля» убивают отца цесаревича, императора Александра II. Уже давно «народовольцы» вели кровавую охоту за царем, совершая одно покушение за другим и не считаясь с невинными жертвами своих терактов. Однако главным парадоксом было то, что с поистине маниакальной настойчивостью «народовольцы» пытались лишить жизни, пожалуй, самого прогрессивного и либерально настроенного правителя за всю историю династии Романовых, который, несмотря на серьезное сопротивление дворянства (включая немалую часть политической элиты страны), провел рад ключевых государственных реформ, самой известной из которых стала отмена крепостного права (1861 г.). Затем последовали судебная, земская, городская, военная реформы, смягчение цензуры и возвращение упраздненной Николаем I университетской автономии… Фактически своими реформами 1860-х гг. Александр II выполнил часть программы самой «Народной воли», а весной 1881 г. на повестке стоял многообещающий либеральный государственный проект министра внутренних дел графа М. Т. Лорис-Меликова, который, судя по всему, должен был быть утвержден государем 2 марта. Однако фанатиков-революционеров уже, похоже, ничего не интересовало: желание убить императора поглощало их целиком.

Когда 1 марта 1881 г. Александр II отправился на развод войск в Михайловский замок Петербурга, он был обречен: мины (на улице Малой Садовой) или бомбы ему было уже не миновать. Правда, судьба последний раз улыбнулась российскому самодержцу, пережившему уже пять покушений, заставив его изменить привычный маршрут. Впрочем, это мало что дало: подчиняясь приказу руководителя акции, одного из лидеров «Народной воли» С. Л. Перовской, четверо террористов-бомбометателей переместились с Итальянской улицы к Екатерининскому каналу, туда же перешла и она сама. На малолюдной набережной стоял обычный полицейский пост. Здесь же, на одной стороне канала, стояли «народовольцы» Емельянов, Михайлов, Рысаков, Гриневицкий, на другой — Перовская. Заметив клубы снега от приближавшихся императорских саней, она выхватила из муфты платок и неконспиративно взмахнула им как флагом, вместо того чтобы просто поднести его к лицу. Несколько мгновений на набережной ничего не менялось. Мальчик волок по снегу корзину, навстречу кортежу шел офицер, стоял молодой человек со свертком в руке. Этот сверток он и бросил под ноги поравнявшихся с ним лошадей.

Когда поднятая взрывом завеса дыма рассеялась, дверца покосившегося возка отворилась и невредимый император вышел из него, пожелав узнать, кто же ранен, и помочь покалеченному мальчику и охраннику-казаку. Поодаль молодой человек с длинными светло-русыми волосами — «народоволец» Н. И. Рысаков — отбивался от наседавшей толпы: «Не трогай меня, не бей меня, несчастный заблужденный народ!» «Что ты сделал, сумасшедший?» — спросил его император. Подбежал кто-то из свиты: «Ваше величество, вы не ранены?» «Слава Богу, нет», — ответил Александр, которому не верилось, что ему опять повезло. «Что? Слава Богу? — вдруг с вызовом переспросил Рысаков. — Смотрите, не ошиблись ли?» В тот момент никто не обратил внимания на эту фразу. Александр наклонился над затихшим мальчиком, перекрестил его и пошел к отъехавшему экипажу. И вновь — словно выстрел из пушки — густое облако дыма… Когда дым рассеялся, оставшиеся невредимыми увидели человек двадцать тяжело раненных, царя, прислонившегося к решетке канала, в разорванной шинели и без ног, а напротив него — в таком же виде — его убийцу И. И. Гриневицкого. «Во дворец… Там — умереть…» — еле слышно сказал Александр II. Через час он скончался в своем кабинете в Зимнем дворце, на глазах жены, сына Александра и невестки Марии Федоровны.

С восшествием на престол мужа Мария Федоровна начинает играть все большую политическую роль. Впрочем, к этой роли она тяготела всегда. Еще в шестнадцать лет юная датская принцесса, искренне обеспокоенная неудачной войной своей родины с Германией, напишет Александру II: «Простите, что я в этот раз обращаюсь к Вам с просьбой, но, видя моего бедного отца, нашу страну и наш народ склоненным под гнетом несправедливости, я чувствую себя естественно привязанной к Вам связями любви и доверия. Поэтому я иду к Вам как дочь к отцу, чтобы просить Вас употребить Вашу власть и смягчить те ужасные условия (на мирных переговорах с немцами. — Э. К.), которые жестокая власть Германии принудила папу принять. Мое доверие к Вам так глубоко, что я без ведома отца обращаюсь к Вам за помощью и защитой, если это возможно, от наших ужасных врагов». Надо сказать, что такое самовольное вмешательство юной Дагмар в политику вызвало, мягко говоря, недоумение ее будущего свекра. Но, возможно, оно же и обратило на нее его внимание.

Ум, сильный характер, развитое чувство долга, глубокая религиозность и непоколебимая уверенность в том, что «на все воля Божия», позволили Марии Федоровне не только не согнуться под ударами судьбы, но и остаться в памяти современников «императрицей с головы до ног». Позднее князь Ф. Ф. Юсупов, муж внучки Марии Федоровны Ирины Александровны, признавался, что «несмотря на маленький рост, в ее манерах было столько величия, что там, куда она входила, не было видно никого, кроме нее». Ему же принадлежит замечание, что «по своему уму и политическому чутью Мария Федоровна играла заметную роль в делах империи». Схожие оценки встречаются и у государственного секретаря А. А. Половцова, и в известных «Воспоминаниях» графа С. Ю. Витте, выделявшего два главных качества Марии Федоровны — ум и дипломатические способности. И эти качества жены, безусловно, оказали немалое влияние на принятые Александром III политические решения.

Не менее важной для страны была огромная общественная деятельность императрицы. Она была главой Института императрицы Марии (назван в честь ее тезки, императрицы Марии Федоровны — супруги императора Павла I), в ведении которого находились учебные заведения, воспитательные дома, детские приюты, богадельни. Благотворительные учреждения этого ведомства существовали практически во всех крупных городах Российской империи: только в Москве и Московской губернии их насчитывалось не менее десяти, в Петербурге и его окрестностях — более семнадцати. Немалые средства на их содержание выделяла царская семья и лично императрица. Также она попечительствовала женскому Патриотическому обществу, Обществу спасения на водах, Обществу покровительства животным. В 1882 г. по инициативе Марии Федоровны возникли Мариинские женские училища для девушек-горожанок, ставшие промежуточной ступенью между начальной школой и средним учебным заведением, а в 1902 г. она была избрана почетным членом Казанского университета.

Императрица принимала самое деятельное участие в работе возглавляемого ею Общества Российского Красного Креста (РКК). За попечение о раненых и больных воинах в период русско-турецкой войны 1877–1878 гг, указом императора Александра II от 24 апреля 1878 г. она была награждена знаком отличия Красного Креста первой степени. В 1900 г. Марии Федоровне был вручен диплом Международной выставки Красного Креста в Париже. Особенно большая работа по созданию условий для эффективной работы РКК ею была сделана в годы Русско-японской и Первой мировой войн: под началом Марии Федоровны все женщины российского императорского дома принимали участие в организации лазаретов, санитарных поездов, складов белья и медикаментов, приютов и мастерских для увечных воинов. Наконец, на протяжении многих лет императрица была шефом полков, в том числе гвардейских — Кавалергардского и Синих кирасиров, оказывая им необходимую поддержку.

