Рафаэль Гругман

Жаботинский и Бен-Гурион:

правый и левый полюсы Израиля

*

© Гругман Рафаэль, 2014

© Оформление: ООО «Феникс», 2014

For Anthony, Lora and Maya Tseytlin

Я люблю все народы на свете и праздники всех народов; когда они ликуют о своих годовщинах и мне случится быть неподалеку, я просто рад тому, что людям весело, и праздную в душе их веселый час — если только нет у меня в тот самый день собственных траурных поминок.

Зеев Жаботинский

Родину не дают и не получают в подарок, не приобретают в результате политических соглашений, не покупают за золото и не завоевывают кулаками. Ее строят в поте лица.

Давид Бен-Гурион

Предисловие

Я родился 16 октября, в год создания государства Израиль, за два дня до дня рождения Жаботинского, на Маразлиевской, когда-то называвшейся улицей одесских банкиров и примечательной в литературной Одессе тем, что на четной стороне улицы, на двух противоположных концах, жили два Александра. Куприн роскошествовал в помпезном угловом доме напротив Александровского парка, а Пушкин первую одесскую ночь провел на почтовой станции в постоялом дворе, окнами выходящим на Базарную, и этим благословил скромную улицу на рождение писателей и поэтов.

Банкиры и писатели жили на четной стороне Маразлиевской, а нечетная и поныне большей частью занята парком и, не считая энкавэдэшного городка, появившегося в советское время, составляет четыре пятиэтажных дома с четырехметровыми потолками — квартал от Успенской до Базарной. Напротив моего дома, под номером пять, фасад которого охраняли головы двух бронзовых львов, наискосок, был пушкинский.

Маразлиевская упирается в Базарную, на которой слева, в конце квартала, в доме под номером четыре родился Евгений Петров, родной брат Валентина Катаева (в катаевском доме располагался детский сад, который посещал автор), а справа, через квартал (на Базарной, 40) родился Эдуард Багрицкий. В школьные годы я почти ежедневно проходил мимо дома Багрицкого, гордо поглядывая на скромную мемориальную доску, в неведении, что напротив, в 33-м номере, на углу Базарной и Ремесленной, 18 октября 1880 года родился всемирно известный писатель, публицист и общественный деятель, имя которого в советское время было запрещено: Зеев (Владимир) Жаботинский (при рождении — Вольф Евнович).

Одесса, близость дат рождения, соседство родительских домов — но на этом совпадения не заканчиваются. День рождения автора совпал с днем рождения первого и второго премьер-министров Израиля, поставивших свою подпись под Декларацией независимости: Бен-Гуриона, соратника Жаботинского по еврейскому легиону и его политического противника во всех начинаниях, включая создание легиона, и Моше Шарета, преемника Бен-Гуриона на посту премьера.

…Если верить астрологии, Жаботинский и Бен-Гурион запрограммированы быть дипломатами, осторожными в принятии решений — и изворотливыми, гибкими и склонными к компромиссам. Впрочем, они опровергли все гороскопы: оба были решительными и непреклонными воинами, возглавившими левое и правое крыло сионизма. Их сравнивали с двумя конями, запряженными в одну повозку и боровшимися за роль коренника. Оба как будто выросли в одной и той же еврейской семье, описанной в романе Жаботинского «Пятеро», в которой дети выбрали непересекающиеся дороги. Бен-Гурион, окажись он в России, мог бы надеть комиссарскую кожанку и, как Троцкий, беспощадно расстреливать идеологически колеблющихся соплеменников, а Жаботинский, не будь он сионистом, оказался бы в компании с Мартовым-Аксельродом, лидером меньшевиков. А возможно, он отстранился бы от политики и пошел по литературной тропе…

..Грозы двадцатого века уже отгремели. Эта книга о прошлом и настоящем. История Израиля в противостоянии двух уроженцев Российской империи, Жаботинского и Бен-Гуриона. Хотя они были почти что ровесниками (между датами их рождения два октябрьских дня и шесть лет), лишь однажды они шли бок о бок друг с другом: в 1918 году, когда Бен-Гурион был солдатом Еврейского легиона, созданного Жаботинским.

Они шли параллельными курсами, иногда — в противоположные стороны, по-разному оценивая ситуацию (Жаботинский в 1914 году агитировал за создание еврейского легиона в английской армии — Бен-Гурион в первые годы войны ратовал за такой же легион, но в турецкой). Таким будет и наше повествование — параллельным. Главы о Жаботинском чередуются с главами, посвященными Бен-Гуриону, и соединяются там, где оба были задействованы в одних и тех же событиях. После августа 1940-го, ставшего последним месяцем жизни Зеева Жаботинского, повествование будет вестись только о Бен-Гурионе, который с 1948 по 1963 гг. с небольшим перерывом был премьер-министром и министром обороны Израиля.

Часть I

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ БИОГРАФИИ

Жаботинский. Детство. Одесса. Парк

Свои детские годы Жаботинский подробно описал в «Повести моих дней».

Об отце, Евгении (Ионе) Григорьевиче Жаботинском, у него остались смутные воспоминания. Тот был высокопоставленным служащим Российского общества пароходства и торговли (РОПИТ) и занимался закупкой зерна. Когда сыну было четыре года, он заболел раком.

С этого момента жизнь семьи изменилась. Два года Ева Марковна Жаботинская, в девичестве Зак, самоотверженно боролась за жизнь мужа. Она заложила имущество, возила его в Германию к лучшим докторам; когда те поставили страшный диагноз — не сдалась: ездила в Киев, в Харьков. Купцам 1-й гильдии разрешалось проживать вне черты оседлости. Запрет на проживание автоматически вступал в силу с прекращением оплаты взносов в купеческую гильдию. Когда Евгений Григорьевич заболел, его жена вымолила у харьковского губернатора специального соизволения на временное проживание вне черты оседлости. Все семейные сбережения ушли на лечение. Но победить болезнь не удалось.

Ева Марковна осталась с шестилетним сыном и десятилетней дочерью (еще один сын, первенец Мирон, умер в младенчестве). Семья, некогда жившая в роскоши, лишилась средств к существованию. Богатые родственники отвернулись от них. Ева Марковна вынуждена была переехать с детьми в скромную двухкомнатную квартиру на углу улиц Еврейская и Канатная и открыть крохотную лавочку письменных принадлежностей: это приносило мизерные доходы, позволившие дотянуть до шестнадцатилетия дочери. Тереза, начав подрабатывать частными уроками, спасла семью от лишений.

Мать и сестра были для Владимира образцом добродетели. В «Повести моих дней» он писал: «Есть черта в характере северных народов, которую я разделяю: поклонение женщине. Я убежден: каждая, даже самая обычная женщина — ангел, и это правило не знает исключения. Если женщина не проявила этого качества, то потому только, что не представился случай, но придет день — и вы увидите. С тремя женщинами свела меня жизнь (третья — жена, Анна Гальперина — P. Г.), и у всех трех нашел я это качество, что же касается первой из них — мамы, то я не помню ни одного дня в жизни, чтобы она не была вынуждена биться, хлопотать, преодолевать трудности».

Мама и сестра привили ему вкус к хорошей литературе и к изучению языков, сестра научила восьмилетнего Владимира читать по-русски и дала ему несколько уроков английского языка. Вместе с ней он начал изучать иврит у Иегушуа Равницкого, еврейского писателя и журналиста, бывшего их соседом по дому.

От отца ему достался в наследство книжный шкаф, в котором обнаружились сочинения Пушкина, Лермонтова, Шекспира в русском переводе — Владимир «проглатывал» книгу за книгой. Когда в домашней библиотеке не осталось ни одной непрочитанной книги, настал черед Диккенса, Золя, Джордж Элиот, Гончарова — по мере взросления круг любимых авторов расширялся. Позднее это позволило Владимиру написать: «Кроме отрывочного знания латыни и греческого (и это я ценю по сей день), всему, чему я выучился в детские годы, я выучился не в школе».

Детские годы. Они были такими же, как у всех одесских мальчишек: задорных, самоуверенных и до безумия влюбленных в свой город (в какой-то момент эта влюбленность стала наследственным заболеванием одесситов), — в меру нахальных и искренне уверенных, что им под силу заново раскрутить земной шар. Лето они проводили в парке или на берегу моря. Парк стал их вторым домом, в котором, когда припекало солнце, прогуливая гимназию, они пропадали до сумерек; повзрослев, на его аллеях они нашептывали нежные признания девушкам…

Освященные гением Пушкина, мальчишки писали стихи, музицировали, сочиняли рассказы — из них выросли братья Катаевы, Бабель, Багрицкий, Ильф и Олеша, но первые в списке великих одесских литераторов — Жаботинский и Чуковский.

Жаботинский был старше своего друга всего на два года, но, несмотря на малую разницу в возрасте, Чуковский считал его своим учителем. Уже став маститым писателем, во времена, когда имя Жаботинского будет запрещено упоминать, Чуковский напишет в частном письме: «он ввел меня в литературу… в нем было что-то от пушкинского Моцарта, да, пожалуй, и от самого Пушкина… меня всегда восхищало в нем все… и я, живший в неинтеллигентной среде, впервые увидел, что люди могут взволнованно говорить о ритмике, об ассонансах, о рифмоидах… Он казался мне лучезарным, жизнерадостным, я гордился его дружбой и был уверен, что перед ним широкая литературная дорога».

Тяга к творчеству появилась у Владимира в десятилетнем возрасте, первые стихи он «печатал» в рукописном журнале. В шестом классе Ришельевской гимназии он — уже почитаемый сверстниками «маститый поэт», один из редакторов тайной школьной газеты, которая, не имея никакого отношения к политике (гимназистов она не интересовала), называлась высокопарно: «Правдой».

(Лирическое отступление: автору знакомо школьное увлечение стихосложением и мальчишеская влюбленность в таинственность печатного слова — подражая Пушкину и его друзьям-лицеистам, издававшим рукописные журналы, автор затеял нечто подобное в 39-й школе, бывшей во времена Жаботинского женской гимназией Балендо Балю.)

Два слова о женской гимназии Балендо Балю, раз уж о ней зашла речь… Она находилась в двух кварталах от дома Жаботинского, и вполне вероятно, что, когда «созрел виноград» и в жилах юного поэта заиграло вскружившее голову молодое вино, он караулил на у лице очаровательных гимназисток и даже провожал их домой. Но со своей будущей женой, Анной (Иоанной) Гальпериной он познакомился прозаически: в гостях у соученика. Ему было пятнадцать лет, ей — десять. Анна музицировала на рояле, когда Владимир вошел в их дом, и она, увидев странное явление — негритянский профиль под буйной шевелюрой, — не выдержала и расхохоталась за его спиной.

«Негритянский профиль» — первое впечатление, произведенное юношей и запомнившееся его будущей жене, наталкивает на внешнее сходство с Пушкиным. Но внешним сходством дело не ограничилось: было еще и духовное родство. Трех авторов — Шекспира, Пушкина и Лермонтова — Жаботинский знал, по его собственному выражению, «от доски до доски» еще в четырнадцатилетием возрасте. Через много лет не без гордости он написал в автобиографической повести: «даже поныне не без труда нахожу я стихотворение Пушкина, которое не было бы мне знакомо и которого я не знал бы до конца».

Страсть к сочинительству изменила его жизнь. Он перевел на русский язык «Песнь песней» и «В пучине морской» Гордона и послал в петербургский ежемесячный журнал «Восход» — не напечатали; перевел стихотворение «Ворон» Эдгара По и отправил в «Северный вестник» — не напечатали; написал роман, который послал Короленко, — и вместо рецензии получил вежливый ответ: «Продолжайте». В возрасте между 13 и 16 годами он рассылал в газеты и журналы бесчисленное количество рукописей, которые возвращались назад или попадали в редакционные урны. Но все-таки упорство достигло цели: в августе 1897 года появилась первая публикация — статья в ежедневной одесской газете «Южное обозрение», вышедшая под псевдонимом «Владимир Иллирич».

Ободренный публикацией, Жаботинский познакомился с жившим в ту пору в Одессе поэтом Александром Федоровым и вручил ему перевод «Ворона». Федорову перевод понравился, и он познакомил начинающего поэта с редактором газеты «Одесский листок».

Следует отметить, что в конце девятнадцатого века Одесса занимала видное место в Российской империи, по количеству населения уступая лишь Санкт-Петербургу, Москве и Варшаве и конкурируя с северными столицами, а потому одесская газета почти во всех европейских столицах имела зарубежных корреспондентов. Редактор принял Владимира тепло, и, воспользовавшись его доброжелательностью, Жаботинский спросил: «Стали бы вы публиковать мои корреспонденции из-за границы?» — «Возможно, — ответил редактор, оценив литературный слог юноши. — Но при двух условиях: если вы будете писать из столицы, в которой у нас нет другого корреспондента, и если не будете писать глупостей».

Реплика о глупостях станет понятной, если обратиться к воспоминаниям Паустовского о Чехове, смертельно боявшемся одесских репортеров, которые с легкостью выдумывали небылицы. Делясь литературными планами, Чехов неизменно заканчивал разговор просьбой: «Только ради Бога, ничего не рассказывайте одесским репортерам».

«Одесский листок» был солидной газетой, и выбор европейских столиц, в которых издание не имело зарубежных корреспондентов, оказался невелик: Берн и Рим.

Мама, родственники и знакомые, которым Жаботинский сообщил о намерении оставить гимназию и отправиться за границу корреспондентом газеты, категорически возражали против такого безумного, на их взгляд, решения. Они твердили о трудностях поступления еврейских мальчиков в государственные учебные заведения, о законе 1886 года, вводившем для евреев процентную норму (в пределах черты оседлости количество евреев среди учащихся мужских гимназий и университетов не должно было превышать десяти процентов), напоминали о четырех провальных попытках поступления в гимназию, реальное и коммерческое училище. Чудом называли они принятие его в подготовительный класс второй прогимназии, позволившее поступить в пятый класс Ришельевской гимназии, самой престижной в Одессе; об этом знаменитом учебном заведении то ли Катаев, то ли Олеша (авторство установить не удалось) запустил шутку: «Человечество делится на две неравные части: на тех, кто учился в Ришельевской гимназии, и тех, кто там не учился».

Все доводы родственников, призванные отговорить его от скоропалительного решения, были логически аргументированными и разумными. В ответ на них Жаботинский, не имевший веских контраргументов, упрямо твердил: «Потому!» Он поступал так и в будущем, объясняя упрямство (которое предпочитал называть «упорством» и «непреклонностью характера») наследственной чертой, присущей всему еврейству. Рассказывая об этом эпизоде из своей жизни, когда он наперекор всем принял решение оставить гимназию, Жаботинский признался: «Это был не единственный случай… когда я покорялся необъяснимому «потому», и я не раскаиваюсь».

16-летний гимназист. Одесса. 1896 г.

Необъяснимое «потому» зачастую заставляло его идти против всех (хотя это не является примером подражания для подростков, — «Мама всегда права, и незачем с ней спорить», — говорит им автор и по-профессорски строго-настрого машет указательным пальцем) — но только идущие против течения способны изменить его русло.

Когда мама обессилела от уговоров и поняла, что остановить его невозможно, она взмолилась: «Только не в Рим! Поезжай с Богом, раз ты уж решил оставить гимназию, но, на худой конец, в Берн: там среди студентов есть дети наших знакомых».

С этой просьбой «послушный» сын согласился. Он попрощался с парком, на всю жизнь оставшимся в согревающих душу воспоминаниях, и весной 1898 года уехал в Швейцарию. Отрочество завершилось.

Давид Грин — еще не Бен-Гурион. Детство и юношество

Первый премьер-министр Израиля родился 16 октября 1886 года в Плоньске — провинциальном городишке Варшавской губернии, при Екатерине Второй вошедшем в состав Российской империи и отошедшем к Польше в ноябре 1918 года, когда через столетие страна вновь обрела независимость.

Его отец, Авигдор Грин, помощник присяжного поверенного, которого местные евреи величали «адвокатом» в знак величайшего почтения за умение писать петиции (так школьники уважительно именуют «профессором» очкарика-вундеркинда, позволяющего скатать математику), по меркам уездного городка был обеспеченным человеком. Он владел двумя двухэтажными домами, полученными в качестве приданого жены, посещал лучшую в городе синагогу и дружил с Теодором Герцлем, доктором юриспруденции и основоположником политического сионизма.

Шейндал, жена Авигдора, была глубоко верующей женщиной. Давид был их четвертым ребенком — трое детей, родившихся до него, умерли в раннем возрасте. Всего у супругов было одиннадцать детей, но, по разным причинам, выжило только пятеро.

Давид не отличался крепким здоровьем, он рос хилым и щуплым мальчиком и был непропорционально крупноголовым, что вызывало тревогу родителей. Авигдор Грин отвез сына в соседний город (в Плоньске специалистов-врачей не было — именно это являлось одной из основных причин высокого уровня детской смертности). Осмотрев мальчика, врач успокоил отца, заверив, что повода для беспокойства нет, и то ли в шутку, то ли всерьез добавил, что Давид станет «большим человеком». Родители в это поверили, и мать размечталась, что быть ему великим раввином. А какие еще есть варианты? Если «большой человек» — значит, раввин.

В отличие от Жаботинского, в детстве Давид не испытывал нужды. Семья была материально обеспечена и средств на образование первенца не жалела. С пяти лет мальчик посещал хедер, где получил начальное образование. Затем отец перевел его в реформистский хедер, и к идишу, родному языку, на котором разговаривали в семье, добавилось изучение иврита и Торы. Одновременно Давида определили в государственную школу, и в дополнение к традиционному еврейскому образованию он изучил русский язык и литературу. Нынешнее поколение русскоязычных читателей будет приятно удивлено, узнав, что в первые годы Государства Израиль пленарные заседания Кнесета велись на русском языке — это был единственный язык, которым одинаково свободно владели все депутаты, в прошлом жители Российской империи.

«Сухопутный» провинциальный Плоньск, незаметный на политической карте мира, — городок, в котором, по переписи 1881 года, проживало 7824 жителя, — капля в море по сравнению с черноморской быстрорастущей Одессой (240 600 жителей в 1885-м и 403 815 жителей в 1897 году). Окружение, в котором рос Давид Грин (Бен-Гурионом он станет в двадцатичетырехлетнем возрасте), не было артистическим, веселым и легкомысленным, увлекавшимся сочинительством стихов и приключенческими авантюрами — от атмосферы, в которой рос Жаботинский, оно отличалось присущей провинции практичностью.

Владимир в молодости плавал в океане страстей, познал удовольствия, свойственные юности, исколесил Европу и оставил большое литературное наследие — а Давид с раннего детства был целеустремлен и практичен, из-за малого роста — 150 сантиметров — не пользовался успехом у девушек; мемуаров после себя он не оставил. Единственным журналистом, которому для написания биографии Бен-Гурион доверился на исходе лет — предоставил доступ к личному архиву и ответил на поставленные вопросы, — был Михаэль Бар-Зохар…[1]

…Беда настигла семью Грин в 1897 году. Давиду исполнилось 11 лет, когда во время очередных родов умерла его мать. Долгие годы он болезненно переживал утрату. «Каждую ночь снилась мне мама, — вспоминал он по прошествии многих лет. — Я разговаривал с ней во сне и спрашивал: «Почему ты не дома?»

Его дальнейшее воспитание проходило под влиянием отца, одного из местных лидеров Ховевей Цион (дословно «любящие Сион») — движения, основанного в 1884 году и ставшего предшественником политического сионизма, провозглашенного Герцлем на 1-м Сионистском конгрессе в августе 1897-го.

Если Жаботинский пришел к сионизму самостоятельно, через потрясение кишиневским погромом и самооборону, и впервые увидел Герцля в 23-летнем возрасте, в 1903 году на 6-м Сионистском конгрессе, то Давид под влиянием отца еще в детстве проникся идеями сионизма. Впервые он услышал Теодора Герцля в 1 Плетнем возрасте, в 1897 году, когда отец взял его на выступление Герцля в плоньской синагоге.

После смерти жены Авигдор недолго пробыл вдовцом и быстро женился, но Давид сторонился мачехи и до самой ее смерти почти не общался с ней. Отделился он и от младших братьев и сестер, проводя свободное время с друзьями — как и он, мечтающими о Сионе.

14-летние подростки создали молодежное общество «Эздра», пропагандируя среди ровесников разговорный иврит. Отец всецело его поддерживал. К семнадцати годам Давид был уже готовым сионистом. На исходе августа 1903-го он прочел в газете о жарких дискуссиях, разгоревшихся на 6-м Сионистском конгрессе и едва не приведших к расколу в сионистском движении, и безоговорочно поддержал русских сионистов, выступивших против «плана Уганды». В эти августовские дни Давид окончательно определился со своим будущим: оно было связано с Эрец-Исраэль. Приняв решение репатриироваться с самими близкими друзьями в Палестину, он начал себя к этому готовить — и решил, что первым делом надо освоить специальность строителя. Эта профессия, казалось ему, надолго будет наиболее востребованной в Эрец-Исраэль.

В 17 лет юношей посещают романтические грезы — по мере взросления мечты испаряются, и на смену воздушным замкам приходят семейные ценности и «хлебная профессия», но Давида с детства отличало фанатичное упрямство — если он что-то задумывал, то шел до конца. (Жаботинский, его будущий главный политический оппонент в сионистском движении, в семнадцатилетнем возрасте был далек от политики — он увлекался литературой и барышнями. Впрочем когда наступил переломный, 1903 год — год кишиневского погрома, это не помешало ему коренным образом изменить свою жизнь.)

Следуя наперед начертанным планам, Давид уехал в Варшаву — в провинциальном городке негде было продолжить обучение и приобрести специальность, которая понадобится в Эрец-Исраэль. Одно время он жил у дальних родственников, затем, начав подрабатывать учителем в частной школе, снял вместе с другом комнату и полтора года готовился к сдаче вступительных экзаменов в техническое училище Вавелберга. Пробелы в образовании, полученном в Плоньске, были большими, — ему пришлось брать частные уроки по математике, физике и русскому языку. Оказалось, что этого недостаточно. Администрация училища приняла решение допускать к вступительным экзаменам только выпускников гимназии или реального училища. У Давида аттестата, подтверждающего получение среднего образования, не было — малюсенький Плоньск был обделен учебными заведениями такого высокого ранга, а потому с мечтой получить профессиональное образование ему пришлось распрощаться.

В Варшаве Давида застала первая русская революция. Он увидел забастовки и демонстрации, революционных ораторов, требующих свободы и свержения самодержавия, солдат, стреляющих в безоружную толпу… и вернулся в Плоньск убежденным социалистом, с мечтой о социальном равенстве и рае для трудящихся. В начале двадцатого века, богатом на иллюзии, Европа заболела коммунистическими и социалистическими идеями. В Варшаву Давид Грин уехал в костюме с галстуком и накрахмаленной манишкои, как и полагается сыну помощника присяжного поверенного, — а вернулся в Плоньск одетым на манер фабричного рабочего, в кепке и косоворотке.

«Призрак коммунизма», во второй половине девятнадцатого века начавший бродить по Европе, в восточной ее части наделал немало «великих» дел. Под его влиянием к концу века восточноевропейское еврейство раскололось на пять групп: на религиозных евреев, хасидов и ортодоксов, аполитичных веяниям революции; на юных фанатиков, будущих Свердловых и Троцких, отрекшихся от иудаизма и принявших коммунистическую религию; на «чистых» сионистов, загоревшихся мечтой о Сионе[2]; на бундовцев[3]; на сионистов-социалистов, которые по аналогии с униатской (греко-католической) церковью, пытавшейся примирить православие с католицизмом, задались целью объединить идеи сионизма и русского социализма. На этой почве в сионистской среде возникло движение «Поалей Цион» (Рабочие Сиона). Мечтателям о социальной справедливости казалось, что сионизм и социализм — идеальное сочетание для еврейского дома, который предстоит выстроить в Палестине.

В середине 1905 года Давид Грин присоединился к сионистам-социалистам. На собраниях он бурно обличал бундовцев, проявив себя страстным и умелым оратором, и продолжал готовиться к отъезду в Палестину, чтобы на практике осуществить юношескую мечту. Слухи о его ораторском таланте распространились за пределами Плоньска, и варшавское руководство «Поалей Цион» начало направлять страстного агитатора в другие местечки. Дважды Давида арестовывали за антиправительственную деятельность, и дважды отцу приходилось выкупать его из тюрьмы.

Погромы, от Вильно до Кишинева бушевавшие на просторах черты оседлости, до Плоньска не докатились, и польские евреи, в отличие от российских, не искали убежища в Палестине. Некоторые ровесники Давида втайне от родителей бежали за море, чтобы вырваться из паутины патриархальных предрассудков еврейского местечка, в котором незамужняя девушка не может пройтись по улице с юношей, чтобы не быть порицаемой за безнравственное поведение. Такое бегство было сродни романтическому путешествию, желанием испробовать себя в самостоятельной жизни. У Давида романтических порывов не было, он рос в атмосфере полного единства с отцом, всегда его поддерживавшим, и к отъезду готовил себя по идейным соображениям. Девушка, в которую он влюбился, Рахиль Нелкин, смело гуляла с ним по улицам Плоньска, наплевав на местечковые предрассудки. Когда он посвятил ее в свои планы, она приняла смелое решение: уезжать вместе с возлюбленным. Ее мать, побоявшись отпустить дочь, решила ее сопровождать. Когда сборы были завершены, Авигдор, светясь от гордости, благословил сына и перед отъездом сфотографировался с ним под знаменем «Поалей Цион».

Молодые люди были преисполнены гордостью: они уезжали, чтобы строить еврейский дом на полупустынных и болотных землях, о которых Марк Твен писал в 1867 году, после посещения Святой земли: «Едешь часами, везде пусто и голо, нет ни дома, ни деревца, ни кустика…» Такой была Палестина, которую предстояло осваивать отважным переселенцам.

…За полтора месяца до своего двадцатилетия вместе с четырнадцатью такими же юными друзьями-единомышленниками Давид отправился в путь. Перевалочным пунктом была Одесса. С Жаботинским, со своим будущим оппонентом, он даже теоретически не мог столкнуться на улице в его родном городе — Владимир в это время колесил между Вильно и Петербургом, занятый выборами во Вторую Государственную Думу.

Пароходная компания, осуществлявшая рейсы из Одессы в Палестину, процветала. Наполняемость регулярных рейсов обеспечивала Русская Духовная Миссия в Иерусалиме, учрежденная в 1847 году указом Николая I для укрепления православия на Святой земле и поддержки русских паломников ко Гробу Господню и другим святыням христианского мира.

Путешественники купили палубные билеты на пароход и отплыли в Святую землю. Дорога заняла несколько дней. Утром 7 сентября 1906 года судно с паломниками прибыло в порт Яффо. Когда Давид сошел на берег, он был ошеломлен.

— Это даже хуже, чем Плоньск, — признался он через много лет, вспомнив о мыслях, посетивших его при виде запущенных арабских кварталов Яффо.

Такой же негативной была реакция его спутников, ошеломленных грязью и нищетой.

— Я не останусь в Яффо даже на одну ночь! — воскликнул один из его друзей. — Это не земля Израиля. Прежде чем стемнеет, я отправляюсь в Петах-Тиква.

В этот же день после обеда репатрианты пешком направились в Петах-Тиква — еврейское поселение, в котором проживало несколько их земляков из Плоньска. В полночь они были на месте.

Палестина в те времена не выглядела сказочной и цветущей библейской страной, в которой новоприбывших ждали молочные реки и кисельные берега. Столетия войн и разрухи до неузнаваемости изменили Святую землю. Поселенцев встречали болота, опустошение, голод, каторжный труд и толпища малярийных комаров, жадно набрасывающихся на новую жертву. Кладбища росли быстрее новых поселений. Не имея навыков земледелия, многие энтузиасты не выдерживали испытаний малярией, голодом, влажным климатом и непосильным физическим трудом и первым же пароходом старались вернуться в диаспору. Позднее Бен-Гурион вспоминал, что девять из десяти эмигрантов, прибывших со Второй алией[4], уехали из страны.

Давиду пришлось работать на закладке апельсиновых рощ, долбить киркой потрескавшуюся на солнце непокорную глинистую почву, в кровь натирать руки — и усвоить девиз упрямцев-первопроходцев, добровольно обрекших себя на каторжный труд: «победа трудом», но, невзирая на трудности, пожелавших остаться, чтобы возродить еврейское государство. Первопроходцы, как правило, — молодые люди, не отягощенные домом и семьей, склонные рисковать жизнью и морально готовые к лишениям и трудностям быта. Романтический налет быстро улетучился.

Давид исправно писал письма отцу. В одном из них он признался: «Только две категории рабочих смогут закрепиться на этой земле: те, кто обладают железной волей, и те, у кого хватит сил, — крепкие молодые люди, привыкшие к тяжелому физическому труду».

Физических силу него было немного — с детства он был болезненным юношей, зато упорства и силы воли имелось с лихвой.

Вскоре на Давида обрушилось тяжелое испытание, через которое прошли почти все поселенцы: он заболел малярией. Болезнь протекала тяжело. Лечащий врач посоветовал ему вернуться домой, считая, что шансов выжить у него не так много, но Давид вцепился зубами в глинистую малярийную землю Петах-Тиква — и остался наперекор всему.

…Отгремели баталии освоения Палестины. Трудности первых десятилетий остались в прошлом. Они были разными, фанатики-первопроходцы: одни — «чистыми» сионистами, мечтавшими о возрождении еврейского государства, другие приехали с грезами о социализме и коммунизме и столкнулись с классовыми конфликтами между евреями-землевладельцами из первой алии и новоприбывшими, сельскохозяйственными рабочими. Не было на заре двадцатого века министерства абсорбции, помогающего репатриантам. На плечи переселенцев ложились заботы об обустройстве, поиск жилья, пропитания. Их встречали голод, безработица, малярийные болота в Иудее, которые предстояло осушить, и вражда соседей-арабов в Галилее, где мягкий климат и отсутствие болот позволяли развивать земледелие — но здесь, на пригодных к жизни землях, развернулась настоящая война за рабочие места. Переселенцы отвоевывали их, соглашаясь работать чуть ли не задарма. О независимом еврейском государстве, которое когда-нибудь здесь возродится, трудно было мечтать — шестивековая Османская империя казалась вечной и в обозримом будущем несокрушимой.

Помимо естественных климатических и бытовых трудностей, встретивших в Палестине идеалистов из Плоньска, переселенцы столкнулись с ситуацией, характерной для современного Израиля. Старожилы не ладили с новыми репатриантами, религиозные евреи конфликтовали со светскими, да и светские евреи молились разным Богам. Их разброс был велик: от «чистого» сионизма до сионизма с марксистским лицом. Между собой они враждовали — вместо того, чтобы отложить идеологические разборки до момента создания крепко стоящего на ногах государства и, помогая друг другу, сообща строить общий дом…

Такую безрадостную картину застали в Палестине плоньские сионисты.

Ненадолго прервем рассказ о Давиде Грине, приехавшем в Палестину в двадцатилетнем возрасте. Мы вернемся к нему после глав, посвященных Жаботинскому, — дождавшись, когда у поэта пролетят годы бурной молодости, когда он познавал прелести жизни, свойственные возрасту, и станет зрелым сионистом и окажется там, где мы остановились, рассказывая о Бен-Гурионе: в 1906 году.

А пока окунемся в не предвещающий кипучих событий год 1898-й. Жаботинскому пошел восемнадцатый год, Давиду Грину — двенадцатый. Сионизм — в пеленочном возрасте, и спорить им пока еще не о чем. У Владимира на уме девушки и стихи, Давид до этого еще не созрел. Впрочем, девушками Давид никогда не увлекался настолько, чтобы терять голову. Первая любовь, настигшая его в семнадцатилетнем возрасте и заставившая плакать ночами над стихами, посвященными любимой девушке, которая пренебрегла им, выбрав его лучшего друга, рослого и красивого, — не сломала Давида и не отвернула от выбранной цели жизни.

Жаботинский. Первое пророчество

Прибыв в Швейцарию весной 1898-го, в Бернском университете Жаботинский записался на отделение права и, помня о редакционном задании, окунулся в жизнь «русской колонии» — немногочисленной, около трехсот человек. В большинстве своем это были евреи, из-за существования процентной нормы вынужденные выехать за границу для получения образования. В центральной Европе они вдохнули запах свободы, приобщились к либеральным идеям, вскружившим головы их европейских сверстников, и, почувствовав историческую ответственность за судьбу человечества (это беспокойство и желание переделать мир у потомков Иакова и Моисея заложено на генетическом уровне), решили перенести европейский социализм на российскую почву.

Дважды в неделю «колонисты» собирались на дискуссионные вечера и спорили до хрипоты, но иногда встречи были развлекательными: объединившись, политические противники, эсеры и эсдеки, пели песни на русском и на идиш, который почти для всех «колонистов» был родным языком, Жаботинский среди них был самым молодым.

17 с половиной лет — возраст, в котором принято больше слушать, чем говорить. На одном из клубных вечеров Жаботинский, обычно молчавший и жадно прислушивавшийся к ораторам, вышел на трибуну и впервые в своей жизни произнес речь, вызвавшую гнев и возмущение слушателей. В центре просвещенной Европы, надышавшейся парами «призрака коммунизма», несовершеннолетний юноша предсказал надвигающуюся Катастрофу: «Еврейская диаспора неизбежно завершится «Варфоломеевской ночью». Спасение еврейского народа возможно лишь путем всеобщей репатриации в Палестину».

В этот прогноз было трудно поверить, и Жаботинский моментально нажил себе множество врагов (впоследствии такое будет происходить часто). Председатель собрания, спустя годы осознавший его правоту и ставший в Палестине активным деятелем сионистского движения, назвал его «законченным антисемитом» и, гневно на него указывая, пояснил собравшимся: «Он советует нам укрыться в Палестине, иначе всех нас вырежут!» Действительно, о какой Палестине говорит этот наглый юноша, если на пороге двадцатого века в Германии евреи уже почти добились полного равноправия и недалек тот час, когда и в обновленной демократической России они приобретут гражданские права и свободы!

Между Берном и Базелем всего сотня километров. Наверняка увлекавшиеся политикой бернские «колонисты» знали весной 1898 о 1-м Сионистском конгрессе, состоявшемся в Базеле в августе 1897-го и принявшем Базельскую программу, которая сформулировала основные принципы политического сионизма: «создание национального очага» и возвращение евреев на историческую Родину. Для достижения этих целей Теодор Герцль, автор программы, считал необходимым действовать поэтапно: вначале содействовать поселению в Палестине ремесленников и сельскохозяйственных рабочих, а затем добиваться международного признания права евреев на возвращение в Сион. Он выдвинул лозунг: «Земля без народа — для народа без земли». Таким был сионизм в конце XIX века: практическая деятельность, направленная на создание в Эрец-Исраэль еврейских сельскохозяйственных поселений. Лишь после завершения этапа экономического освоения Палестины, по мнению первых социалистов-сионистов, должен начаться второй этап — организованное переселение евреев в Эрец-Исраэль и строительство еврейского государства.

Базельская программа объединила политические и практические аспекты сионистского движения, но в то время мечта о Сионе массово еще не владела еврейскими умами, и головы бернских колонистов были заняты русской революцией.

Оттоманская империя казалась незыблемой, и еврейские активисты призывали быть реалистами и ратовали за борьбу за гражданские права в странах рассеяния. Среди «просвещенных евреев», интегрировавшихся в культуру и язык новой родины, сначала в Германии (а затем и в России) царило убеждение, что единственный путь евреев — ассимиляция и социализм. На пороге двадцатого века, самого кровавого в еврейской истории, в еврейской общине модной была поговорка: «У человека было два сына: один умный, а другой сионист».

У Жаботинского «стадного чувства» никогда не было. Он не шел на поводу у толпы, оправдывая политические зигзаги любимой фразой политиков-флюгеров «Я следую за волеизлиянием потенциальных избирателей», и никогда, потворствуя большинству, не стремился сорвать аплодисменты или завоевать престижное место в выборных органах. Он обладал даром предвидения — причем не на далекую, труднопроверяемую перспективу: его пророчества сбылись в течение жизни одного поколения.