Вероятнее всего, что участие в политической жизни и обширная общественная деятельность, насколько это было возможно, отвлекали это было возможно, отвлекали Марию Федоровну от продолжавшихся личных трагедий. 17 октября 1888 г. царский поезд, шедший с юга, потерпел крушение у станции Борки, в пятидесяти километрах от Харькова. Семь вагонов оказались разбитыми, были жертвы среди прислуги, но царская семья, находившаяся в вагоне-столовой, осталась цела: при крушении обвалилась крыша вагона, но, как говорили, сильный Александр III удерживал ее на своих плечах до тех пор, пока не прибыла помощь. Однако вскоре после этого происшествия император стал жаловаться на боли в пояснице, и осмотревший Александра профессор Трубе пришел к выводу, что сотрясение при падении положило начало болезни почек. Болезнь неуклонно развивалась, государь все чаще чувствовал себя нездоровым, цвет лица его стал землистым, пропал аппетит, плохо работало сердце. Зимой 1894 г. он простудился, а в сентябре, во время охоты в Беловежье, почувствовал себя совсем скверно. Берлинский профессор Эрнст Лейден, срочно приехавший по вызову в Россию, нашел у императора нефрит — острое воспаление почек; по его настоянию Александра отправили в Крым, в Ливадию. Но это не помогло: 20 октября 1894 г., в 2 часа 15 минут пополудни, Александр III скончался. А в 1899 г. умер еще один сын императрицы, Георгий.

После вступления на престол Николая II начался новый период жизни Марии Федоровны. Умная, властная женщина, обладавшая глубокой политической интуицией, она постоянно стремилась направить сына в его делах, уберечь от вредного влияния, окружить нужными людьми. И действительно, в первые годы царствования Николая мать имела на него большое влияние. «Спросите матушку», «я спрошу у матушки», «надо спросить татап» — так Николай II нередко отвечал на вопросы по поводу назначения очередного министра.

В эти годы в России существовали как бы два двора: двор вдовствующей императрицы Марии Федоровны и двор правящего императора Николая II с супругой Александрой. Отношения двух этих женщин у трона определенно не сложились: по меткому замечанию княгини Л. Л. Васильчиковой, Мария Федоровна «обладала как раз теми качествами, которых недоставало ее невестке. Светская, приветливая, любезная, чрезвычайно общительная, она знала все и вся, ее постоянно видели, и она олицетворяла в совершенной степени ту обаятельность, то собирательное понятие «симпатичности», которое так трудно поддается анализу и которому научить невозможно. Она была любима всеми, начиная с общества и кончая нижними чинами Кавалергардского полка, которого она была шефом». Обаяние немолодой уже Марии Федоровны передают и фотопортреты императрицы, и поэтические строки. Среди стихов поэта К.Р. — великого князя Константина Константиновича — есть такое посвящение императрице:

На балконе, цветущей весною,

Как запели в садах соловьи,

Любовался я молча тобою,

Глядя в кроткие очи твои.

Тихий голос в ушах раздавался,

Но твоих я не слушал речей:

Я как будто мечтой погружался

В глубину этих мягких очей.

Все, что радостно, чисто, прекрасно,

Что живет в задушевных мечтах,

Все казалось так просто и ясно

Мне в чарующих этих очах.

Не могла бы их тайного смысла

Никакие слова превозмочь…

Светозарная вешняя ночь!

По свидетельствам современников, Мария Федоровна, столько лет занимавшая положение «первой дамы империи», вовсе не спешила уступить свое место новой императрице: на официальных приемах Николай II вел под руку мать, в то время как Александра Федоровна шла позади с одним из великих князей. Правда, следует отметить, что влияние вдовствующей императрицы на сына было недолгим, причиной чему была неприязнь, возникшая между нею и Александрой Федоровной. «Болезненный мистицизм молодой государыни, — считал князь Ф. Ф. Юсупов, — не мог согласоваться с прямой и уравновешенной натурой императрицы Марии». И тем не менее, вплоть до 1910-х гг. Мария Федоровна продолжала влиять на решения Николая II, причем зачастую — в позитивном ключе. Гак, накануне войны с Японией (1904–1905 гг.) она пыталась употребить все свое влияние с тем, чтобы предотвратить бессмысленный, в общем, конфликт. Родившаяся и выросшая в эпоху «скандинавского патриотизма», Мария Федоровна задолго до революционных событий 1905 г. обращала внимание Николая на характер политической ситуации в Финляндии, где генерал-губернатор Н. И. Бобриков жесткими методами проводил «русификацию» и пытался ввести военное положение. «Все, что здесь (в Финляндии. — Э. К.) уже сделано и делается теперь, покоится на лжи и обмане и ведет прямо к революции, — писала императрица сыну в письме от 19 октября 1902 г. — Ради Бога, попытайся остановить деяния Бобрикова. Я вижу только один выход: ты должен немедленно отозвать его обратно — все население ненавидит его и не может даже слышать его имени».

Между тем к революции приближалась и сама Россия, и Мария Федоровна, через которую, по словам историка и политического деятеля П. Н. Милюкова, «просачивались кое-какие либеральные воздействия Фреденсборга», хорошо понимала необходимость срочных государственных преобразований. Когда в 1910 г., благодаря действиям П. Н. Дурново и В. Ф. Трепова, в Государственном Совете был провален законопроект П. А. Столыпина о введении земств в губерниях Севера и в Юго-Западном крае, Мария Федоровна попыталась вмешаться в ситуацию и защитить председателя Совета министров. Но на этот раз у нее уже не получилось, и Столыпин подал в отставку. Ав 1913 г. последовал очередной личный удар: в разгар военных действий Греции против Турции психопатом-анархистом был убит родной брат Марии Федоровны принц Вильгельм — греческий король Георг I.

С начала Первой мировой войны вдовствующая императрица активно занимается попечительской деятельностью по линии РКК. Она регулярно посещает госпитали и лазареты, особое внимание уделяя инвалидам. При ее содействии организуются специальные курсы и школы, где раненые после окончания лечения могли овладевать каким-либо ремеслом. С начала 1915 г. Мария Федоровна два года проводит в Киеве, в Царском дворце, занимаясь организацией госпиталей, санитарных поездов и санаториев, где поправляли свое здоровье тысячи раненных. Императрица-мать в любое время года очень любила гулять по дворцовому парку, который назвали Мариинским. Такое же название получил и сам Царский дворец, ставший тогда ее резиденцией. Там ее посещали многочисленные дети, внуки, невестка. Там же, в Киеве, опа встретила известие о революции.

3 марта 1917 г. великий князь Александр Михайлович сообщил Марии Федоровне о революционных событиях в столице и об отречении Николая II от престола. В своем дневнике в этот день она записала: «…стоило ли жить, чтобы когда-нибудь пережить такой кошмар!» Вместе с младшей дочерью Ольгой и мужем старшей дочери Ксении, великим князем Сандро, она перебралась в Крым. Императрица отказывалась покинуть российские берега, когда в апреле 1919 г. командующий британскими военно-морскими силами в Севастополе адмирал Келтроп сообщил, что король Георг V предоставляет ей и ее семье военный корабль. Родственникам стоило больших усилий уговорить Марию Федоровну на отъезд из России, и И апреля она ступила на борт линкора «Мальборо», на котором был поднят российский императорский штандарт. Потом были Константинополь, Мальта, Лондон и встреча с любимой сестрой, английской королевой Александрой. А 19 августа того же года императрицу встречали в родной Дании, где ей суждено было закончить свои дни. Она отклоняла всякие попытки русской эмиграции вовлечь ее в политическую деятельность и до конца дней так и не поверила в гибель своих сыновей Николая и Михаила, невестки и внуков: по свидетельству лейб-казака Т. К. Ящика, находившегося рядом со вдовствующей императрицей вплоть до ее смерти, «всю свою жизнь она постоянно и твердо верила, что снова его (Николая. — Э. К.) увидит».

Мария Федоровна умерла 13 октября 1928 г. и после отпевания в православном храме была похоронена в Королевской усыпальнице Кафедрального собора в датском городе Роскилле, рядом с прахом ее родителей. По воспоминаниям дочерей, она не раз высказывала желание быть похороненной в России, в Петербурге, в Петропавловском соборе, где покоится прах ее супруга, императора Александра III и где есть специальное место для ее захоронения. Однако сама императрица подчеркивала, что это может произойти только тогда, когда в России будет спокойно. Выполнить последнюю волю Марии Федоровны стало возможно лишь относительно недавно: в 2004–2005 гг. между российским и датским правительствами было достигнуто соглашение о переносе останков императрицы в Россию, и утром 26 сентября 2006 г. датский корабль «Эсберн Снаре» с прахом Марии Федоровны на борту прибыл в порт Кронштадта, как ровно за сто сорок лет до того она прибыла сюда же невестой. А 28 сентября гроб с останками императрицы был торжественно захоронен в Петропавловском соборе, рядом с погребением ее мужа Александра, как она и хотела.

ИМПЕРАТРИЦА

АЛЕКСАНДРА ФЕДОРОВНА

Заканчивает книгу очерк о супруге последнего российского императора Николая II, Александре Федоровне. Писать о ней, как и о ее муже, крайне непросто. Во-первых — потому, что научных исследований, популярных книг, статей и опубликованных документов, посвященных последней царской фамилии, очень много, и сказать тут что-то принципиально новое просто не представляется возможным. Во-вторых — потому, что судьба этой семьи, так сильно переплетенная с исторической судьбой России на изломе двух эпох — царской и советской, в высшей степени трагична, а какие-либо жесткие, однозначные оценки в адрес жестоко (и бессмысленно) убитых делать всегда сложно. Наконец, Николай II с семейством и теми, кто пострадал вместе с ним, был причислен к лику святых, что накладывает на эту фигуру известный ореол сакральности. Будучи людьми истово религиозными и глубоко семейными, в центре своего мировосприятия Николай с женой видели веру в Бога и счастье своих близких, и потому именно об этих важнейших аспектах жизни Александры Федоровны и пойдет речь.

Александра Федоровна, урожденная принцесса Алиса — Виктория-Елена-Луиза-Беатрис Гессен-Дармштадтская, родилась 25 мая 1872 г. в Дармштадте — столице маленького немецкого государства, герцогства Гессенского. Ее мать, герцогиня Алиса, умерла в возрасте тридцати пяти лет от дифтерии, и шестилетнюю Аликс, младшую в большой семье, забрала на воспитание бабушка — знаменитая английская королева Виктория. Королева очень любила свою внучку и заботилась о ее воспитании: Аликс хорошо знала литературу, искусство, прослушала курс философии в Оксфордском университете, говорила на нескольких языках. За светлый характер английский двор прозвал белокурую девочку «Sunny» — «Солнышко»; точно так же через много лет она сама будет называть своего мальчика, единственного сына Алексея…

В 1884 г. двенадцатилетнюю Алису Гессен-Дармштадтскую привезли в Россию, где ее сестра Элла выходила замуж за великого князя Сергея Александровича. Наследник русского престола шестнадцатилетний Николай сразу почувствовал симпатию к этой девушке, но только через пять лет Аликс, приехавшая в гости к сестре, вновь появилась при русском дворе. Пробыв в Сергиевском дворце Петербурга шесть недель, принцесса влюбила в себя Николая уже навсегда, однако против их брачного союза были родители цесаревича, выступавшие за его брак с Еленой-Луизой-Генриеттой, дочерью Луи-Филиппа, графа Парижского. Браку Николая и Алисы первоначально противилась и ее бабушка, королева Виктория. В 1887 г. она писала другой своей внучке: «Я склонна сохранить Аликс для Эдди или для Джорджи. Гы должна препятствовать появлению новых русских или прочих желающих подцепить ее». Россия представлялась Виктории, и небезосновательно, страной непредсказуемой: «…положение дел в России настолько плохо, что в любой момент может случиться что-нибудь страшное и непредвиденное; и если для Эллы все это маловажно, то супруга наследника престола окажется в самом трудном и опасном положении». Как мы теперь знаем, слова эти были пророческими.

Впрочем, позднее, когда мудрая Виктория познакомилась с цесаревичем Николаем, тот произвел на нее очень хорошее впечатление, и мнение английской королевы изменилось. Ну, а главную роль в устройстве брака Николая и Алисы сыграли усилия ее сестры, великой княгини Елизаветы Федоровны, и мужа последней, через которых осуществлялась переписка влюбленных. Примечательно, что дневник Николая за 1889 г. открывается фотографией Аликс. Однако императорская чета не оставляла своих попыток женить сына на другой, и, очевидно, не без усилий отца, цесаревича знакомят с известной балериной М. Ф. Кшесинской, вспыхнувшая страсть к которой длилась почти четыре года. И все же все сопротивления людей и обстоятельств были преодолены, и весной 1894 г., когда европейские монархи и члены их фамилии съехались на свадьбу старшего брата Аликс, вопрос разрешился. На этой свадьбе великий князь Николай представлял своего заболевшего отца, императора Александра III. При первой же встрече с Алисой наедине Николай признался ей в любви и просил ее руки, она дала согласие, и вскоре состоялась помолвка наследника престола Николая Александровича и принцессы Алисы. Узнав о помолвке, Матильда Кшесинская отправила невесте подметные письма, в которых чернила бывшего возлюбленного, но Аликс, едва прочитав первую строчку и увидев, что подпись отсутствует, отдала их своему жениху. Примечательно, что сама Кшесинская уже в эмиграции напишет о своей бывшей сопернице: «Мнения могут расходиться на счет роли, сыгранной Императрицей во время царствования, но я должна сказать, что в ней Наследник нашел себе жену, целиком воспринявшую русскую веру, принципы и устои царской власти, женщину больших душевных качеств и долга».

За полторы недели до смерти императора Александра III Аликс приезжает в Россию и остается здесь навсегда. Бракосочетание Николая II, вступившего на престол 21 октября 1894 г., с Алисой, принявшей в православии имя Александры Федоровны, произошло 14 ноября того же года в Большой церкви Зимнего дворца. В свадебную ночь Аликс записала в дневнике Николая такие слова: «Когда эта жизнь закончится, мы встретимся вновь в другом мире и останемся вместе навечно…» Последний император России женился позднее принятого для престолонаследников возраста: ему было уже двадцать шесть.