Так было в 1898-м, когда семнадцатилетним юношей он бросил вызов аудитории, так было и четверть века спустя, в январе 1923-го, когда он вышел из руководства сионистской организации, пояснив корреспонденту журнала «Рассвет» причину своего поступка: «Я никогда не соглашусь осуществить или помочь осуществлению плана, идущего вразрез с моими собственными воззрениями». Затем пояснил, как он понимает свою роль: «Задача публициста или общественного деятеля… не в том, чтобы следовать за общественным мнением или «выражать» его, а в том, чтобы провести его — или, если хотите, протащить».

Он отмежевался от социалистов, честно признавшись, что «не познакомился как следует с этим учением», и публично причислил себя к сионистам. После собрания Хаим Раппопорт, один из будущих коммунистических лидеров Франции, подошел к Жаботинскому и назвал его зоологическим юдофобом. Жаботинский отцепил, что он еврей, — ему не поверили. Высказанное им пророчество и предложение укрыться в Палестине «просвещенным евреям» казалось диким.

Бернские колонисты не были одиноки в своей близорукости. Вдохновленные равноправием евреев в просвещенной Германии, светлые умы австро-немецких евреев — Фрейда, Фейхтвангера, Эйнштейна, Стефана Цвейга — возможность Холокоста не рассматривали даже теоретически…

…Этой речью началась сионистская деятельность Жаботинского. До начала массовых погромов, всколыхнувших Россию, оставалось 5 лет; до принятия в «просвещенной Германии» нюрнбергских расовых законов, приведших к Катастрофе европейского еврейства и подтвердивших первое пророчество Жаботинского, — 37 лет.

Рим

1898-го публикация в петербургском журнале «Восход» стихотворения «Город мира» стала началом литературно-сионистской деятельности Жаботинского. А осенью для продолжения учебы он переехал в Рим, где с перерывом на летние каникулы (летом он неизменно возвращался в Одессу) он прожил три года.

Он сменил газету, перешел в «Одесские новости», самую популярную газету юга России, став ее римским корреспондентом, — новая газета надолго стала его голосом, в ней с небольшими перерывами он проработал до Первой мировой войны.

Годы, проведенные в Италии, отточили интеллект Жаботинского. «Если есть у меня духовное отечество, то это Италия, а не Россия, — писал он позднее. — Со дня прибытия в Италию я ассимилировался среди итальянской молодежи и жил ее жизнью до самого отъезда. Все свои позиции по вопросам нации, государства и общества я выработал под итальянским влиянием. В Италии научился я любить архитектуру, скульптуру и живопись, а также литургическое пение… В университете моими учителями были Антонио Лабриола и Энрико Ферри, и веру в справедливость социалистического строя, которую они вселили в мое сердце, я сохранил как «нечто само собой разумеющееся», пока она не разрушилась до основания при взгляде на красный эксперимент в России. Легенда о Гарибальди, сочинения Мадзини, поэзия Леонарди и Джусти обогатили и углубили мой практический сионизм и из инстинктивного чувства превратили его в мировоззрение… В большинстве музеев я чувствовал себя как дома».

В Италии Жаботинский переболел увлечением социализмом. По его собственному признанию, духовно в эти годы он примыкал к социалистам и, хотя ни разу не вступал в партию, разделял ее взгляды, считая, что национализация орудий производства — естественное последствие развития общества, а «рабочий класс» — знаменосец всех неимущих, независимо от того, наемные ли они рабочие, лавочники или адвокаты без клиентуры».

Италия конца девятнадцатого века была едва ли не единственной европейской страной, в которой не существовало антисемитизма, и, несмотря на обет, который юноша дал себе в Берне (посвятить себя после окончания учебы сионистской деятельности), Жаботинский не только не вспоминал о нем, но даже и не интересовался ежегодными сионистскими конгрессами, собиравшимися в Базеле.

Он влюбился в Италию. Предместья Рима знакомы ему были так же, как Фонтаны Одессы. Почти в каждом из римских предместий ему довелось квартировать — где месяц, где два. «Через неделю, — вспоминал Жаботинский, «скромно» не упоминая девушек, его навещавших, — хозяйки начинали бунтовать, протестуя против непрерывной сутолоки в моей комнате, визитов, песен, звона бокалов, криков спора и перебранок и, наконец, всегда предлагали мне подыскать себе другое место».

Немногие из нынешнего поколения читали «Исповедь» Жан Жака Руссо, не побоявшегося публичного раскаивания, — обычно мемуаристы выстраивают себе прижизненный памятник из каррарского мрамора, забывая о грехах молодости, привирая и приукрашивая свою жизнь. Жаботинский был честен всегда. Даже и мелочах. Со стыдом повинился он в преступлении, непристойном для будущего лидера сионистов. Как-то в молодежной компании, обсуждавшей обычаи католической церкви, на вопрос одной из девушек: «А вы, господин, православный?» — он, сам не ведая почему, ответил утвердительно. Впоследствии, анализируя свой поступок, он нашел объяснение (хотя никогда не любил оправдываться), что в римский период он вел жизнь «молодого, здорового и легкомысленного существа», не ощущая себя частью еврейского гетто. «Возможно, я опасался, — размышлял Жаботинский, — что потеряю в их мнении, если признаюсь перед этими свободными людьми в том, что я раб». Он не забывал о черте оседлости и ограничениях в правах, которым подвергались евреи в Российской империи (об этом ему напоминала каждая каникулярная поездка домой), но в компании свободных людей хотел казаться таким же, как и они.

…Итальянский язык стал его родным, жители Рима принимали его за уроженца Милана, сицилианцы за римлянина, но никак не за чужеземца. Молодости он отдал, по его признанию, все, что ей причиталось: любил выпить и погулять, познал легкие суетные удовольствия и сумасбродства, которые весело описывал на страницах «Одесских новостей», иногда сильно приукрашивая (сказалось влияние одесских репортеров, которых боялся Чехов).

Дважды в неделю его итальянские письма под псевдонимом Альталена печатались в «Одесских новостях». Вскоре его статьи стали появляться в петербургском «Северном курьере», а затем и на итальянском языке в газете итальянских социалистов «Аванти».

Из его рассказов вырисовываются сумасбродства его итальянской жизни, названные им «юношеской глупостью». Они сделали его любимцем либеральной публики и самым популярным российским зарубежным корреспондентом. Из них мы узнаем о Пренаде, невесте его друга Уго, которую он с друзьями выкупил из публичного дома и вывез в торжественной процессии с мандолинами и факелами. О споре, вспыхнувшем между ним и Уго, и о двух «секундантах», посланных Жаботинским, чтобы вызвать его на дуэль. О появлении его в качестве свата, в черном фраке и желтых перчатках, перед синьорой Эмилией, прачкой и женой извозчика, когда от имени своего друга Гофридо он просил «руки» ее старшей дочери…

Публику забавляли его рассказы, редакторов — радовали. Политики в них было немного, больше было приключенческого авантюризма, привлекавшего читателей. Когда летом 1901 года Владимир ненадолго приехал в Одессу, намереваясь к осени вернуться в Италию и закончить обучение на юридическом факультете, он, к своему великому удивлению, обнаружил, что как писатель «приобрел имя». В городском театре ставились его пьесы. Двадцатилетнему юноше льстила неожиданная популярность, возможность бесплатно пройти в оперный театр, где в пятом ряду его ждало персональное кресло с выгравированной на табличке надписью: «г-н Альталена», — такой же бесплатный пропуск был у него во всех театрах Одессы.

Редактор газеты сделал ему щедрое предложение, предложив ежедневно писать фельетон, и положил немалый по тем временам оклад, 120 рублей. Искушение было велико, и двадцатилетний литератор, почувствовавший себя на вершине писательской славы, не устоял, отказавшись от университетского диплома, карьеры адвоката, любимой Италии и возможности жить вне черты оседлости. Эта привилегия по закону 1870 года полагалась евреям, получившим высшее образование, но г-н Альталена от нее отказался и остался в Одессе, о которой после большевистской революции, когда дорога в родной город была закрыта, с нежностью писал в ностальгических воспоминаниях:

«Одним из трех факторов, которые наложили печать свободы на мое детство, была Одесса. Я не видел города с такой легкой атмосферой, и говорю это не как старик, думающий, что на небосклоне потухло солнце, потому что оно не греет ему, как прежде. Лучшие годы юности я провел в Риме, живал в молодые лета и в Вене и мог мерить духовный «климат» одинаковым масштабом: нет другой Одессы — разумеется, Одессы того времени — по мягкой веселости и легкому плутовству, витающим в воздухе, без всякого намека на душевное смятение, без тени нравственной трагедии».

Если другого пояснения нельзя обнаружить, то не объясняют ли эти строки географический феномен, случившийся на пересечении 46 градусов северной широты и 30 градусов восточной долготы: появление в короткий промежуток времени яркой плеяды одесских вундеркиндов: Жаботинского, Чуковского, Саши Черного, и в последующем поколении — братьев Катаевых, Утесова, Ильфа, Бабеля, объединенных артистичной «мягкой веселостью и легким плутовством, витающим в воздухе»?

Первый арест

Приняв щедрое предложение редактора, Жаботинский остался в Одессе, но Россия, которую он застал, уже была иной. В воздухе пахло революцией, ослабла цензура. Студенчество было охвачено брожением, предчувствием перемен. Публично произносимые слова «конституция» и «социализм», некогда крамольные и чреватые сибирской каторгой, вселяли надежду на скорое светлое будущее. Россия и русское еврейство (в частности) жили в наивном заблуждении, что достаточно одного мощного толчка, и демократические ценности, на завоевание которых Европа затратила целое столетие, будут молниеносно достигнуты.

Самодержавный режим, трещавший прямо на глазах, продолжал сопротивление, но оно ни в какое сравнение не шло с репрессиями жандармов царя Николая I. В России уже действовал суд присяжных, который — немыслимое для прежних царей дело — оправдал террористку Веру Засулич, стрелявшую в петербургского градоначальника. И за что?! За приказ выпороть заключенного, не пожелавшего его приветствовать. О tempora, о mores! — О времена, о нравы! О Россия, о суд присяжных конца девятнадцатого века! Куда мы катимся?! В правосудие, (страшно подумать) независимое от государства?!

В начале 1902-го Жаботинского арестовали. Г-н Альталена жил в квартире родной сестры, вышедшей к тому времени замуж, в которой ему была отведена комната. Ночью пришли жандармы, перерыли книги, нашли запрещенную брошюру и статьи в газете итальянских социалистов «Аванти», подписанные его именем, и до получения официального свидетельства политической благонадежности автора (итальянским языком жандармский офицер не владел) журналист, успевший уже повздорить с властями, был арестован.

Дорогу в тюрьму, которая находилась за Чумкой, позади Второго еврейского кладбища, Жаботинский коротал в пролетке любезной беседой с околоточным надзирателем, который оказался большим поклонником его творчества: «Читал я, сударь, ваши статьи: весьма недурственно».

Под арестом Жаботинский провел семь недель — столько времени потребовалось переводчику, чтобы подтвердить, что в статьях г-н Альталена нет «посягательств на достоинство государя Императора».

…Это историческое здание, одесская тюрьма, знавшая многое и многих, и поныне исправно исполняет служебный долг, решетчатыми окнами поглядывая через дорогу на разросшееся христианское кладбище. На месте еврейского, примыкавшего к тюрьме и снесенного в семидесятых годах прошлого столетия, разбит ныне парк — тюрьмы в Восточной Европе живут дольше еврейских кладбищ.

Семь недель, проведенных Жаботинским в царской тюрьме, стали его данью русской революции. Он научился пользоваться тюремной почтой. Полученный опыт пригодится через 18 лет: став узником британской тюрьмы в Акко, он вспомнит, чему его учили в Одессе. Впрочем, в России он еще трижды освежит память кратковременными арестами — в Херсоне, после несанкционированного властями собрания сионистов; в той же Одессе, в конце 1904-го, после выступления на митинге против самодержавия, которое Жаботинский завершил любимым итальянским выражением: «Баста!»; и в Петербурге, в 1905-м, за нарушение паспортного режима: еврею не положено жительствовать вне черты оседлости. Третий арест был профилактическим. В полиции ему проставили красную печать в паспорте, означающую, что в 24 часа правонарушитель должен покинуть столицу Российской империи, и в сопровождении городового вежливо проводили на Финляндский вокзал, где слуга закона, получив от арестанта серебряный рубль, приложил руку к козырьку и стоял перед ним навытяжку, пока не тронулся поезд. Какая идиллия! (Автор хотел написать «коррупция», но, к счастью, одумался.)

Кишиневский погром и самооборона

Мировоззрение г-на Альталены изменил 1903 год. Царское правительство само виновно в проникновении в Россию революционных веяний. Отмени оно черту оседлости и процентную норму — и евреи не отправлялись бы за образованием в европейские университеты и не впитывали бы идеи западных демократий. В Россию они возвращались не всегда с университетским образованием, но с головой, забитой революционными идеями, на которые царский режим нашел единственный ответ — усиление антисемитизма.

Провокационные лозунги, запущенные царскими опричниками: «Народ — за самодержавие, все беды — от инородцев», — должны были, по замыслу монархистов, направить народное недовольство в иное русло и разрядить его пьяной вакханалией еврейских погромов. Революцию, легкомысленно считали они, легко остановить избиениями евреев, ставших, по словам Жаботинского, «легко воспламеняющимся материалом», «грибком фермента», вызвавшим «брожение в огромной, тяжелой на подъем России». Волны погромов одна за другой прокатывались по черте оседлости, и Одесса, двадцать лет не знавшая кровавых беспорядков, также ждала нашествия.

Что делать? Смиренно ждать ударов судьбы? Девятого всепожирающего вала с десятками, а то и сотнями убитых? У Жаботинского готов был жесткий ответ: самооборона. 1903-й стал поворотным в его жизни. Его все еще носили на руках, он все еще был вундеркиндом Одессы, самым популярным фельетонистом юга России, драматургом, чьи пьесы шли в городском театре, но теперь, перед угрозой кровавой бойни, двадцатитрехлетний сотрудник «Одесских новостей» не мог покорно сидеть, вобрав голову в плечи.

Первая мысль, пришедшая ему в голову: самооборона, решительный отпор погромщикам и бандитам. Не зная с чего начать, он пишет письма видным еврейским деятелям города, предлагая наладить самооборону, и в ответ на одно из них получает предложение присоединиться к уже существовавшему в Одессе ядру самообороны. Вместе с такими же отважными юношами (один из них, Исраэль Тривус, в будущем станет его коллегой в правлении сионистов-ревизионистов) он закупает оружие, патрулирует улицы, пишет прокламации к еврейской молодежи, призывая не подставлять покорно шею под нож и на удар отвечать ударом.

В 1903-м году пронесло. Одессу не тронули. Но наступит 1905 год, год самого кровавого из всех российских погромов — одесского, когда и самооборона оказалась бессильной, и более четырехсот евреев будут захоронены в одной братской могиле, подтверждая самые страшные предсказания.

Жаботинского тогда в Одессе уже не будет: из-за постоянных конфликтов с полицией он вынужден будет покинуть город. Но если в 1903 году властная рука отведет от Одессы волну убийств, то удар примет Кишинев: в дни христианской Пасхи, на которую обычно приходился пик погромов, убито 49 евреев, ранено 586, более 1500 еврейских домов разрушено.

Газета «Одесские новости» начала сбор пожертвований в помощь пострадавшим. Люди присылали деньги, одежду, и редактор отправил молодого и энергичного сотрудника в Кишинев раздать их нуждающимся в помощи. То, что Жаботинский увидел и услышал, его потрясло. Его возмутило, что перед началом погрома кишиневская полиция расправилась с самообороной, развязав руки бандитам, — но возмутило и отсутствие сопротивления, покорная обреченность, с которой местные евреи встретили погромщиков. Это окончательно убедило его, что активная политика, сила и твердость— единственное оружие, способное противостоять насилию. В Кишиневе он познакомился с лидерами русских сионистов. Там же произошло знакомство с поэтом Бяликом, приехавшим для сбора материалов о зверствах, совершенных во время погрома — знакомство это впоследствии перешло в дружбу.

Шестой Сионистский конгресс

Активная деятельность Жаботинского в деле организации самообороны и в период оказания помощи кишиневцам была по заслугам оценена одесскими сионистами, увидевшими в нем качества лидера. Когда Жаботинский вернулся из Кишинева, Соломой Зальцман, еврейский издатель и предприниматель, предложил ему стать делегатом одесского отделения Эрец-Исраэль на шестом сионистском конгрессе в Базеле.

Жаботинский удивился и честно признался, что он совершенный профан во всех вопросах движения, на что Зальцман, позднее гордившийся, что именно он привлек Жаботинского к сионизму, невозмутимо ответил: «Научитесь».

Жаботинский был молод, ему не хватало полутора лет до достижения 24-летнего возраста, дающего права быть делегатом конгресса, но нашлись поручители, «добрые лжесвидетели», — тот же Зальцман приложил к этому руку — присягнувшие, что ему исполнилось 24 года.

…Шестой сионистский конгресс, проходивший 23–28 августа 1903 года, был последним, на котором присутствовал Теодор Герцль, и первым, на котором сионизм проходил испытание на зрелость: на повестке дня было обсуждение заманчивого британского предложения о создании еврейского национального очага в центре Африки, в Уганде.

Следует сказать, что в середине XIX века в Великобритании продолжил развитие христианский сионизм[5] — убеждение части христиан, что возвращение еврейского народа на Святую землю и возрождение еврейского государства является исполнением пророчеств Библии из книг пророков Даниила и Иезекиля. Идеи христианского сионизма увлекли императора Германии Вильгельма II, и он пожелал встретиться с Герцлем в Константинополе, по дороге на Святую землю.

Их вторая встреча состоялась 2 ноября 1898 года в палаточном лагере кайзера в предместье Иерусалима, где тот вновь обещал поддержать сионистов. Благодаря протекции кайзера состоялись переговоры Герцля с султаном. Завершились они ничем. Герцль не смог обещать Абдул-Хамиду II финансовую помощь, в которой нуждалась Турция, и взамен добиться уступок в вопросе еврейского заселения Палестины. До конца жизни Герцль не расставался с иллюзией, что если бы у него оказалось достаточно денежных средств, то он бы выкупил у султана земли для создания в рамках Османской империи еврейской государственной автономии. Но в дни, когда после кишиневского погрома, стараясь облегчить положение русских евреев, он отправился в Россию на переговоры с министром внутренних дел Плеве, подоспело британское предложение об Уганде, ставшее на Базельском конгрессе камнем преткновения.

На конгрессе развернулась бурная дискуссия. Потрясенные безысходным положением шестимиллионного русского еврейства, большая часть которого жила в нищете и подвергалась унижениям и гонениям, лидеры сионизма решили не дожидаться согласия султана на массовую алию в Палестину. Герцль склонялся к принятию альтернативного варианта. Он поставил на голосование британское предложение, обосновывая его принятие необходимостью срочно найти временное убежище для восточноевропейских евреев. «Лучше Уганда — сегодня, чем Иерусалим неизвестно когда», — убеждали делегатов конгресса его сторонники.

Однако именно русские евреи, ради спасения которых Герцль решил «пожертвовать» Палестиной, выступили категорически против «плана Уганды». Их преданность Эрец-Исраэлю оказалась выше сиюминутных соображений. Тщетно Герцль пытался убедить их, что Уганда — временная остановка на пути в Эрец-Исраэль. Русские евреи не желали променять Иерусалим ни на какую другую страну, они готовы были страдать и ждать столько, сколько потребуется. Оппозицию «плану Уганды» возглавил Хаим Вейцман. Однако большинство делегатов, очарованных ораторским мастерством и харизматичной личностью Теодора Герцля, проголосовало за британское предложение.

Оппозиционеры остались в меньшинстве и в знак протеста вышли из зала. Жаботинский присоединился к ним, несмотря на поклонение перед личностью Герцля, которого он воспринял как пророка и вождя Израиля. На Жаботинского Герцль произвел колоссальное впечатление. «Нелегко поклоняющийся личности» (слова Жаботинского о самом себе), он был им заворожен. Жаботинский неоднократно подчеркивал, что ни один человек из тех, с кем ему приходилось сталкиваться до и после Герцля, не произвел на пего такого впечатления.

Взволнованный самоотверженностью русских евреев, Герцль вновь поднялся на трибуну и в примирительной речи, ставшей, как оказалось, политическим завещанием, произнес историческую клятву: «Если забуду тебя, о Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука…» Эти слова созвучны ежегодному заклинанию-надежде, которое почти два тысячелетия подряд со свойственным евреям упорством произносится во время пасхального седера в каждом еврейском доме диаспоры: «В следующем году, в Иерусалиме».

«Я верил его клятве, — писал Жаботинский, — все мы верили, но голосовал я против него, и я не знаю почему. Потому что — потому, которое имеет бóльшую силу, чем тысяча аргументов».

Герцль умер через десять месяцев после произнесения клятвы, 3 июля 1904 года, завещав похоронить его в Вене рядом с могилой отца, — в ожидании, что еврейский народ обретет государственность и перезахоронит его останки в Эрец-Исраэль. Его клятву Жаботинский повторит в 1904 году в стихотворении «Памяти Герцля», пророчествуя, что сбудется его мечта быть похороненным на Земле Израиля, когда еврейский народ приобретет национальную независимость:

«Он не угас, как древле Моисей,

На берегу земли обетованной:

Он не довел до родины желанной

Ее вдали тоскующих детей:

Он сжег себя и отдал жизнь святыне

И «не забыл тебя, Иерусалим». —

Но не дошел и пал еще в пустыне,

И в лучший день родимой Палестине

Мы только прах трибуна предадим.

<…> Спи, наш орел, наш царственный трибун.

Настанет день — услышишь гул похода,

И скрип телег, и гром шагов народа,

И шум знамен, и звон веселых струн.

И в этот день от Дана до Бер-Шевы

Благословит спасителя народ,

И запоют свободные напевы,

И поведут в Сионе наши девы

Перед твоей гробницей хоровод».

После конгресса Жаботинский не мог уже быть таким, каким он был прежде. Теперь всю свою энергию, весь дар писателя и публициста, талант организатора и пропагандиста он посвятит созданию независимого еврейского государства.

Вернувшись в Одессу, первым делом он разыскал Равницкого и попросил продолжить уроки иврита, которые брал у него в детстве.

Он перевел с иврита поэму Хаима Бялика «Бе-'ир ха-харега» — дословно: «В городе резни» (в переводе на русский язык — «Сказание о погроме»), затем написал ряд статей, собрал их в сборник, озаглавленный «Противникам Сиона», — Зальцман издал его тонкой брошюрой и распространял в Вильно, Петербурге, Саратове… Еврейская общественность, кто с одобрением, а кто с ненавистью, восприняла его как нового лидера сионистов.

А споры в сионистском движении относительно «плана Уганды» продолжались даже после смерти Теодора Герцля. Интересная беседа, актуальная и поныне в связи с попытками обсуждения статуса Иерусалима, состоялась в 1906 году между лордом Бальфуром и Хаимом Вейцманом. На вопрос Бальфура: «Почему вы так сопротивляетесь «плану Уганды?» — Вейцман ответил: «А вы готовы были бы покинуть Лондон в обмен на Париж?» — «Но ведь Лондон — столица моего государства», — удивился Бальфур самой постановке вопроса. «Иерусалим, — ответил Вейцман, — был столицей нашего государства, когда на месте Лондона были болота».

Отец Биньямина Нетаньяху, премьер-министра Израиля, был личным секретарем Зеева Жаботинского, а его дед, Натан Милейковский — участником шестого сионистского конгресса. Вот что Биньямин Нетаньяху пишет об этих событиях:

«Мой дед смог более конкретно объяснить, почему он, вместе с другими восточноевропейскими сионистами, выступил против Теодора Герцля. Мой отец спросил его, исходила ли оппозиция угандийскому плану из убеждения, что Британия не выполнит своих обязательств и план этот все равно не будет осуществлен на практике. Он хорошо запомнил ответ моего деда:

«Напротив, мы были убеждены в том, что англичане сдержат слово. В те дни Британия пользовалась огромным авторитетом в глазах евреев. И мы категорически выступили против угандийского плана именно потому, что верили в его осуществимость. В течение многих столетий евреи принесли столько жертв во имя Эрец-Исраэль, пролили столько крови ради того, чтобы удержаться на пой земле, вознесли столько молитв о возвращении к Сиону… Мы (читали немыслимым предать мечту поколений. Если бы мы согласились принять иную страну в качестве еврейского национального дома, то наш народ был бы обречен на нравственное и психологическое крушение. Еврейская история лишилась бы в этом случае всякого смысла».

* * *

1903 год — год кишиневского погрома и шестого сионистского конгресса — стал поворотным в судьбе Жаботинского. Готовый к проказам Альталена, легким пером завораживающий приключенческими рассказами из итальянской жизни, разбавленными, к радости непритязательного читателя, любовными похождениями, стал Самсоном Жаботинским[6].

В 1903 году, когда Жаботинский присоединился к противникам «плана Уганды», ему было 23 года; Давиду Грину, будущему Бен-Гуриону, исполнилось семнадцать. Они не были еще знакомы друг с другом, но это был один из редких случаев, когда их убеждения полностью совпали: оба видели будущее еврейского народа в возвращении в Палестину и оба решили посвятить свою жизнь созданию еврейского национального очага в Эрец-Исраэль.

Возможно, рассказывая о кишиневском погроме и шестом Сионистском конгрессе, давшим сынам Израиля Самсона Жаботинского, следовало бы умолчать, что между этими событиями произошло еще одно, относящееся к частной жизни Владимира Жаботинского: 26 мая он был свидетелем со стороны жениха на бракосочетании своего друга, Корнея Чуковского. Все переплелось: похороны жертв погрома — и свадьба друга; имена — Зеев, Владимир и Самсон, и три Жаботинских, живущих под разными именами.

Осознавая это, в предисловии к «Повести моих дней» Жаботинский написал: «Две сферы жизни разделены во мне очень высокой перегородкой: по мере возможности, я всегда избегал их смешения. В частной жизни были и есть у меня друзья и враги, дорогие связи, невосполнимые потери и незабываемые воспоминания — все это ни разу не сказалось и никогда не скажется на моей публичной деятельности. И хотя на весах моей внутренней жизни эта половина перевешивает все остальные впечатления, и хотя роман моей личной жизни более глубок, многоактен и содержателен, чем роман публичной деятельности, — здесь вы не найдете его».

Но как бы ни была интересна частная жизнь Жаботинского (зачастую потомков интересует то, что скрыто за ставнями), как бы ни хотелось услышать подробнее о «дорогих связях и незабываемых воспоминаниях», — насколько бы обогатился рассказ! — прервемся, оставив это для другой книги, сделав лишь исключение для главы «Свадьба».

Журнал «Еврейская жизнь»

Альталена был уже известным журналистом, и немудрено, что молодой адвокат Николай Сорин[7], намеревавшийся основать в столице ежемесячный сионистский журнал на русском языке, в конце 1903 года обратился к нему с любезным письмом, предложив сотрудничество. Его предложение подоспело вовремя. По пустяшному поводу (сказался возраст и журналистские амбиции) Жаботинский повздорил в театре с жандармским генералом Бессоновым, и над ним нависла угроза вновь оказаться в тюрьме. Не желая испытывать судьбу, он рванул в Петербург. Сорин, которого он лично не знал, не обманул ожиданий и помог устроиться в небольшой гостинице, платившей мзду полиции, чтобы та не беспокоила постояльцев проверкой паспортов.

Ежемесячный журнал, затеянный Сориным, назывался «Еврейская жизнь» и был первым официальным органом сионистов России. Впоследствии он превратился в еженедельник, несколько раз закрывался, менял название, переезжал из Петербурга в Москву, а после октябрьской революции отбыл вместе с его владельцем в Берлин, в очередной раз сменив название на «Рассвет».

Статьи Жаботинского печатались в каждом номере. Будет много еще погромов после печально знаменитого кишиневского, но Жаботинский, в 1903 году выступивший с призывом к сопротивлению, в 1906-м пересмотрит свою позицию и в статье в «Траурные дни», посвященной погромам, задаст себе вопрос: «Допустим, я буду знать, где, как и кого убили они, но не в этом дело, а как быть дальше, что можно сделать против погромов? Самооборона — вряд ли об этом можно говорить серьезно. Она не принесла нам в итоге никакой пользы; вначале страх перед нею действительно предотвратил несколько погромов, но теперь, когда те ее испытали на деле и сравнили количество убитых евреев и погромщиков, кто с ней считается?»

Вывод, сделанный им в статье, — направить все усилия на построение в Палестине еврейского дома — был понят не всеми. В то время, когда не осталось ни одного местечка в черте оседлости, где бы не произошел погром (погромы отличались лишь количеством жертв), его призыв казался далеким от реальности и кощунственным. Из-за него в еврейской среде Жаботинский нажил немало врагов. Он отвечал критикам:

«Но что бы ни творилось у меня на душе — никогда не приду я на страшное пожарище моего народа с заплаканным носовым платком в руках и ни его, ни себя не оскверню надругательством жалких утешений. У меня нет лекарств от погрома — у меня есть моя вера и мое ремесло; не из погромов я вынес эту веру и не ради погромов я оставлю на час это ремесло. Вера моя говорит, что пробьет день, когда мой народ будет велик и независим, и Палестина будет сверкать всеми лучами своей радужной природы от его сыновнего рабочего пота. Ремесло мое — ремесло одного из каменщиков на постройке храма для моего самодержавного Бога, имя которому еврейский народ. Когда молния режет насквозь черное небо чужбины, я не велю моему сердцу не биться и глазам не глядеть: я беру и кладу кирпич, и в этом мой единственный отклик на грохот разрушения».

Давид Грин:

начало политической деятельности

В жизнеописании Бен-Гуриона мы остановились на том, как в сентябре 1906 года в двадцатилетием возрасте с горсткой друзей он прибыл в Палестину, поселился в Петах-Тикву и вскоре тяжело переболел малярией. Он не внял рекомендации врача, посоветовавшего ему вернуться домой. В «наказание за непослушание» приступы малярии будут преследовать его всю жизнь. Такой будет цена, заплаченная Давидом Грином за освоение Эрец-Исраэль.

Оправившись от малярии, Давид не мог с тем же усердием работать поденщиком — фермеры, глядя на хиляка, отказывались от его услуг и нанимали трудоспособных и физически выносливых работников, способных трудиться до поздней ночи; так к лихорадке, от которой он продолжал страдать, добавился голод. Бывали дни, когда Давид питался одной-единственной плоской арабской лепешкой, а бывали дни, когда и этого не перепадало…

Нищета пробудила классовое сознание, но ненависть к евреям-землевладельцам прекрасно уживалась с сионистскими идеалами. В Палестине в начале века было две немногочисленные сионистские партии: «Поалей Цион», находившаяся под влиянием марксистской идеологии, и «Ха-Поэл Ха-цаир» («Молодой рабочий»), придерживающаяся социалистической, не марксистской ориентации. Давиду была близка по духу социалистическая партия (и не только потому, что из десяти членов руководства четверо были его земляками) — партия ратовала за принятие закона об иврите и за воплощение идеалов сионизма, но классовое сознание восторжествовало, и он, как и в Плоньске, присоединился к марксистам.

В нищей палестинской молодости Бен-Гуриона скрыта подоплека будущего политического конфликта с Жаботинским. Давид работал поденщиком, бедствовал, голодал. Коммунистические лозунги впитались в его кровь вместе с классовой ненавистью к работодателям. Жаботинский был вылеплен из иного теста. Он — «рабочая интеллигенция», никогда не нищенствовал, на жизнь зарабатывал не физическим, а умственным трудом (журналистикой), и у него не было остро выраженного классового сознания, высказанного в призыве «Интернационала», — не переделать, или улучшить существующий мир, а до основания разрушить, а лишь потом на его руинах выстроить миропорядок, в котором сбудется мечта пролетариев: «Кто был ничем, тот станет всем».

Осенью 1906 года, когда Жаботинский был поглощен разработкой Гельсингфорсской программы, в последний раз объединившей в России все ветви сионистского движения, в Палестине состоялась первая конференция «Поалей Цион». На ней был выбран центральный комитет палестинского отделения партии, состоящий из пяти членов. Одним из них избрали двадцатилетнего Давида Грина. Он вошел в десятку мужей, которым поручили в соответствии с сионистско-марксистской идеологией (есть и такая!) разработать программу палестинского отделения партии. Хотя число десять напоминает миньян — кворум из десяти взрослых мужчин, необходимый для публичного богослужения, в данном случае цифра десять — всего лишь забавное совпадение.

Давид не принимал активного участия в разработке программы, недовольный тем, что все партийные документы писались на идиш. Он прекрасно владел ивритом и был яростным сторонником внедрения его в жизнь ишува. Но руководство «Поалей Цион» препятствовало изучению иврита, опасаясь растерять сторонников среди евреев диаспоры, в большинстве говоривших на идиш и приезжавших в Палестину без знания древнего языка, и отказывалось считать иврит официальным языком политических дискуссий и партийных документов. Давид был пассивным членом руководства, не бунтарем и не революционером — и, как бы ныне сказали, «отбывал номер»…

Пережив суровую зиму 1906–1907 годов, поработав на сельскохозяйственных работах в поселениях Иудеи, на сборе апельсинов, дни и ночи босыми ногами давя виноград в винных погребах Ришон-ле-Циона, Давид решил перебраться в Галилею. Его привлекал мягкий климат и отсутствие малярийных болот, но в Галилее его ожидала полувоенная атмосфера. Малочисленные и редкие еврейские поселения находились в окружении враждебно настроенных арабских деревень, и даже во время работы в поле поселенцам приходилось думать о самообороне. В Галилее винтовка и плуг соседствовали друг с другом.

Второй причиной переезда в Галилею стал разрыв с Рахиль Нел-кин, которую он полюбил еще в Плоньске. Девушка была в числе тех, кто в сентябре 1906-го отправился с ним в Палестину. Их чувства были такими сильными, что все ночи, пока они плыли из Одессы в Яффу, мать Рахили спала между ними на палубе судна, чтобы влюбленные не потеряли голову в одну из теплых южных ночей и не наделали «глупостей». Давид долго не мог забыть Рахиль, и через десять лет, когда она была уже замужем, в письмах умолял ее бросить мужа и приехать к нему в Нью-Йорк.

Через много лет Бар-Зохар задал Рахили вопрос: «Почему же вы не поженились, если так сильно любили друг друга?» Рахиль ответила: «Давид интересовался общественной жизнью больше, чем личной».

Этот же вопрос Бар-Зохар задал Бен-Гуриону. Тот ответил честно и прямолинейно, но по его ответу Бар-Зохар так и не понял, жалел ли он об «упущенных возможностях»: «Жениться? — переспросил Давид. — Кто тогда думал о браке? Мы всячески избегали этого, поскольку не хотели преждевременно иметь детей. Страна была дикой и отсталой. Мы не могли гарантировать нашим детям образования на иврите».

После столь откровенного признания, забегая вперед, в семейную жизнь Бен-Гуриона, отметим лишь, что его жена и дети были обделены вниманием мужа и отца — и хотя на первом месте, как отметила Рахиль, у него всегда была общественная жизнь, он ухитрялся находить в ней лазейки и отвлекаться на короткие и длительные влюбленности, не покушаясь на целостность своего брака.

…Перебравшись в Галилею, Давид поселился в Седжере, еврейском сельскохозяйственном поселении, ставшем оплотом пионеров-халуцим; там земля, сельскохозяйственный инвентарь и урожай были коллективной собственностью поселенцев. Оттуда он написал отцу восторженное письмо: «Здесь обрел я тот Эрец-Исраэль, о котором мечтал. Нет больше торговцев, маклеров, наемных рабочих, бездельников, живущих чужим трудом. Все жители села работают и пользуются плодами рук своих. Мужчины пашут, боронуют и засевают землю. Женщины работают на огороде и доят коров. Дети пасут гусей, верхом на конях скачут к родителям в поле. Это сельские жители с загорелыми лицами, от них пахнет полем и навозом. Просыпаюсь в половине пятого утра и целый день пашу».