По словам многих, императрице Марии Федоровне с самого начала не понравились холодность и замкнутость невесты сына. Высшему свету немецкая принцесса также не понравилась: по-французски говорила с акцентом, безвкусно одевалась и неважно танцевала… Даже бабушку, королеву Викторию, беспокоила застенчивость Александры: она боялась, что быстрый (всего за какой-то месяц!) взлет ее внучки от безвестной немецкой принцессы до российской императрицы не оставит ей времени для приобретения необходимой непринужденности в обществе, заведения нужных связей. «И действительно, — отмечает американский ученый и писатель Р. Мэсси в своем историческом исследовании «Николай и Александра», — такая проблема встала с самого первого появления Александры в качестве императрицы в зимнем сезоне 1896 года. Она стояла на балу рядом с мужем, ее глаза были заморожены испугом, а язык прилип к гортани от волнения. Александра позже признавалась, что была перепугана и готова провалиться сквозь пол… Возможно, застенчивость Александры, причины которой таились в далеком детстве, так никогда и не позволила ей успешно исполнять требующуюся от нее публичную роль. Кроме того, против нее использовали каждую благоприятную возможность… Новая императрица совсем не говорила по-русски. Не в силах уяснить запутанных отношений двора, она наделала ошибок и дала повод обидам. Так как она была императрицей, у нее не было возможности приобрести друзей, дамы не могли запросто заглянуть к ней или пригласить ее на чашку чая. Ее сестра Елизавета, которая могла бы стать связующим звеном между тропом и обществом, уехала в Москву. Личным планам Александры давать частые приемы помешали ее частые беременности и роды. Дети нелегко давались ей, каждые роды были затяжными… После родов она нянчила каждого ребенка сама и не любила быть далеко от детей».

В первые годы брака императрица родила четырех дочерей — Ольгу, Татьяну, Марию и Анастасию, но сына-наследника все не было. Переживали оба, особенно Александра. И вот, наконец, 30 июля 1904 г. в Петергофе родился пятый ребенок и единственный сын в семье — цесаревич Алексей Николаевич. Однако вскоре долгожданная радость была омрачена известием, которого Александра Федоровна так боялась: ее сын унаследовал неизлечимую и сейчас болезнь — гемофилию, которая передается через носителей-женщин их потомкам мужского пола. При этом заболевании оболочка артерий так хрупка, что любой ушиб, падение, порез вызывает разрыв сосудов и может привести к летальному исходу. Именно это произошло когда-то с братом императрицы, которому было три года… Болезнь сына во многом предопределит дальнейшее поведение Александры Федоровны, во многом объясняя, в частности, роль при дворе Григория Распутина — человека, быстро почувствовавшего эту ее уязвимость и умело на ней игравшего.

В одном из писем премьер-министру В. Н. Коковцову вдовствующая императрица Мария Федоровна как-то призналась: «Моя бедная невестка не осознает, что она губит и династию, и себя. Она искренне верит в святость этого авантюриста (Г. Распутина. — Э. К.), и мы бессильны предотвратить несчастье, которое несомненно придет». «… Появление и утверждение его у подножия трона, — считает историк А. Н. Боханов, — это большая и сложная тема, которая до конца до сих пор не прояснена… К числу наиболее скандальных мифов, доживших под пером некоторых бойких, но исторически невежественных беллетристов до наших дней, является предположение о наличии якобы интимных отношений между крестьянином Тобольской губернии и императрицей российской. Убежден, что ничего подобного не было». Накануне рокового 1917 г. российское общество взбудоражила история с письмами императрицы и ее дочерей Распутину, где, в частности, будто бы признавалась интимная связь Александры Федоровны с «сибирским старцем»: как выяснилось впоследствии, письма были полностью сфабрикованы.

Как и вдовствующая императрица Мария Федоровна, Александра стремилась влиять на политические решения своего мужа, однако, в отличие от первой, ее влияние в большинстве случаев следует признать негативным. Председатель Совета министров Российской империи (1905–1906 гг.) граф С. Ю. Витте писал, что Николай II «женился на хорошей женщине, но на женщине совсем ненормальной и забравшей его в руки, что было нетрудно при его безвольности. Таким образом, императрица не только не уравновесила его недостатки, но напротив того в значительной степени их усугубила, и ее ненормальность начала отражаться в ненормальности некоторых действий ее августейшего супруга. Вследствие такого положения вещей с первых же годов царствования императора Николая II начались шатания то в одну, то в другую сторону и проявления различных авантюр. В общем же направление было не в смысле прогресса, а в сторону регресса…»

В семье Николая II существовали свои традиции, свой уклад жизни. Девочек воспитывали в строгом викторианском духе: они спали на походных кроватях, почти без подушек, по двое в комнате. Теннис, холодная ванна утром, теплая — вечером. Чтение богоугодных книг, неукоснительное исполнение церковных обрядов… Как и родители, дети вели дневники. Что поражает в них больше всего — это часто употребляемое слово «мы». Они мыслили о себе, о своей семье как о едином целом. «Господи, помоги нам!» — записал тринадцатилетний Алексей в тобольской ссылке. «Благодарю Бога за то, что мы спасены и вместе» — это уже Александра Федоровна. «Каждая женщина имеет в себе также материнское чувство к человеку, которого она любит, это ее природа»: эти слова Александры Федоровны могут повторить многие женщины. «Мой мальчик, мой Солнечный Свет», — называла она мужа в письмах через двадцать лет совместной жизни. «Замечательная особенность этих писем заключалась в свежести чувства любви Александры, — замечает Р. Мэсси. — После двадцати лет замужества она все еще писала мужу как пылкая девушка. Императрица, так застенчиво и холодно проявлявшая свои чувства на людях, раскрывала всю свою романтическую страсть в письмах». Свыше шестисот ее писем к Николаю наполнены не только интимными переживаниями: нередко в них прорывается искренняя боль по поводу несовершенства мира, его жестокой сути. Вот только одно из многих высказывании этого рода, до сих пор, на наш взгляд, не утратившее своей актуальности: «Уже давно нет крупных писателей ни в одной стране, нет также знаменитых художников или музыкантов, — странное явление… Машины и деньги управляют миром и уничтожают искусство, а у тех, кто считает себя одаренным, — испорченное направление умов… Наступит ли во всем пробуждение и возрождение, будут ли снова существовать идеалы, станут ли люди чистыми и поэтичными или же останутся теми же сухими материалистами?»

В 1915 г., в разгар Первой мировой войны, Царскосельский госпиталь был переоборудован под прием раненых солдат. Там Александра Федоровна вместе с дочерьми Ольгой и Татьяной прошли обучение сестринскому делу у княжны В. И. Гедройц, а затем ассистировали ей при операциях в качестве хирургических сестер. «Стараясь творить добро, — пишет А. Н. Боханов, — Александра Федоровна в годы Первой мировой войны занялась деятельностью, просто немыслимой для человека ее звания и положения. Она не только патронировала санитарные отряды, учреждала и опекала лазареты, в том числе и в царскосельских дворцах, но вместе со своими старшими дочерьми окончила фельдшерские курсы и стала работать медсестрой». Императрица лично обмывала раны (в том числе и такие, от которых молодые санитарки, бывало, падали в обморок), делала перевязки и отбывала ночные дежурства, забывая о собственных проблемах со здоровьем. А в эти годы она уже страдала от одышки и частой зубной боли; ее ноги порой так отекали, что подчас приходилось пользоваться креслом — каталкой. Но самое страшное — бесконечные терзания из-за здоровья сына…