Судя по письмам отцу, Давид в ту пору был фанатиком и идеалистом. Только фанатики могли бросить относительно обустроенную европейскую жизнь и сознательно обменять ее на добровольный каторжный труд. Выжить самостоятельно на необжитых землях во враждебном окружении соседей-арабов было почти невозможно, и, как в первобытно-общинном обществе, пионеры поселенческого движения объединялись в коммуны (сельскохозяйственные кибуцы), в которых, кроме жен, все было общим. Так начиналось кибуцное движение, и немудрено, что большинство кибуцников стали сторонниками левых партий, социалистами и коммунистами.

Осенью 1008 года на короткое время Давид вернулся в Плоньск. Он явился на призывной участок, прошел медкомиссию, поступил на службу в русскую армию и… дезертировал. Этот маневр был вызван необходимостью избавить отца от разорительного штрафа, который ему пришлось бы выплатить в случае неявки сына на призывной участок. Переложив ответственность на себя и дезертировав из армии, с фальшивыми документами Давид Грин перешел немецкую границу и в конце декабря возвратился в Палестину…

И все закрутилось по-прежнему. Тяжкии труд сельскохозяйственного рабочего, создание в Седжере первого еврейского охранного отряда (Давид стал одним из его членов), первое столкновение с арабами в 1909 году, на Песах, завершившееся убийством охранника. Своими глазами увидев пролитую кровь, Давид понял: иллюзии о возможности мирного сосуществования с соседями-арабами испарились, палестинским евреям надо вооружиться, чтобы защитить свое право жить на земле предков. Однако он еще долгое время заблуждался, что у трудящихся-арабов и евреев общие классовые интересы, на почве которых они объединятся в едином социалистическом государстве. Он не был одинок, строя воздушные замки: таким же идеалистическим было мышление многих руководителей всемирной Сионистской организации, считавших арабов союзниками в борьбе за еврейскую автономию в рамках Османской империи. Нельзя сказать, что эта точка зрения была стопроцентно ошибочной. Пока фундаментализм не стал преобладающим течением в исламе, среди мусульман, исповедующих умеренный ислам, было немало политических деятелей, благосклонно относящихся к сионистам и желавших жить с евреями в мире и дружбе.

Это может показаться странным, но толчком, пробудившим в двадцатидвухлетнем юноше политические амбиции, стала революция младотурок, произошедшая в Турции в июле 1908 года. Жаботинский и Давид Грин восприняли ее с воодушевлением, но отнеслись к ней по-разному, дав полярную оценку политической ситуации.

Хорошо быть умным на второй день, зная, какая лошадь на ипподроме первой пришла к финишу, или через сто лет рассуждать о правильности принятия того или иного политического решения, располагая всей информацией и зная, по какому пути пошла мировая история. Не будем никого строго судить и говорить об отсутствии политической интуиции — беспристрастно перелистаем страницы истории, на которых еще недавно кипели бурные страсти. Но прежде чем окунуться в Младотурецкую революцию, ставшую для сионистов «временем больших ожиданий», взглянем на календарь этих лет Жаботинского. В нем осенью 1906 года написано: «Гельсингфорсская программа».

Жаботинский. Гельсингфорсская программа

Немногим более века (с 1809 года) Финляндия входила в состав Российской империи, и ее столица имела тогда два названия: финское — Хельсинки, и шведское — Гельсингфорс, долгое время наиболее употребляемое. Несмотря на формальное подчинение Санкт-Петербургу, Великое княжество Финляндское имело особый статус, сохраняло внутреннюю автономию и этим привлекало оппозиционные политические партии и движения.

В декабре 1904-го в Гельсингфорсе состоялась конференция российских и польских сионистов, обсуждавшая вопросы организации еврейской жизни в странах диаспоры. Вместе с делегатами из Одессы и Варшавы, двух центров сионистского движения, Жаботинский участвовал в разработке ее программы. Впервые ему, 25-летнему юноше, поручили выступить с докладом на конференции, проходившей в полном согласии всех фракций сионистского движения, и он гордился воодушевлением, наблюдаемым им впервые — сплоченностью и единством, редким для еврейства.

Подготавливая доклад, он пришел к выводу, что борьбу за права евреев в галуте[8] сионисты должны вести отдельно, но под своим знаменем, и предложил возложить на них дополнительную задачу: организовать еврейство и создать предварительные условия для ликвидации диаспоры. «Что такое национальная автономия в галуте? — писал он. — Это не что иное, как организация всего народа с помощью официально предоставленных возможностей… И что сделает народ, когда сорганизуется? То, чего покойный Герцль хотел добиться посредством ограниченной организации: он осуществит возвращение в Сион. Национальные права в изгнании — это не что иное, как «организация Исхода».

На этой конференции он уяснил, что «нет еще еврейской политики, наше положение и наши нужды не имеют еще прецедента, мое поколение — поколение зачинателей, и нам создавать государствоведение Израиля, от алеф до тав, и то же относится к сионизму, в особенности к сионизму».

Гельсингфорсскую программу Жаботинский считал вершиной своей сионистской молодости. Она подверглась резкой критике со стороны бундовцев, язвивших, что ее авторы вошли в противоречие с сионистскими принципами. Они вопрошали: «Если национальное возрождение возможно и в галуте, то к чему возвращение в Сион?» Были возражения и со стороны сионистов, опасавшихся, что программа отвлечет еврейские массы от основных задач сионизма.

Гельсингфорсскую конференцию Жаботинский вспоминал тепло и никогда не сравнивал, с всемирными сионистскими конгрессами, которые, кроме шестого, он не любил, вечно пребывая в оппозиции: «Неприкаянным чужаком слонялся я на них, и по сей день для меня нравственная пытка одна мысль, что когда-нибудь я буду вынужден принять в них снова участие… Конференции ревизионистов и слеты Бейтара я очень люблю, но все же нет сионистского воспоминания более милого моему сердцу, чем воспоминание о Гельсингфорсской конференции. Причина этого, вероятно, в том, что пафос ревизионистов и бейтарцев смешан с горечью, ибо наша борьба теперь — борьба с нашими братьями-сионистами, и все, что обновляется на наших съездах, — суровый приговор тому, что дорого им. Тогда, в Гельсингфорсе, плечом к плечу, рука в руку стояли мы, все ветви сионистского движения России, этого центра мирового сионизма, и все, что мы провозглашали, провозглашалось от имени всех нас».

Свадьба

И вновь Одесса, октябрь, теперь уже 1907 года. Когда-то Владимир пленил сердце десятилетней девочки Анны Гальпериной, изысканно назвав ее «мадемуазель». Теперь, когда она выросла, он повел Анну под хулу.

С улыбкой вспоминает Жаботинский, что по еврейским законам не было надобности в свадебной церемонии. За семь лет до официального бракосочетания в синагоге (будущей невесте было 15 лет, а ему 20), на студенческой вечеринке в доме своего товарища, старшего брата Ани, он вручил ей золотую монету, оставшуюся от гонорара, полученного в тот день в «Одесских новостях», и в присутствии всех сказал: «Теперь ты посвящена мне этой монетой согласно вере Моисея и Израиля».

Все восприняли серьезно его слова. Присутствующий на вечеринке отец одного из его товарищей, верующий еврей, строго покачал головой и предостерег Аню, что она должна будет потребовать развод, если впоследствии надумает вступить в иной брак.

Свадебная церемония была короткой. После благословения раввина жених надел кольцо на палец невесты и произнес на иврите: «Вот ты и посвящена мне по закону Моше и Израиля», повторив в своем сердце обет: «А я посвящен тебе», — и вместо свадебного путешествия из синагоги отправился на собрание избирателей.

Женитьба состоялась в разгар избирательной кампании, буквально за несколько дней до выборов в Государственную Думу III созыва. Когда стало ясно, что попытка баллотироваться в Думу закончилась неудачей, молодожены приняли решение разъехаться для продолжения учебы.

Совместную поездку в поезде до Берлина условно можно считать свадебным путешествием. Затем супруги разъехались: Анна — во Францию, изучать в Нанси агрономию, а Владимир отправился в Вену, где прожил по июнь 1908-го, ни с кем не встречаясь и, за редким исключением, не посещая сионистских собраний. В библиотеках он изучал книги по «национальному вопросу» (научился читать по-чешски и по-хорватски) и из каждой прочитанной книги или брошюры делал выписки на иврите. Языки давались ему легко, он в совершенстве владел итальянским, английским, немецким и французским языками и, конечно же, ивритом. Из школьной программы он знал латинский и древнегреческий. Овладеть новым языком не представляло труда.

Рождение ребенка супруги отложили на три года до завершения образования жены.

Зеев и Анна (Иоанма) Жаботинские с сыном

…Их брак длился тридцать три года, из которых вместе прожито менее трети. Может показаться странным, что они годами жили в разлуке, но не всегда жена солдата следует за мужем на поля сражений. И хоть настоящая война, в которой Жаботинский в мундире офицера британской армии отправится отвоевывать Палестину, будет всего лишь одна, было много баталий, требующих переезда из города в город, из одной страны в другую, и непосильных для женщины физических нагрузок, несовместимых со спокойной семейной жизнью. Так, в 37-летнем возрасте Жаботинский записался солдатом в Еврейский легион и, освобождая Палестину, участвовал в боевых действиях, в которых, кроме вражеских пуль, вторым смертоносным противником была малярия. Из батальона в 800 человек, выступивших в поход, вернулось после победы 150. Сорок жертв малярии, вспоминал Жаботинский, «так и не поднялись, и теперь они спят на военном кладбище в Иерусалиме, на горе Елеонской, под знаком шестиконечной звезды».

Он терзался, что вынужден находиться вдали от жены и сына, что не всегда может их обеспечить, но изменить свою жизнь не мог. Когда дело касалось национальной идеи, не раздумывая, он бросался в сраженье, жертвуя личной жизнью и литературным творчеством. Он оставался скитальцем, легким на подъем, не имевшим постоянного дома ни в 30 лет, ни в 40, ни в 50 (до 60-ти не дожил двух месяцев).

Он объяснил походный образ жизни в статье «Активизм», написанной в 1916 году, и привел слова Герцля, высказанные в частной беседе: «В Торе сказано, что человек, который только что построил себе дом, не годен в солдаты». «Герцль опасался, — писал Жаботинский, — что этот дом превратится в самоцель; его мебель, его обои, постельное белье и все «домашнее», подобранное с такой гармонией, станут в его глазах более ценными, чем сама конечная цель, и, когда придет решающий момент… выяснится, что нее «домашнее» превратилось в свинцовый груз, отягощающий наши ноги, и веревку, связывающую наши руки».

Обузы в виде постоянного дома, за который он бы цеплялся, у Жаботинского не было, в любой момент он готов был надеть солдатские сапоги. Его жена — «ангел» (его слова), которую он любил и боготворил, ангел вдвойне, потому как согласилась с его образом жизни, наверняка понимая (или предполагая), что во время длительных разлук, когда супруги вынужденно жили в разных странах, у него могли быть короткие увлечения и интимные связи. На них она закрыла глаза.

Дав обет не описывать частную жизнь, Жаботинский не рассказывает о взаимоотношениях с женой, тревогах, волнениях, — разумеется, письма Пушкина к Наталье Гончаровой не менее интересны, чем повести «Белкина», и почитателю Жаботинского интересны все аспекты его жизни, но он четко провел черту, разграничив личную и общественную жизнь. Но его «Мадригал» жене — жемчужина интимной лирики, открывающая перед нами другого Жаботинского, романтика:

«Стихи — другим», вы мне сказали раз,

«А для меня и вдохновенье немо?»

Но, может быть, вся жизнь моя — поэма,

И каждый лист в ней говорит о вас…

Я допишу, за час до переправы,

Поэмы той последние октавы…

И будет там вся быль моих скитаний,

Все родины, все десять языков,

Шуршание знамен и женских тканей,

Блеск эполет и грязь тюремной рвани,

Народный плеск и гомон кабаков:

Мой псевдоним и жизнь моя — «Качели»…

Но не забудь: куда б ни залетели,

Качелям путь — вокруг одной черты:

И ось моих метаний — вечно ты».

После этих строк тяжело возвращаться к сухому повествованию.

Между женитьбой, Веной и рождением сына в жизни Жаботинского был период сионистской пропагандистской деятельности, обозначенный в мемуарах одним словом: «Константинополь». В дальнейшем он оказался важным для оценки политической ситуации, изменившейся с началом Первой мировой войны и приведшей к борьбе за создание Еврейского легиона.

Младотурки и Жаботинский

В июле 1908-го в Турции произошла Младотурецкая революция. Владимир Жаботинский и Давид Грин отнеслись к ней по-разному — при оценке ситуации сказалась шестилетняя разница в возрасте (28 против 22), а также жизненный и политический опыт, которого у Жаботинского было побольше.

Младотурки, опираясь на офицерство и зарождающуюся буржуазию, восстали против самодержавной власти султана. Победив, они обещали осуществить либеральные реформы и создать конституционное государственное устройство. Остро нуждаясь в международном признании, младотурки раздавали щедрые обещания — сионистам намекнули, что не станут противиться еврейской иммиграции в Палестину, и ради возвращения в Палестину русские сионисты, воспротивившиеся «плану Уганды» и своим упорством едва не расколовшие Сионистский конгресс, воспрянули духом и решили воспользоваться, как им казалось, удачно складывающейся конъюнктурой.

Российское общество взволновали турецкие события. Оно сочувствовало армянам, пострадавшим от резни в предыдущем десятилетии, и мечтало о предоставлении независимости православным балканским странам. С Турцией Россия конфликтовала на протяжении двух веков, завоевывая северное Причерноморье. Русских царей, едва был спущен на воду черноморский флот и адмирал Ушаков одержал первые победы в морских сражениях, соблазняли ключи к проливам, хранящиеся на поясе у султана, — и Санкт-Петербург желал знать (не только по дипломатическим каналам), как революция и смена власти отразятся на российско-турецких отношениях.

В пору, когда не было радио, телевидения и Интернета и единственным источником информации служило печатное слово, хорошие репортеры были на вес золота. Некая петербургская газета (ее название Жаботинский в мемуарах не упоминает) предложила ему выехать в Константинополь и в качестве корреспондента освещать политические события. Это совпало с планами сионистов.

Жаботинский побывал в Константинополе, перезнакомился со многими министрами, наговорившими двадцать коробов обещаний, и воспользовался возможностью впервые посетить Палестину. В Россию он вернулся весной 1909-го, ненадолго задержался в Одессе и уехал с докладом в Вильно (нынешний Вильнюс), в расположение штаб-квартиры Центрального комитета сионистов России.

Его доклад о положении в Турции произвел на членов Центрального комитета огромное впечатление. Заявления министров, пышными речами расточавших «восточные сладости» и клявшихся, что «отныне нет отличия между турком, греком и армянином», русские сионисты восприняли как знак того, что скоро на еврейской улице будет праздник и станет возможной не только алия, но даже и автономия. Они помнили, как десять лет назад, отказывая Герцлю в разрешении покупать в Палестине землю, султан ответил — некоторые теперь злословили, сам себе «накаркал»: «Если будут когда-нибудь делить мою империю, возможно, вы получите Палестину даром». До самой кончины Теодор Герцль верил, что, будь у него больше денег, с султаном они бы «ударили по рукам». И теперь, когда политическая ситуация в Турции изменилась, русские сионисты, окрыленные сладкими речами, поверили: в Константинополе для сионизма настал звездный час. С младотурками можно договориться!

Для контактов с новыми лидерами страны русские сионисты решили открыть в Константинополе политическое бюро, срочно организовали сбор денег и отдали собранные средства в распоряжение Давида Вольфсона, преемника Герцля на посту президента Всемирной сионистской организации. Вольфсон выехал в Константинополь. В помощь к нему центральный комитет делегировал Жаботинского. Посовещавшись, они выработали план действий. Официальным прикрытием стал издательский центр. В качестве издателей Жаботинский и Вольфсон курировали выпуск сионистских газет — ежедневную газету на французском языке «Младотурок» и три еженедельника: на французском языке — «Л'Орор», на испанском — «Эль худео», на иврите — «Гамевассер».

Это видимая часть айсберга. Невидимая часть представлялась достаточно сложной: используя «кулуарную дипломатию», они хотели получить разрешение на свободную алию и признание иврита официальным языком евреев Палестины. Действовали они осторожно, не произнося слово «автономия», которое, несмотря на щедрые посулы, раздаваемые младотурками, являлось в их ушах, как метко заметил Жаботинский, «пределом «трефного» и верхом мерзости».

Пропагандистская деятельность среди евреев была успешной в обеих общинах, ашкеназийской и сефардской, открывшей для Жаботинского новые грани еврейской души. Он влюбился в сефардов, обнаружив, что среди них национальная идея распространена больше, чем среди ашкенази, и «еврейская интеллигенция Салоник, Каира и Александрии» (словосочетание, исчезнувшее после 1948 года и не замененное в международных словарях на «еврейские беженцы», в отличие от другого, вошедшего в словари: «палестинские беженцы») не уступает Варшаве и Риге.

Главная цель, ради которой русские сионисты открыли в Константинополе издательский центр, достигнута не была. Они были разочарованы: от младотурок ничего нельзя было добиться, кроме туманных слов и ничего не значащих обещаний. «Как об стену горохом», — резюмировал ситуацию на расширенном Исполнительном комитете сионистской организации в Вильно один из его видных членов. Жаботинский и сам понял бесполезность пребывания в Константинополе и подал в отставку. Для себя он раз и навсегда уяснил: «с кузеном нашим Измаилом» дороги у нас разные.

Прожитый в Турции год не пропал для Жаботинского даром. Неспроста говорят: «За одного битого двух небитых дают». Полученный опыт оказался полезным при оценке ситуации, сложившейся после вступления Турции в Первую мировую войну. Когда у немецких сионистов, поддерживавших кайзера, появилась надежда, что турки прислушаются к требованиям германского генерального штаба и уступят сионистам в вопросе о Палестине, Жаботинский, основываясь на личном опыте, отвечал прожектерам, призывая поддержать страны Антанты: «Здесь отказ органический, обязательный, общая ассимиляция — условие условий для существования абсурда, величаемого их империей, и нет другой надежды для сионизма, кроме как разбить вдребезги сам абсурд».

Младотурки и Давид Грин

В то время как Жаботинский, разочаровавшись в младотурках, «свернул» проект и уехал в Россию, Давид Грин разглядел в революции шанс сделать политическую карьеру. Младотурки, пытаясь завоевать признание европейцев, демонстрировали желание приблизиться к стандартам европейской демократии и объявили о готовности предоставить национальным меньшинствам квоту на выборах в турецкий парламент.

Давид, не имея достаточного политического опыта, принял пустословие за «чистую монету» и размечтался: «Кто-то же должен представлять ишув в турецком парламенте и законным путем отстаивать его интересы!» В грезах он видел себя в турецком правительстве в кресле министра по делам ишува.

Рассудив, что для занятий законотворческой деятельностью желательно иметь юридическое образование (опыт октябрьской революции в России продемонстрировал, что это условие необязательное), Давид решил поступить на юридический факультет Стамбульского университета. Первое препятствие — вступительные экзамены: абитуриент должен продемонстрировать знание государственных языков, турецкого и арабского. Денег на частные уроки не было. Несмотря на периодические денежные переводы из Плоньска, Давид с трудом выстраивал свой бюджет. Амбициозные планы оставались мечтой.

Неожиданное предложение, сделанное однопартийцами, застало его врасплох. Палестинское отделение «Поалей Цион» (Давид по-прежнему состоял в его руководстве) в середине 1910 года задумало издавать партийную газету — «Ха-ахдут» («Единство»). Редактором назначен был Ицхак Бен-Цви[9]. Подбирая сотрудников, он вспомнил, что Давид Грин прекрасно владеет ивритом — таковых в партии было немного — и предложил ему попробовать себя в новом качестве. Давид удивился и начал отказываться:

— О чем я должен писать? Я не знаю, как писать. Я никогда не писал…

Редакция газеты «Единство».

В первом ряду в центре — Бен-Гурион, справа — Бен-Цви, первый премьер-министр и второй президент Израиля.

Бен-Цви это не смутило: ему требовался единомышленник, умеющий писать на иврите. Он продолжил уговоры, и Давид уступил, переехал в Иерусалим и в бедном районе города снял в полуподвальном помещении комнату, ставшую одновременно рабочим кабинетом, столовой и спальней. Третьим членом редколлегии была молодая девушка, Рашель Янаит, до репатриации — Голда Лишанская, приехавшая из украинского города Малин. В будущем она стала женой Бен-Цви.

Работа в газете свяжет их на всю жизнь. Когда в сороковых годах Полина, жена Давида, небезосновательно заподозрит мужа в измене и будет ездить за помощью к Ицхаку и Рашель, угрожая, что покончит жизнь самоубийством, — те, зная о его самой сильной и длительной влюбленности, длившейся более двадцати лет (к англичанке Дорис Мэй, секретарше Хаима Вейцмана, с которой Давид познакомился в Лондоне в тридцатые годы) — будут объяснять ей, что на первом месте у него общественная работа. Ицхаку, говорила Рашель, понадобилось 10 лет, чтобы в 1918 году, вернувшись в Палестину солдатом Еврейского легиона, сделать ей предложение (они были знакомы еще с момента ее репатриации и в 1909 году основали гимназию в пригороде Иерусалима, в которой оба учительствовали).

Для первого номера (газета была ежемесячной) Давид Грин написал две статьи. Для второго номера, как тогда было принято, он избрал себе псевдоним — «Бен-Гурион», духовно связав себя с Иудой Бен-Гуром, вымышленным литературно-киношным героем еврейского сопротивления против римлян. Роман американского писателя Лью Уоллеса «Бен-Гур: история Христа», экранизированный Голливудом[10], имел неимоверный успех. Бен-Гур в переводе на иврит — Бен-Гурион. Постепенно литературный псевдоним стал для него настоящей фамилией.

Подготовка к поступлению в университет заняла два года и проходила «без отрыва от производства» — Давид продолжал работать в газете. Позже этот период своей жизни он назовет «политической учебой».

В августе 1911-го Бен-Цви и Бен-Гуриона избрали делегатами Палестины на 10-й Сионистский конгресс и на 3-ю Всемирную конференцию «Поалей Цион». К этому времени у них сложилось собственное видение развитие ишува: на конгресс и на конференцию они приехали с убеждением, что ни одна зарубежная сионистская организация не может диктовать палестинским рабочим, как им следует поступать в том или ином случае. Их объявили сепаратистами, но они были непреклонны: диаспора не может командовать палестинскими евреями. Хотите принимать деятельное участие в жизни ишува — репатриируйтесь.

Вернувшись в Палестину, друзья продолжили подготовку к вступительным экзаменам. Наслушавшись обещаний младотурков, они увлеклись идеей оттоманизации и решили отказаться от российского гражданства.

По прошествии ста лет негоже вешать ярлыки, говорить о юношеской недальновидности или временном помутнении разума. То, что сегодня кажется очевидным, столетие назад выглядело иначе. Палестина была частью Османской империи так же, как Польша входила в состав Российской, и для друзей не имело значения, чьими подданными считаться. Но, возможно, демонстрируя лояльность и агитируя за принятие турецкого гражданства, зная о массовых убийствах армян в 1894–1896 годах, будущие юристы пытались защитить ишув от погромов. ВСалониках, в августе 1910-го, Талаат-бей, член кабинета министров, сурово предупредил: «По конституции все турецкие подданные — как мусульмане, так и христиане — равны перед законом. Но вы сами понимаете, что это неосуществимо. Эта идея идет вразрез с шариатом. Ей противится наше прошлое… В Турции может быть речь о равенстве перед законом лишь тогда, когда будет закончена оттоманизация всех элементов населения»[11].

Оттоманизация, по мысли младотурок, означала принятие ислама — только в этом случае они обещали равноправие христианам.

Мысли об оттоманизации возникли у Бен-Гуриона перед Первой мировой войной. У Жаботинского было одно виденье ситуации в регионе, у Бен-Гуриона — иное. Один раз и навсегда уяснил, несмотря на общие корни: «с кузеном нашим Измаилом» у нас нет ничего общего, другой — намеревался принять турецкое гражданство и стать поданным султана. Ведь в речи Талаат-бея четко прослеживается мысль: противящиеся оттоманизации должны быть истреблены.

Подготовка к вступительным экзаменам протекала медленно. Давид с трудом сводил концы с концами и не мог потянуть частные уроки — в отличие от Жаботинского, «кормившегося» литературным трудом, его заработков едва хватало на жизнь. Ему вновь пришлось обратиться к отцу за финансовой помощью.

Авигдор Грин гордился своим сыном. Поскольку одна из его дочерей вышла замуж за богатого купца и снялась с отцовского довольствия, у него появилась возможность ежемесячно высылать гы ну деньги на обучение. Осень 1911 года Давид встретил в Салопиках, в греческом портовом городе, в котором имелась большая еврейская община (жизнь в Салониках была дешевле, чем в Палестине), и приступил к интенсивным частным урокам, включавшим изучение турецкого и арабского языков и Корана. Это продолжалось около года.

Чем же занят был Жаботинский, пока Бен-Гурион, имея, как ему казалось, ясную цель в жизни, готовился к поступлению в университет? Он был на перепутье…

Жаботинский: на перепутье

Зеев Жаботинский,

поэт и журналист, 1910 г.

Словами «на перепутье» озаглавил Жаботинский отрезок своей жизни с лета 1910-го до начала Первой мировой войны, прожитый первые два года в Одессе, а затем в Петербурге.

В 1910 году ему исполнилось 30 лет. На тридцатилетие жена сделала мужу подарок: 26 декабря у супругов родился сын Ари-Тодрос (Теодор), будущий член Кнесета первого созыва. Второе имя было дано ему в честь Теодора Герцля.

Этот период Жаботинский мог бы озаглавить как «Борьба за возрождение иврита». С сыном, чтобы этот язык с рождения стал для него родным, он разговаривал только на иврите. Впоследствии Жаботинский писал: «Не хочу преувеличивать, но если бы у меня родился второй сын, я назвал бы его «Иври-Ани», в переводе: «Я еврей, говорящий на иврите».

В Одессе Жаботинский вернулся к литературе. С помощью Бялика, соседа по даче, он закончил перевод на русский язык его стихов, и Зальцман издал их отдельным сборником, выдержавшим семь изданий тиражом в 35 тысяч экземпляров[12]. Жаботинский, отмечая успех стихотворного сборника и отдавая дань уважения Бялику, признался позднее, что «почти ни одна из моих книг не удостоилась переиздания».

Эта ремарка относится к прижизненным изданиям: публицистика и проза Жаботинского издавались во многих странах, и автор вынужден признать, что плакал, читая романы «Пятеро» и «Самсон Назорей», — качество, не достойное мужчины, но увы: герои Жаботинского заставили…

Он вновь начал печататься в «Одесских новостях» и, невзирая на ссоры с коллегами-журналистами, называвшими его шовинистом из-за приверженности к еврейской тематике, большинство статей, напечатанных в одесский период, между 1910 и 1912 годами, считал вершиной своей публицистической карьеры.

Желая приобщить читателя на иврите к лучшим образцам классической литературы, в 1911 году Жаботинский основал в Одессе книгоиздательство «Тургеман» («Переводчик») и издал брошюры, пропагандирующие сионизм: «Сионизм и Палестина», «Недругам Сиона», «Еврейское воспитание».

Но главным оставалась борьба за иврит. Она велась не с теми, кто никоим образом не отождествлял себя с еврейством и стремился раствориться в иной культуре, — таких он называл ассимиляторами, — ас единомышленниками: с сионистами, ратующими за возвращение в Палестину, но противившимися возрождению древнего языка. Его требование преподавать иврит в школах диаспоры они называли чепухой, болтовней, «фельетоном»…

«В пятидесяти городах и местечках я произносил одну и ту же речь о «Языке еврейской культуры», — писал он в «Повести моих дней», — наизусть затвердил ее, каждое слово, и хотя я не ценитель повторения, но эта речь единственная, которой я буду гордиться до конца своих дней. И в каждом городе слушали ее сионисты и аплодировали, но после окончания ее подходили ко мне и говорили тоном, каким серьезный человек говорит с расшалившимся ребенком: химера».

С грустью вспоминал Жаботинский о выборах, происходивших в Одессе, в руководство еврейской организации «Общество распространения знаний» (он назвал ее «крепостью ассимиляторов»). Он предложил внедрить в еврейских школах программу изучения иврита, названную им «две пятых», — выделить для изучения иврита и еврейской истории всего лишь две пятых учебного времени. Оппоненты не дали ему договорить, обзывали его крикуном, «религиозным фанатиком, проповедующим ненависть к русскому народу и европейской культуре».

Потерпев неудачу, он не сдавался и, разъезжая по черте оседлости, безуспешно пытался создать экспериментальные детские сады и школы с преподаванием на иврите, но повсюду наталкивался на стену непонимания и раздражения. В лучшем случае, его начинания называли утопией. Свою жизнь в те годы он назвал «кочевой», а себя — «кочевником», признавшись, что однажды хозяин гостиницы в Вильно подметил, что он уже 55-й раз у него останавливается… Но Жаботинский охотно приезжал в Литву не только потому, что в Вильно находился Центральный комитет сионистов России. В Вильно, по его словам, он дышал воздухом традиционной еврейской культуры. Там он увидел, что, наперекор ассимиляции, естественной при длительном проживании среди иных народов, продолжает существовать «суверенная еврейская вселенная <исчезнувшая в Холокосте — Р. Г.>, которая движется в согласии со своим собственным внутренним законом, словно связи ее с Россией только государственные, но никак не нравственные», в которой, помимо идиша, родным языком является иврит. Это придавало ему уверенность, что не исчезнут еврейская культура и древний язык, за который он борется, — зачастую безуспешно.

В 1911 году Россию всколыхнуло «дело Бейлиса». В защиту Бейлиса, обвиненного в ритуальном убийстве 12-летнего киевского мальчика, выступили многие известные писатели и общественные деятели — Короленко, Горький, Блок, Томас Манн и Анатоль Франс. Позицию Жаботинского в «деле Бейлиса» многие посчитали циничной, поскольку он не стал напрямую его защищать и взывать к правосудию.

«Нам не в чем извиняться, — писал он в статье «Вместо апологии». — Мы народ, как все народы; не имеем никакого притязания быть лучше. В качестве одного из первых условий равноправия, требуем признать за нами право иметь своих мерзавцев, точно так же, как имеют их и другие народы. Да, есть у нас и провокаторы, и торговцы живым товаром, и уклоняющиеся от воинской повинности, есть, и даже странно, что их так мало при нынешних условиях. У других народов тоже много этого добра, а зато еще есть и казнокрады, и погромщики, и истязатели, — и, однако ничего, соседи живут и не стесняются.

Нравимся мы или не нравимся, это нам, в конце концов, совершенно безразлично. Ритуального убийства у нас нет, и никогда не было; но если они хотят непременно верить, что «есть такая секта» — пожалуйста, пусть верят, сколько влезет. Какое нам дело, с какой стати нам стесняться? Краснеют разве наши соседи за то, что христиане в Кишиневе вбивали гвозди в глаза еврейским младенцам?… С какой же радости лезть на скамью подсудимых нам, которые давным-давно слышали всю эту клевету, когда нынешних культурных народов еще не было на свете, и знаем цену ей, себе, им? Никому мы не обязаны отчетом, ни перед кем не держим экзамена, и никто не дорос звать нас к ответу. Раньше их мы пришли и позже уйдем. Мы такие, как есть, для себя хороши, иными не будем, и быть не хотим».

Несмотря на критику, Жаботинский считал напрасной тратой времени доказывать антисемитам, что евреи не едят на завтрак христианских детей и не изготавливают мацу на крови христианских младенцев. Шумная кампания в защиту Бейлиса, считал он, служит доказательством еврейской вины, ибо оправдываются виноватые. Чудовищные и нелепые обвинения, считал он, надобно игнорировать.

Летом 1913-го Жаботинский отправился в Вену на 11-й Сионистский конгресс, в рамках которого проходила конференция сионистов России, и предложил в итоговую резолюцию включить дополнительный пункт: «Иврит — единственный язык обучения во всех еврейских национальных школах России». Для этого, казалось, имелись все основания: за месяц до открытия конференции царское правительство одобрило законопроект, предоставлявший учредителям национальных частных школ права самим выбирать язык преподавания.

Казалось, ивриту дан зеленый свет, и не кто иной, как сионисты, желающие подготовить для Палестины молодых людей, говорящих на языке, одинаково понятном для сефардов и ашкенази, должны пропагандировать язык Торы среди европейских евреев. Увы… На конференции он встретил раздражение и насмешки. Делегаты, несмотря на опубликование правительственного законопроекта в официальных газетах, сочли его сообщение выдумкой и, хотя не могли отвергнуть его предложение (конференция все-таки сионистская!), одобрили его поправку со смешком и выкриками: «Это закон, который сможет быть проведен в жизнь только в мессианские времена».

Через 35 лет «мессианские» времена наступят, опровергнув мрачные предсказания, и иврит станет официальным языком Израиля!

Жаботинский ушел, как пасынок. Он чувствовал, что выходит из ворот дома, который называл «своим» и в котором ему говорят в лицо: «Уходи, ты среди нас чужой!» Публика, которая еще недавно его боготворила, теперь возненавидела. Большинство галута его отвергло, когда он начал борьбу за иврит. Но это было прелюдией к еще большему психологическому испытанию, которое ему предстояло пережить следующей осенью, когда начнется битва за создание Еврейского легиона…

Бен-Гурион — студент Стамбульского университета

Был ли на перепутье Бен-Гурион? Нет, ему все было ясно: оттоманизация. В ноябре 1911-го для подготовки к вступительным экзаменам в университет он уехал в Салоники, столицу Македонии — провинции Оттоманской империи, где стоимость проживания была относительно невысокой. Хотя Авигдор Грин продолжал оплачивать обучение сына и расходы на жизнь, его финансовые возможности были ограничены. Денежные переводы стали поступать реже, и зачастую Давид голодал. Однако он не отказался от планов поступления в университет, хотя было еще одно препятствие, и немаловажное: отсутствие свидетельства об окончании средней школы. Деньги отца и помощь Бен-Цви ему помогли — торговля фальшивыми документами процветала во все времена и не всегда имела криминальный оттенок (вспомним, сколько людей по подложным документам были спасены в годы Холокоста).

В июне 1912-го вместе с Бен-Цви, также мечтавшем о турецком парламенте, он сдал вступительные экзамены и поступил на юридический факультет Стамбульского университета. Через два месяца начались занятия.

Давид Бен-Гурион (слева) и Ицхак Бен-Цви, студенты Стамбульского университета, 1912 год.

На фотографиях тех лет трудно отличить будущего премьер-министра Израиля от младотурка: коротенькие усы на турецкий манер, феска — вылитый турок! Если младотурки выполнят обещания и предоставят национальным меньшинствам квоту в парламенте, а также учредят пост министра по развитию Палестины, го юрист Бен-Гурион, знаток турецких законов, подготовлен для этой роли.

При виде его маскарадного фото с усиками и в феске (таким же «отуреченным» выглядел в черном рединготе Бен-Цви) уже не кажется смешным анекдот: «Что будет, если скрестить еврея и турка?» — «Затурканный еврей».

«Новым туркам» не повезло по причине, от них не зависящей: через два месяца после начала занятий стартовала Первая Балканская война[13], приблизившая Вторую Балканскую войну, а затем и Первую мировую. Университет закрыли до лучших времен. Студенты, подлежавшие призыву в армию, были отправлены на фронт, а иностранные подданные вынужденно разъехались по домам. Бен-Гурион, не успевший принять турецкое подданство, вернулся в Палестину. Возвратился он в Стамбул через четыре месяца, когда в университете возобновились занятия.

В тот год еще несколько палестинских евреев выразило желание учиться в Стамбуле. Среди них оказался Моше Черток, вошедший в историю под фамилией Шарет, — первый министр иностранных дел Израиля и второй, после Бен-Гуриона, премьер-министр. В 1913 году Шарета зачислили на юридический факультет Стамбульского университета. Учеба оказалась недолгой: Европа дышала войной, быстро превратившейся в Первую мировую.

The Jewish Regiment,

Еврейский легион

Европа сошла с ума летом 1914-го. В течение нескольких дней европейские империи объявили друг другу войну, в которую быстро втянулись другие страны. 1-го августа Германия объявила войну России, 6-го августа к Германии присоединилась Австро-Венгрия. Турция, стратегический союзник Германии, выжидала.

…Через месяц после начала мировой бойни Жаботинский стал военным корреспондентом московской газеты «Русские Ведомости». Редакция поручила ему писать не столько о боевых действиях, в описании коих он не был мастак, сколько о настроениях в европейских столицах. В Англии ему предстояло выяснить, какова доля правды в популярной в Санкт-Петербурге остроте, что британский лев «готов воевать до последней капли русской крови», в Швеции — будут ли скандинавы соблюдать нейтралитет или присоединятся к походу против России, а во Франции надлежало приглядеться, как держится любящий веселиться Париж: бодро или уныло. За короткое время по заданию редакции Жаботинский исколесил Европу, его паспорт пестрел пограничными штампами Швеции, Норвегии, Дании, Англии, Голландии, Бельгии, Франции, Испании, Португалии…

О своей работе в газете «Русские Ведомости» он писал в воспоминаниях: «Не знаю, кто распространил слух, будто я принадлежал в свое время к «первой шеренге» авторов общей печати в России. Это преувеличение, одна из «легенд». В Одессе и на юге я был популярен, среди евреев по большей части, но Петербурга я не «завоевал» <…> более сильное впечатление производили мои письма из Лондона в годы войны, которые печатались в московской газете «Русские Ведомости», но от этой славы я уже не успел вкусить, потому что не вернулся в Россию».

В отличие от ура-патриотов, по обе стороны фронта с цветами и оркестром провожающих войска на передовую, Жаботинский испытывал к войне прохладное отношение. Он чувствовал себя наблюдателем, не желал победы ни одной из сторон и думал, что желательно как можно скорее заключить мир и прекратить бойню.

Все изменилось в один день. Опрометчивый шаг Стамбула перевернул его сознание и сделал фанатиком войны до победного конца — его словно током ударило, когда дождливым утром в Бордо, в винной столице Франции, куда, подальше от фронта, переехали правительственные учреждения, он прочел на уличной афише, что 30 октября Турция вступила в войну на стороне Германии и Австро-Венгрии. С этого дня война стала «его войной». Он не сомневался ни единой секунды в неизбежном поражении Турции, которое приведет к расчленению Оттоманской империи и откроет дорогу для создания еврейского государства. Тут же у него зародилась мысль о еврейском боевом контингенте, который в составе британской армии примет участие в завоевании Палестины и в будущем станет основой регулярной армии еврейского государства.

Не зная, с какой стороны начать практическое осуществление спонтанно возникшей идеи, он решил воспользоваться возможностью, предоставленной ему «Русскими Ведомостями». Прежде всего, он надумал изучить обстановку и запросил разрешение у редакции посетить мусульманские страны Северной Африки, дабы выяснить эффект, произведенный на местное население провозглашением султаном священной войны. Получив разрешение редакции, Жаботинский выехал в Марокко…

…Летом 1914 года сионистское движение было на распутье: евреи оказались по обе стороны фронта. Вступление Турции в войну породило надежду на создание еврейского государства в случае поражения Центральных держав[14]. Но какую предпринять тактику? Терпеливо ждать окончания войны — или активно поддержать одну из сторон?

Сионистские лидеры России настаивали на нейтралитете, не без оснований полагая, что поддержка стран Антанты ударит по еврейскому населению Палестины (вначале так и произошло), а ориентация палестинских и немецких евреев на Турцию и Германию приведет к еврейским погромам в России.

Жаботинский вновь оказался в оппозиции. Он был уверен в победе Антанты и считал, что как бы ни была важна судьба евреев России, Польши, Галиции, не по своей воле оказавшихся во фронтовой полосе и почувствовавших на себе ужасы войны, в долгосрочном плане важнее «переворот еврейского бытия, какой принесет расчленение Турции».

В том, что Турция будет разбита и расчленена, сомнений у него не было. Прожив в Константинополе год, он знал, насколько прогнила империя, и задолго до конференции в Сан-Ремо, разделившей наследие последнего турецкого султана, пророчествовал: Турция будет платить по военным счетам. «Камень и железо могут выдержать пожар — деревянная постройка должна сгореть, и не спасет ее никакое чудо».

Путешествуя по Северной Африке (он посетил Марокко, Алжир, Тунис) и завернув по дороге в Рим, в декабре 1914-го корреспондент «Русских Ведомостей» прибыл в Александрию — портовый египетский город, находившийся под управлением Великобритании. Таможенный офицер, листая русский паспорт с тридцатью визами разных стран, неожиданно проговорился, что буквально днями из Яффы прибыл пароход с чуть ли не тысячью сионистов, которых турки изгнали из Палестины. Жаботинского новость насторожила, и он быстро навел справки.

Офицер оказался прав. В городе скопились тысяча двести русских евреев, отказавшихся принять турецкое подданство и призваться в турецкую армию, воевавшую против России. Англичане поселили их в бараках неподалеку от Александрии и поставили на довольствие. Жаботинский активно занялся их бытом, организацией кухонь — одной для ашкеназийских, другой для сефардских евреев, а также открытием школы, библиотеки, аптеки…

В Александрии находилось русское консульство, и русский консул Петров, узнавший, что в лагерях беженцев проживают евреи призывного возраста, царские подданные, потребовал от английского губернатора отправить их на русско-германский фронт. Среди беженцев оказался Иосиф Трумпельдор, георгиевский кавалер, герой русско-японской войны, первый еврей, произведенный в царской армии в офицеры. Стараниями Петрова, Трумпельдор жил на частной квартире и как инвалид войны получал офицерскую пенсию (в Порт-Артуре он потерял руку).

Отправка беженцев в Россию не входила в планы Жаботинского — еврейские солдаты нужны были для освобождения Палестины, и он присоединился к делегации старейшин еврейской общины Александрии, отправившейся с петицией к губернатору. Убедив его воспротивиться требованию Петрова, Жаботинский направился к Трумпельдору. Прежде они не были знакомы, но это не помешало им найти общий язык.

Жаботинский изложил ему свою идею. Не раздумывая, Трумпельдор его поддержал. В тот же вечер было созвано заседание Комитета по оказанию помощи беженцам, на котором Жаботинский и Трумпельдор предложили сформировать еврейский полк, и составе британской армии готовый сражаться за Палестину. Подавляющим большинством голосов предложение было принято.

Через неделю Комитет созвал собрание молодых беженцев. Им сообщили о требовании консула отправить их на русско-германский фронт и высказали предположение, что хотя англичане обещали отказать консулу, вряд ли они намерены длительное время содержать беженцев. Затем было высказана мысль, что рано пли поздно британские войска двинутся из Египта в направлении Палестины, и у них есть шанс принять участие в освобождении Эрец-Исраэль. Это сообщение вызвало воодушевление, и около ста человек откликнулись на призыв записаться в еврейский полк.

Со списком добровольцев делегация Комитета, к которой присоединились Жаботинский и Трумпельдор, отправилась к Максвеллу, командующему британскими войсками в Египте. Генерал внимательно их выслушал, а затем разочаровал, сказав, что, во-первых, ему ничего не известно о подготовке наступления в направлении Палестины, а во-вторых, британские законы запрещают рекрутировать в армию иностранных подданных. Генерал предложил компромиссное решение, позволяющее обойти закон: создать невоинское подразделение, транспортный отряд для вьючной переправки на мулах воинского снаряжения, и использовать его на любом участке англо-турецкого фронта.

Жаботинский идти в такой отряд отказался. Трумпельдор придерживался иного мнения, считая, что на войне нет разницы между транспортными и боевыми подразделениями. Чтобы освободить Эрец-Исраэль, надо разбить турок — стало быть, любая дорога ведет в Сион.

Жаботинский попрощался с Трумпельдором: «Если генерал Максвелл согласится учредить настоящий боевой полк, я приеду; если нет, поищу других генералов».

В поисках «других генералов» Жаботинский посетил Италию, следом — Францию, где Гюстав Эрез, редактор газеты «Victoire», представил его Делькассе, министру иностранных дел Франции. Везде его ждал отказ. Единственным достижением была встреча в Париже с Хаимом Вейцманом — они стали союзниками, и, хотя Вейцман не решался открыто принять сторону Жаботинского, но использовал свои связи, организовывая ему встречи с влиятельными политиками.

Из Яффы между тем поступали дурные вести: турки арестовали руководителей ишува. Предостерегая сионистов от поддержки Антанты, они пригрозили, что после окончания войны полностью запретят алию в Палестину. Это возымело действие на руководство сионистского движения, объявившего Жаботинского провокатором. Неприязнь к нему в широких еврейских массах усилилась.

24 апреля 1915 года в Турции начались убийства армян. Сионистские лидеры, опасаясь, что репрессии перекинутся на палестинских евреев, призывали «не раздражать турок» и ратовали за нейтралитет по отношению к воюющим сторонам.

10 и 12 июня 1915 года в Копенгагене состоялось заседание Большого исполкома с участием делегатов России, Германии, Англии и Голландии. Главным вопросом было обсуждение — точнее, осуждение — замысла Жаботинского создать еврейский легион, в составе британской армии сражающийся за Эрец-Исраэль. Делегаты говорили, что «евреи, рассеянные по обе стороны фронта, не могут поддержать ни одну из сторон, ибо это неминуемо подвергнет опасности евреев, живущих по другую сторону фронта». Представители Германии пугали, что при осуществлении этого плана пострадает немецкая еврейская община. Аврахам Усышкин, глава одесского сионистского комитета, прямо заявил, что формирование легиона — не только проигрышное дело, но и неблагодарное по отношению к Турции, принявшей в свое время изгнанников из Испании, и создание еврейской боевой части станет катастрофой для палестинских евреев.

Жаботинский пытался аргументировать: «Вы прибыли из Германии и из больной России, а я видел Англию, французский фронт, Египет, Алжир и Марокко. Все ваши рассуждения — самообман, с первого слова и до последнего. Германия не победит, а Турция будет разбита вдребезги. Но к чему спорить?» Он предложил компромиссное решение, позволявшее реализовать его план без раскола и ущерба сионистскому движению; суть заключалась в следующем: он выходит из сионистской организации и продолжает действовать как частное лицо, а сионистская организация, объявив, что не имеет ничего общего с идеей легионизма, продолжает соблюдать строгий нейтралитет. «Давайте не будем друг другу мешать», — резюмировал он.

Договориться не удалось. Исполком вынес резолюцию, требовавшую от сионистов всех стран активно бороться против пропаганды легионизма. Жаботинского подвергли анафеме. В Одессе, в его родном городе, во всех синагогах его называли предателем. Дошло даже до того, что один из виднейших лидеров русских сионистов, встретив на улице его мать, сказал ей прямо в глаза: «Повесить надо вашего сына». Тривуль, его старый друг, с которым в 1903 году Жаботинский организовывал одесскую самооборону, пришел к нему во время его короткого визита в Одессу, чтобы со злостью сказать: «Никогда не следует спасать отечество без приглашения».

Летние месяцы 1915 года были последними, проведенными Жаботинским в России. Он побывал в Москве, Питере, Киеве и Одессе, и везде его ждал провал.

Что помогло ему выдержать оскорбления и повсеместный бойкот и продолжить дело, в которое он искренне верил? Откуда черпал он духовные силы? По прошествии многих лет, оглядываясь на историю появления декларации Бальфура и отмечая заслуги Герцля, Ротшильда, Вейцмана и многих безымянных поселенцев, пионеров сионистского движения, осознаешь: последний шаг был сделан солдатами Еврейского легиона, созданного Жаботинским наперекор всем препятствиям.

Удивляясь его выносливости и несгибаемой стойкости, впору говорить об уроках Жаботинского, и первый урок из «Повести моих дней» актуален и применим к любой жизненной ситуации. Он называется «школа терпения»: «После каждого провала надо себя проэкзаменовать и спросить: а ты, может быть, неправ? Если неправ, сходи с трибуны и замолчи. Если же прав, то не верь глазам: провал не провал; «нет» не ответ, пережди час и начинай сначала».

Из России Жаботинский уехал в Италию. В Бриндизи он встретился с Рутенбергом, бизнесменом и активным участником русской революции 1905 года (он был известен как разоблачитель попа Гапона, осведомителя охранки). Независимо от Жаботинского он также пришел к мысли о легионе. Посовещавшись, они распределили маршруты: Рутенберг едет агитировать в Америку, а Жаботинский отправляется в Англию, которая после провальных попыток, предпринятых в Италии и во Франции, представлялась наилучшим партнером. Трумпельдор и шестьсот «погонщиков мулов» отлично зарекомендовали себя на англо-турецком фронте, и это вселяло уверенность, что в Лондоне удастся сдвинуть дело с мертвой точки. Кроме того, в Лондоне жил Хаим Вейцман — единственный из видных деятелей сионистского движения, кто хоть скрытно, но поддержал Жаботинского.

Осень 1915-го. В доме Вейцмана Жаботинский прожил около трех месяцев. Они подружились. Вейцман организовал ему встречу с лордом Китченером, военным министром, но она также завершилась провалом.

В жизни нередко бывает: люди, испытывающие друг к другу симпатию, расходятся по политическим убеждениям. Позже так случилось и с ними. Но даже когда Вейцман, президент Всемирной сионистской организации, и Жаботинский, лидер сионистов-ревизионистов, стали политическими противниками, в «Слове о полку» Жаботинский тепло о нем отзывался:

«Он был сторонником моих планов; но честно признался мне, что не может и не хочет осложнять и затруднять свою собственную политическую задачу открытой поддержкой проекта, который формально осужден сионистским Исполнительным Комитетом и чрезвычайно непопулярен у еврейской массы Лондона.

Однажды он сказал мне характерную для него фразу:

— Я не могу, как вы, работать в атмосфере, где все на меня злятся и все меня терпеть не могут. Это ежедневное трение испортило бы мне жизнь, отняло бы у меня всю охоту трудиться. Вы уж лучше предоставьте мне действовать на свой лад; придет время, когда я найду пути, как вам помочь по-своему».

Когда споры о легионе стали достоянием истории, подтвердившей правоту Жаботинского, Вейцман признался в автобиографии («Пробы и ошибки», 1949):

«Жаботинский явился ко мне, и его идея мне понравилась. Я решил быть помощником ему в этом деле, несмотря на сопротивление, которое было почти всеобщим. Невозможно описать все трудности и разочарования, выпавшие надолго Жаботинского. Не знаю, кто еще, кроме него, мог бы это преодолеть. Его убежденность, вытекавшая из его преданности идее, была просто сверхъестественной. Со всех сторон на него сыпались насмешки И как только ни старались, чтобы подрезать ему крылья! Джозеф Коуэн (один из сионистских лидеров в Англии), моя жена, сохранившая с ним дружбу до самой его кончины, да я — были почти единственными его сторонниками. Сионистский исполком, конечно, был против него; евреи-несионисты считали его какой-то злой напастью. В дни, когда он трудился в пользу еврейской бригады, мы пригласили его поселиться у нас, в нашем лондонском доме, к ужасу многих сионистов».

С 1923 года их пути разошлись. И хотя Вейцман стал одним из самых энергичных оппонентов Жаботинского, в автобиографической книге он неоднократно одобрительно о нем отзывался.

Жаботинскому пришлось нелегко. Он вынужден был переубеждать не только общественное мнение западных стран, безразличное к судьбе евреев, и бороться с соплеменниками, вросшими в иную культуру, не желавшими слышать ни о какой Палестине и активно противодействовавшими созданию легиона, но и сражаться со «своими» — с руководством сионистского движения, объявившим ему бойкот. И тогда он ввел в политический лексикон слово «активизм», в философии означающее моральное требование перехода от наблюдения к делу, от теории к практике. Жаботинский использовал этот термин осенью 1915-го для обозначения требования проведения сионистами активной политики, считая, что иного пути нет.

«Активизм — это именно то, чего не хватает сионистскому движению», — писал он, обвиняя сионистское руководство в том, что движение превратилось в организацию, занятую дискуссиями и копанием в мелочах, и закрыло глаза на развернутую турками кампанию против поселенческой деятельности, цель которой — уничтожить основы ишува: независимое руководство, язык, школу, Хватит смотреть «на гражданскую жизнь странными глазами <…>, о которых Бялик говорит: «глаза избиваемых рабов». Признавшись, что он не принадлежит «к тому сорту людей, которых Господь наделил такими глазами», Жаботинский писал, призывая к активному сопротивлению:

«Я запрещаю не только резать мой народ, но и не желаю, чтобы в него плевали даже малый мизерный плевок. Я запрещаю относиться к моему народу с пренебрежением, к его языку <…> и, особенно к его идеалам <…>. Тот, кто делает это, ненавидит меня, и я ненавижу его, безотносительно к каким-либо причинам, по которым можно было простить <…>. Ни один человек не может защищать свое право до того, как он сам поверит, что право его неуязвимо. Ишув священен в той же степени, как священна Тора. Тот, кто поднял на него руку, — преступник. Мы когда-нибудь еще будем нуждаться в суде народов. Не давайте им привыкнуть к мысли, что если нас бьют слабо, всего лишь носком сапога, то мы не обижаемся, мы привыкли к этому <…>. Все это написано не с целью пробудить ненависть по отношению к туркам. <…> мораль проста: под любым турецким правительством у сионизма в Эрец-Исраэль нет надежды».

Но недостаточно лишь призывать к мужеству. Как противостоять насилию большинства, вырезавшего в Турции более миллиона армян, не имея государственности и армии и всюду являясь нежелательным меньшинством? Ответ Жаботинского:

«Если против нас поднимается враг, мы должны искать себе союзника, и искать его нужно именно среди врагов врага нашего. <…> Именно потому, что вы не позволяете, чтобы они вас топтали, к вам относятся с уважением и считаются с вами. К сильному врагу прислушиваются больше, к слабому — меньше. Но к «безвредному» не прислушиваются вообще. Поэтому самая большая опасность — остаться в одиночестве и беззащитными; в ситуации, когда есть враги, но нет ни единого друга. Тот, кто не понимает эту простую истину в политике, продолжает плестись по старому пути. Мы этого не желаем и не допустим. Мы хотим и, в конце концов, добьемся, чтобы всякий, кому взбредет на ум уничтожить ишув, будет знать, что хотя бы часть еврейского народа всеми своими илами постарается отомстить за его деяния».

…Встречи с политиками, статьи в газетах, в том числе во влиятельнейшей лондонской «Таймс», имевшей полуторавековую историю, сделали свое дело: наперекор активному противодействию английских евреев, занимавших высокие посты в правительственных кругах Лондона и старательно дистанцирующихся от Сиона, общественное мнение стало склоняться к целесообразности создания Еврейского легиона.

Осенью 1916-го начался сбор подписей евреев, выразивших желание служить в армии, в июле 1917-го появился долгожданный приказ об «учреждении еврейского полка», в отсутствие военных успехов получившего скромное название — «38-й батальон королевских стрелков» (Royal Fusiliers). Командиром батальона был назначен полковник Паттерсон — тот самый, который командовал расформированным в конце 1915-го транспортным отрядом «погонщиков мулов».

Жаботинский, привыкший убеждать личным примером, не имея даже начальной военной подготовки, в возрасте 37 лет вступил в легион рядовым солдатом и, как он скромно писал, «служил рядовым, как все рядовые, только без той молодости и ловкости, что полагается рядовому».

Однако перед тем как будущий рекрут принес присягу и в счет солдатского жалования получил два шиллинга и шесть пенсов, он, не нарушив закон (военнослужащий не имеет права высказываться в печати на военные темы), сдал в издательство рукопись новой книги, «Турция и война». В ней Жаботинский развивал три основные мысли: Турция должна быть разделена, и это гарантия против будущих войн; Палестина должна войти в сферу британского влияния (он надеялся, что англичане вознаградят евреев за помощь, оказанную в войне против Турции); на этой войне главный фронт для евреев — восточный.

Жаботинский прошел курс сержантов и за два дня до отправки войск в Эрец-Исраэль, несмотря на иностранное подданство, был произведен в офицеры британской армии (военное министерство сумело обойти конституцию, запрещающую присваивать иностранцу офицерское звание).

Зеев Жаботинский

в мундире лейтенанта английской армии

Полковник Паттерсон, командир батальона, пошутил: за всю историю Великобритании военное министерство сделало лишь два исключения, одно — для кайзера Вильгельма, и второе — для Жаботинского. В присущей ему манере Жаботинский иронизировал: «Точь-в-точь как кайзер Вильгельм ничего не значил в британской армии, так я ничего не значил в легионе», но новоявленный офицер с пылом «старался играть роль поручика, все равно как прежде старался хорошо мыть столы в сержантской столовой под Винчестером».

Создание Еврейского легиона, первого за прошедшие девятнадцать столетий еврейского подразделения, воевавшего за свою родину, — личная победа Жаботинского. 10 тысяч еврейских солдат, из которых 5 тысяч составляли передовой отряд британской армии, отвоевывали у Турции Палестину, и в одном из батальонов командовал взводом поручик Жаботинский.

2 ноября 1917 года, в день начала наступления в Газе, после которого за несколько недель был освобожден юг и вся Иудея от Иерихона до Петах-Тиквы и Яффы, в Лондоне была опубликована декларация Бальфура. Слух, что еврейская армия идет освобождать Самарию, Галилею и Заиорданье, воодушевил еврейское население Палестины, и, как во времена Бар-Кохбы, не было отбоя от желающих вступить в армию.

Жаботинский вспоминал, как в Иерусалиме к нему «приходили старые и молодые матери, сефардки и ашкеназийки, жаловаться, что медицинская комиссия «осрамила», т. е. забраковала их сыновей. Лейтмотив этих жалоб звучал так: «стыдно глаза на улице показать». Больной еврей, по виду родной дед Мафусаила, пришел протестовать, что ему не дали одурачить доктора: он сказал, что ему 40 лет — «но врач оказался антисемитом». С аналогичными жалобами приходили мальчики явно 15-летние».

С прибытием легиона в еврейской части Палестины духовный подъем был необыкновенный. Вторично воодушевления подобной силы пришлось ждать тридцать лет, до осени 1947-го, когда Генеральная Ассамблея проголосовала за раздел подмандатной территории на два независимых государства, еврейское и арабское; еще более мощный, неповторимый подъем случился в мае 1948-го, когда действительно наступили «мессианские времена» и была провозглашена государственная независимость Израиля. Удивительное совпадение дат (если это только не несовпадение!) — ведь в 1948 году «от сотворения мира» (по еврейскому летоисчислению) в Ур-Касдиме, одном из древнейших городов государства шумеров в Месопотамии, родился Авраам, родоначальник еврейского народа.

Жаботинский в форме лейтенанта английской

армии с офицером французской армии. 1919 год

В июне 1918-го батальон, в котором служил Жаботинский, прибыл на фронт и занял позицию в горах Ефремовых, между Иерусалимом и библейским городом Шхем (нынешний Наблус), первой столицей Израильского царства после раздела Израиля Иеровоамом.

Еврейский полк участвовал в боях за переправы через реку Иордан, а после завоевания Заиорданья получил название «Judaean Requirement» и менору с надписью «Кадима». Его солдаты и офицеры носили форму британской армии, но на левом рукаве у бойцов был символ Израиля — Маген Давид (щит Давида), в первом батальоне — красного цвета, во втором — синего и в третьем — фиолетового.

В результате летнего наступления (в разное время легионеры составляли от 15 до 20 процентов британской армии) турецкая армия была окружена и разбита. 30 октября 1918 года Турция капитулировала. Открылась дорога к созыву конференции Лиги Наций, обсуждавшей переустройство мира после завершения Первой мировой войны (она состоялась в Сан-Ремо в апреле 1920 года), и к подписанию в августе 1920-го Севрского мирного договора, по которому, среди всего прочего, Турция отказывалась от притязаний на Иорданию и Палестину. Пророчество Жаботинского о разделе Турции сбылось. (Во время Второй мировой войны союзники не стали откладывать договоренности о послевоенном переустройстве мира и обсудили территориальные вопросы на Тегеранской и Ялтинской конференциях.)

Бен-Гурион: долгий путь в легион

В 1914 году Бен-Гурион иначе оценил политическую конъюнктуру и стал рулить в противоположную сторону, призывая поддержать Турцию в войне против стран Антанты. Не станем ого осуждать. Первая мировая война велась по иным правилам, чем Вторая, и целью воюющих сторон не было частичное или полное уничтожение целых народов.

Немецкие евреи в 1914 году поддерживали кайзера. Русские евреи записывались добровольцами в царскую армию. Но в России такую же преданность царю проявили этнические немцы, коих со времен Петра I было немало в русской армии[15], и генералы бароны Врангель и Унгерн верой и правдой служили царю, сражаясь в Первую мировую войну против войск кайзера. В этом нет ничего удивительного. Разве не должен каждый человек независимо от национальной и религиозной принадлежности быть лоялен государству, гражданином которого он является?

Через три месяца после начала войны Турция присоединилась к Германии и Австро-Венгрии. Палестинские евреи оказались в сложной ситуации. Почти половина еврейского населения Палестины сохранила российское гражданство. Жаботинский и Рутенберг призывали их присоединиться к Антанте. Бен-Гурион и Бен-Цви ратовали за Турцию. Они примкнули к движению «оттоманистов», основанному уроженцами Германии, убежденными в победе блока Центральных держав, и призывали палестинских евреев записываться в милицию для защиты страны от вторжения войск Антанты. Возможно, оттоманисты опасались репрессий против евреев, аналогичных тем, которым подверглись армяне, и лояльностью султану желали защитить ишув. А может быть, они искренне верили в произносимые ими речи, что обязаны продемонстрировать султану свою преданность в благодарность за то, что когда-то он принял испанских евреев, а им позволил вернуться к своим святыням, поселиться в Иерусалиме и основать поселения.

Война поставила палестинских евреев перед выбором: принять турецкое гражданство и отказаться от покровительства иностранных консульств — либо быть высланными из страны. В ряде поселений проходили торжественные собрания с принятием турецкого гражданства, произносились патриотические речи и появились добровольцы (их было немного), записавшиеся в турецкую армию. Однако бóльшая часть молодежи не стремилась воевать «за чужие интересы» — кроме угроз, турки ничего не обещали взамен. Автономией даже «не пахло». Не набрав желаемого количества рекрутов, турки арестовали лидеров сионистов, запретили сионистскую деятельность, закрыли газеты, в том числе «Ха-ахдут», и вместе с депортацией молодых людей, отказавшихся от воинской службы, выслали из страны сионистов, ратовавших за лояльность турецкому флагу. Тель-Авив опустел. Турки выслали почти все его население.

Бен-Гурион и Бен-Цви не были одиноки в неверной оценке политической ситуации. Энвер-паша, главнокомандующий турецкой армии, не одобрил создание еврейской милиции, но он охотно принял под свои знамена палестинских евреев, и среди тех, кто добровольно записался в турецкую армию, был Иерахмиэль Лукачер, в двадцатые годы возглавлявший боевое крыло Палестинской компартии.

Среди немногочисленного числа палестинских евреев, надевших турецкий мундир, оказался Моше Шарет, студент юридического факультета Стамбульского университета, будущий второй премьер-министр Израиля. Он служил офицером-переводчиком в Македонии, а затем переводчиком у командующего германскими войсками в Эрец-Исраэль. Но тогда это была иная Германия, кайзеровская, благосклонно относившаяся к евреям и ратовавшая за предоставление султаном еврейской автономии в Палестине. Позднее Ллойд Джордж признался, что именно настойчивые призывы германского Генштаба к султану вынудили англичан (опасавшихся, что евреи, получив автономию, примкнут к Центральным державам) к ответным пропагандистским действиям. Так появилась декларация Бальфура — обещание содействовать созданию в Палестине еврейского национального очага.

Отказавшись от службы в турецкой армии, два несостоявшихся юриста, два «патриота Константинополя», Бен-Гурион и Бен-Цви, подлежали высылке в Египет. У них была возможность присоединиться в Александрии к русским сионистам, из которых Трумпельдор сформировал отряд «погонщиков мулов», но они избрали иной путь и отправились в США.

«Оба Бена» не проявили политической дальновидности и сохранили преданность оттоманистам, даже когда в ноябре 1914-го начались массовые убийства армян, усилившиеся весной и летом 1915-го (под шумок досталось и христианам-маронитам в Ливане). В Нью-Йорке друзья сошли на берег, одетые, как младотурки. Они полагали, что принудительная высылка носит временный характер — время-то военное — но, раз уж это произошло, надо воспользоваться ситуацией для агитации американской еврейской молодежи к переезду в Эрец-Исраэль, как только между воюющими сторонами будет заключено перемирие и появится благоприятная возможность для репатриации.

Они вспомнили, что в 1905 году американским отделением «Поалей Цион» для подготовки еврейских юношей и девушек к переселению в Эрец-Исраэль было создано молодежное движение Хе-Халуц («Первопроходец»), не достигшее больших успехов; «два Бена» решили оживить его деятельность. Они обратились к руководству «Поалей Цион» с просьбой организовать им тур по Америке. Они купили в лавке большую карту США, разделили между собой страну и разъехались по штатам агитировать еврейскую молодежь присоединяться к халуцникам.

В разгар Мировой войны разговоры о Палестине казались несбыточными, и залы на их лекциях оставались полупустыми, но среди тех, кого они увлекли рассказами о кибуцном движении, оказалась уроженка Киева Голда Мабович (после замужества — Меерсон), вошедшая в историю как Голда Меир[16] и 5-й премьер-министр Израиля.

В 8-летнем возрасте она эмигрировала с родителями в Милуоки, под влиянием старшей сестры стала активистской «Поалей Цион», а в 17 лет (в 1915 году) присоединилась к халуцникам. Ее отец также был членом партии, их квартира в Милуоки превратилась в один из штабов «Поалей Цион» и позднее стала крышей для молодых людей, записавшихся солдатами в организованный Ру-тенбергом американский Еврейский легион и отправлявшихся в Канаду в тренировочный лагерь.

В 1916 году «оба Бена» приехали в Милуоки, и в «домашних условиях» Голда познакомилась с Бен-Цви и Бен-Гурионом. Вместе или поодиночке те часто приезжали в Милуоки, и Бен-Цви всегда останавливался в гостеприимном доме Мабовичей. Взгляды их изменились, мысли об оттоманизации умерли.

Впечатление Голды о Бен-Гурионе противоречивые. Через много лет она вспоминала, что «слушала палестинцев как зачарованная везде, где они выступали, но прошло несколько месяцев, пока я осмелилась к ним обратиться. Разговаривать с Бен-Цви и Зрубавелом[17] было куда легче, чем с Бен-Гурионом: они были сердечнее и не были такими догматиками».

Она призналась, что когда познакомилась с Бен-Гурионом, то «очень долго испытывала перед ним благоговейный страх», хотя он был всего лишь на 12 лет старше ее: «это был один из самых неприступных людей, каких я знала, и что-то было в нем, мешавшее людям его понять».

Внешне он казался ей непривлекательным и недружелюбным, и это впечатление оставалось до тех пор, пока он не начинал говорить. Все, кто его знал, признавались, что он обладал харизмой, позволившей ему стать лидером сионистов-социалистов.

Немецкий социолог Максимилиан Вебер дал следующее определение харизмы: «качество личности, признаваемое необычайным, благодаря которому она оценивается как одаренная сверхъестественными, сверхчеловеческими или, по меньшей мере, специфически особыми силами и свойствами, не доступными другим людям».

В первой половине двадцатого века было немало харизматических личностей, способствовавших созданию еврейского государства: барон Эдмон де Ротшильд, активно выкупавший в Палестине земли и финансово поддерживавший поселенческое движение; Жаботинский, преждевременно умерший; Хаим Вейцман — к его мнению прислушивались Трумэн и Черчилль; но именно к Бен-Гуриону приклеилась фраза: «человек, который создал Израиль».

Юная Голда его боготворила. Долгие годы она считала его гигантской исторической фигурой, непогрешимой в своих решениях.

Но если в партийных кругах Давид завоевал имя и авторитет, то в личной жизни дела не складывались. Девушек отпугивала его внешность, кажущаяся замкнутость, погруженность в себя и неумение ухаживать. Ему исполнилось тридцать лет, а он так и не нашел подругу сердца и в отчаянье бомбардировал из Нью-Йорка страстными письмами прежнюю любовь, Рахиль Нелкин, умоляя ее бросить мужа и перебраться к нему…

…Не он выбрал себе невесту, а женщина, потерпевшая фиаско в любви, расчетливо сделала на него ставку, решив, что Давид — человек выдающийся и не из тех, кто бегает за дамскими юбками.

Полина Мунвейс, уроженка Минска, активистка партии «Поалей Цион», стремилась к замужеству. Она пережила любовную драму, была брошена неким врачом, с которым в гражданском браке прожила несколько лет; затем безуспешно пыталась соблазнить Троцкого (на его лекциях в Нью-Йорке Полина устраивалась в первом ряду и бешено аплодировала, стремясь вызвать к себе симпатию), но тот оказался крепким орешком, к тому же женатым. Тогда она взялась за Бен-Гуриона. Узнав, что он пишет книгу, Полина предложила ему свою помощь. Вместе с ним она ходила в библиотеку, делала выписки, и вскоре библиотечные походы переросли в нечто большее. Давид влюбился. Но он был предусмотрителен. Делая через год предложение, он оговорил женитьбу с единственным и непременным условием, которое Полина с легкостью приняла, не предполагая, какие испытания ждут ее в первые годы супружества. Этим условием было обещание: когда представится возможность, репатриироваться в Эрец-Исраэль.

Брак был зарегистрирован 5 декабря 1917 года в мэрии Нью-Йорка. Медового месяца у молодоженов не было, как не было и раввина. После пятиминутной церемонии новобрачная поспешила в госпиталь, где она работала медсестрой, а Бен-Гурион отправился на встречу с руководством американского отделения «Поалей Цион», которому сухо объяснил причину 15-минутного опоздания. (Точно так же, по-деловому, прошла свадебная церемония Жаботинского — правда, с участием раввина. Прямо из синагоги жених поспешил на собрание избирателей.)

Первую брачную ночь супруги провели порознь. Полина ночевала с подружками, с которыми снимала квартиру, а Давид — в комнате, арендованной с неразлучным Бен-Цви, остававшимся холостяком, несмотря на многолетнюю связь с Рашель Янаит. Через неделю молодожены занялись поиском дешевого жилья. Они сняли квартирку в еврейском районе Бруклина, на Бедфорд авеню, поближе к Манхэттену. Как и следовало ожидать, вскоре Полина почувствовала, что она забеременела.

Женское счастье было недолгим. За восемь месяцев до регистрации брака, 6 апреля 1917 года, Америка вступила в Первую мировую войну. Выходя замуж, Полина не подозревала, что два знаменательных события, грянувшие за два месяца до бракосочетания почти в одно и то же время, — провозглашение декларации Бальфура и коммунистическая революция в России — надолго разлучат ее с мужем.

Русская секция «Поалей Цион» раскололась. Одни, оставаясь на позициях сионизма, говорили о возвращении евреев на историческую родину, другие загорелись желанием переехать в советскую Россию и строить социалистическое общество. В еврейских головах была каша. В Одессе, в родном городе Жаботинского, десятки тысяч евреев прошли по улицам города под сине-белыми сионистскими флагами с лозунгом «Свобода в России, земля и свобода в Эрец-Исраэль».

Бен-Гурион одобрительно отнесся к декларации Бальфура, но он не разделял эйфории однопартийцев, говоривших, что наступили «мессианские времена». Он считал, что путь к государственной независимости будет нелегок, хотя вступление США в войну изменило соотношение сил в пользу Антанты и означало скорое поражении Турции.