Как и прежде, в эти суровые годы императрица находит главное свое утешение в вере. «Горячая приверженность Александры православной вере повергла высшее общество в смущение, — подчеркивает Р. Мэсси. — Будучи православными от рождения, все считали занятия императрицы, с ее энергичным собиранием редких икон, запойным чтением церковной истории, паломничествами и разговорами о священниках и святых отшельниках, нелепым чудачеством». «Императрица переживает очень тяжелую полосу, — продолжает тему французский дипломат Морис Палеолог. — Усиленные молитвы, посты, аскетические подвиги, волнения, бессонница. Она все больше утверждается в восторженной мысли, что ей суждено спасти святую православную Русь…»

Но вот наступил переломный, трагический 1917 г. После отречения Николая II глава Временного правительства А. Ф. Керенский собирался отправить царскую семью в Англию, правительство которой по его просьбе решило пригласить Романовых на жительство. Но в дело вмешался Петроградский Совет, а вскоре изменил свою позицию и Лондон, устами своего посла заявивший, что британское правительство больше «не настаивает на приглашении». В начале августа Керенский лично проводил царскую семью в Тобольск, выбранный им местом ссылки. Но после появления в этом городе все новых и новых лиц, подозреваемых в связях с монархистами, представители уже Советской власти встревожились.

Было решено перевести Романовых в Екатеринбург, где для царской семьи отвели здание купца Ипатьева, получившее временное название «Дом особого назначения». Есть сведения о том, что британский консул Г. Рестон все же пытался тайно содействовать освобождению Романовых. По его инициативе разрабатывался план ночного похищения семьи, белые офицеры с фальшивыми документами пытались проникнуть в дом Ипатьева… Однако судьба Романовых была предрешена: первоначально Советская власть рассчитывала подготовить «образцово-показательный» суд над Николаем, но для этого не хватило времени. В середине июля 1918 г., в связи с наступлением на Урале белых, Петроград, признав, что падение Екатеринбурга неизбежно, дал указание местному Совету предать Романовых казни без суда. В ночь на 17 июля 1918 г. Александра Федоровна вместе со всей семьей была расстреляна.

Уже в 1990-е гг. некоторые историки стали говорить о том, что царская семья все же могла уехать за рубеж, спастись, как спаслись многие из их высокопоставленных подданных. Ведь даже из места первоначальной ссылки — города Тобольска — поначалу можно было бежать. Почему же все-таки не?.. На этот вопрос из далекого уже 1918 г. отвечает сам император Николай: «В такое тяжелое время ни один русский не должен покидать Россию». И они остались. Остались вместе навечно, как и напророчили сами себе когда-то в молодости. В огромной степени лично ответственные за трагическую судьбу революционной России, Николай Александрович и Александра Федоровна понесли все же слишком жестокую кару за свои прегрешения — вольные и невольные. Об их невинно убиенных детях и слугах говорить не приходится…

Однако закончить хотелось бы даже не на этой печальной, но вполне логичной ноте. Как отмечалось в начале очерка, главным для Александры Федоровны были вера и семья — два начала, красной нитью прошедшие через всю ее жизнь, и о которой она оставила серию очень интересных записок. Эти записки, сделанные императрицей в 1899 г. и опубликованные в журнале «Русскiй Мiръ», № 4 за 2001 г., прекрасно отражают внутреннее состояние императрицы. Они наполнены ее истовой, далеко не каждому понятной верой, и потому кому-то могут даже показаться не вполне искренними. Но, подумав об этом, нужно вспомнить и то, что если не все, то большая часть высказанных Александрой Федоровной в них идей нашли непосредственное воплощение в ее собственной жизни. Наконец, записки эти представляются особенно важными сегодня, когда тему семьи трудно назвать «модной». Впрочем, есть темы, которые и не должны быть модными: они просто вечны. Итак, предлагаем вниманию читателя «Записки о семейной жизни» императрицы Александры Федоровны:

«Долгом в семье является бескорыстная любовь. Каждый должен забыть свое «я», посвятив себя другому. Каждый должен винить себя, а не другого, когда что-нибудь не так. Необходимы выдержка и терпение, нетерпение же может все испортить. Резкое слово может на месяцы замедлить слияние душ. С обеих сторон должно быть желание сделать брак счастливым и преодолеть все, что этому мешает. Самая сильная любовь больше всего нуждается в ежедневном ее укреплении. Более всего непростительна грубость именно в своем доме, по отношению к тем, кого мы любим.

* * *

Нет ничего сильнее того чувства, которое приходит к нам, когда мы держим на руках своих детей. Их беспомощность затрагивает в наших сердцах благородные струны. Для нас их невинность — очищающая сила. Когда в доме новорожденный, брак как бы рождается заново. Ребенок сближает семейную пару так, как никогда прежде. В сердцах оживают молчавшие до этого струны. Перед молодыми родителями встают новые цели, появляются новые желания. Жизнь приобретает сразу новый и более глубокий смысл.

На их руки возложена святая ноша, бессмертная жизнь, которую им надо сохранить, и это вселяет в родителей чувство ответственности, заставляет их задуматься. Я — больше не центр мироздания. У них есть новая цель, для которой надо жить, цель достаточно великая, чтобы заполнить всю их жизнь.

Конечно, с детьми у нас появляется масса забот и хлопот, и поэтому есть люди, которые смотрят на появление детей, как на несчастье. Но так смотрят на детей только холодные эгоисты.

Великое дело — взять на себя ответственность за эти нежные юные жизни, которые могут обогатить мир красотой, радостью, силой, но которые также легко могут погибнуть; великое дело — пестовать их, формировать их характер, — вот о чем нужно думать, когда устраиваешь свой дом. Это должен быть дом, в котором дети будут расти для истинной и благородной жизни, для Бога.

* * *

Никакие сокровища мира не могут заменить человеку ни с чем не сравнимых сокровищ — его родных детей. Что-то Бог дает часто, а что-то только один раз. Проходят и снова возвращаются времена года, расцветают новые цветы, но никогда не приходит дважды юность. Только один раз дается детство со всеми его возможностями. То, что вы можете сделать, чтобы украсить его, делайте быстро.

* * *

Главным центром жизни любого человека должен быть его дом. Это место, где растут дети — растут физически, укрепляют свое здоровье и впитывают в себя все, что сделает их истинными и благородными мужчинами и женщинами. В доме, где растут дети, все их окружение и все, что происходит, влияет на них, и даже самая маленькая деталь может оказать прекрасное или вредное воздействие. Даже природа вокруг них формирует будущий характер. Все прекрасное, что видят детские глаза, отпечатывается в их чувствительных сердцах. Где бы ни воспитывался ребенок, на его характере сказываются впечатления от места, где он рос. Комнаты, в которых наши дети будут спать, играть, жить, мы должны сделать настолько красивыми, насколько позволяют средства. Дети любят картины, и если картины в доме чистые и хорошие, то чудесно на них влияют, делают их утонченнее. Но и сам дом, чистый, со вкусом убранный, с простыми украшениями и с приятным окружающим видом, оказывает бесценное влияние на воспитание детей.

* * *

Великое искусство — жить вместе, любя друг друга нежно. Это должно начинаться с самих родителей. Каждый дом похож на своих создателей. Утонченная натура делает и дом утонченным, грубый человек и дом сделает грубым.

* * *

Родители должны быть такими, какими они хотят видеть своих детей — не на словах, а на деле. Они должны учить своих детей примером своей жизни.