9 декабря 1917 года британские войска освободили Иерусалим. Британские еврейские батальоны, сформированные Жаботинским, готовились к отправке на палестинский фронт, и на фоне этих событий Бен-Гурион изменил мнение о целесообразности еврейского легиона. Теперь он тоже заговорил о необходимости сформировать из американских евреев боевую единицу. Президент Вильсон отверг его предложение, переданное через посредника, но Рутенберг оказался удачливее. Канадское правительство (Канада являлась членом британского Содружества наций) благожелательно отнеслось к предложению Рутенберга сформировать на своей территории американский еврейский батальон, действующий в составе британской армии. Рутенберг начал набор рекрутов.

«Два Бена» призвали своих сторонников записываться в легион и подали личный пример. 26 апреля Давид известил жену, находившуюся на четвертом месяце беременности, что отправляется на войну. Слезы и причитания не помогли. Полина заклинала мужа не бросать ее с еще не родившимся ребенком, но Давид был неумолим, напомнив ей об обещании, данном перед замужеством.

Через месяц солдат Бен-Гурион уехал в Канаду. В военном тренировочном лагере его ждали Бен-Цви, сто пятьдесят халуцников (вклад в батальон «двух Бенов») и двести американских и канадских евреев, завербованных Рутенбергом.

Военное начальство, заметив его лидерские качества и умение подчинить и дисциплинировать даже самых необузданных легионеров, произвело Бен-Гуриона в капралы (соответствует сержантскому званию).

Капрал Бен-Гурион,

Еврейский легион, 1918 год

В августе 1918 года в составе 39-го батальона британских королевских стрелков легионеры высадились в Порт-Саиде. Присоединиться к находящемуся на фронте 38-му батальону, в котором служил поручик Жаботинский, капрал Бен-Гурион не успел: он заболел дизентерией и несколько недель провалялся в военном госпитале. Там его застала телеграмма жены, сообщившая о рождении дочери, Геулы.

Он ответил Полине восторженным письмом: «Рождение нашего ребенка произошло в счастливый момент освобождения нашей земли, и величие этого момента будет освещать всю ее жизнь». Он писал жене почти каждый день — через пятьдесят лет в память о Полине, умершей в 1968 году, он опубликовал эти письма отдельной книгой, изданной на английском языке Питсбургским университетом[18].

Он писал ей пламенные и нежные письма — словами, как бы сотканными из «Песни песней»: «Снова мне, как мальчишке, как последнему дураку, кажется, что я люблю тебя, как будто впервые в жизни, я ищу твои губы, твои руки, я жажду прижать тебя к себе, обхватить горящими руками, встать рядом с твоим ложем, склониться над тобой и целовать, забыв обо всем, кроме тебя; как тогда, в твоей девичьей постели, я хочу любить тебя и наслаждаться этой взаимной любовью — сплетением тел, поцелуем, единым ритмом сердец».

Тем не менее встретятся супруги нескоро, через полтора года (несмотря на пламенные речи и бушующий в крови тестостерон, на первом месте у Давида все-таки был Эрец-Исраэль). А Полина, не разделяя его восторгов, отвечала жалобами на жизнь, описывала трудности быта и осыпала упреками, что он ее разлюбил. Что ж, можно понять чувства одинокой женщины, оставшейся за тридевять земель с новорожденной дочерью без материальной и физической поддержки супруга.

Непосредственно в боевых действиях Бен-Гуриону участвовать не довелось. 30 октября Турция капитулировала. Он в это время находился в госпитале. Тем не менее в биографиях Жаботинского и Бен-Гуриона появилась единственная общая строка: служба в Еврейском легионе, участвовавшем в освобождении Палестины.

…6 ноября 1918 года капрал Бен-Гурион вышел из госпиталя — и первым делом разыскал Берла Кацнельсона, лидера близкой по духу сионистской партии, статью которого о создании союза трудящихся Палестины он прочел в журнале, издаваемом Палестинским союзом сельскохозяйственных рабочих[19]. Казалось, настало время для строительства еврейского государства, обещанного декларацией Бальфура.

Декларация Бальфура

В 1938 году Дэвид Ллойд Джордж, 53-й премьер-министр Великобритании (7 декабря 1916 — 19 октября 1922), опубликовал книгу «Правда о мирных договорах» (The Truth About the Peace Treaties), в которой поведал историю появления декларации Бальфура.

Прежде чем занять кресло премьера, с июня 1916-го Ллойд Джордж руководил военным министерством. Одним из первых он получил донесение разведки, что германский генеральный штаб, выполняя личное пожелание кайзера, благосклонно относившегося к сионистам, настойчиво рекомендует туркам уступить им в вопросе о Палестине. Евреи оказались по обе стороны — ив том числе в нейтральной Америке, и каждая из воюющих сторон хотела привлечь их на свою сторону. Возглавив правительство, Ллойд Джордж решил действовать на опережение. Он дал указание Бальфуру, министру иностранных дел, обменяться письмами с лордом Ротшильдом о целях сионизма.

«Это была «пропагандистская акция» в благодарность сионистам за помощь, оказанную в войне против Турции», — спустя двадцать лет писал Ллойд Джордж, намекая на изобретение Хаима Вейцмана, разработавшего во время войны по заказу адмиралтейства жидкий легковоспламеняющийся ацетон, позволивший наладить производство взрывчатых веществ.

Словами «пропагандистская акция» прагматичный Ллойд Джордж как бы подчеркнул несерьезность появления декларации Бальфура. Правительство Великобритании решало сиюминутные задачи и далеко вперед не заглядывало. Бывший премьер признался, что аналогичные публичные обращения англичане делали, обращаясь ко всем угнетенным народам, подвластным Турции, Германии и Австро-Венгрии. За проявление дружеских чувств к Антанте после завершения победоносной войны им были обещаны независимость и самоопределение, но по отношению к евреям слово «государство» не было произнесено. Из-за боязни «обидеть» арабов дальновидные стратеги заменили его нейтральным словосочетанием «еврейский национальный очаг».

Сперва декларация Бальфура была одобрена кабинетом министров Великобритании. Преподнесена она была осторожно. 2 ноября 1917 года она была опубликована в виде письма лорду Ротшильду. Но независимо оттого, в какой форме она была презентована, лорд Бальфур от имени правительства Великобритании обещал способствовать созданию в Палестине еврейского национального очага:

«Правительство Его Величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального очага для еврейского народа и приложит все усилия для содействия достижению этой цели; при этом ясно подразумевается, что не должно производиться никаких действий, которые могли бы нарушить гражданские и религиозные права существующих нееврейских общин в Палестине или же права и политический статус, которыми пользуются евреи в любой другой стране».

Позже в этой хитро составленной фразе радикальные лидеры арабского националистического движения выискали лазейку, позволившую им, учитывая обещание не производить никаких действий, способных повредить интересам существующих нееврейских общин в Палестине, требовать прекращения еврейской иммиграции. Раз новые эмигранты готовы работать за полцены — то, отбирая рабочие места, они ущемляют гражданские права арабов. Циничная логика, которая, тем не менее, срабатывала.

Через четыре дня после опубликования декларации Бальфура по предложению Вейцмана для практической реализации заложенных в ней принципов была создана Сионистская комиссия (Собрание депутатов)[20] — ее Председателем автоматически стал Хаим Вейцман. Она стала представительным органом ишува, и британская администрация выделила ей ряд функций внутреннего самоуправления. В апреле 1918-го члены комиссии прибыли в Эрец-Исраэль.

Но какими бы ни были истинные мотивы и намерения англичан — благодарность доктору Вейцману за его выдающееся изобретение или хитроумная «пропагандистская акция», ставящая целью привлечь на сторону Антанты немецких и палестинских евреев, — немалая заслуга в появлении декларации Бальфура принадлежала бойцам Еврейского легиона и лично Зееву Жаботинскому. Активной политикой он заставил Лондон сделать официальное заявление о праве евреев создать в Палестине еврейский национальный очаг.

Что же еще? Дело, вроде бы, сделано! Для всех, но не для евреев.

По итогам Первой мировой войны на политических картах появились новые государства, в том числе арабские, возникшие на руинах Османской империи: Ирак, Сирия, Саудовская Аравия, Трансиордания… Еврейское государство так и не было создано.

В 1920 году декларация Бальфура легла в основу решения конференции Лиги Наций относительно будущего Палестины. Но зачастую международные соглашения не стоят даже той бумаги, на которой они записаны. Танки, самолеты и автомобили требовали все больше и больше бензина, и когда в тридцатых годах нефтяные потоки хлынули с Аравийского полуострова, развитые страны подсели на нефтяную иглу и забыли об исторической справедливости и об условиях, на которых в Сан-Ремо Великобритания получила мандат на Палестину.

Хагана — иерусалимская самооборона

После капитуляции Турции Жаботинский вернулся к политической деятельности. Еще находясь на воинской службе, 6 января 1919 года он возглавил политический отдел Собрания депутатов, став посредником между сионистской организацией в Палестине, английской военной администрацией и штабом генерала Алленби. Настало время практической реализации декларации Бальфура, время строительства еврейского национального дома. Так думали многие, в том числе Жаботинский.

Убедив лидеров еврейских организаций в благих намерениях, англичане не спешили их выполнять; они покровительствовали арабам, выступавшим против расширения еврейского присутствия в Палестине, и тайно снабжали их оружием. В июле 1919 года Жаботинский направил письмо командующему английскими войсками генералу Алленби с описанием многочисленных фактов антисемитизма, проявляемых британской администрацией, поощрявшей арабов к враждебным действиям, и попросил его о личной встрече. Генерал отказался с ним встретиться, а на факты, изложенные в письме, отреагировал просто: отправил Жаботинского в отставку, сохранив чин офицера.

Сняв военный мундир, Жаботинский поселился в Иерусалиме и вызвал из Одессы жену с сыном. Расставшись в августе 1915-го, он не предполагал, что их ожидает четыре с половиной года разлуки. Им еще повезло. Сколько семей, разделенных Первой мировой и гражданской войной, никогда больше не встретились, развеянные переменчивым ветром по странам и континентам, лагерям беженцев, концлагерям — и безвестно исчезли, оказавшись за наглухо закрытыми границами Совдепии. Но в августе 1919-го власть в Одессе перешла к Добровольческой Армии, и счастливчики, успевшие выехать до февраля 1920 года, превратившего Одессу в прямом и переносном смысле в красную Одессу[21], избежали всего того, что ожидало оставшихся: НКВД, коллективизации, Голодомора…

Не стал бы Иван Бунин, открыто поддержавший в Одессе Деникина, лауреатом Нобелевской премии по литературе — сгинул бы в ГУЛАГе, если бы при приближении большевиков едва ли не последним пароходом не уехал бы в пожизненную эмиграцию. Мать и сестра Жаботинского также успели вырваться из ожидавшего их ада (в ГУЛАГе им пришлось бы отвечать за сына и брата) — возможно, тем же пароходом, что увозил из Одессы Бунина. Кружным путем они добрались до Яффо. В феврале 1920-го семья Жаботинских воссоединилась.

1919 год в Палестине выдался мирным. Несмотря на беспорядки в Египте, спокойствие в регионе охраняли 5000 еврейских солдат, которых арабы побаивались.

Бен-Гурион в этот год также был счастлив. 17 ноября в порту Яффо он встречал Полину с 14-месячной Геулой. Дочь он увидел впервые, был потрясен ею и не переставал восхищаться. Полине в одном из писем в Нью-Йорк он беззастенчиво лгал, выманивая ее в Палестину: «Ты получишь яйца и молоко не только для утоления голода и жажды, но и для купания в них нашего ребенка». Конечно, это было образным выражением — молочные реки не текли в разоренной войной Палестине, а у капрала Бен-Гуриона других источников дохода, кроме жалования, не было.

Семейные дела Жаботинского и Бен-Гуриона наконец-то при шли в норму, чего не скажешь о делах политических. Баталии в сионистском движении не прекращались ни на минуту. Летом 1919 года в Петах-Тикве состоялся съезд представителей палестинских и американских легионеров с участием делегатов рабочих, на котором, при деятельном участии Бен-Гуриона, из членов правого крыла «Поалей Цион» была основана рабочая партия Палестины, Ахдут-ха-Авода, одна из предшественниц нынешней Аводы. Бен-Гурион стал ее председателем.

Жаботинский присутствовал на съезде. Среди легионеров витали демобилизационные настроения. Жаботинский увещевал их, утверждая, что поспешная демобилизация чревата погромами. «Еврейские батальоны, — говорил он, удерживая легионеров, — единственная сила, способная остановить арабов и сохранить мир». Он говорил о погромной агитации, ведущейся в Палестине при полном покровительстве оккупационных властей, отказывающихся, дабы «не раздражать арабов», опубликовать в местной прессе декларацию Бальфура.

Вновь его предостережения не были услышаны. Бен-Гурион и Бен-Цви, выступившие следом за ним, заявили, что Жаботинский недавно живет в стране и преувеличивает опасность, а они, старожилы, прекрасно знают арабов и сумеют с ними договориться. «Два Бена» убеждали, что ни о каких погромах не может быть речи.

Бен-Гурион наивно убеждал слушателей: «Нет никаких сомнений, что в их жилах течет еврейская кровь, кровь тех евреев, которые в трудные времена предпочли отказаться от своей веры, лишь бы сохранить свою землю». Он говорил искренне, и его слова перекликались с договоренностью Вейцмана с эмиром Фейсалом[22] и с дружелюбным письмом, написанным эмиром во время Парижской мирной конференции Феликсу Франкфуртеру, одному из лидеров американских сионистов[23].

Договоренности с эмиром два последующих десятилетия определяли позицию Вейцмана и Бен-Гуриона. Но не только они ошибались, сделав ставку на просвещенных арабских лидеров и классовую солидарность, недооценив силу радикального ислама и религиозных фанатиков. Основоположники социалистического сионизма Мозес Гесс и Теодор Герцль также считали, что сравнительно немногочисленное арабское население Палестины, духовно родственное евреям, не будет противодействовать еврейской иммиграции, благодаря которой в стране возникнет современная социально-экономическая инфраструктура и появятся рабочие места. В начале века сионисты-социалисты весьма романтично относились к палестинским арабам, считая их соплеменниками, потомками древних евреев, насильственно перешедшими когда-то в ислам, с которыми они установят братские отношения, поскольку имеют общую историю и общего праотца Авраама (Ибрахим у арабов).

Жаботинскому не удалось переубедить легионеров. После съезда начались демобилизации. Американские легионеры, составлявшие костяк легиона, поверили «старожилам» и стали возвращаться на Родину. Силы евреев таяли, арабы приобретали все большую уверенность в безнаказанности своих действий. С конца 1919-го, ободренные поддержкой англичан, они воспользовались расформированием еврейских полков, в которых вместо пяти тысяч солдат осталось всего четыреста человек. Арабские националисты начали атаковать еврейские поселения в Верхней Галилее.

Жаботинский понял: помощи ждать неоткуда, надеяться нужно только на свои силы. Его правой рукой оказался все тот же Рутенберг. Используя опыт одесской самообороны, в феврале 1920-го Жаботинскии сформировал в Иерусалиме отряд самообороны — хагана; в него записалось около шестисот юношей, среди которых было несколько бывших легионеров. От имени Собрания депутатов Жаботинский сообщил оккупационным властям о создании военной организации, призванной охранять поселенцев, и попросил снабдить ее стрелковым оружием. Получив отказ, он не оставил свои намерения и стал тайно приобретать оружие.

Британские чиновники, разгневанные его деятельностью (им легче было договариваться с покладистыми представителями ишува), обвинили Жаботинского в «агрессивности и несговорчивости» и, уступая их просьбам, Вейцман отстранил его от должности руководителя политического отдела Собрания депутатов.

Личные отношения Вейцмана и Жаботинского развивались по-разному. Они познакомились в 1903 году на шестом Сионистском конгрессе, когда Жаботинский поддержал Вейцмана, возглавившего оппозицию «плану Уганды». В 1904 году Вейцмана пригласили на работу в Манчестерский университет, ему предоставили кафедру и химическую лабораторию. Переехав в Англию, он «обританился» — и остался верен пробританской ориентации даже тогда, когда Лондон шаг за шагом отказывался от взятых на себя международных обязательств, а в сионистском движении после короткой эйфории, вызванной опубликованием декларации Бальфура, наступил период глубокого разочарования британской политикой в Палестине. Вейцман не желал ссориться с англичанами и шел на уступки. Из-за его слабохарактерности и склонности к компромиссам между ним и Жаботинским разгорелся конфликт, сначала развивавшийся вяло, но впоследствии приведший к полному разрыву некогда дружеских отношений, сложившихся со времен борьбы за создание легиона.

Арабские националисты, ободренные нерешительностью Собрания депутатов и пользуясь поддержкой оккупационных властей, решивших ценой жертвоприношения евреев сохранить влияние в многомиллионном арабском мире, воспрянули духом. Почувствовав благосклонное отношение властей — сперва британская администрация позволила националистам провести демонстрацию против сионизма — от словесных угроз они перешли к атакам на поселенцев.

Союзником Жаботинского вновь оказался Трумпельдор, вовремя прибывший из России и взявшийся организовать в Верхней Галилее самооборону. Вместе с поселенцами и добровольцами из южных районов он приступил к укреплению поселений Тель-Хай, Кфар-Гилади и Метула. Силы были неравными: в Галилее арабы обладали численным большинством. 1 марта они напали на Тель-Хай. Трумпельдор, надеясь избежать кровопролития, попытался начать переговоры, но он не учел арабский менталитет. Во время переговоров вспыхнула перестрелка, он был смертельно ранен в живот. Бой продолжался весь день. Помимо Трумпельдора, однорукого героя русско-японской войны, погибло восемь его товарищей.

Жаботинский был потрясен гибелью Трумпельдора. Он выступил на его похоронах с пламенной речью и, создавая через три года в Риге молодежное движение, назвал его БЕЙТАР (Брит Трумпельдор) — союз имени Трумпельдора.

Гибель одного из лидеров поселенцев воодушевила арабов. Через месяц, во время еврейской пасхи, совпавшей с мусульманским праздником «Неби Мусса», начался погром в Иерусалиме. О его подготовке британской администрации было известно заранее, но, невзирая на неоднократно звучавшие подстрекательства и призывы к убийствам евреев, оккупационные власти не предприняли никаких мер для предотвращения беспорядков, и более того — это было похоже на заранее согласованную акцию — незадолго перед началом погромов вывели из города регулярные части. Перед самым его началом генералы Алленби и Сторс совместно с лидерами арабских националистов присутствовали на богослужении в мечети Омара. Это было воспринято националистами как молчаливое одобрение планируемого выступления.

Жаботинский готовился к обороне Иерусалима. Он разделил Новый город на зоны, за которыми закрепил бойцов хаганы, но Старый город оказался беззащитен перед погромщиками: его ультрарелигиозные жители, безразличные к идеям сионизма, понадеялись на дружественные отношения с арабскими соседями и отказались от самообороны. Беспечность дорого им обошлась…

Погром в Старом городе начался 4 апреля. Индийские части британской армии, заперев ворота Старого города, не позволили отрядам хаганы прийти на помощь, угрожая открыть по ним пулеметный огонь. Кое-где в рядах погромщиков были замечены английские полицейские. Британская армия вмешалась лишь на третий день беспорядков, когда на счету погромщиков было шестеро убитых, более двухсот раненых, разграбленные дома, сожженные синагоги и две изнасилованные еврейские девушки.

Невмешательство военной администрации было вызвано «высшими» интересами. В преддверии международной конференции в Сан-Ремо, рассматривавшей территориальные притязания стран-победительниц, англичане желали продемонстрировать мировому сообществу, что евреи и арабы не могут ужиться друг с другом — и только Британия, получив мандат на управление Палестиной, способна контролировать ситуацию и положить конец беспорядкам. Великобритании выгоден был арабо-еврейский конфликт: он соответствовал имперской политике «разделяй и властвуй». Делая вид, что пытается его разрешить, на самом деле, вплоть до образования государства Израиль, Великобритания втихую его подогревала.

Восстановив спокойствие, англичане не сделали различия между убийцами и бойцами самообороны: арестовали трех погромщиков и девятнадцать бойцов хаганы, обвинив их в незаконном хранении оружия.

Жаботинский не стал прятаться за спиной товарищей. Он явился в полицию и, представившись командиром хаганы, взял на себя ответственность за организацию самообороны во время арабо-еврейских столкновений. Он тут же был арестован и отправлен в тюрьму.

Конференция в Сан-Ремо открывалась 19 апреля, и англичане торопились поскорее завершить суд. Дело передано было в военный трибунал, который рассматривал его в ускоренном порядке, 13 и 14 апреля.

В день открытия конференции подсудимых доставили в иерусалимскую центральную тюрьму, где был им зачитан приговор. Ответственность за погром британская администрация переложила на хагану. Некоторые пункты обвинения выглядели издевательством над жертвами и глумлением над правосудием. Жаботинского обвинили в незаконном владении оружием, в заговоре, в вооружении граждан с целью вызвать насилие, грабеж, разрушения и убийство, и приговорили к 15 годам каторжных работ с высылкой из страны после отбытия наказания. Рядовых членов хаганы приговорили к 3 годам каторжных работ. Остается добавить, что поенным министром Великобритании, руководившим британской поенной администрацией в Палестине, был Уинстон Черчилль.

В то же время приговор погромщикам был удивительно мягок. Осуждены были четверо. По три года получили два араба, изнасиловавшие еврейских девушек, и один из главарей погромщиков. Организатор погрома, Мухаммад Амин аль-Хусейни, скрылся и был заочно приговорен к 10 годам тюремного заключения. Убийцы евреев обнаружены не были. Словно в насмешку над справедливостью, англичане назвали приговор, по которому были осуждены 20 евреев и 4 араба (один из них — заочно), «политикой равновесия».

19 апреля 1920 года в Сан-Ремо открылась конференция Лиги Наций, призванная удовлетворить территориальные аппетиты стран-победительниц. Она продлилась неделю. Франция и Великобритания приступили к «честному» разделу бесхозного наследия Мехмеда VI, последнего султана Оттоманской империи.

Франция получила мандат Лиги Наций на управление Сирией и Ливаном. Англичанам достался не менее жирный кусок — Трансиордания, Месопотамия (Ирак) и мандат на управление Палестиной, вступавший в силу через два с половиной года, 29 сентября 1922 года. Вся территория исторической Палестины, от Средиземного моря до Иордана, включая Восточный берег реки Иордан, выделялась Великобритании для создания еврейского государства. Держателю мандата вменялось в обязанность оказывать местным общинам (еврейской и арабской) содействие в управлении страной, «пока они не созреют окончательно для обретения независимости». Но, забегая немного вперед: через одиннадцать месяцев, прежде чем мандат вступил в силу, правительство Великобритании, воспользовавшись «правом сильного», перекроило карты и урезало территорию, отведенную для создания еврейского государства.

В Сан-Ремо англичане получили то, что хотели. Но закрыть страницу истории под названием иерусалимская самооборона и замолчать «дело Жаботинского» они не смогли.

Жаботинский: британский узник

Жестокий приговор всколыхнул еврейское население Палестины. Солидарность с арестованными достигла такого размаха, что возглавляемая Бен-Гурионом партия Ахдут-ха-Авода призвала избирателей на приближающихся выборах Собрания депутатов вписать имя Жаботинского в предвыборный бюллетень и продемонстрировать британской администрации, что «грех Жаботинского — это грех каждого из нас».

Протестуя против несправедливого приговора, на 26 апреля Собрание депутатов объявило забастовку, к которой присоединились раввины, объявившие пост и назвавшие этот день «днем траура».

Но похороны и свадьба зачастую проходят на одной лестничной клетке, и предприимчивые гости попеременно посещают оба мероприятия, успевая и погоревать, и повеселиться.

«Траур» продлился лишь до полудня. После обеда в Иерусалим пришла телеграмма о признании Лигой Наций декларации Бальфура и вручении Англии мандата на Палестину; хотя прошла всего лишь неделя после вынесения возмутительного приговора, Собрание депутатов превратило бурный протест в не менее бурный праздник. Во главе с Вейцманом депутаты отправились в синагогу «Хурва», расположенную в Старом городе, и забыли об узниках крепости Акко.

За свою политическую карьеру Жаботинскому пришлось испытать многое: разрывы с друзьями, непонимание, анафему и предательство. В поступке Вейцмана он усмотрел грубую политическую ошибку, и из тюрьмы обратился к ишуву с возмущенным посланием: «Нет более глубокого и более горестного унижения, чем сидеть в тюрьме в качестве защитника народа, в то время как народ забыл и тебя, и твой протест, и твою борьбу… Да, вы получили указания от Вейцмана, с одной стороны, и Собрания депутатов, с другой: не продолжать борьбу, успокоить население. Послушавшись этих указаний, вы совершили большую глупость и политический грех. Вейцман — блестящий дипломат, но политического положения в стране он никогда не понимал. Не понял он и той роли, которую сыграли годы бесконечных погромов, вследствие которых пустила корни и расцвела наглость наших врагов, в чьих глазах мы стали объектом произвола».

Жаботинский был в негодовании — он считал празднование несвоевременным и говорил, что британская администрация получила наглядный урок на будущее: руководствуясь сиюминутными соображениями, сионисты легко могут забыть унижение и пожертвовать своими товарищами.

Однако протесты против несправедливого суда над бойцами хаганы продолжались. Призывы к освобождению звучали и в Лондоне, и в Нью-Йорке. В Англии пресса называла Жаботинского еврейским Гарибальди, влиятельные «Таймс» и «Манчестер Гардиан» поставили под сомнение «разумность» оккупационных властей, вынесших несоразмерно суровые приговоры.

Жаботинского хорошо знали в правительственных кругах Лондона еще со времени организации легиона. На министра по делам колоний, которому подчинялась британская военная администрация в Каире, в палате общин обрушилась критика. Правительство вынуждено было пойти на попятную. Через две недели приговор был смягчен: Жаботинскому пятнадцатилетнюю каторгу заменили годом тюрьмы, а его товарищам срок заключения сократили до шести месяцев. Жаботинского это не удовлетворило. Он требовал полной отмены приговора, понимая, что неснятое обвинение в «грабеже и убийстве» будет впоследствии использовано политическими противниками для дискредитации любой его деятельности.

Тем временем военная британская администрация сменилась гражданской. 1 июля 1920 года в порт Яффо прибыл первый Верховный комиссар Палестины, сэр Герберт Сэмюэль. Свою деятельность он решил начать с амнистии заключенных. Он обещал проводить «политику равновесия» и, следуя этому принципу, 7 июля освободил из тюрьмы и погромщиков, и членов хаганы. Подтвердился прогноз, который Жаботинский огласил соседям по камере, подбадривая их: «Пятнадцать лет я должен провести на каторге? Обещаю вам, что вы и я не останемся здесь долее пятнадцати недель».

Жаботинский отказался принять амнистию — в августе он выехал в Лондон требовать отмены несправедливого приговора. На это ушло более полугода.

В Лондоне в руководстве Всемирной сионистской организации Жаботинского встретили как национального героя — почти с тем же торжеством, как двадцать лет назад в Одессе встречали г-на Альталена, приехавшего из Италии. Забыты прошлые разногласия. Жаботинского избирают в правление, он становится третьим лицом организации и совместно с Вейцманом и Соколовым возглавляет политический отдел.

В марте 1921-го, через год после завершения конференции в Сан-Ремо, удовлетворившей территориальные притязания Англии, британское военное министерство переслало главному командованию в Каир судебное дело над членами хаганы. Получив указание пересмотреть дело, оно признало процесс в Иерусалиме недействительным.

Этим постановлением британское правительство решило подсластить пилюлю, подложенную евреям: ведь в этом же месяце, нарушив решение конференции в Сан-Ремо, правительство в одностороннем порядке выделило из подмандатной территории Восточный берег реки Иордан и передало его Абдалле ибн Хусейну для создания арабского эмирата Трансиордания (нынешняя Иордания). Евреям на территории нового арабского государства селиться было запрещено. Так Англия заложила фундамент арабоеврейского конфликта, который она же якобы пыталась затем разрешить. Лига Наций была поставлена перед фактом, который она смиренно приняла[24], — так же, как позже проглотила притязания Гитлера, смирилась с аншлюсом Австрии и со сдачей Чехословакии. Остается добавить, что и здесь приложил руку Уинстон Черчилль, 13 февраля 1921 года ставший министром по делам колоний.

Гистадрут — дитя Бен-Гуриона

Бен-Гуриона в руководстве Всемирной сионистской организации не жаловали. Еще до войны он конфликтовал с руководством организации на сионистских конгрессах, добиваясь самостоятельности при принятии решений, касающихся Эрец-Исраэль. Но из-за малочисленности палестинских сионистских партий (в каждой — «Поалей Цион» и «Ха-Поэл Ха-цаир» — состояло до тысячи человек), на конгрессах у делегатов Палестины было мизерное число голосов. Шансов склонить чашу весов на свою сторону не было.

Рабочие Палестины отказывались к ним присоединяться из-за их марксистской направленности и ратовали за создание беспартийного союза; такие объединения, созданные на профессиональной основе без идеологической подоплеки, существовали уже два десятилетия. В 1903 году была создана Федерация учителей, затем появились союзы сельскохозяйственных рабочих: «Пахарь» — в 1907 году, «Объединение рабочих Галилеи» и «Федерация рабочих Иудеи» — в 1911-м, «Федерация сельскохозяйственных рабочих в Самарии» — в 1916-м и, наконец, в 1919 году возникла «Всеобщая профсоюзная организация сельскохозяйственных рабочих». Беспартийные рабочие тяготели к созданию профессионального союза еврейских трудящихся, лишенного идеологической подоплеки.

Близок к реализации этих планов был Иосиф Трумпельдор, неустанно повторявший о приоритете национальной идеи над классовыми интересами. В конце 1919-го он предложил создать всеобщую надпартийную федерацию рабочих, но трагическая гибель не позволила ему завершить начатое. Однако он был не одинок в своих замыслах.

Такую же идею в 1912 году выдвинул Берл Кацнельсон, лидер «Ха-Поэл Ха-цаир», предложивший для защиты социальных и экономических интересов рабочих — городских и сельских, евреев и арабов — создать союз трудящихся Палестины. Тогда его голос не был расслышан, а затем началась война, отложившая все проекты на мирное время. Кацнельсон вернулся к своей идее, когда Палестина была освобождена от власти султана. В августе 1918-го в журнале Ba'Avodah, издаваемом Палестинским союзом сельскохозяйственных рабочих, он опубликовал статью о необходимости организационного, профессионального и политического объединения еврейских рабочих Эрец-Исраэль и высказал мнение, что такой союз станет опорой для осуществления целей сионизма.

Бен-Гурион находился на лечении в каирском военном госпитале, когда журнальный номер со статьей Кацнельсона попал ему в руки. Прочтя ее, он понял: начинается новая эра в истории сионизма. Выйдя из госпиталя, Бен-Гурион разыскал в военном лагере Кацнельсона (после занятия английскими войсками Иерусалима в декабре 1917-го Берл активно агитировал молодежь вступать в Еврейский легион и подал личный пример, записавшись солдатом). Они быстро нашли общий язык (забегая вперед: до своей кончины в 1944 году Кацнельсон оставался самым близким другом Бен-Гуриона и, пожалуй, единственным, к чьему мнению тот прислушивался), но когда Бен-Гурион предложил ему объединить близкие по духу партии, Берл согласился весьма неохотно. Его осторожность была вызвана марксистской направленностью «Поалей Цион».

Конференция «Поалей Цион», состоявшаяся в феврале 1919 года, после жарких споров высказалась за объединение, но рядовые члены «Ха-Поэл Ха-цаир», недовольные марксистской ориентацией «Поалей Цион», проголосовали против союза с прокоммунистической партией.

Бен-Гуриона это не остановило. Из членов правого крыла «Поалей Цион» он основал новую партию, «Ахдут-ха-Авода» (Рабочий Союз), близкую по духу к немарксистской «Ха-Поэл Ха-цаир»[25].

Не сумев объединиться на партийной основе, Бен-Гурион и Кацнельсон переключились на создание надпартийного союза грудящихся Палестины, который, по их замыслу, должен был сплотить ишув под эгидой рабочего движения. К ним подключился Бен-Цви. Втроем они проделали организационную работу, сформировав подготовительный комитет для созыва учредительной конференции, в который вошли представители сионистских партий и беспартийные. Конференция состоялась в Хайфе в декабре 1920 года, на ней было объявлено о создании Гистадрута — Всеобщей федерации трудящихся Эрец-Исраэль, объединившей 4415 человека.

Бен-Гурион не принимал участия в учредительной конференции, курсируя в это время между Лондоном, Веной и… Плоньском. Тем не менее ему был выдан членский билет под номером 3, он вошел в секретариат Гистадрута и стал третьим лицом в его иерархии.

После перечисления трех европейских городов, приковавших внимание Бен-Гуриона, возникает законный вопрос: куда делась Полина, в ноябре 1919-го приехавшая с дочерью в Палестину? Ведь, помнится, капрал Бен-Гурион письменно обещал ей купать дочь в молоке? Неужто, страшно подумать, он устал от семейных забот, оставил жену с ребенком без средств к существованию и укатил в Европу, где завел молодую пассию… Нет-нет, не станем возводить на него напраслину.

Бен-Гурион: дела семейные

Полина приехала в Палестину 17 ноября и, попав на изголодавшегося по любви мужа, забеременела. А Давид вскоре после ее приезда демобилизовался из армии и целиком отдался партийной работе, забыв о молочных ваннах и прочих радостях жизни, обещанных супруге.

Полина была на седьмом месяце беременности, когда в июне 1920-го руководство Всемирного социалистического союза «Поалей Цион» решило установить связи с лидерами лейбористе кой партии Великобритании (Labour Party), придерживающейся социал-демократической ориентации и поддерживаемой британски ми профсоюзами, и предложило Бен-Гуриону отправиться в Лондон и возглавить местное отделение партии.

Рабочая (лейбористская) партия стремительно набирала силу, но тогда еще никто не знал, что она победит на ближайших парламентских выборах в 1924 году и ее лидер, Джеймс Макдональд, в 1924, 1929–1931 и 1931–1935 годах займет пост премьер-министра. Тем более никто из лидеров сионистов, ратовавших за установление связей с братской партией, не мог предположить, что в будущем внешняя политика лейбористов окажется проарабской, что перед началом Второй мировой войны они запретят еврейскую эмиграцию в Палестину и сделают все возможное, чтобы похоронить декларацию Бальфура. В руководстве «Поалей Цион» искренне полагали, что в Лондоне Бен-Гуриону удастся установить личные отношения с руководством близкой по духу рабочей партии и наладить многообещающее сотрудничество.

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Не так ли учили пролетариев товарищи Маркс и Ленин? Держа в уме зажигательный лозунг, Бен-Гурион от партийного задания отказываться не стал и, хотя Полина была в близком ожидании родов, поднял ее в дорогу: вместе с двухлетней Геулой супруги отправились в дальний путь.

В августе в Вене проходил Всемирный конгресс «Поалей Цион». Полина вот-вот должна была разродиться, но Давид полагал: имея в запасе несколько недель, он может совершить быстрый вояж в Вену. Не тут-то было! На конгрессе разгорелись нешуточные страсти, грозящие расколоть партию: год-то был 1920-й, год восторгов победоносной русской революцией, а в Германии — Рурского восстания пролетариата. Левые «дышали» воздухом революции. Они требовали принять заявление о немедленном выходе из Второго (социалистического) Интернационала и присоединения к ленинскому, Коммунистическому Интернационалу. Бен-Гурион оставался на позициях социалистов. Отчаянная телеграмма жены, что она вот-вот родит, застала его в разгар бурной полемики. Он прервал участие в заседаниях и выехал в Лондон. Через неделю Полина родила сына, которого супруги назвали Амосом.

Слева направо:

Давид Бен-Гурион с дочерью Рананой

(на руках), Полина Бен-Гурион, дочь Геола,

Авигдор Грин и сын Амос. 1929 год.

В декабре 1920-го Давид вынужден был надолго отправиться в Вену. Оставлять жену в Лондоне с двумя маленькими детьми он не решился и принял, как ему казалось, разумное решение: отвез семью в Плоньск, в дом отца.

Отношения Полины с новыми родственниками испортились с самого начала. Не привыкшая к деревенской жизни, она оказалась сварливой невесткой и со всеми переругалась: и с Авигдором Грином, и с его новой женой, и с Ривкой, сестрой Давида, выказывая недовольство бытовыми условиями, привычными для Плоньска: грязными туалетами, сырыми комнатами и водой, как она говорила, непригодной для питья…

Давид предполагал, что под опекой отца она пробудет в Плоньске несколько месяцев, а затем он заберет семью в Лондон, но обстоятельства переменчивы: зачастую то, что планируешь, не сбывается или сбывается с большим опозданием. После майских погромов в Яффо и решения Герберта Сэмюэла приостановить еврейскую иммиграцию, Бен-Гурион вынужден был срочно вернуться в Палестину. Семью он временно оставил в Плоньске, к обоюдному неудовольствию свекра и Полины, так и не примирившейся с новыми родственниками. Проживание невестки в Плоньске растянулось на год и сопровождалось конфликтами, на основе которых можно было бы сочинить новый вариант песни «Ужасно шумно в доме Шнеерсона» — «Ужасно шумно в доме Авигдора Грина».

Гистадрут — дитя Бен-Гуриона

(продолжение)

Летом 1921 года Бен-Гурион возглавил Гистадрут. Первым делом он убедил коллег перенести штаб-квартиру профсоюза из Тель-Авива в Иерусалим. Несмотря на громкое наименование — Всеобщая федерация трудящихся Эрец-Исраэль — профсоюзная касса пустовала. Вместе с сотрудником секретариата Давид арендовал в беднейшем районе города комнату, в которой была всего лишь одна кровать. Спали на ней по очереди. Генеральный секретарь Гистадрута не был привередлив в быту, он привык укладываться на полу.

Почти всю зарплату Давид высылал в Плоньск. Прошло еще три года. В 1925-м, после многократных просьб отца, он перевез его в Эрец-Исраэль вместе с женой, а затем вывез семью сестры. Гистадрут к этому времени преврати лея в мощную организацию, объединявшую три четверти еврейских рабочих Палестины. Вот когда Давид пришел к убеждению, что Гистадруту надлежит заложить основы будущего государства. Как и подобает социалисту, Бен-Гурион не был религиозным, но он осознавал важность соблюдения еврейских традиций и понимал, что без союзников, религиозных сионистов[26], ему трудно будет завоевать лидерство в сионистском движении. Внепартийный союз трудящихся идеально подходил для объединения с религиозниками.

Переговоры Бен-Гуриона с раввином Иехудой-Лейб Фишман-Маймоном[27], одним из лидеров религиозно-сионистского движения Мизрахи, девизом которого был лозунг «Земля Израиля для парода Израиля, согласно Торе Израиля», завершились успешно. Ценой незначительных уступок (обещанием объявить субботу выходным днем и запретить светские браки) он вовлек эту часть религиозного сектора в органы рабочего самоуправления.

Вначале Бен-Гурион пытался превратить Гистадрут в коммуну уравнительного типа, в некое подобие большого кибуца. В 1919–1923 годах во время всемирной эпидемии восторгов ленинской революцией, охватившей рабочее движение, он также переболел «красной» болезнью. Он восхищался Лениным и большевиками, полагая, что коммунизм защитит евреев от антисемитизма, и в своих утопиях, в попытках перенести идеи «военного коммунизма» в палестинское рабочее движение, на первых порах был намного гевее большинства деятелей социалистического течения в сионизме. Его биографы называют этот период его жизни «советским».

Отрезвление пришло после поездки Бен-Гуриона в Москву в 1923 году на Международную сельскохозяйственную выставку. После посещения Советской России его взгляды претерпели качественное изменение. Теперь он уже не хотел бездумно копировать советскую систему и задумал свою модель рабочего государства.

Вернувшись в Палестину, он записал в дневнике: «Нам открылась Россия. Страна, которая призывает к всемирной гражданской войне во имя господства пролетариата и лишает своих трудящихся всех прав — человеческих, гражданских, классовых; страна ослепительного света и непроглядной тьмы, страна возвышенных устремлений к свободе и справедливости — и уродливой, убогой действительности…»

После посещения СССР он избавился от иллюзий построить государство по образцу и подобию Советской России, но не расстался с социалистическими и прокоммунистическими взглядами.

«Гистадрут — это что-то вроде рабочего государства», — говорил он, создавая внутри организации модель коммунистических отношений.

В силу характера, увлекающегося и неуступчивого, со свойственным ему напором Бен-Гурион нередко бросался в крайности, однако ему удалось сохранить золотую середину между национальной идеей и классовыми интересами. Не отказываясь от социалистической идеологии и признавая приоритет сионистской идеи, в 1924 году он добился исключения из Гистадрута коммунистов, ярко выраженная антисионистская позиция которых противоречила национальным интересам. Развеялись опасения лидеров сионистского движения Вейцмана и Усышкина, считавших, что Гистадрут — классовая организация, сочувствующая коммунистам и контролируемая СССР. После разрыва с коммунистами Бен-Гурион получил политическую и финансовую поддержку руководства Всемирной сионистской организации.

Гистадрут разительно отличался от аналогичных рабочих организаций в развитых странах. Там была сформированная экономика, которая отсутствовала в Палестине. Гистадрут создавался для защиты экономических прав рабочих — евреев и арабов (по идеологическим соображениям социалисты настойчиво приглашали арабских рабочих к единству и вступлению в профсоюз, полагая, что классовые интересы должны превалировать у них над националистическими). Но опереться в первые годы своего существования профсоюзу было не на что. Половина всех еврейских рабочих была занята в строительном секторе, были сельскохозяйственные кибуцы, апельсиновые рощи — и все! Количество промышленных предприятий можно было пересчитать по пальцам одной руки. Экономика ишува была не развита, мандатные власти сознательно не прикладывали усилий для ее формирования. Образовался заколдованный круг. В отсутствие готовой экономики, не способной справиться с притоком эмигрантов, ишув столкнулся с сильным противодействием арабского сектора, видевшим в новоприбывших угрозу своим экономическим интересам.

Но не только протестами против растущей еврейской иммиграции, отбирающей рабочие места, вызван был рост насилия со стороны арабского населения. Радикально настроенные лидеры арабских националистов опасались, что рост иммиграции приведет к созданию в Палестине еврейского большинства и, в конечном итоге, — к образованию еврейского государства. Об этом они не желали слышать ни при каких условиях и, вдохновляемые Великим муфтием, в августе 1929 года спровоцировали погромы по всей территории Палестины, от Иерусалима до Газы.

Для британского правительства это стало предлогом, чтобы объяснить беспорядки трудовыми конфликтами и свернуть еврейскую иммиграцию, пояснив, что ишув не в состоянии ее переварить. В 1930 году появилась «Белая книга» Пасфилда, объявившая о приостановке еврейской иммиграции, запрете на создание новых поселений и покупку земель. Заботой Гистадрута стала не только защита экономических интересов трудящихся, но и формирование национальной экономики, способной адаптировать новых переселенцев — и для этого профсоюз начал создавать собственные предприятия.

Организация, выстроенная Бен-Гурионом, вышла за рамки обычного профсоюза. По глобальности интересов она отличалась от профсоюзов, существовавших в промышленно развитых странах. Аналогов ей не было. В поле зрения Гистадрута, ставшего мини-государством, в котором премьерствовал Бен-Гурион, оказалась экономическая, общественная и культурная жизнь трудящихся, увеличение рабочей алии и помощь в ее абсорбции, образование и здравоохранение.

Гистадрут занимался охраной поселений (эта обязанность была возложена на отряды хаганы, после отъезда Жаботинского вошедшие в профсоюз), создавал промышленные и сельскохозяйственные предприятия, общества взаимопомощи (страховые, больничные и пенсионные кассы), поселенческие и кредитные фонды. В культурной жизни Гистадрут содействовал распространению иврита, издавал книги и газеты, открывал просветительские и образовательные учреждения, курсы профессиональной подготовки и повышения квалификации.

Идеология Гистадрута оставалась социалистической, с коммунистическими — точнее, с кибуцными — вкраплениями. В ней задолго до выступления Хрущева, объявившего на XXII съезде КПСС программу построения коммунизма в СССР, соблюдался выдвинутый им лозунг: «От каждого по способностям — каждому по потребностям». Заработную плату членам Гистадрута платили не от занимаемой должности, образования и профессии, а в зависимости от выслуги лет и количества иждивенцев в семье. Многодетный отец (в религиозном секторе почти все семьи были многодетными) зарабатывал больше главы Гистадрута. Когда в 1934 году Бен-Гурион пригласил Голду Меир в исполком Гистадрута, то уборщица, прибиравшаяся в ее кабинете, получала зарплату больше самой Голды. Вот такой была кибуцная психология социалистов-идеалистов. Все должно быть, как при коммунизме: на первом месте — не образование и профессиональные навыки (от каждого по способностям), а жизненные потребности многодетных семей (каждому по потребностям). В СССР до этого так и не дошли.

Благодаря экономическим успехам, политическое влияние Гистадрута росло очень быстро. На выборах в Собрание депутатов (законодательный орган ишува) в апреле 1920 года партии, входящие в Гистадрут, получили 35 процентов голосов. На вторых выборах (1925 год) — 41 процент, на третьих (1934 год) — 48 процентов, что позволило Бен-Цви занять пост председателя.

Рост рабочих партий в Эрец-Исраэль привел к усилению их позиций и во всемирном сионистском движении. На 17-м Сионистском конгрессе в Базеле (1931) Арлозоров был избран на должность главы политического отдела правления Сионистской организации; на 18-м конгрессе в Праге (1933) в состав правления были избраны Бен-Гурион и Черток (заменивший убитого Арлозорова). На 19-м конгрессе в Люцерне (1935) Бен-Гурион был избран председателем Еврейского агентства (Сохнут). На посту генерального секретаря Гистадрута его сменил уроженец Белоруссии, Давид Ремез. С Бен-Гурионом и Бен-Цви он познакомился в Стамбульском университете, где так же изучал юриспруденцию. Вот что значит быть друзьями студенческой молодости!

С 1921 по 1935 годы Бен-Гурион был генеральным секретарем Гистадрута. Его заслугой стало построение экономической основы будущего государства, которое создавалось не на пустом месте.

Лидеры Гистадрута с присущей социалистам нетерпимостью к инакомыслию пытались монопольно представлять всех трудящихся Палестины. Это привело к резкому обострению взаимоотношений с другими течениями сионизма — в первую очередь, с ревизионистским движением. Жесткое противостояние левого и правого крыла сионистов вылилось в личный конфликт их лидеров, Жаботинского и Бен-Гуриона. Но об этом позднее. Пора возвращаться в противоположный стан, в 1921 год.

Жаботинский: разрыв с Вейцманом

Увлекшись Бен-Гурионом, мы почти забыли о Жаботинском. Чуть-чуть освежим память. Мы остановились на главе «Жаботинский: британский узник».

1921 год. В марте британская военная администрация в Каире признала процесс над хаганой недействительным. Жаботинского это не устроило, и с требованием полной отмены несправедливого приговора он выехал в Лондон, намереваясь добиться встречи с Уинстоном Черчиллем, министром по делам колоний. В Лондоне его встречают с триумфом и избирают в руководство Всемирной сионистской организации; он становится третьим по значимости лицом и совместно с Вейцманом и Соколовым возглавляет политический отдел.

Вспомнили? Тогда пойдем дальше…

Вейцман и Соколов предложили Жаботинскому войти в дирекцию фонда «Керен га-Есод», созданного в Лондоне в июле 1920 года на международной сионистской конференции, и возглавить отдел печати, агитации и пропаганды. Жаботинского увлекла программа фонда, основанного для финансирования еврейской иммиграции и поселенческого движения в Эрец-Исраэль и планировавшего собрать за пять лет 5 млн фунтов стерлингов. Готовясь к пропагандистской поездке в США, он написал книгу «Керен га-Есод».

…Май 1921 года. Воодушевленные мартовским решением британского правительства выделить из подмандатной территории восточный берег Иордана для создания арабского эмирата Трансиордания, арабские националисты продолжили наступление. Через год после кровавой пасхи в Иерусалиме начался погром в Яффо. За два первых майских дня в еврейских кварталах Яффо, соседствующих с арабскими, погибло 43 еврея. Среди них был один из основателей Гистадрута — известный еврейский писатель Йосеф Бреннер. В годы Первой мировой войны он увлекся идеей оттоманизации, принял турецкое гражданство и благодаря этому избежал депортации. Когда же начался погром, его не спасли ни лояльность, ни дружеское отношение к соседям-арабам.

После погрома Верховный комиссар Палестины сэр Герберт Сэмюэл, стараясь задобрить арабов, удовлетворил их главное требование и 14 мая объявил о временном приостановлении еврейской иммиграции. На протесты евреев он заявил, что репатриация будет возобновлена только после воцарения спокойствия в регионе. Получив такой козырь, в дальнейшем арабские лидеры старались не допустить мирного сосуществования еврейской и арабской общин и провоцировали беспорядки. В результате они добились того, что преемники сэра Сэмюэла установили мизерные иммиграционные квоты, действовавшие вплоть до отмены мандата и не позволившие европейским евреям найти убежище от нацистов.

Вторым непродуманным шагом Верховного комиссара стала отмена результатов выборов Верховного муфтия Иерусалима (главы мусульман Палестины). На этот пост он назначил Мухаммада Амин аль-Хусейни, годом ранее организовавшего погром в Иерусалиме[28].

В действиях Сэмюэла Жаботинский усмотрел попытку пересмотра декларации Бальфура, но президент Всемирной сионистской организации Вейцман и председатель исполнительного комитета Соколов, не желая конфликтовать с Верховным комиссаром, не протестовали против «временной» приостановки алии. Жаботинский иначе оценивал действия мандатных властей, и с этого начался его конфликт с сионистским руководством.

Погром в Яффо и успешные действия хаганы в Тель-Авиве (отряд самообороны, созданный за два месяца до погрома 34 солдатами Еврейского легиона, не пропустил погромщиков в Тель-Авив) наглядно продемонстрировали, что без вооруженной силы сионизму не устоять. Британское командование ответило на самооборону полной ликвидацией Еврейского легиона.

В такой обстановке в июле 1921 года в Праге проходила сессия сионистского исполкома. Трагедия в Яффо была у всех на устах. Жаботинский заявил, что безопасность ишува не должна зависеть «от милости английского солдата или арабского полицейского», и напомнил: когда в стране находилось 5000 еврейских солдат — беспорядков не было, хотя Египет в то время пылал огнем. Он предложил воссоздать еврейский легион, а на его содержание выделить пять процентов из средств фонда «Керен га-Есод».

На исполкоме между Жаботинским и делегатами-социалистами из Эрец-Исраэль возник спор, каким быть легиону: легальным или нелегальным. Ведь на первом съезде Гистадрута в декабре 1920 года для защиты поселенцев был создан подпольный отряд самообороны, но его функции и возможности были ограничены, поскольку он не пользовался поддержкой британской администрации.

Жаботинский считал, что только официальная военная организация способна обеспечить порядок, и полемика закончилась в его пользу — исполком его поддержал и принял решение «предпринять необходимые меры для восстановления полка, который действовал в прошлом в Эрец-Исраэль».

В сентябре 1921 года в Карловых Варах состоялся 12-й сионистский конгресс. После решений британского правительства урезать мандатную территорию и приостановки еврейской иммиграции Верховным комиссаром Жаботинский понял, что Англия не собирается придерживаться своих обещаний, и на конгрессе, на заседании политического комитета, заговорил о вероломстве британцев. Он призвал начать согласованные и энергичные действия против антиеврейской политики англичан в Палестине и в качестве первого шага предложил направить к Сэмюэлю делегацию, которая бы известила его, что сионисты не согласны с политикой уступок и умиротворения арабских националистов и требуют от него неукоснительно придерживаться декларации Бальфура.

Вейцман осторожничал. Он не согласился с утверждением Жаботинского, что Сэмюэль подрывает политические позиции сионизма и, хотя конгресс одобрил предложение направить к Верховному комиссару представительную делегацию, Вейцман проигнорировал это решение.

Во время проведения 12-го конгресса, на котором Жаботинский вновь был избран в исполнительный комитет Всемирной сионистской организации, произошло событие, вызвавшее длительные споры и затем использовавшееся советской пропагандой для дискредитации сионизма и Жаботинского.

На весну 1922 года украинская националистическая армия, базирующаяся в Польше, запланировала вторжение в Советскую Украину. Учитывая, что во время боевых действий могли возникнуть эксцессы, не контролируемые младшими командирами, Жаботинский подписал соглашение со Славинским, представителем петлюровского украинского правительства в изгнании, о создании еврейской милиции — своего рода самообороны — в городах и местечках с компактным проживанием еврейского населения. По условиям соглашения она ни в коем случае не должна была вмешиваться в конфликт. Левые сионисты обвинили Жаботинского в политической нечистоплотности, напоминая о погромах, учиненных петлюровцами в годы гражданской войны, и проигнорировали тот факт, что соглашение предназначалось именно для защиты населения от погромов, которые могли вспыхнуть во время планировавшегося вторжения.

Эти споры напомнили Жаботинскому аналогичные дебаты, разгоревшиеся на 6-м Сионистском конгрессе из-за встречи Герцля с министром внутренних дел Плеве, которого сионисты считали вдохновителем кишиневского погрома. Когда Жаботинский, выступая в защиту Герцля, пытался доказать, что нельзя смешивать два понятия — этика и тактика, произошел эпизод, о котором он вспоминал с грустной улыбкой: «Немедленно в углу оппозиции почувствовали, куда клонит никому не известный юноша с черной шевелюрой, который говорит на отточенном русском языке, словно декламируя стих на экзамене в гимназии, — и они стали шуметь и кричать: «Довольно! Не нужно!» В президиуме поднялся переполох, сам Герцль, который был занят в соседней комнате, услышал шум, взошел торопливо на сцену и обратился за разъяснением к одному из делегатов: «В чем дело? Что он говорит?» Случайно этим делегатом оказался доктор Вейцман, и он ответил коротко и ясно: «Вздор». Тогда Герцль подошел к кафедре сзади и промолвил: «Ваше время истекло», — это были первые и последние слова, которые я удостоился услышать из его уст, — и доктор Фридман, один их трех ближайших сподвижников вождя, истолковал эти слова в духе своей родины — Пруссии: «Сойдите, иначе пас стащат». Я сошел, не закончив своей защитительной речи, которую отверг человек, на защиту которого я встал».

Через 18 лет после забытой истории о переговорах Герцля и Плеве Жаботинский в порядке личной инициативы сделал Славинскому предложение, которое было утверждено правительством 11етлюры. Позднее, в связи с отменой наступления украинской армии, оно было аннулировано. Съезд сионистов Украины и России, состоявшийся в Берлине в сентябре 1922 года, выразил полное доверие Жаботинскому, а он, помня историю с Герцлем и свои слова, сказанные на конгрессе: «Нельзя смешивать два понятия: этика и тактика», никогда не сомневался в правоте своего поступка.

Однако сам факт переговоров с правительством Петлюры вызвал ожесточенную дискуссию в еврейской печати по всему миру. В Советском Союзе его использовали для дискредитации сионистов, забыв о пакте Молотова-Риббентропа, который советским гражданам объяснялся после войны схожими словами, близкими по смыслу к пояснению Жаботинского, что «нельзя смешивать два понятия: этика и тактика».

После завершения 12-го конгресса в составе делегации фонда «Керен га-Есод» Жаботинский отправился в семимесячное зурне по США. Он посетил более пятидесяти городов, его имя было на слуху, и повсюду он собирал большую аудиторию, охотно жертвовавшую деньги на строительство Эрец-Исраэль.

Европейские новости, которые он узнавал из газет, не были оптимистичными. В Лондоне сионистское руководство следовало политике компромиссов и уступало давлению, оказываемому Сэмюэлем и Черчиллем. Вступила в силу «Белая книга», разработанная Верховным комиссаром Палестины и утвержденная Черчиллем (формально министр по делам колоний считался ее автором), против одобрения которой в том виде, в каком она была принята Всемирной сионистской организацией, Жаботинский выступал перед отъездом в Америку.

История ее принятия драматична. В начале июня, незадолго до открытия 12-го конгресса, Вейцман показал Жаботинскому черновик «Белой книги», переданный из канцелярии Черчилля, с требованием принятия ее не позднее утра 18 июня. Ультиматум Черчилль подкрепил угрозой лишить сионистскую организацию статуса официального Еврейского агентства, полномочного вести переговоры с правительством Великобритании, на которое, в соответствии с британским мандатом на Палестину, планировалось возложить руководство деятельностью по созданию еврейского национального очага.

Перед Жаботинским стоял сложный выбор. С одной стороны, неприемлемой была фраза из «Белой книги» о невозможности «превращения Палестины в еврейскую страну в такой мере, в какой Англия является английской» и казуистическое утверждение, что еврейская иммиграция должна быть продолжена так, чтобы «число прибывших устанавливалось с учетом экономической емкости страны в каждый данный момент». С другой стороны — весомым был ультиматум Черчилля, угрожавшего, что в случае несогласия с «Белой книгой» правительство откажется признать сионистскую организацию в качестве Еврейского агентства.

Споры и дискуссии в сионистском руководстве не утихали. Вначале большинство членов руководства одобрило позицию Жаботинского, пытавшегося смягчить неприемлемые для сионистов пункты, затем они уступили требованию Вейцмана и проголосовали за подписание документа без оговорок, предложенных «еврейским Гарибальди». Жаботинский был единственным, кто проголосовал «против» подписания документа в том виде, в каком его предложил Черчилль, но считал, что, несмотря на существующие разногласия, он не имеет морального права выйти из руководства организации. Жаботинский все еще надеялся на английское благородство, на верность ранее выданным обещаниям — и полагал, что своевременный ответ на предъявленный ультиматум, а также закулисные переговоры (Вейцман также на них рассчитывал) позволят изменить нежелательные формулировки. Все-таки это был черновик «Белой книги», который еще можно отредактировать.

С этими утешительными мыслями он отправился в США собирать деньги для «Керен га-Есод».

1 июня 1922 года без изменений «Белая книга» была утверждена британским правительством. Жаботинский позже жалел, что не вышел из руководства Всемирной сионистской организации сразу же после ее утверждения. Он считал виновником поражения Вейцмана и обвинял его в слабохарактерности, в нежелании мобилизовать общественность, прессу, в неумении оказать давление на правительство, дабы заставить его изменить формулировки «Белой книги», ставящие алию в зависимость от неких дополнительных условий.

Но сделка есть сделка. Черчилль отблагодарил Вейцмана признанием Великобританией Всемирной сионистской организации в качестве Еврейского агентства. В июле 1922 года аналогичный шаг сделала Лига Наций. Это позволило сионистам открыть в Иерусалиме бюро Правления Всемирной сионистской организации, которое до создания в 1929 году Еврейского агентства (Сохнут) в рамках квот, выделяемых мандатными властями, регулировало еврейскую иммиграцию в Эрец-Исраэль.

Получив официальный статус, сионисты упрочили свое влияние и вошли в руководство представительских органов ишува, созданных в 1920 году: Собрания депутатов и Национального комитета.

…Осенью 1922 года расхождения между Вейцманом и Жаботинским усилились, из недавних друзей и соратников они превратились в политических противников. Конфликт назревал, он был неизбежен. Вейцман, по характеру склонный к поискам компромиссов, лавировал и уклонялся от боя там, где Жаботинский готов был стоять насмерть, ни на йоту не сдавая своей позиции. Для Вейцмана характерным было признание, сделанное им Жаботинскому осенью 1915-го, когда они были союзниками в битве за легион (освежим память и повторим его): «Я не могу, как вы, работать в атмосфере, где все на меня злятся и все меня терпеть не могут. Это ежедневное трение испортило бы мне жизнь, отняло бы у меня всю охоту трудиться».

Вейцман был старше Жаботинского лишь на шесть лет — не такая уж большая разница в возрасте, но если Жаботинский в 38 лет добровольцем пошел в окопы, то Вейцман на этот шаг не решился бы ни при каких обстоятельствах. Солдатом он не был. Он был дипломатом и ученым с мировым именем. Это не укор Вейцману. Они были разными. Время востребовало и тех и других, и солдат, и дипломатов — каждый из «Великой Тройки Израиля: Вейцман, Жаботинский и Бен-Гурион» по-своему внес свою лепту в создание Государства Израиль.

В 1922 году разногласия между Вейцманом и Жаботинским были принципиальными. Вейцман и его сторонники удовлетворились политическими гарантиями, данными декларацией Бальфура, посчитав их достаточными, и сконцентрировали усилия на сельскохозяйственном освоении Палестины и создании экономической основы для «национального очага». Жаботинский считал эти цели заниженными. Он требовал усиления политического элемента в деятельности сионистов и гарантий еврейской государственности по обе стороны реки Иордан.

Вейцман и его сторонники избегали конфликта с Англией, уповали на дипломатию и придерживались социалистической ориентации. Они полагали, что на почве классовой солидарности им удастся прийти к соглашению с трудящимися-арабами, которые с радостью воспримут создание еврейского социалистического государства.

На берлинской сессии Сионистского исполкома в январе 1923-го политические расхождения между Вейцманом и Жаботинским вылились в публичный конфликт, приведший к разрыву отношений. Формальным поводом к разрыву послужила все та же «Белая книга», подписанная сионистами. Жаботинский предложил исполкому сделать политическое заявление и дезавуировать ее содержание. Он поставил на голосование текст резолюции: «Ввиду распространения слухов, будто определенные документы последних месяцев, с содержанием которых согласилось руководство, означают как бы отказ сионистской организации от идей сионизма, исполком заявляет, что, по его мнению, нет оснований истолковывать параграфы этих документов как не соответствующие историческому содержанию Базельской программы, и обязательства руководства перед британским правительством не должны иметь никакого другого толкования».

Вейцман на это решиться не мог. Не желая открытого противостояния с британским правительством и выступая против идеи «свержения» Сэмюэля, он сетовал на отсутствие согласия в руководстве, которое мешает плодотворной работе. Его поддержало большинство участников исполкома, потребовавших, чтобы Жаботинский подал в отставку. В сионистское движение, пропитанное социалистической идеологией, проникла «демократия» большевиков. Требование «важности единого руководства» исключало внутрипартийное инакомыслие и сужало политическую платформу движения.

Жаботинский колебался. «Я с удовольствием вышел бы из руководства, — объяснял он обуревавшие его чувства. — Но что делать с совестью? Она говорит мне: ты избран, чтобы защищать свои взгляды. Я чувствую опасность. Мы приближаемся к политическому и финансовому краху. Как я могу уйти?»

Однако после тщательного обдумывания, взвесив все «за» и «против», на следующий день после завершения дискуссии он отправил Вейцману письмо о выходе из правления и из сионистской организации, отказавшись быть соучастником политики соглашательства. Решение было тяжелым, но это была единственная возможность Жаботинского продемонстрировать евреям, сионистам и несионистам, что он против принятия «Белой книги», извратившей дух декларации Бальфура и кощунственно констатировавшей невозможность «превращения Палестины в еврейскую страну в такой мере, в какой Англия является английской».

Бейтар, союз Трумпельдора —

детище Жаботинского

В январе 1923-го Жаботинский оказался в психологически сложном положении. Он порвал с Вейцманом и вышел из Всемирной сионистской организации. Что делать дальше? Плюнуть на все, уйти из политики и замкнуться в семье? Или вернуться в литературу и силой печатного слова отстаивать свои взгляды? Он избрал второй путь.

Слабых поражение убивает, сильных — закаляет. Слабые паникуют, впадают в депрессию или подстраиваются под победителей, сильные — осмысливают поражение, «зализывают раны» и приступают к новой попытке штурма неприступной крепости. Сильные не прячутся за чужие спины: при любых обстоятельствах они взваливают на себя тяжкую и подчас неблагодарную ношу лидера и несут ее, принимая на себя пинки и удары. Сильные способны схватить искру (смелые идеи витают в воздухе) и зажечь пламя.

Жаботинский был не первым, кому пришла идея о самообороне или о создании Еврейского легиона. В 1903 году в Одессе уже существовала небольшая группа активистов, готовая активно противостоять погромщикам, а в 1914-м мысль о еврейском военном формировании одновременно пришла и Рутенбергу. Но одно дело высказываться на кухне, а другое — действовать в открытую, зачастую в ущерб себе и вопреки общественному мнению. С именем Жаботинского, а не с чьим-либо иным, ассоциируются в еврейском сознании слова «самооборона» и «легион». Он был лидером, возглавившим движение и взявшим на себя ответственность за неудачи; он вызвал «огонь на себя», когда другие посторонились; он принял удары, жгучую ненависть недавних друзей; он добровольно отправился в тюрьму, когда в Иерусалиме арестованы были его товарищи; он отказался от тихой семейной жизни. Никогда ни у кого не возникало сомнения, кто является инициатором самообороны и Еврейского легиона и кто до августа 1940 года (дата смерти Жаботинского) возглавлял правый лагерь сионистского движения. Смелая и оригинальная мысль может посетить каждого — но не каждый, оказавшись в окружении тотального непонимания и противодействия, решится ее реализовывать. Для этого надо еще иметь бойцовский характер.

Молодежное движение Бейтар возникло похожим образом. Выйдя в январе 1923 года из сионистской организации, Жаботинский вернулся к литературной деятельности. Он основал в Берлине издательство «Га-Сефер» и с июня 1923-го начал сотрудничать с издававшимся в Берлине еженедельником «Рассвет» — органом русских сионистов, редактор которого, Николай Сорин, разделял его убеждения (в 1924 году, когда Жаботинский стал главным редактором еженедельника, журнал переехал в Париж).

Осенью 1923-го Жаботинский отправился в лекционное турне но Прибалтике, собирая деньги для финансовой поддержки журнала, и в одной из средних школ Риги познакомился с Аароном Пропесом, организовавшим школьное Объединение сионистской молодежи имени Иосифа Трумпельдора. Юноши считали себя частью еврейского легиона, который когда-нибудь будет воссоздан и Эрец-Исраэль. Жаботинский ухватился за эту идею и решил сосать всемирное молодежное движение «Союз Иосифа Трумпельдора» — Бейтар, целью которого станет воспитание в национальном и военном духе будущих воинов легальной еврейской армии.

Главный принцип движения — преданность государственной идеологии, а не классовой или религиозной идее. «Нельзя молиться двум богам сразу», — говорил Жаботинский, разъясняя, что нельзя сочетать сионизм и социализм — или сионизм и религию.

Его оппонентом с середины двадцатых годов стал Бен-Гурион, лидер палестинских социалистов, постепенно набиравший политический вес и выступавший за социализацию сионизма. Жаботинский назвал попытку Бен-Гуриона совместить социализм и сионизм (примирить шестиконечную звезду с пятиконечной) кощунственным поклонением двум богам и, настаивая на необходимости национального единства, независимо от партийной принадлежности, выдвинул лозунг: «Только одно знамя». Неоднократно, выступая перед молодежью, он повторял слова Бялика, ставшие программными для Бейтара: «Одно солнце на небе, одна песня в сердце и другого нет». «Цель Бейтара — не быть одной из молодежных организаций; Бейтар — это вся еврейская молодежь», — писал Жаботинский в 1928 году Менахему Арберу, главе Бейтара в Эрец-Исраэль, поясняя, что бейтаровцы должны быть вне каких-либо партий.

Первый съезд руководителей бейтаровского движения состоялся в Варшаве в январе 1928 года; в июле 1931-го в Данциге прошла первая всемирная конференция Бейтар, избравшая Жаботинского своим руководителем. В 1934 году в рядах Бейтара было около сорока тысяч членов, ее отделения работали в 24 странах. Бейтаровцы обязались как минимум два года отработать в еврейских поселениях в трудовых отрядах «Плутот ха-Авода». На них, согласно кодексу бейтаровца, лежала обязанность защиты евреев и их имущества.

Молодежное движение руководствовалось идеями Жаботинского, изложенными в статье «О железной стене», написанной в 1923 году. Осуществление планов сионистов, писал в ней Жаботинский, возможно «только под защитой силы, не зависящей от местного населения, — железной стены, которую местное население не в силах прошибить». Жаботинский считал, создавая военизированное молодежное движение, что железная стена — единственный путь к соглашению. И только в таком случае появится в арабском мире новый эмир Фейсал, готовый ради установления мира к взаимным уступкам и компромиссам. Необходимость оказывать силовое давление на арабских соседей Жаботинский объяснял тем, что «умеренные силы» с арабской стороны придут с предложением взаимных уступок только тогда, когда увидят, что «в железной стене не видно больше ни одной лазейки»[29]. Лидер правого лагеря сионистов верил в возможность появления в арабском мире умеренных и здравомыслящих лидеров, с которыми будет подписано мирное соглашение.

Создавая Бейтар, Жаботинский приступил к написанию романа «Самсон Назорей». Он обращался к бейтаровцам словами Самсона, ставшими его политическим завещанием: «копите железо, выберите себе царя и научитесь смеяться». Библейский Самсон думает и говорит голосом Зеева Жаботинского. Если взмыть над временем и эпохой, в романе многое узнаваемо, те же раздоры и склоки — как будто не разделены описываемые события и нынешний Израиль тремя тысячелетиями.

Бейтар глазами Жаботинского

v 2013 году движение Бейтар отметило девяностолетие. Его программу Жаботинский изложил в 1934 году в статье «Идея Бейтара». Задачей движения, считал он, является воспитание нового типа еврея, «в котором нуждается нация для создания еврейского государства в возможно более короткий срок и в наиболее совершенной форме». Он считал, что за годы рассеяния еврейский народ потерял способность «действовать, как одна нация» и защищать себя с оружием в руках в минуты опасности. К этой мысли его подвигло бессилие перед погромщиками, наблюдаемое им более тридцати лет, неорганизованность и недостаточность самообороны. Первым делом, считал Жаботинский, необходимо воспитать воина, способного себя защитить, в основе мировоззрения которого лежит идея создания еврейского государства. Этим и должен заниматься Бейтар — воспитанием нового человека.

Первейшая цель сионизма, говорил Жаботинский, — создание на земле Израиля национального государства, а первым условием для этого является создание еврейского большинства, для которого, как он полагал, понадобится миллион или полтора миллиона репатриантов — затем число возвращающихся может достигнуть нескольких миллионов. Но чтобы евреи рассеяния, проживающие и экономически развитых странах, решили репатриироваться, еврейское государство должно быть демократическим и способным создать условия, позволяющие «каждому еврею, который не может и не пожелает оставаться в диаспоре, поселиться в еврейском государстве, найти в нем хлеб насущный и самоуважение».

Эти цели достигнуты в современном Израиле, но не их Жаботинский считал окончательной целью сионизма, возможности которого, как он указывал, «наше поколение не может предвидеть». Он полагал, что следующим этапом станет превращение Израиля в государство, «возглавляющее весь культурный мир, в страну, обычаи и законы которой послужат примером всем странам мира. «Ибо из Сиона выйдет Тора». «Тора» не только в религиозном смысле слова». Что это означало, возможно, он сам не осознавал. Но был ли он идеалистом — или, наоборот, провидцем, способным заглядывать в далекое будущее и предвидевшим то, что неведомо нынешним поколениям, — не будем гадать, время расставит все по своим местам.

Уважительно относясь ко всем языкам, на которых говорят евреи галута, к литературе, созданной на идиш (у сефардов — на ладино), Жаботинскии считал, что национальным языком «не может быть язык, который народ получил от чужой расы и приспособил его для себя». «Движение Бейтар, — писал он, — видит в языке иврит единственный и вечный национальный язык еврейского народа. На земле Израиля он должен превратиться в единственный язык, господствующий во всех сферах еврейской жизни. В странах рассеяния он должен стать языком обучения, начиная с детских садов и кончая средней школой, а затем и в университете…»

Главное, чем отличается Бейтар от других юношеских еврейских организаций, — монизм: одна цель, одна идея, «все другие цели, как бы красивы и благородны они ни были, могут восприниматься до тех пор, пока они не отвлекают нас от идеи строительства еврейского государства». Он неустанно повторял: «У Бейтара нет двух душ. Все, что мешает строительству еврейского государства, связано ли оно с личными интересами, групповыми или классовыми, должно безоговорочно отступить перед одним знаменем, самым высоким идеалом — еврейским государством».