* * *

Еще один важный элемент семейной жизни — это отношения любви друг к другу; не просто любовь, а культивированная любовь в повседневной жизни семьи, выражение любви в словах и поступках. Любезность в доме не формальная, а искренняя и естественная. Радость и счастье нужны детям не меньше, чем растениям нужен и солнечный свет. Самое богатое наследство, которое родители могут дать детям, это счастливое детство с нежными воспоминаниями об отце и матери. Оно осветит грядущие дни, будет хранить их от искушений и поможет в суровых буднях жизни, когда дети покинут родительский кров.

* * *

О, пусть Бог поможет каждой матери понять величие и славу предстоящего ей труда, когда она держит у своей груди младенца, которого ей нужно вынянчить и воспитать. Что касается детей, то долг родителей — подготовить их к жизни, к любым испытаниям, которые ниспошлет им Бог.

Будьте преданны. С благоговением примите свою священную ношу. Самые прочные узы — это узы, которыми сердце человека связано с настоящим домом. В настоящем доме даже маленький ребенок имеет свой голос. А появление младенца влияет на весь семейный уклад. Дом, каким бы он ни был скромным, маленьким, для любого члена семьи должен быть самым дорогим местом на земле. Он должен быть наполнен такой любовью, таким счастьем, что в каких бы краях человек потом ни странствовал, сколько бы лет ни прошло, сердце его должно все равно тянуться к родному дому. Во всех испытаниях и бедах родной дом — убежище для души.

* * *

Сила воли лежит в основе мужества, но мужество тогда только может вырасти в настоящую мужественность, когда воля уступает, и чем больше воля уступает, тем сильнее проявления мужественности. Нет на земле более подходящего для мужчины поступка, чем такой, когда мужчина в расцвете своих сил, как малый ребенок, с любовью склоняется перед своим немощным родителем, оказывая ему почитание и уважение.

* * *

Пока живы родители, ребенок всегда остается ребенком и должен отвечать родителям любовью и почтением.

Любовь детей к родителям выражается в полном доверии к ним. Для настоящей матери важно все, чем интересуется ее ребенок. Она так же охотно слушает о его приключениях, радостях, разочарованиях, достижениях, планах и фантазиях, как другие люди слушают какое-нибудь романтическое повествование.

* * *

Дети должны учиться самоотречению. Они не смогут иметь все, что им хочется. Они должны учиться отказываться от собственных желаний ради других людей. Им следует также учиться быть заботливыми. Беззаботный человек всегда причиняет вред и боль, не намеренно, а просто по небрежности. Для того чтобы проявить заботу, не так уж и много нужно: слово ободрения, когда у кого-то неприятности, немного нежности, когда другой выглядит печальным, вовремя прийти на помощь тому, кто устал. Дети должны учиться приносить пользу родителям и друг другу. Они могут это сделать, не требуя излишнего внимания, не причиняя другим забот и беспокойства из-за себя. Как только они немного подрастут, детям следует учиться полагаться на себя, учиться обходиться без помощи других, чтобы стать сильными и независимыми.

* * *

Родители иногда грешат чрезмерным беспокойством или неумными и постоянно раздражающими увещеваниями, но сыновья и дочери должны согласиться с тем, что в основе всей этой чрезмерной заботливости лежит глубокая тревога за них.

Благородная жизнь, сильный, честный, серьезный, богоугодный характер — это лучшая награда для родителей за утомительные годы самозабвенной любви. Пусть дети живут так, чтобы родители в старости могли ими гордиться. Пусть дети наполняют нежностью и лаской их годы угасания.

* * *

Между братьями и сестрами должна быть крепкая и нежная дружба. В наших сердцах и нашей жизни мы должны беречь и растить все красивое, истинное, святое. Дружеские связи в нашем собственном доме, чтобы они были глубокими, искренними и сердечными, должны формировать родители, помогая сблизиться душам. Нет в мире дружбы чище, богаче и плодотворнее, чем в семье, если только направлять развитие этой дружбы. Молодой человек должен быть более вежливым со своей сестрой, чем с любой другой молодой женщиной в мире, а молодая женщина, пока у нее нет мужа, должна считать брата самым близким в мире для нее человеком. Они должны в этом мире охранять друг друга от опасностей и обманных и гибельных путей.

* * *

Для каждого молодого человека жизнь особенно трудна. Когда он вступает в нее, ему нужна поддержка всех, кто его любит. Ему нужны молитвы и помощь всех его друзей. Из-за того, что не хватает любящей поддержки, многие молодые люди проигрывают в жизненных битвах, а те, кто выходят победителями, часто обязаны этой победе любви верных сердец, которая вселила в них в часы их борьбы надежду и мужество. В этом мире невозможно познать истинную цену настоящей дружбы.

* * *

Каждая преданная сестра может оказать такое сильное влияние на своего брата, которое будет вести его, как перст Господа, по верной жизненной дороге. В своем собственном доме, на собственном примере покажите им всю возвышенную красоту истинной, благородной женственности. Стремясь ко всему нежному, чистому, святому в божественном идеале женщины, будьте воплощением добродетели и сделайте добродетель для всех настолько привлекательной, чтобы порок у них всегда вызывал только отвращение. Пусть они видят в вас такую чистоту души, благородство духа, такую божественную святость, чтобы ваше сияние всегда охраняло их, куда бы они ни шли, как защитная оболочка или как Ангел, парящий над их головами в вечном благословении. Пусть каждая женщина с помощью Божией стремится к совершенству. Когда у вашего брата появятся искушения, тогда перед глазами возникнут видения такой любви и чистоты, что он с отвращением отвернется от искусительницы. Женщина для него — объект или уважения, или презрения, и зависит это от того, что он видит в душе своей сестры. Поэтому сестре надо стараться завоевывать любовь и уважение брата. Она не сможет причинить большего вреда, если внушит ему мысль, что все женщины бессердечны и легкомысленны, жаждут только удовольствий и желают, чтобы ими восхищались. А братьям, в свою очередь, следует охранять сестер.

Отношение к женщинам — вот лучший способ проверить благородство мужчины. Он должен к каждой женщине относиться с почтением, независимо от того, богатая она или бедная, высокое или низкое занимает общественное положение, и оказывать ей всяческие знаки уважения. Брат должен защищать свою сестру от любого зла и нежелательного влияния. Он должен ради нее вести себя безупречно, быть великодушным, правдивым, бескорыстным, любить Бога. Каждый, у кого есть сестра, должен ее лелеять и любить. Власть, которой она обладает, это власть истинной женственности, которая покоряет чистотой своей души, и сила ее в мягкости.

* * *

Чистота помыслов и чистота души — вот что действительно облагораживает.

* * *

Без чистоты невозможно представить истинную женственность. Даже среди этого мира, погрязшего в грехах и пороках, возможно сохранить эту святую чистоту. «Я видел лилию, плавающую в черной болотной воде. Все вокруг прогнило, а лилия оставалась чистой, как ангельские одежды. В темном пруду появилась рябь, она покачивала лилию, но ни пятнышка не появилось на ней». Так что даже в нашем безнравственном мире молодой женщине можно сохранить незапятнанной свою душу, излучая святую, бескорыстную любовь. Сердце молодого человека должно ликовать, если у него есть прекрасная, благородная сестра, доверяющая ему и считающая его своим защитником, советчиком и другом. А сестре следует радоваться, если ее брат превратился в сильного мужчину, способного защитить ее от жизненных бурь. Между братом и сестрой должна быть глубокая, крепкая и близкая дружба, и они должны доверять друг другу. Пусть между ними лягут моря и континенты, их любовь навсегда останется преданной, сильной и верной. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на борьбу и ссоры, особенно в священном кругу семьи.