Вот где лежат корни ненависти Бен-Гуриона к своему оппоненту. Она вызвана неприятием Жаботинским социалистических доктрин, призывом к отказу от классовой борьбы и забастовок, вместо которых он предлагал арбитраж, поясняя: пока экономика Эрец-Исраэль не встанет на крепкие «собственные ноги» и не будет создано государство, «в Палестине общий интерес построения сионистского государства выше классовых интересов». «Поселенческий период, — говорил Жаботинский, — имеет свои социальные законы, отличные от законов других стран».

Отказаться от классовой ненависти, гильотины, Парижской коммуны, октябрьского переворота и гражданской войны? Этого коммунисты и социалисты позволить себе не могли. Бейтар и Жаботинский подверглись яростным нападкам — вместо того чтобы общими силами противостоять нацизму, своему самому страшному врагу в современной истории, еврейство было занято распрями.

Каким должен быть бейтаровец? Жаботинский ответил одним словом: «Гадар», пояснив, что это ивритское понятие, включающее «с десяток разных понятий: внешнюю красоту, гордость, вежливость, преданность. Но точный перевод этого понятия должен выражаться в действиях члена Бейтара в повседневной жизни — в его поступках, речах, мыслях».

Вот как Жаботинский представлял мораль Гадара:

«Мы еще далеки от достижения Гадара, и невозможно достичь его в одном поколении. Но Гадар должен стать повседневной целью для каждого из нас; каждый шаг, каждое движение руки, каждое слово, действие, даже идея должны совершаться с упрямством н соответствии с требованиями Гадара.

Гадар важен для всех людей, но особенно для нас, евреев. Жизнь и диаспоре ослабила значительно здоровье и инстинкты нормального народа. Особенно пострадали из-за этого внешние выражения нашей жизни. Как известно, обычный еврей считает излишним заботиться о своей внешности и поведении. Но это не пустяк. Это элемент самоуважения. Как человек должен заботиться о чистоте своего тела из чувства собственного достоинства, даже если он находится на безлюдном острове, так же он должен приучить себя говорить и жестикулировать соответствующе, ибо каждый человек обладает королевским достоинством, и еврей особенно.

…Особую роль играет мораль Гадара. Ты должен быть великодушным, когда это не нарушает твои принципы. Не спорь по пустякам, уступи, но будь тверд в принципиальных вопросах. Каждое твое слово должно вызывать уважение».

Союз сионистов-ревизионистов

В августе 1923-го в Карловых Варах состоялся 13-й Сионистский конгресс. Жаботинский на него не поехал, посчитав, что там ему делать нечего.

С уходом Жаботинского из сионистской организации в движении начался раскол. Не все рядовые члены организации поддержали решение руководства согласиться с принятием «Белой книги», поставившей под сомнение возможность создания еврейского государства. Под влиянием многочисленных выступлений Жаботинского и его статей, опубликованных в «Рассвете», повсюду раздавались требования реформирования сионистского движения, и вскоре помещение редакции превратилось в штаб-квартиру, сплотившую единомышленников. Назрело решение образовать временный комитет Союза за ревизию сионистской политики. Он был создан в Берлине в 1924 году и базировался в помещении редакции «Рассвет». Ближайшими сподвижниками Жаботинского были выходцы из России, участвовавшие в создании еврейского легиона. Они составили первоначальное ядро сионистов-ревизионистов.

25 апреля 1925 года в Париже состоялась учредительная конференция Союза сионистов-ревизионистов (Брит га-Цоар), в которой участвовали делегаты из разных стран (один делегат — доктор Вайншал — прибыл из Эрец-Исраэль). На конференции Жаботинский изложил свое видение новой сионистской организации: возвращение к сионизму Герцля, массовая репатриация евреев в Эрец-Исраэль и ясное определение конечной цели: создание еврейского государства на всей подмандатной территории по обе стороны реки Иордан, в котором будет превалировать еврейское большинство.

Он предложил четкий план: оказывать непрестанное давление на Великобританию, требуя безоговорочно выполнить условия мандата, воссоздать Еврейский легион, гарантирующий безопасность ишува, и ввести военное обучение еврейской молодежи (этой цели служил Бейтар).

Первым президентом Всемирного союза сионистов-ревизионистов, провозгласившего себя политической партией в составе Всемирной сионистской организации, был избран известный общественный и религиозный деятель раввин Владимир Темкин (с 1893 по 1917 годы он был казенным раввином Елисаветграда и в 1917 году избирался членом Учредительного Собрания). Местом пребывания правления Всемирного союза сионистов-ревизионистов были избраны Париж и Лондон, и, хотя на практике руководство организацией сосредоточилось в руках Жаботинского, до самой своей смерти в 1927 году Темкин оставался на посту президента союза сионистов-ревизионистов.

В августе 1925 года в Вене состоялся 14-й Сионистский конгресс, на котором впервые присутствовала небольшая группа сионистов-ревизионистов во главе с Жаботинским. Первоначально он представлял ревизионистов в одиночестве, но поскольку существовало правило, что только фракция из четырех делегатов имеет право на тридцатиминутное выступление в общей дискуссии, в ходе конгресса к нему присоединились недостающие три делегата. Формально никто теперь не мог запретить выступление Жаботинского. Левые пытались ему мешать, прерывая речь злобными выкриками, но большинство делегатов заинтересовались его выступлением, и по их настоянию ему предоставили дополнительные тридцать минут. В сионистском движении повеяло переменами.

После конгресса Жаботинский выехал в пропагандистское турне по США и Эрец-Исраэль. Число его сторонников увеличивалось. На 15-м Сионистском конгрессе в Базеле (сентябрь 1927-го) фракция сионистов-ревизионистов насчитывала десять делегатов из 311, на 16-м конгрессе в Цюрихе (август 1929) количество делегатов удвоилось — 21 из 310 присутствующих, на 17-м конгрессе в Базеле (июль 1931) из 254 присутствующих ревизионистов представляло 52 делегата.

На 15-м конгрессе фракция ревизионистов, возглавляемая Жаботинским, предложила принять резолюцию, объявляющую официальной целью движения создание еврейского государства. Предложение не получило требуемой поддержки — социалисты голосовали против, считая этот шаг преждевременным[30].

Жаботинский не сдался и предпринял маневр — тактический шаг, позволявший в рамках Британского содружества наций создать независимое еврейское государство.

В 1928 году в Лондоне при его активном участии была создана Лига борьбы за седьмой доминион, состоящая из евреев и англичан, сочувствующих сионизму, и предложившая превратить Палестину в седьмой по счету британский доминион, по типу уже существующих: Канады, Австралии, Ирландии и Новой Зеландии…

В Палестине накануне Великой депрессии…

Верховным комиссаром Палестины с 1925 по 1928 годы был фельдмаршал лорд Плюмер. Он не считался с протестами арабов, и при нем резко возросла репатриация евреев в Эрец-Исраэль. Но бурный рост иммиграции (численность еврейского населения увеличилась с 50 до 160 тысяч) таил в себе угрозу экономического кризиса.

Экономика ишува была слаборазвита и не справлялась с наплывом репатриантов. Пять процентов еврейского населения Палестины, около 7000 мужчин и женщин, были охвачены безработицей; как следствие, в 1927 году, впервые за послевоенные годы, эмиграция превысила иммиграцию. Одни в поисках работы уехали в США, не подозревая о грядущей Великой депрессии, другие разъехались по Британской империи. Безработные искали счастья даже в Южно-Африканском Союзе, но были и идеалисты, по идеологическим соображениям отправившиеся в СССР строить первое в мире социалистическое государство. А в Палестине в условиях экономического кризиса идеологическое противостояние перекинулось на рынок труда, в борьбу за рабочие места. Гистадрут, господствовавший в рабочем и сионистском движении, усилиями своего лидера Бен-Гуриона отказывался нанимать рабочих-ревизионистов.

…В первой трети двадцатого века рабочие партии активно боролись между собой за единоличное лидерство. В Советской России большевики быстро разделались со своими союзниками: эсерами, меньшевиками, Бундом и с анархистами. В Германии, когда перед левыми рабочими партиями замаячил общий враг — национал-социализм (также рабочая партия), коммунисты и социалисты совместному противостоянию фашистам предпочли выяснение отношений в уличных боях. Это же происходило в Италии и в Испании — пролетарии, игнорируя лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», воевали друг с другом. Такой же была ситуация в Палестине.

В декабре 1928 года Жаботинский вернулся в Палестину, поселился в Иерусалиме и стал главным редактором газеты ревизионистов «Доар ха-иом». Социалисты встретили его настороженно, увидев в его лице своего самого главного врага. Их ненависть вскоре выплеснулась наружу.

В Тель-Авиве в июле 1929-го на заседании выборных представителей около ста левых делегатов с яростью набросились на ревизионистов и избили их до крови. Жаботинского от увечий спасли бейтаровцы. «Никогда в моей жизни я не видел проявлений такой нечеловеческой ненависти — ни в России, ни даже среди арабов во время погрома в Иерусалиме. Безграничная ненависть, слепое стремление бить, разить, разорвать на клочки», — писал Жаботинский в газете «Хайнт», недоумевая, почему левые с таким же энтузиазмом не контратакуют погромщиков-арабов и проповедуют по отношению к ним политику сдержанности.

Такой была в Палестине политическая атмосфера накануне Великой депрессии.

Читатель, думаю, с интересом читал первые главы о романтической юности Жаботинского и Бен-Гуриона, об их влюбленностях и лихих похождениях и о первых шагах — несомненно, героических — на избранном ими пути. По мере их взросления изменился и стиль повествования: он стал более академичным, приправленным цифрами, цитатами и ссылками на первоисточники, а также подробностями, кажущимися скучными, — но без них невозможно обойтись, если книга предназначена не для детей и подростков, которым в первую очередь важны actions, или если автор в угоду легкому стилю изложения и погоней за «массовым читателем» не обращается фривольно с историческими документами, в чем преуспели мастера жанра поп-литературы: Пикуль, Волкогонов и иже.

Следующая глава посвящена обстановке, сложившейся в Палестине в период, предшествующий приходу Гитлера к власти, рождению Сохнута, августовским погромам и реакции англичан, катастрофической для немецких, австрийских и польских евреев, и… не станем забывать в ней наших героев. Для них это были тяжелые годы.

Рождение Сохнута, августовские погромы,

«Белая книга» и Иргун

Арабам разобщенность сионистов была на руку. Новая волна еврейских погромов началась сразу же по завершении 16-го Сионистского конгресса, проходившего в Цюрихе с 29 июля по 10 августа 1929 года.

10 августа, в последний день конгресса, после длительной дискуссии было создано Еврейское агентство для Палестины (Сохнут). Его название и основные функции были установлены в британском мандате на Палестину, утвержденном в 1922 году Лигой Наций: быть официальным представителем ишува по отношению к мандатным властям, с возложением ответственности за внутренние дела ишува, за иммиграцию в рамках существующих квот и за строительство новых поселений. Мандат Лиги Наций признавал Всемирную сионистскую организацию в качестве Еврейского агентства, но его создание задерживалось из-за разногласий внутри сионистской организации. Вейцман считал, что евреи, не разделяющие идеологию сионизма, но подвергающиеся в диаспоре дискриминации и преследованиям, должны иметь возможность переселиться в Эрец-Исраэль, и ратовал за создание «расширенного» агентства, представляющего как сионистов, так и несионистов. Его предложение, призванное охватить всех евреев диаспоры, не нашло поддержки на 13-м Сионистском конгрессе в августе 1923-го, но на 16-м конгрессе ему удалось преодолеть возражения «леваков». Президентом «расширенного» Еврейского агентства автоматически становился президент Всемирной сионистской организации, которым в 1929–1931 годах являлся Хаим Вейцман.

Возможно, есть некая связь между созданием Еврейского агентства и погромами, начавшимися на подмандатной территории сразу же по завершении конгресса. Беспорядки в Иерусалиме начались 23 августа, в Хевроне — 24-го, в Цфате — 29-го. В течение недели погибло 135 евреев, более трехсот человек были ранены. В числе 67 жителей Хеврона, зверски убитых бандитами, ворвавшимися в их дома, оказалось 12 женщин и трое детей моложе пяти лет.

Хагана не смогла защитить ишув от погромов. Малочисленные отряды самообороны, находившиеся под эгидой Гистадрута и финансировавшиеся из местных источников, действовали автономно. Они не имели центрального штаба и четких инструкций о действиях в случае массированных и хорошо спланированных атак, ныли ослаблены политикой сдерживания — и не сумели организованно противостоять погромщикам, когда начались беспорядки.

Мандатная администрация попустительствовала бандитам. Были случаи, когда арабы-полицейские, служившие в британских частях, также участвовали в погромах. Когда беспорядки были подавлены (войскам пришлось применить силу), британские власти эвакуировали еврейское население Хеврона, Рамаллы, Дженина и Газы (еврейские общины в этих городах так и не были восстановлены).

Для расследования причин погромов лейбористское правительство направило в Палестину специальную комиссию. Возглавил ее Хоуп Симпсон. Нерешительная политика руководства Всемирной сионистской организации означала, что ублажать надо агрессора, а не жертву, и комиссия Симпсона заняла позицию арабов.

Политика компромиссов привела к тому, что сионизм в том виде, в каком его представлял Герцль, стал постепенно сдавать позиции — сионистская мечта подменялась расплывчатыми фразами. В Берлине на заседании Сионистского исполкома, проходившем в разгар работы комиссии Симпсона, 27 августа 1930 года Вейцман ошарашил всех заявлением: «В Базельской программе ничего не говорится о еврейском государстве. В декларации Бальфура о нем нет ни слова. Задача сионизма — это создать в Эрец-Исраэль материальную базу, на которой будет построено автономное продуктивное общество».

Его склонность к уступкам повлияла на комиссию Симпсона, завершившую расследование публикацией «Белой книги». Признав, что виновниками августовских беспорядков были арабы, она переложила ответственность на евреев, заявив, будто «истинной причиной напряженности является еврейская репатриация и приобретение евреями земель». «Белая книга» приостанавливала еврейскую иммиграцию, запрещала создание новых поселений и продажу евреям земли в Палестине. В ноябре 1930-го она была одобрена правительством Джеймса Макдональда.

Для евреев это означало одно: предательство. Через тринадцать лет после провозглашения декларации Бальфура выяснилось, что правительство Великобритании в большей степени озабочено умиротворением арабов, чем выполнением условий мандата, и под предлогом «поддержания равновесия» отреклось от обещания содействовать в создании еврейского национального очага.

Реакция Бен-Гуриона на «Белую книгу» вначале была предельно жесткой. Он был взбешен вероломным предательством и призывал к немедленному восстанию против Англии. Его безудержные речи и готовность поставить все на карту испугали однопартийцев. Они старались остудить его пыл, и, поддавшись уговорам, через месяц Бен-Гурион поостыл (прагматик победил бунтаря), забыл о восстании и вернулся к тому, о чем говорил в сентябре 1930-го в Берлине, на сионистском конгрессе, посвященном осуществлению его второй «великой мечты»: построению социалистической Палестины.

Тогда во вступительной речи он заявил: «Еврейское государство, общество рабочих, еврейско-арабское сотрудничество — вот три задачи, стоящие сегодня перед еврейскими трудящимися на их родине», — и вместе со всеми делегатами спел в последний день конгресса на иврите «Интернационал», в котором одинаково главными для него были две первые и две последние строки припева:

«Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим —

Кто был ничем, тот станет всем».

Реакция Жаботинского на «Белую книгу» также была негативной. После ее опубликования он выехал в Южную Африку, намереваясь рассказать о погромах, о позиции англичан, поддержавших арабов, и о предупреждении, сделанном им Великобритании: если она продолжит одностороннюю политику, забыв о международно признанных обязательствах, то евреи найдут других партнеров для решения своих национальных задач. Несговорчивый и несгибаемый Жаботинский, призывающий к решительным действиям и имеющий под рукой отряды бейтаровцев, готовых к активному сопротивлению, был неудобен мандатным властям (с левыми легче было сговариваться), и, воспользовавшись его отъездом, Верховный комиссар Палестины пошел навстречу арабам, потребовавшим запретить Жаботинскому въезд в Палестину, и аннулировал ему въездную визу. Семья снова оказалась разъединена, теперь — по воле арабов и англичан.

Зеев и Анна Жаботинские с сыном

Однако размах антибританских выступлений в еврейском мире ныл столь внушителен, а пробританская политика Вейцмана подверглась настолько суровой критике, что после опубликования «Белой книги» Вейцман в знак протеста подал в отставку с постов президента всемирной Сионистской организации и председателя Еврейского агентства. Его демонстративная отставка встревожила премьер-министра Великобритании. 13 февраля 1931 года Джеймс Макдональд обратился к нему с личным письмом, в котором аннулировал наиболее скандальные положения «Белой книги». Он сообщил об отзыве запрета на продажу земли евреям и обещал, что «еврейская иммиграция будет продолжена» — но с хитрой оговоркой, позволяющей вольно трактовать обещание: «с учетом экономической возможности абсорбции».

Августовские погромы 1929 года привели к реорганизации хаганы. Национальный Комитет понял, что Гистадрут не в состоянии в одиночку содержать отряды самообороны, и создал Совет Обороны, который возглавил Рутенберг, давний друг Жаботинского. Летом 1930 года Совет Обороны принял решение о создании единого командования Хаганы, в который, в том числе, вошли представители Гистадрута.

Выслав Жаботинского из страны, англичане спровоцировали раскол в иерусалимском отделении хаганы. Часть бойцов согласилась с политикой Гистадрута и отказалась от любых действий, вы ходящих за рамки самообороны, в пользу пропагандируемой социалистами «политики сдержанности». Другая часть, состоящая из сторонников Жаботинского, считала эти действия недостаточными и малоэффективными и настаивала на «операциях возмездия» против арабского населения — такой же силы и направленности. Оппозицию возглавил Авраам Силберг (уроженец Одессы, в Эрец-Исраэле сменивший фамилию на Техоми). Весной 1931-го оппозиционеры вышли из хаганы и основали «Национальную военную организацию» Иргун Цваи Леуми (сокращенно — Иргун, акроним Эцель). Техоми стал первым ее командиром (номинально руководителем считался Жаботинский, но, поскольку мандатные власти запретили ему находиться в Эрец-Исраэль, он не был активным членом правления). Бойцами Иргун стали сторонники несоциалистических движений и партий — прежде всего, ревизионисты. Бейтар влился в ее состав.

Оказавшись в изгнании, Жаботинский вновь поселился в Париже. На одном из митингов, обосновывая необходимость решительных действий против погромщиков, он напомнил о роли самообороны: «Всем известно, кто спас ишув, когда правительство оставило его без вооруженной охраны. Мы должны пасть ниц перед нашими героями из хаганы, склониться перед погибшими и перед теми, кто живет среди нас, ибо именно хагана спасла ишув в эти четыре страшные дня».

…Приближался 17-й сионистский конгресс. Он проходил в Базеле с 30 июня по 15 июля 1931 года. Жаботинского возмущали попытки Вейцмана исказить смысл политического сионизма. Перед еврейской и нееврейской аудиторией он неустанно повторял: цель сионизма — создание в Палестине еврейского государства с еврейским большинством. Его позицию поддержали многие еврейские общины, число его сторонников стремительно росло — в том числе и среди религиозных сионистов.

На 17-м конгрессе ревизионисты попытались внести в повестку дня проект резолюции, в которой четко была бы определена конечная цель» сионизма. Выступая в общей дискуссии, Жаботинский потребовал принять резолюцию, объявляющую, что окончательной «целью сионизма, выражающейся в терминах «еврейское государство», «национальный очаг» или «убежище, обеспеченное публичным правом», является создание еврейского большинства среди населения Эрец-Исраэль на обоих берегах Иордана. Любое иное понимание сионизма, в частности, высказанное «Белой книгой», считается недействительным».

Разразился скандал. Когда Гроссман, делегат ревизионистов, выступая следом за Жаботинским, попытался обосновать предложенную резолюцию, социалисты устроили ему обструкцию и настояли на том, чтобы резолюция не была вынесена на голосование. В знак протеста Жаботинский демонстративно разорвал свою делегатскую карточку, возмущенно воскликнув: «Это не сионистский конгресс!» — и вместе со своими сторонниками покинул зал заседаний.

Но даже в отсутствие ревизионистов Вейцману тяжело было получить большинство голосов при выборе председателя Всемирной сионистской организации. Его авторитет резко упал. Депутаты все чаще прислушивались к голосу лидера Гистадрута. Понимая, что без поддержки Бен-Гуриона он не сможет вновь возглавить организацию, в один из дней Вейцман обратился к нему с просьбой о тайной встрече — она состоялась 10 июля. На ней он сообщил Бен-Гуриону о только что полученном письме Макгольма Макдональда[31], сына премьер-министра; тот сообщал, что его отец, возможно, даст согласие на создание в Палестине еврейско-арабского законодательного собрания, избранного на паритетной основе. Это было важное сообщение. Чтобы обеспечить победу «своего кандидата», Джеймс Макдональд впервые согласился в этом вопросе с сионистами — до этого он поддерживал требование арабов, соглашающихся только на пропорциональное избрание депутатов, что автоматически гарантировало им большинство.

На следующий день Бен-Гурион вместе с секретарем политического отдела Сионистского исполнительного комитета вылетел в Лондон для встречи с премьер-министром. Тот подтвердил обещание (впоследствии с английской легкостью он от него откажется). Но приглашение Бен-Гуриона на секретную встречу с премьером означало, что и сам премьер, и Вейцман поняли, каким авторитетом пользуется Бен-Гурион в сионистском движении. Впрочем, что-либо изменить было уже поздно: депутаты были разочарованы политикой соглашательства. Бен-Гурион вернулся в Базель накануне голосования, на котором новым руководителем Сионистской организации был избран Нахум Соколов.

А правление Всемирного союза сионистов-ревизионистов в сентябре 1931-го приняло предложение Жаботинского: вследствие невозможности демократического обсуждения проектов резолюций, представляемых различными сионистскими фракциями, оставаясь в составе Всемирной сионистской организации, не считать себя обязанным выполнять решения ее руководства и начать проводить собственную политическую линию.

…После опубликования «Белой книги» отношение Жаботинского к мандатным властям изменилось. В 1932 году он писал: «Англия потеряла право требовать уважительного отношения к ее законам на земле Израиля. Вся ее деятельность в Палестине представляет нарушение морали; как мы презирали царские законы, так мы отнесемся и к английским властям в стране. У Англии есть все возможности и средства осуществить свою власть, но она потеряла моральное право продолжать свое господство здесь. Прошло время, когда мы были уверены, что должны поддерживать английские власти, оказывая им моральную поддержку, даже когда это давалось нам нелегко».

Отметив провал десятилетнего терпеливого выжидания и нежелание Англии выполнять взятые обязательства, Жаботинский сделал ставку на силу, настаивая на силовом давлении и на арабов, и на мандатные власти (этой цели служил Иргун). Левые сионисты, считая, что он провоцирует арабов на новые выступления, усилили персональные нападки, называя его «фашистом» и «дуче».

Неприятие левыми инакомыслия как в собственном стане, так и в лагере потенциальных союзников привело к насилию. В апреле 1933-го на митинге в Тель-Авиве в бейтаровцев полетели камни. «Отчаянные головы» не пожалели даже детей. 24 ребенка валялись на земле, избитые палками. В первомайских плакатах 1933 года, выпущенных МАПАЙ, ревизионисты назывались «учениками Гитлера с еврейской улицы». Эти обвинения продолжались, невзирая на то, что в мае 1933-го ревизионисты сорвали нацистские флаги с германских консульств в Тель-Авиве и Иерусалиме. Когда Жаботинский прибыл с лекциями в Каунас и Брест-Литовск, левые встретили его градом камней. В другом городе в него полетели куски стекла и железа.

Убийство Арлозорова

16 июня 1933 года в Тель-Авиве произошла трагедия, усилившая ненависть к ревизионистам. Во время вечерней прогулки с женой на пустынном пляже был убит Хаим Арлозоров[32], член правления Всемирной сионистской организации и глава политического отдела Еврейского агентства (Сохнут), фактически выполнявший функции министра иностранных дел ишува.

Убийство Арлозорова, одного из лидеров социалистов, привело к глубочайшему конфликту в сионистском движении, поставившему его на грань гражданской войны и ставшему причиной жесточайшего противостояния между Бен-Гурионом и Жаботинским. Левые назвали Жаботинского заказчиком убийства, а Бен-Гурион высказался еще жестче, обозвал его «Владимир Гитлер»: он проигнорировал тот факт, что именно ревизионисты первыми заговорили об опасности, угрожающей европейским евреям, и усилиями Ахимеира, главного редактора газеты «Доар ха-иом» и одного из обвиняемых по делу Арлозорова, первыми объявили бойкот товарам, производимым в нацистской Германии.

До сих пор осталось невыясненным, кто же убил Арлозорова арабы или тайные агенты английской полиции (рассматривались обе версии), но в середине тридцатых годов лидеры социалистов искренне верили, что это злодеяние — дело рук ревизионистов, преследовавших политические цели. В 80-х годах прошлого века появились неубедительные свидетельства, что убийство совершили активисты Коммунистической партии Палестины. Однако существует еще одна версия, которую без ссылок на первоисточник изложили Леонид Млечин и Захар Гельман; она выглядит наиболее правдоподобной: это версия о том, что убийство Арлозорова совершено агентами тайной государственной полиции Третьего рейха (гестапо). Йозеф Геббельс, рейхсминистр и гауляйтер Берлина, повелел уничтожить бывшего любовника своей жены.

Восполним информационный пробел. Невероятная история, о которой из «деликатных» соображений, вызванных Холокостом, в сионистских кругах предпочитали умалчивать, была рассказана в 1980 году в книге «Магда Геббельс, первая леди Третьего рейха»[33]. Затем эта удивительная история, кажущаяся неправдоподобной и фантастической, была пересказана в 2000 году в книге Анны Марии Зигмунд Women of the Third Reich. Издательство Nde Pub, Торонто. На русском языке перевод этой книги под названием «Женщины нацистов» был опубликован в 2001 году издательством «Ладомир».

Остановимся на кратком пересказе драматической любви Магды Ритшель и Хаима Арлозорова — не только потому, что это готовый сюжет для увлекательного и невероятного триллера, в центре которого один из лидеров сионистского движения и жена Геббельса (из-за симпатий к ней Гитлера, восторгавшегося Магдой Геббельс, ее называли «первой леди Третьего рейха»). Убийство Арлозорова переполнило чашу вражды между левыми сионистами и ревизионистами, «лбами столкнуло» их лидеров, Бен-Гуриона и Жаботинского, и едва не привело Палестину к гражданской войне.

Первая любовь сиониста

Магда Ритшель, будущая жена Геббельса, будучи ученицей берлинской гимназии, в 13-летнем возрасте влюбилась в 15-летнего гимназиста Виктора Арлозорова. Магда носила на шее его подарок — цепочку со звездой Давида — и мечтала об отъезде с ним в Палестину. Несколько лет берлинские Ромео и Джульетта были неразлучны. По окончании гимназии Виктор стал студентом берлинского университета. Но Магда решила не дожидаться, когда «милый друг» закончит учебу, встанет на ноги и сделает ей официальное предложение. Ей исполнилось 19 лет, она хотела всего и сразу, и тут подвернулся счастливый случай — Магда познакомилась с Гюнтером Квандтом, одним из богатейших людей Веймарской Германии, и выскочила за него замуж.

Она родила сына, но замужеством удовлетворена не была — богатенький Гюнтер оказался скуп и брюзглив. Арлозоров, пока Марта разочаровывалась браком, окончил факультет права и экономики берлинского университета, получил докторскую степень, переехал в Палестину и стал одним из лидеров сионистов. Именовали его еврейским именем Хаим, но, выезжая в европейские столицы по сионистским делам, он пользовался прежним именем: Виктор.

Магда разыскала его, и они возобновили любовную переписку (для конспирации в письмах она именовала его «студент Ганс»). Виктор часто наведывался в Берлин, и это помогло влюбленным возродить интимные отношения…

…Когда в начале 1931-го Магда Квандт познакомилась с Геббельсом, Йозеф был восходящей нацистской звездой. Но прежде чем сделать ей предложение, Геббельс тщательно изучил биографию невесты и обнаружил в ней нежелательное пятно. Он не стал осуждать Магду за «грехи молодости», признался в доверительной беседе о собственных «любовных связях» и сказал, что знает, кем является для нее «студент Ганс». Магда намек поняла: настало время вычеркнуть из своей биографии еврейское прошлое. Будучи женщиной волевой и решительной, в качестве доказательства преданности нацистам она решила лично преподнести будущему супругу свадебный подарок. Магда написала письмо в Тель-Авив и пригласила ничего не подозревающего Арлозорова на интимное свидание в «уютное гнездышко», снятое в тихом районе Берлина.

Их последняя встреча состоялась 12 августа 1931 года. Едва Арлозоров вошел в квартиру, не произнося ни слова, Магда выхватила из сумочки пистолет и направила на бывшего любовника. Прозвучал выстрел. Арлозоров успел отпрянуть к стене. Прозвучал еще один выстрел. Вновь промах. Арлозоров выбил пистолет из рук бывшей возлюбленной и, завладев им, выскользнул из квартиры. Опасаясь засады, он предусмотрительно поднялся на последний этаж, через чердак перебрался в соседний подъезд, спустился по лестницам и хладнокровно вышел во двор дома. Гестаповцы, караулившие его у других дверей, всполошились лишь тогда, когда он уже выходил на улицу. Они стали кричать, требуя, чтобы он остановился, затем побежали за ним, и Арлозорову пришлось отстреливаться из пистолета, отнятого у Магды. Ему удалось оторваться от гестаповцев, нелегально перейти немецко-французскую границу, добраться до Италии, а оттуда на пароходе из Неаполя отправиться в Палестину…

В тот же год в Берлине состоялась пышная свадьба. 19 декабря Магда Квандт стала Магдой Геббельс. Свидетелем жениха на свадьбе был Адольф Гитлер.

…Прошло полтора года. 16 июня 1933 года. Из показаний Симы, жены Арлозорова, данных ею в полицейском участке Тель-Авива, следует, что 14 июня в шесть утра на железнодорожной станции в городе Реховот, недалеко от Тель-Авива, она встретила мужа, возвращающегося из поездки в Европу. Вместе они доехали до Тель-Авива. Вечером 16 июня супруги прогуливались по тель-авивской набережной в сторону Яффо. Когда набережная плавно перешла в пустынный пляж, их обогнали двое мужчин, показавшиеся супругам подозрительными, и они решили повернуть назад. Интуитивно Сима обернулась — и заметила, что мужчины тоже развернулись и следуют за ними. Незнакомцы вновь их обогнали, прошли несколько шагов, затем остановились, один из мужчин резко обернулся и дважды выстрелил. Обе пули попали Арлозорову в живот. Стрелявшие скрылись в сумерках, окутавших Тель-Авив. Работали профессионалы…

…Убийство Арлозорова до сих пор не раскрыто. Было выдвинуто несколько версий, все они тщательно расследовались. Ни одна из них не доказана, но и немецкая версия имеет право на жизнь: Геббельс руками гестапо смыл еврейское пятно с биографии супруги, уничтожив того, кто хранил ее письма и при случае мог бы рассказать, как в девичестве жена рейхсминистра народного просвещения и пропаганды Третьего рейха готовилась стать женой сиониста. Привел ли Арлозоров за собой «хвост», как предполагают авторы немецкой версии его убийства, неизвестно. Фактом является лишь то, что убийство произошло через два дня после его возвращения из Европы.

Эта история пересказана здесь лишь по той причине, что она усугубила непростые взаимоотношения левых и правых сионистов. А послесловие к ней весьма неожиданное: из семерых детей Магды (в браке с Геббельсом родилось шестеро) выжил после войны лишь сын от первого брака, Харальд Квандт. Его дочь, Колин, прошла ортодоксальный гиюр, вышла замуж за еврея и стала правоверной еврейкой. Правнук Магды Геббельс переехал в Израиль, отслужил в израильской армии и стал кадровым офицером. По совпадению, его зовут Хаим, что в переводе с иврита означает «жизнь». Нужны ли какие-то комментарии?

Непредсказуемы человеческие судьбы, как и неисповедимы пути Господни. А невероятные любовные треугольники, квадраты и пятиугольники… В истории человечества были разные сочетания. Не станем утомлять читателя их перечислением. Удивляться нечему, ведь сказано в «Книге Екклесиаста»: «нет ничего нового под солнцем».

Жаботинский и Бен-Гурион: раскол

18-й Сионистский конгресс, прошедший в Праге в августе-сентябре 1933 года, был последним предвоенным конгрессом, в котором участвовали ревизионисты. Он состоялся через два месяца после убийства Арлозорова, и это отложило отпечаток на атмосферу конгресса, проходившего под знаком острых противоречий между враждующими движениями — масла в огонь подлила полиция, обвинившая в преступлении троих ревизионистов После бурного обсуждения конгресс создал комитет, которому поручил провести собственное расследование, независимо от полиции. Комитет проработал несколько месяцев, но так и не сумел найти доказательства, подтверждающие обвинение.

Положение Бен-Гуриона в сионистском движении возвысилось. Конгресс предложил ему пост руководителя Исполнительного комитета Еврейского агентства, который тот принял с условием, что будет работать в комитете два дня в неделю, сохраняя за собой должность генерального секретаря Гистадрута и место жительства — Тель-Авив. Ему идут навстречу во всем, и с этого момента в Еврейском агентстве появляется два Исполнительных комитета: тель-авивское и лондонское бюро.

44 процента делегатов конгресса представляли социалистические партии, и это гарантировало им принятие любой резолюции. В результате в итоговую резолюцию вошло требование, повлек шее за собой новый виток конфликта: «Во всех сионистских делах дисциплинарные обязанности по отношению к Сионистской организации должны преобладать над подчинением дисциплине любой другой ассоциации». Фактически это означало диктатуру большинства над меньшинством, каким, в данном случае, являлись ревизионисты, поскольку итоговая резолюция запрещала им проводить собственную политическую линию. У оппозиции остался единственный выход — выйти из сионистского движения, руководимого социалистами.

Жаботинский к этому был готов. Понимая, что левые пытаются установить в сионистском движении диктатуру большинства, незадолго до открытия конгресса, в апреле 1933-го, на заседании правления Всемирного союза сионистов-ревизионистов он предложил выйти из Всемирной сионистской организации. Правление его не поддержало, и тогда он апеллировал к рядовым членам союза, заявив, что распускает правление и берет руководство организацией на себя. Референдум, проведенный среди ревизионистов, подавляющим большинством голосов (93,8 процентов) поддержал Жаботинского, фактически предоставив ему мандат на управление правым лагерем.

А идеологическая борьба, перекинувшаяся на рынок труда, после убийства Арлозорова перешла в уличные столкновения.

Раскол состоялся. После 18-го конгресса ревизионисты вышли из Всемирной сионистской организации, а так как предприятия, контролируемые Гистадрутом, отказывались принимать на работу рабочих-ревизионистов, те были вынуждены в 1933 году создать < пою больничную кассу — Купат-холим леумит, а в 1934 году — собственный профсоюз, Хистадрут, ха-овдимха-леумит…. Сионистские партии обособились, борьба за рабочие места привела к созданию параллельных организационных структур: появились коптролируемые ревизионистами сельскохозяйственные поселения, банки, газеты, учебные заведения, воинские формирования…

Однако в разгар кризиса, осенью 1934-го, лидерам партий, Жаботинскому и Бен-Гуриону, представился шанс нормализовать отношения. О нем речь пойдет в следующей главе.