* * *

Тяжелая работа, трудности, заботы, самопожертвование и даже горе теряют свою остроту, мрачность и суровость, когда они смягчены нежной любовью, так же, как и холодные, голые, зазубренные скалы становятся прекрасными, когда дикие лозы обвивают их своими зелеными гирляндами, а нежные цветы заполняют все углубления и трещины.

* * *

В каждом доме бывают свои испытания, но в истинном доме царит мир, который не нарушить земным бурям. Дом — это место тепла и нежности. Говорить в доме надо с любовью.

В таком доме могут воспитываться только красота и мягкость характера. Одним из несчастий нашего времени является то, что тихие семейные вечера вытесняются делами, развлечениями, вращением в обществе.

Каждая прекрасная мысль, которая приходит на ум ребенку, впоследствии укрепляет и облагораживает его характер. Наши тела, вопреки нашему желанию, старятся, но почему бы нашим душам не оставаться всегда молодыми? Просто преступление — подавлять детскую радость и заставлять детей быть мрачными и важными. Очень скоро на их плечи лягут жизненные проблемы. Очень скоро жизнь принесет им и тревоги, и заботы, и трудности, и тяжесть ответственности. Так пусть же как можно дольше остаются они юными и беззаботными. Их детство нужно, по мере возможности, наполнить радостью, веселыми играми. Родителям не следует стыдиться того, что они играют и шалят вместе с детьми. Может, именно тогда они ближе к Богу, чем когда выполняют самую важную, по их мнению, работу. Никогда не забываются песни детства. Воспоминания о них лежат под грузом заполненных заботами лет, как зимой под снегом нежные цветы.

* * *

В жизнь каждого дома, раньше или позже, приходит горький опыт — опыт страданий. Могут быть годы безоблачного счастья, но наверняка будут и горести. Поток, который так долго бежал, подобно веселому ручейку, бегущему при ярком солнечном свете через луга среди цветов, углубляется, темнеет, ныряет в мрачное ущелье или низвергается водопадом.

* * *

Никто не знает, какое святое таинство происходит в младенце, которому всего лишь час суждено прожить на этой земле, он не напрасно его проживает, за этот короткий час он может совершить больше, оставить более глубокий след, чем иные, проживая долгие годы. Многие дети, умирая, приводят своих родителей к священным стопам Христа. Есть горе, которое ранит еще больше, чем смерть. Но любовь Бога может превратить любое испытание в благословение.

* * *

И так течет жизнь истинного дома, иногда при ярком солнечном свете, иногда во мраке. Но при свете или во мраке — она всегда учит нас обращаться к Небу, как к великому дому, в котором претворяются все наши мечты и надежды, где соединяются вновь порванные на земле узы. Во всем, что мы имеем и что делаем, нам необходимо благословение Бога. Никто, кроме Бога, не поддержит нас во время великого горя. Жизнь так хрупка, что любое расставание может оказаться вечным. Мы никогда не можем быть уверены, что у нас еще будет возможность попросить прощение за злое слово и быть прощенными. Наша любовь друг к другу может быть искренней и глубокой в солнечные дни, но никогда она не бывает настолько сильной, как в дни страданий и горя, когда раскрываются все ее скрытые до этого богатства».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Вот и закончилась эта книга. А в конце обычно принято делать выводы и давать какие-то оценки. Но очень сложно обобщить столь обширный материал и «коллективно» оценить таких не похожих друг на друга женщин на русском престоле и рядом с ним. Имена некоторых героинь нашей книги сохранились в истории лишь благодаря их формально высокому положению (порой — весьма недолгому), именами других названы целые исторические эпохи. Судьбы одних настолько трагичны, что большинство «выдуманных страданий» героинь любовных романов или телесериалов кажутся в сравнении с ними просто нелепостью; судьбы других полны таких головокружительных взлетов, что на их фоне весьма буднично выглядит уже сказочная история Золушки. Наконец, некоторым власть и влияние помогли обрести столь желаемое ими личное счастье, для некоторых же они стали главной помехой в его обретении. Так что же общего мы можем сказать о наших героинях?

Пожалуй, лишь то, что, будучи зависимой от воли отца и мужа «теремной затворницей»-царевной или же восседая на имперском престоле и повелевая судьбами миллионов, все они были женщинами все же в большей степени, чем правительницами (дочерьми, женами, сестрами правителей). Какую бы роль в их жизни ни играли политическая борьба и государственные дела — ни одна из них не отреклась ради этого от своей любви. И уж тем более, ни одна из них не приносила в жертву политике собственных детей (как, например, Петр I). Принимая разные, порой очень непростые государственные решения, блистая на приемах и парадах или, подобно тысячам самых обычных своих соотечественниц, живя лишь домашними заботами — они всегда оставались женщинами, которые, при всей своей непредсказуемости, проносят через сменяющие друг друга эпохи некоторые неизменные законы человеческого бытия.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Ирина Годунова. Реконструкция С. Никитина

Княгиня Ольга. Фрагмент памятника в Киеве. Скульптор И. Кавалеридзе

Елена Глинская. Реконструкция С. Никитина

Софья Палеолог. Реконструкция С. Никитина

А. Левченков. Мария Темрюковна

Н. Неверов. Василиса Мелентьева и Иван Грозный

М. Молодых. Ксения Годунова

Ж.-М. Патье. Портрет Екатерины I

Л. Каравакк. Портрет императрицы Анны Иоанновны

Л. Каравакк. Портрет Анны Леопольдовны

И. Вишняков. Портрет императрицы Елизаветы Петровны

А. Антропов. Портрет императрицы Екатерины II

И. Лампа (старший). Портрет императрицы Екатерины II

В. Маковский. Императрица Мария Федоровна

Императрица Мария Федоровна. Фото

А. Маковский. Портрет императрицы Александры Федоровны

Императрица Александра Федоровна с дочерьми. Фото

Императрица Александра Федоровна с дочерьми. Фото

Царственные сестры Датские и члены Российской императорской фамилии. Фото

ЛИТЕРАТУРА

1. Анисимов Е. В. Дворцовые тайны. — СПб.: Питер, 2006.

2. Анисимов Е. В. Женщины на русском престоле. — СПб.: Питер, 2008.

3. Балязин В. Н. Неофициальная история России. Золотой век Екатерины Великой. — М.: ОЛМА Медиа Групп, 2007.

4. Балязин В. Н. Неофициальная история России. От Екатерины I до Екатерины II. — М.: ОЛМА Медиа Групп, 2007.

5. Богданов А. П. В тени Петра Великого. — М.: Армада, 1998.

6. Васильева Л. Н. Жены русской короны. Т. 1–2. — М.: Атлантида XXI век, 1999.

7. Время императора Петра II и императрицы Анны Иоанновны. Переворот 1762 года. — М.: ТЕРРА; «Книжная лавка — РТР», 1997.

8. Всемирная история: вопросы и ответы / В. В. Артемов [и др.]; сост. В. В. Артемов. — М.: Дрофа, 1996.

9. Дворцовые перевороты в России. 1725–1825 / сост., вступ. ст., коммент. М. А. Бойцова. — Ростов н/Д: Феникс, 1998.

10. Дмитриева О. Княгини, царицы, императрицы и другие замечательные женщины России. — Ростов н/Д: Феникс; Краснодар: Неоглори, 2008.

11. Екатерина II в воспоминаниях современников, оценках историков / вступ. ст., коммент., имен, указ М. Рахматуллина. — М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 1998.

12. Еременко М. А. Дворцовые перевороты. — М.: ООО ТД «Издательство Мир книги», 2007.

13. Забелин И. В. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. Книга первая. Государев двор, или дворец. — М.: Книга, 1990.

14. Забелин И. В. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях. — М.: Языки русской культуры, 2000.

15. Иена Д. Русские царицы (1547–1918): пер. с нем. — М.: ACT: Астрель, 2006.

16. История России. 1682–1861 / под ред. В. Шелохаева. — м.: ТЕРРА, 1996.

17. История России. В 2 т. Т. 1. Т. 2 / под ред. А. Н. Сахарова. — М.: ACT: Астрель: Транзит-книга, 2006.

18. Кайдаш С. Н. Сильнее бедствия земного: очерки о женщинах русской истории. — М.: Молодая гвардия, 1983.

19. Каменский A.Б. Жизнь и судьба императрицы Екатерины Великой. — М.: Знание, 1997.

20. Карамзин Н. М. Предания веков / сост. Макогоненко. — М.: Правда, 1888.

21. Ключевский В. О. Исторические портреты. — М.: Правда, 1991.

22. Ключевский В. О. Русская история: полный курс лекций: в трех книгах. — Ростов н/Д: Феникс, 1998.

23. Лавров А. С. Регентство царевны Софьи: служилое общество и борьба в верхах Русского государства в 1682–1689 гг. — М.: Археографический центр, 1999.

24. Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII — начало XIX века). — СПб.: Искусство, 1994.

25. Ляшенко Л. М. Революционные народники. — М.: Просвещение, 1989.

26. Мордовцев Л. А. Замечательные исторические женщины на Руси. — Калининград: Янтарный сказ, 1994.

27. Орлов А. С. и др. История России с древнейших времен до наших дней. — М.: ПБОЮЛ Л. В. Рож-ников, 2001.

28. Очерки русской культуры XVI века. Ч. 2. Духовная культура / под ред. А. В. Арциховского. — М.: Изд-во Московского университета, 1997.

29. Очерки русской культуры XVIII века. Ч. 4 / под редакцией Б. А. Рыбакова. — М.: Изд-во Московского университета, 1990.

30. Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. — СПб.: Литера, 1999.

31. Путь к трону: история дворцового переворота 28 июня 1762 года / сост., предисл., коммент. Г. А. Веселой. — М.: CЛOBO/SLOVO, 1997.

32. Пушкарева Н. Л. Женщины Древней Руси. — М.: Мысль, 1989.

33. Романовы. Исторические портреты. 1613–1917 / под ред. А. Н. Сахарова. — М.: Армада, 1997.

34. Россия XVIII в. глазами иностранцев. — Л.: Лениз-дат, 1989.

35. Россия XVIII столетия в изданиях Вольной русской типографии А. И. Герцена и Н. П. Огарева. Записки княгини Е. Р. Дашковой: репринтное воспроизведение. — М.: Наука, 1990.

36. Сиятельные жены: биографии и родословная статс-дам и фрейлин русского двора. — СПб.: 1992.

37. Скрынников Р. Г. Далекий век. — Л.: Лениздат, 1989.

38. Скрынников Р. Г. Самозванцы в России в начале XVII века. Григорий Отрепьев. — Новосибирск: Наука, Сибирское отделение, 1990.

39. Скрынников Р. Г. Третий Рим. — СПб.: Дмитрий Буланин, 1994.

40. Соловьев С. М. Об истории новой России / сост., авт. предисл. и примеч. А. И. Самсонов. — М.: Дрофа, 1997.

41. Эйдельман Н. Я. Мгновенье славы настает. — А.: Аениздат, 1989.

42. Эйдельман Н. Я. Твой восемнадцатый век. Прекрасен наш союз… — М.: Мысль, 1991.

Электронные ссылки

43. Императрица Александра Федоровна. Записки о семейной жизни. — http://ricolor.org/history/mn/ nv / family /1 /

44. Максимова Э. Императрица Мария Федоровна: «Никому не ведомы мои страдания». — http://www. izvestia.ru/hystory/article3096630/

45. Материалы Википедии — свободной энциклопедии. — http://ru.wikipedia.org/wiki/

46. Прокофьева Е. Истории с продолжением: царица-изгнанница Анна Леопольдовна. Части 1, 2. — http:/ /www.sweetstyle.ru/style/main/raz/star/483

47. С высоты престола. Из архива императрицы Марии Федоровны (1847–1928). — http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/62O3.php

INFO

Камозин Э. Э.

К18 Женщины на русском престоле и вокруг него / Э. Э. Камозин. — Ростов н/Д: Феникс, 2011. — 286 с.: ил. — (Исторические силуэты).

ББК 63 3(2)

УДК 94(47+57)

ISBN 978-5-222-18394-6

Серия Исторические силуэты

Камозин Эдуард Эдуардович

Женщины на русском престоле и вокруг него

Ответственный редактор В. П. Кузнецов

Редактор А. А. Чернавина

Компьютерная верстка: М. А. Елфимова

Корректор Л. М. Потысьева

Художник М. С. Сафиуллина

Формат 84 х 108 1/32 Бумага офсетная.

Гарнитура Academy.

Тираж 2500. Заказ № 113.

ООО «Феникс»

344082, г. Ростов-на-Дону, пер. Халтуринский, 80.

Отзывы и предложения по изданию присылайте на адрес редакции e-mail: аn11221@yandex.ru, тел. 8(863)261-89-78

Отпечатано с готовых диапозитивов в ЗАО «Книга».

344019, г. Ростов-на-Дону, ул. Советская, 57.

Качество печати соответствует предоставленным диапозитивам.

…………………..

FB2 — mefysto, 2022

Content

Э. Э. Камозин
Женщины на русском престоле
и вокруг него

ВСТУПЛЕНИЕ

КНЯГИНЯ ОЛЬГА

ВЕЛИКАЯ КНЯГИНЯ СОФЬЯ

ВЕЛИКАЯ КНЯГИНЯ ЕЛЕНА

ЦАРИЦА АНАСТАСИЯ

ЖЕНЫ ГРОЗНОГО ЦАРЯ

ЖЕНЩИНЫ СЕМЕЙСТВА ГОДУНОВЫХ

ЦАРИЦА НАТАЛЬЯ И ЦАРЕВНА СОФЬЯ

ИМПЕРАТРИЦА ЕКАТЕРИНА I

ИМПЕРАТРИЦА АННА ИОАННОВНА

ПРАВИТЕЛЬНИЦА АННА ЛЕОПОЛЬДОВНА

ИМПЕРАТРИЦА ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА

ИМПЕРАТРИЦА ЕКАТЕРИНА II

ИМПЕРАТРИЦА МАРИЯ ФЕДОРОВНА

ИМПЕРАТРИЦА АЛЕКСАНДРА ФЕДОРОВНА

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

ЛИТЕРАТУРА

INFO