Жаботинский и Бен-Гурион:

на пороге несостоявшейся дружбы

Англичан конфликт в сионистском движении порадовал. Они воспользовались убийством Арлозорова для разжигания междоусобной вражды (хотя, возможно, в полиции и в мандатной администрации искренне верили, что корни преступления заложены в политических разногласиях). Прошло несколько дней после убийства, и полиция арестовала «подозреваемых»: Ахимеира, одного из лидеров ревизионистов и издателя газеты, и двух рядовых членов партии, Розенблата и Ставского. Ахимеира и Розенблата из-за отсутствия доказательств суд сразу же освободил, а Ставского признал виновным и приговорил к виселице. Ревизионисты подали апелляцию, дело перешло в ведение Верховного суда. Во время процесса появился новый обвиняемый, еще больше запутавший следствие, — Абд-эль-Маджида, семнадцатилетний механик из Яффо, на допросе в полиции признавшийся, что именно он совершил в убийство. Позднее он отрекся от своих показаний и был освобожден от ответственности за недоказанностью совершения преступления.

Суд рассматривал «дело Ставского» около года. Для его защиты Жаботинский нанял английского адвоката Хораса Сэмюэля В этот период он написал около 30 статей и заметок, протестуя против стремления социалистов переложить вину с одного подозреваемого, виновность которого не доказана, на всех ревизионистов. Суд оправдал Ставского — доказательств его вины обнаружено не было, но кровавый навет подвел ишув на грань гражданской войны.

Еврейское агентство, контролируемое Бен-Гурионом и ведав шее распределением разрешений на въезд в Палестину, прекратило выдавать визы ревизионистам и членам Бейтар — квота распределялась с учетом партийной принадлежности потенциальных репатриантов. Вместо того чтобы сконцентрировать усилия на решении национальных проблем, сионистские партии враждовали между собой.

Случай нормализовать отношения представился 8 октября 1934 года, когда Бен-Гурион в очередной раз появился в Лондоне. По счастливому совпадению там же в это время находится Рутенберг, близкий друг Жаботинского, вместе с Бен-Гурионом создававший в 1918 году американский батальон Еврейского легиона. Они сохранили дружеские отношения, и это помогло Рутенбергу выступить посредником в разрешении конфликта. Жаботинский написал письмо в исполком Гистадрута с предложением начать переговоры о нормализации отношений. Рутенберг вручил его Бен-Гуриону и предложил, не мешкая, прямо здесь, в гостиничном номере, приступить к дискуссии. Бен-Гурион, несмотря на упрямый характер и стиль руководства (многие называли его авторитарным), согласился — все же он был прагматиком и знал, когда надо остановиться и действовать вразрез с мнением большинства.

В ежедневном дневнике (привычка фиксировать на бумаге события дня сохранилась у него на всю жизнь) Бен-Гурион записал первую беседу. Вначале она протекала сдержанно, с взаимным недоверием после многолетних политических разногласий и кровавых разборок, им сопутствующих. Затем, когда выяснилось, что по вопросам будущего политического устройства Палестины и текущих взаимоотношений с Великобританией их позиции совпадают, атмосфера переговоров стала спокойной и дружелюбной.

Они встречались ежедневно — то в гостиничном номере Бен-Гуриона, то у Жаботинского, иногда у Рутенберга — и до утра просиживали в дискуссиях. Переговоры протекали в обстановке полной секретности: вопреки приверженности партийной дисциплине, Бен-Гурион не поставил об этом в известность товарищей по партии, догадываясь, что им проще вести переговоры с арабами, чем с евреями, идеологическими противниками. В какой-то момент, когда оказалось, что по основным вопросам у них нет расхождений, Жаботинский признался, что «вступил бы в Рабочую партию, если бы она изменила название на Рабочую партию строителей Палестины, поскольку поддерживает не идеологические или классовые тенденции, а общую организацию». Запись этого разговора датирована в дневнике Бен-Гуриона 25 октября.

После двухнедельных переговоров они подписали два согласительных документа, призванные устранить враждебность между левыми и правыми сионистами, договорились прекратить взаимные нападки, урегулировать вопросы трудоустройства членов обеих организаций и наладить сотрудничество между профсоюзами. Бен-Гурион в восторге от достигнутых соглашений в тот же вечер записал в дневнике: «Не знаю, с радостью ли примут мои товарищи в Палестине известие о нашей договоренности. Для меня это настолько решающе и важно, что мне с трудом верится, что это свершилось. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой»[34].

Жаботинский также был преисполнен радужными надеждами. Несмотря на то, что они еще не достигли соглашения о сотрудничестве внутри сионистской организации, переговорщики находились в состоянии эйфории и были уверены в отсутствии преград к достижению третьей договоренности. Жаботинский предложил Бен-Гуриону, не медля, вместе выехать в Палестину и совместно убедить его коллег в руководстве МАПАЙ и Гистадрута принять исторические договоренности. Бен-Гурион ответил ему теплым письмом: «Надеюсь, вы не обидитесь, если я назову вас коллегой и другом, а не церемониально «сударь». Закончил он письмо нежными словами, в которых, тем не менее, сквозит неуверенность в успехе — Бен-Гурион опомнился и засомневался в поддержке однопартийцев: «Что бы ни случилось, в знак уважения жму вашу руку».

Жаботинский ответил ему сердечно: «Мой дорогой друг, Бен-Гурион. Я до глубины души тронут тем, что после долгих лет — и каких лет! — слышу в свой адрес ваши слова «коллега и друг».

28 октября первые два соглашения были опубликованы в палестинской сионистской печати, и тут на Бен-Гуриона обрушился шквал критики и разгневанных телеграмм, в том числе от ближайших друзей, Кацнельсона и Шарета. Центральный комитет МАПАЙ потребовал, чтобы он прервал переговоры и вернулся в Палестину. Бен-Гурион ответил длинным письмом, приводил детали переговоров, объяснял преимущество достижения перемирия, но социалисты не готовы были на уступки. Центральный комитет вторично потребовал прервать переговоры. Скрепя сердце, Бен-Гурион вынужден был подчиниться. Он известил Жаботинского о прекращении переговоров о третьем соглашении, однако, обладая твердым характером и не теряя надежд на достижение соглашения, выехал в Палестину, намереваясь силой своего авторитета, как это бывало неоднократно, уговорить товарищей по партии ратифицировать подписанные договоренности.

Единственное, чего ему удалось достичь, несмотря на умение продавливать необходимое решение, — добиться согласия вынести достигнутые соглашения на референдум.

Жаботинскому также пришлось нелегко. В Кракове в январе 1935 года на Всемирном конгрессе ревизионистов ему пришлось долго уговаривать и переубеждать непримиримую оппозицию, которую возглавил 22-летний Менахем Бегин, будущий командир Иргун и седьмой премьер-министр Израиля. В полемическом задоре Бегин едко напомнил Жаботинскому: если тот забыл, что Бен-Гурион называл его «Владимиром Гитлером», то его память хранит это оскорбление. Жаботинский с пафосом ответил, что он «никогда не забудет, что такие люди, как Бен-Гурион, носили форму бойца еврейского легиона и сражались бок о бок с ним, и если потребуется для сионизма, то они, не колеблясь, вновь наденут военную форму и вступят в бой». После долгих споров ревизионисты пошли за своим лидером и достигнутые договоренности утвердили.

В марте 1935 года проходил конгресс Гистадрута. Бен-Гурион выступил с эмоциональной речью. Он напомнил соратникам о политических компромиссах, на которые пошел Ленин, ради Брестского мира согласившись на грабительские контрибуции и территориальные потери, а также приводил в качестве примера другое смелое и компромиссное решение «вождя мирового пролетариата» — отказаться от политики «военного коммунизма» и перейти к НЭПу. Эти убедительные доводы не подействовали.

«Неделю за неделей, — вспоминала Голда Меир, — мы с жаром, иногда и с истерикой, обсуждали «договор», но над всеми спорами тяготело убийство Арлозорова, и предложение Бен-Гуриона было, к моему большому сожалению, отвергнуто».

Однако авторитет Бен-Гуриона был настолько велик, что никто даже не заикнулся, чтобы за проявленное самовольство и нарушение партийной дисциплины отправить его в отставку с занимаемых постов. Более того — через пять месяцев на 19-м Сионистском конгрессе под шквал аплодисментов его изберут руководителем Исполкома сионистской организации и председателем правления Еврейского агентства.

Некоторое время Жаботинский и Бен-Гурион еще сохраняли дружеские отношения и даже обменивались трогательными и учтивыми письмами. 30 марта, через неделю после отказа Гистадрута одобрить соглашения, Жаботинский с грустью написал Бен-Гуриону, прежде чем вернуться в свои «окопы»: «Может быть, вы прочтете эти строки другими глазами. Кажется, я и сам изменился. Должен признаться, что, узнав об отказе одобрить соглашения, трусливый внутренний голос прошептал мне: «Благословен тот, кто освободил меня» и, может быть, в этот же миг Бен-Гурион тоже благословляет Его…» Тем не менее, почтение, которое я испытывал в Лондоне к человеку по имени Бен-Гурион, остается неизменным».

Бен-Гурион ответил теплым, искренним письмом, и невидимый созерцатель мирских бурь был свидетелем слез, наворачивающихся ему на глаза, когда Давид, зная, какие им предстоят битвы, писал: «Чтобы ни случилось, наша встреча в Лондоне навсегда останется в моей душе… и если когда-нибудь вы прочтете о наших столкновениях, вспомните, что среди ваших «врагов» есть человек, который восхищается вами и разделяет ваши заботы. Даже в самый разгар предстоящих битв я всегда протяну вам руку».

Они испытывали друг к другу личную симпатию и при других обстоятельствах вполне могли бы стать закадычными друзьями, но им выпало стать лидерами движений, идеологически противоположных друг другу, и для социалистов, несмотря на неожиданную гибкость, проявленную Бен-Гурионом, идеологические разногласия оказались выше национальной идеи.

После кратковременного потепления взаимоотношения между ревизионистами и социалистами вновь изменятся к худшему, они станут непримиримыми политическими противниками и, не считаясь с обстоятельствами, продолжат осыпать друг друга сверхэмоциональными обвинениями. Когда начнется война, между ними наступит короткое перемирие и даже сотрудничество при проведении боевых операции, которое — мы об этом еще будем рассказывать — нарушится в 1944 году после убийства британского министра по делам колоний барона Мойна, а в 1948 году идеологическое противостояние едва не приведет Израиль к Гражданской войне.

Оглядываясь назад, можно лишь с грустью констатировать, что цена, заплаченная евреями из-за неспособности левых к идеологическому компромиссу, оказалась чрезмерно высокой — на пороге Второй мировой войны сионистские партии оказались разобщены. Пока в сионистском движении шли жаркие споры, в гитлеровской Германии готовились к принятию Нюрнбергских законов…

В преддверии Катастрофы

Пока сионистские партии выясняли между собой отношения, индустриальные страны — США, Канада, Великобритания, Франция и Германия — погрязли в Великой депрессии. Она началась в «черный четверг», 24 октября 1929 года, с биржевого краха Уолл-стрит — и, хотя доллар не был тогда мировой валютой, а экономика США не была локомотивом мировой экономики, цепная реакция ударила по Европе, еще не оправившейся от последствий Первой мировой войны.

Каждая страна по-своему решала проблему выхода из мирового экономического кризиса. В Палестине экономический кризис, начавшийся на два года раньше, привел к борьбе за рабочие места, яростным уличным столкновениям рабочих социалистов и ревизионистов, к возмущениям арабов, увидевших в еврейской иммиграции растущую конкуренцию на рынке труда, и к августовским погромам 1929 года. Следствием этого стало появление в ноябре 1930-го «Белой книги», ограничивающей еврейскую иммиграцию. Об этом рассказывалось в главе «Рождение Сохнута, августовские погромы, «Белая книга» и Иргун».

В Германии мировой экономический кризис способствовал падению Веймарской республики. В канун пятнадцатой годовщины Октябрьской революции в России, 6 ноября 1932 года, в Германии состоялись выборы в рейхстаг. Из трех рабочих партий, доминировавших на улицах немецких городов, — коммунистическая, социалистическая и националистическая — победителем оказалась национал-социалистическая немецкая рабочая партия. НСДАП во главе с Гитлером набрала 37,8 % голосов. Социалисты и партии Центра в сумме набрали больше, но за участие в коалиционном правительстве левые запросили слишком многого. Никто не хотел поступиться «принципами». Переговорщики не сумели сформировать правительство, и 85-летнему Паулю фон Гинденбургу, престарелому рейхспрезиденту Германии, ничего не осталось, как 30 января 1933 года назначить Гитлера, фюрера (вождя) национал-социалистической партии, главой Имперского Кабинета министров, рейхсканцлером. Власть в Германии перешла к рабочим-националистам.

Двадцатый век создал множество моделей социализма: советский, шведский, западноевропейский, израильский… Свое понимание социализма Гитлер пояснил просто: «Социализм — это учение о том, как следует заботиться об общем благе. Коммунизм — это не социализм. Марксисты украли это понятие и исказили его смысл. Я вырву социализм из рук «социалистов».

Строительство «новой социалистической Германии» националисты начали с антисемитской кампании, создав за два с половиной года правовую базу, оправдывающую еврейские погромы и строительство концлагерей. 15 сентября 1935 года в Нюрнберге состоялся съезд национал-социалистической партии, принявший законы «о гражданстве Рейха» и «об охране германской крови и германской чести».

Гитлер был не одинок, «заботясь» о чистоте арийской расы. Польша также стремилась «избавиться» от части своих граждан. В Женеве на заседании Лиги Наций представитель Польши заявил о желании ее правительства избавиться как минимум от 2,5 миллионов евреев из общего числа в 3,25 миллионов[35]. «Мировая общественность» промолчала, услышав о немецко-польской солидарности в стремлении «освободиться» от своих «расово неполноценных граждан».

Как реагировало на Нюрнбергские законы правительство Великобритании? Никак! Несмотря на мандат Лиги Наций, полученный в Сан-Ремо, в котором держателю мандата вменялось в обязанность подготовить условия для создания еврейского государства, англичане ни одного шага не предприняли в этом направлении. Правительство Стэнли Болдуина (в 1937 году его сменил Невилл Чемберлен), закрыв глаза на Нюрнбергские законы, вдобавок к ограничениям на въезд еврейских беженцев в Палестину закрыло для них границы Великобритании и доминионов. Отказ протянуть руку помощи цинично был пояснен экономическим кризисом.

Лорд Галифакс, министр иностранных дел в правительстве Чемберлена (1938–1940), согласившийся на аншлюс Германией Австрии и на Мюнхенские соглашения, позволившие Гитлеру оккупировать часть Чехословакии, так пояснил политику Великобритании в отношении еврейских беженцев: «Бывают времена, когда соображения абстрактной справедливости уступают место административной целесообразности». Политика «административной целесообразности» сделала англичан молчаливыми соучастниками (пособниками) Холокоста.

Лига Наций за отказ Великобритании выполнять обязательства по мандату (Галифакс назвал их «абстрактной справедливостью») могла бы поставить вопрос о досрочном прекращении его действия, но она сделала вид, что «забыла» его содержание, обязывавшее мандатария:

«Статья 2: …создать такие политические, административные и хозяйственные условия, которые обеспечат установление еврейского национального дома в Палестине, как изложено в преамбуле, и развитие институтов самоуправления.

Статья 6: …содействовать еврейской иммиграции и поощрять плотное заселение евреями земель, включая государственные земли и пустующие земли, не являющиеся необходимыми для общественных надобностей.

Статья 7: …способствовать приобретению палестинского гражданства евреями, которые выберут Палестину местом своего постоянного проживания».

* * *

После прочтения вышеуказанных статей мандата возникает риторический вопрос: неужели великие державы потому и считаются великими, что в силу военно-экономической мощи могут игнорировать собственные обязательства и по своему усмотрению решать судьбы других народов?

А как повели себя в это время сионистские партии? Их съезды состоялись в Люцерне и Вене в дни, предшествующие принятию нюрнбергских расовых законов.

В Люцерне с 20 августа по 4 сентября 1935 года под председательством Вейцмана прошел 19-й Сионистский конгресс, после которого всем стало ясно: во Всемирной сионистской организации есть два ярких лидера, Вейцман и Бен-Гурион. После двухлетнего перерыва Вейцман вернулся на пост председателя Всемирной сионистской организации (он будет занимать его до 1946 года), а Бен-Гурион был избран руководителем Исполкома сионистской организации и председателем правления Еврейского агентства.

Жаботинский и его соратники конгресс бойкотировали (за исключением Партии еврейского государства — небольшой группы ревизионистов, руководимой Гроссманом, не согласившейся выйти из Всемирной сионистской организации и создавшей новую партию). Делегаты конгресса как будто заболели «куриной слепотой»: они принялись обсуждать второстепенные темы — доклады о положении евреев в странах диаспоры, о ходе строительства еврейского национального очага в Эрец-Исраэль, о работе Еврейского национального фонда и развитии еврейской культуры., Проблема спасения германского еврейства также обсуждалась, но без принятия каких-либо конкретных решений.

Жаботинский был едва ли не единственным сионистским лидером, предвидевшим надвигающуюся Катастрофу. Он готов был с кем угодно вести переговоры, лишь бы они привели к созданию еврейского государства, даже с Муссолини[36], лидером фашистской Италии. Этого Бен-Гурион не мог понять, хотя он знал о недавнем прошлом Бенито Муссолини, — до начала Первой мировой войны тот был марксистом и главным редактором газеты «Аванти», органа социалистической партии Италии. Муссолини был знаком с Лениным, в качестве главного редактора «Аванти» он сопровождал его в поездке в итальянскую часть Швейцарии и переводил его речи с немецкого языка на итальянский.

Хрупкой в рабочем движении оказалась грань между социалистическими течениями: одно лишь слово «национал» изменило его окраску и наделало столько бед…

В дни, предшествующие Нюрнбергу, Жаботинский продолжил активное строительство Новой сионистской организации, за создание которой в июне 1935 года проголосовало абсолютное большинство ревизионистов. Ее целью, писал Жаботинский, должно быть «не улучшение положения в странах рассеяния, а полное искоренение диаспоры — «исход из Египта» для всех, стремящихся обрести родину, и в завершение должен наступить конец рассеянию».

Выборы делегатов на учредительный съезд Новой сионистской организации прошли в 32 странах, в них участвовало 713 тысяч избирателей: значительно больше, чем в выборах делегатов на проходивший почти параллельно 19-й конгресс «старой» сионистской организации. Он открылся в Вене, 7 сентября, через три дня после завершения 19-го конгресса. Председательствовал на нем Жаботинский.

В первый день съезда во вступительной речи Жаботинский с горечью подвел итоги завершившегося 19-го конгресса Всемирной сионистской организации. Он обвинил его лидеров в политической близорукости: «Перед лицом этой мировой катастрофы еврейство стоит безоружное со всех точек зрения: мелкие цели, карликовые организации, цепь препятствий и политическая ничтожность сионизма», — и повторил пророчество, впервые произнесенное в семнадцатилетнем возрасте. На исходе девятнадцатого века оно казалось оторванным от реальности. Теперь давнее предсказание звучало набатом: «Мы находимся сейчас, по всей видимости, на пороге пропасти, накануне катастрофы мирового гетто, в период, который в еврейской традиции называют «днями прихода мессии» или, по крайней мере, «днями ужасных мук, предшествующих приходу мессии».

Остается загадкой, почему светлые умы, Вейцман и Бен-Гурион, возглавлявшие Всемирную сионистскую организацию, были слепы. Уличных битв между левыми и правыми сионистами уже не было (они прекратились после договоренностей, достигнутых Бен-Гурионом и Жаботинским), но единства действий в преддверии самой страшной угрозы, нависшей когда-либо над евреями, достигнуто не было.

В речи на съезде Жаботинский заявил, что единственный путь к спасению европейских евреев — возвращение в Палестину, чтобы положить конец рассеянию, чтобы еврейский народ был «таким же нормальным, как и многочисленная французская нация, как и малочисленная датская нация: все в своих странах, все свободные».

Для достижения этой цели, считал он, необходимо обеспечить еврейское большинство на обоих берегах Иордана; создать еврейское государство на основе гражданской свободы и принципов справедливости в духе Торы; репатриация в Палестину всех евреев, которые желают этого; ликвидация диаспоры, конец рассеянию. Жаботинский подчеркнул в своем выступлении, что «эти цели стоят выше интересов личностей, групп или классов». Несмотря на то, что он не был религиозен, он сознательно упомянул Тору. Для заключения союза с религиозными сионистами в состав формулировки об утвержденной съездом конечной цели сионизма Жаботинский включил и их требование: «избавление народа Израиля и его страны, возрождение его государственности и языка и укоренение святых ценностей Торы в жизни нации».

Конгресс завершился избранием Жаботинского Президентом Новой сионистской организации. Местом пребывания Исполнительного комитета был определен Лондон, куда Жаботинский переехал в 1936 году. Вскоре из Иерусалима в Лондон приехала его жена. Сын Ари остался в Палестине. В 1938 году он вошел в палестинское руководство Бейтар.

Следующая глава посвящена обстановке, сложившей в Палестине после прихода Гитлера к власти, очередному арабскому восстанию, призванному запретить еврейскую иммиграцию в Палестину, и попыткам Великобритании вопреки мандату Лиги Наций выделить из мандатной территории двадцать процентов территории для создания еврейского государства. Это и есть искушение комиссией Пиля. Закончилась ее работа ничем, читатель об этом и так знает, но если его интересуют перипетии британского соблазна, борьбы «за» и «против» раздела Палестины и позиции, занятые Жаботинским и Бен-Гурионом, то об этом — следующая глава.

Искушение комиссией Пиля

Обе сионистские партии видели спасение европейских евреев в иммиграции в Эрец-Исраэль, но действовали они по-разному.

Выдача въездных виз находилась в ведении Центрального бюро Еврейского агентства (с 1935 по 1948 годы его возглавлял Бен-Гурион). Получив контроль над визами в рамках выделенных квот, он стремился расширить иммиграцию — и раз англичане потребовали учитывать «экономические возможности абсорбции», то он выискивал лазейки и искусственно завышал требуемое количество рабочих мест на предприятиях Гистадрута. Одним из обходных путей стало приглашение сезонных рабочих для сбора урожая в апельсиновых рощах. Визы преимущественно предоставлялись сионистам-социалистам, по идеологическим соображениям Бен-Гурион препятствовал репатриации сторонников Жаботинского, и тогда Иргун направил усилия на нелегальную иммиграцию.

После прихода Гитлера к власти, пока еще не были наглухо закрыты границы рейха и не началась отправка в концлагеря, немецкие евреи стремились вырваться из Германии. В Палестину в 1933–1939 годах прибыло от 74,5 до 84,7 тысяч человек, по другим данным — 60–65 тысяч (основная масса приехала в первые годы, и это составило от 30 до 35 процентов от общего числа евреев, выехавших из Германии). Точные цифры назвать сложно, ибо помимо официальной была еще нелегальная иммиграция. В 1934 году еврейское население Палестины увеличилось до 250 тысяч — в основном за счет беженцев из Германии.

Арабов это не устраивало. 25 ноября 1935 года пять ведущих арабских политических партий подали Верховному комиссару Палестины петицию, главным требованием которой было немедленное прекращение еврейской иммиграции и запрет арабам продавать земли евреям. Мандатная администрация начала переговоры с арабскими лидерами. Переговоры быстро зашли в тупик, и, чтобы их «оживить», 25 апреля 1936 года Амин аль-Хусейни, тот самый, которого недальновидный Сэмюэль назначил в 1921 году Великим муфтием Иерусалима, создал Верховный арабский комитет (ВАК). Намереваясь экономически задушить ишув, ВАК объявил одномесячную всеобщую забастовку, угрожая в случае невыполнения его требований перейти к силовым действиям. Угроза не была пустым звуком: террористические акты, направленные против евреев, начались еще в середине апреля.

Забастовка пришлась на руку ишуву. Появились тысячи вакантных рабочих мест, которые надо было заполнить, и под них Бен-Гурион выбил дополнительное количество иммиграционных сертификатов и открыл новые предприятия. В ходе восстания (оно было прекращено лишь в 1939 году, с началом Второй мировой войны) арабы взяли под свой контроль Яффо и закрыли морской порт. Но блокада не состоялась. Чтобы не допустить перебоев в разгрузке судов, руководство ишува добилось разрешения британских властей выстроить на северной окраине Тель-Авива новый порт. Сперва это было временное сооружение, состоящее из нескольких лодок, связанных цепями, но уже через месяц, 19 мая 1936 года, самодельная пристань приняла первый корабль — югославское торговое судно, доставившее мешки с цементом, необходимые для продолжения строительства Тель-Авива. Официально открытие нового порта состоялось 13 февраля 1938 года.

Арабское восстание и атаки на поселенцев вынудили ишув перейти к новой тактике: созданию поселений типа «стена-башня». Караван с поселенцами и добровольцами-строителями ранним утром прибывал в намеченное место, привозя предварительно изготовленные детали построек и укреплений. К ночи новое поселение было готово, окружено стеной с высокой сторожевой башней, позволявшей просматривать округу и предупреждать террористические атаки.

Комитет депутатов, Еврейское агентство и Гистадрут на террористические акты ответили политикой сдержанности. «В случае нападения мы не должны переходить границы самообороны», — заявил Бен-Гурион, продолжая твердо придерживаться морально-политических принципов, разработанных Вейцманом: сдержанность в самообороне, поиск с арабской стороны партнеров по переговорам и сохранение добрых отношений с англичанами. Хагана получила указание не обострять ситуацию, не отвечать на атаки ответными акциями и концентрировать усилия на обороне и укреплении поселений.

Но помимо Хаганы был еще и Иргун. Жаботинский не привык отсиживаться в кустах. Поселенцы будут в большей безопасности, убеждал он, если к задаче защиты поселений от нападений добавятся «акции возмездия» равной силы и направленности, а если Англия отказалась от обязательств по мандату, то ответом должна стать борьба против британского присутствия в Палестине. Эти разногласия привели Бен-Гуриона и Жаботинского, сионистов и ревизионистов, Хагану и Иргун к новому витку противостояния.

Полыхала война в Испании и в Северной Африке, Германия активно перевооружалась. Гитлер, не скрывая своих намерений, поглядывал на соседние страны и, как питон, постепенно проглатывал их. Англичане понимали, что в случае войны с Германией евреи в любом случае будут их союзниками, а вот арабы могут занять иную сторону — и они опасались этого, помня, как в Первую мировую войну арабы были союзниками кайзера. Боясь потерять североафриканские и ближневосточные колонии, ставшие притягательными из-за богатых нефтяных месторождений, правительство Чемберлена готово было удовлетворить все требования арабов.

Моральные принципы уступают место геополитике. Омрачена ли совесть Англии непредставлением убежища евреям Центральной Европы? Отказавшись принять беженцев на своей территории (объяснялось это экономическим кризисом), можно было бы найти иной выход: открыть границы доминионов — и впустить будущих жертв Гитлера в Канаду, Австралию, Новую Зеландию, Южную Африку, Индию… часть потока перенаправить в Палестину. Однако правительство Его Величества, короля Георга VI, испугалось арабского восстания и стало уламывать сионистов согласиться с решением, которое бы устроило арабов. А те требовали запретить иммиграцию и прекратить разговоры о еврейской государственности. Только на этом условии они соглашались установить в Палестине мир и спокойствие.

Решение любого вопроса легче всего «утопить» в комиссии. Таковой стала Королевская комиссия, созданная для изучения палестинской проблемы и причин беспорядков (как будто они не были известны заранее). Возглавил ее лорд Пиль. Комиссия проработала девять месяцев и заслушала более 130 свидетелей, среди которых были евреи и арабы, представители сионистского и арабского национального движений. В конце 1936 — начале 1937 года перед комиссией выступили руководители Еврейского агентства во главе с Вейцманом и Бен-Гурионом.

Вейцман верил в возможность подписания соглашения с арабскими националистами и склонялся к тому, чтобы ради сохранения дружбы с Англией приостановить еврейскую иммиграцию. На закрытых слушаниях, выступая перед комиссией, он заявил: по его мнению, Палестина может принять миллион евреев, но, оговорился Вейцман, лишь за двадцать пять — тридцать лет. Бен-Гурион резко осудил выступление Вейцмана и назвал его «политической катастрофой».

ВАК обусловил сотрудничество с комиссией предварительным условием, заявив: пока британские власти полностью не прекратят еврейскую иммиграцию, он будет бойкотировать ее заседания. Англичане уступили давлению и сократили годовую квоту с 4500 до 1800 человек (это в пору, когда в Германии уже действовали расовые Нюрнбергские законы!), но и это не удовлетворило муфтия. Лишь в январе 1937-го под нажимом умеренной арабо-палестинской оппозиции и ряда арабских правительств ВАК согласился сотрудничать с комиссией Пиля.

В феврале перед комиссией со своим видением проблемы выступил Жаботинский: «Я не отрицаю, что (в построенном евреями государстве)… арабы Палестины неизбежно станут меньшинством. А отрицаю я, что это наносит им ущерб. Нельзя нанести ущерб народу или нации, обладающей таким количеством национальных государств в настоящее время; в будущем их станет еще больше. Одна часть, одна ветвь арабского народа, причем совсем небольшая, будет жить в чужом государстве… Я вполне допускаю, что любому меньшинству хочется стать большинством. Равным образом, понятно, что палестинские арабы предпочли бы, чтобы Палестина стала четвертым, пятым или шестым арабским государством… но, когда арабские притязания вступают в конфликт с правом евреев, это то же самое, что сытому пытаться отнять пищу у голодного».

У Бен-Гуриона, добивавшегося самостоятельности для сионистов Палестины в вопросах, касающихся внутренних дел ишува, издавна были натянутые отношения с Вейцманом, но они достигли критической точки, когда начались заседания комиссии Пиля. Его возмутило заявление Вейцмана, сделанное в Лондоне в апреле 1937 года: «Палестина не сможет абсорбировать всех евреев Европы. Нам нужна только лучшая часть молодежи. Только образованные люди для поднятия уровня нашей культуры. Другие евреи должны оставаться там, где они есть, и встретить свою судьбу. Эти миллионы евреев — пыль, экономическая и моральная пыль на колесах истории в жестоком мире, они должны уйти… Только отдельные выживут… Они должны принять это… Мы не хотим, чтобы они приехали в Палестину. Мы не хотим, чтобы Тель-Авив стал еще одним низкосортным гетто». Но, как это не раз бывало прежде, — пошумев, Бен-Гурион успокаивался. Прагматик побеждал бунтаря.

Выслушав обе стороны конфликта, 7 июля 1937 года комиссия лорда Пиля опубликовала свои предложения. Она рекомендовала, вопреки пятой статье мандата: «никакая часть территории Палестины не может быть уступлена, сдана в аренду или помещена под управление иностранной державы», — разделить Палестину на два государства, еврейское и арабское. Еврейскому государству предлагалось выделить часть Галилеи и прибрежную равнинную полосу (около 20 процентов территории Палестины). Арабскому государству отводилась Трансиордания (Иордания), Западный берег реки Иордан, Негев и окрестности Газы. Себе англичане оставили межтерриториальную зону с центром в Иерусалиме.

Арабские лидеры отвергли план Пиля, хотя они получали по нему более 80 процентов территории. Жаботинский также не согласился с рекомендациями комиссии, требуя выполнения мандата Лиги Наций, в котором речь шла о создании еврейского государства на его исторических землях по обе стороны реки Иордан.

Жаркие дебаты вспыхнули в лагере сионистов-социалистов. Ряд видных членов МАПАЙ выступил против раздела, не соглашаясь на карликовое государство (оппозицию возглавил Кацнельсон, с ним солидаризовалась Голда Меир). Но Бен-Гурион неожиданно для многих объединился с Вейцманом и против ревизионистов, и против однопартийцев, забыв, как совсем недавно он называл «политической катастрофой» одобрение Вейцманом плана раздела.

Он писал сыну Амосу, поясняя свое решение согласиться с планом раздела: «Половинное еврейское государство — это не конец, а начало… обладание территорией важно не только как таковое… через него мы увеличим нашу силу, а любое увеличение нашей силы облегчает взятие под контроль страны в ее целостности. Установление [маленького] государства… будет служить мощным рычагом в нашем историческом усилии возвратить всю страну».

Бен-Гурион видел достоинства и недостатки британского предложения и отнес к достоинствам ранее никогда никем не озвучивавшееся неожиданное предложение англичан о принудительном трансфере (обмене населением), способствующем созданию двух монолитных однонациональных государств. Как прагматик, он считал, что перспектива создания суверенного еврейского государства намного важнее проблемы будущих границ, и настоял, чтобы исполком Еврейского агентства одобрил предложенный плана раздела. Голда Меир, соратник Бен-Гуриона, принадлежала к противникам раздела и яростно выступала против него. Позже она признала правоту Бен-Гуриона и писала, что, имея даже крошечное государство, можно было бы спасти значительную часть европейских евреев, погибших в газовых камерах.

Споры были перенесены на 20-й Сионистский конгресс. Он проходил в Цюрихе с 3 по 16 августа. Вейцман и Бен-Гурион с оговорками склонялись к принятию плана раздела, а два других лидера, Усышкин и Кацнельсон, были категорически против. Кацнельсон убеждал делегатов, что народ Израиля не может довольствоваться только той частью страны, которую он освоил, и не должен отказываться от вековых национальных чаяний, от надежды вернуться на историческую родину и заселить все ее области.

После бурной дискуссии была принята компромиссная резолюция: конгресс, негативно оценив рекомендации комиссии Пиля, поручил Правлению Всемирной сионистской организации начать переговоры с британским правительством на основе принципа территориального раздела Палестины на два государства, арабское и еврейское.

План Пиля провалился, поскольку арабы категорически отвергли предложение о разделе. Они были неуступчивы и в 1948 году, отказавшись принять решение Организации Объединенных Наций и одновременно с еврейским государством провозгласить арабское палестинское государство, исчерпав арабо-еврейский конфликт.

Несостоявшееся восстание

Петля, наброшенная Нюрнбергскими законами на шею европейских евреев, затягивалась. Предчувствуя приближение Катастрофы, Жаботинский призывал евреев, сионистов и несионитов, к активному сопротивлению: «Евреи Европы сидят на пороховой бочке, — предупреждал он. — Если они не ликвидируют диаспору, то диаспора ликвидирует евреев. Они будут уничтожены и страшнейшей битве истории».

В Палестине продолжалось арабское восстание, объявленное в апреле 1936 года, совершались террористические акты и нападения на еврейские и британские объекты. Хагана проявляла сдержанность, ограничиваясь самообороной, а Иргун, не имея достаточной силы, отвечал единичными актами, слабыми по мощи, которые провоцировали арабов на еще более кровавые акты насилия.

Жаботинский не признавал политику сдержанности, но, находясь в вынужденной эмиграции, мог быть только идеологическим руководителем Иргун. В 1937 году он официально принял на себя звание верховного главнокомандующего, взяв ответственность за все действия организации — это звание он носил вплоть до своей смерти. В ответ на убийства и погромы он отдал приказ отвечать ответными ударами, идентичными по мощности, «чтобы форма возмездия или его место» соответствовали «нападению, которое вызвало ее».

11–12 марта 1938 года Гитлер оккупировал Австрию. Некоторых выдающихся австрийских евреев, таких как Зигмунд Фрейд, удалось выкупить за баснословные по тем временам деньги и вывезти из страны, основная же масса (до Второй мировой войны в Австрии жило около 800 тысяч евреев) вслед за немецкими евреями отправилась в концлагеря.

Американские еврейские организации в связи с резким ухудшением положения европейских евреев взывали к Рузвельту, призывая его открыть границы для беженцев из Европы. Президент, понимая, что США не в состоянии в одиночку принять миллионы беженцев, обратился к мировому сообществу с призывом созвать международную конференцию по вопросам беженцев.

32 страны с 5 по 16 июля 1938 года участвовали в конференции, прошедшей во французском городе Эвиан-ле-Бен, и почти каждая, включая США, нашла причины, чтобы закрыть въездные ворота. Представитель британского правительства заявил, что страна не может разместить беженцев на территории королевства из-за перенаселенности и экономических трудностей, вызванных безработицей, и готова принять незначительное количество беженцев только в восточноафриканских колониях, намеренно исключив Палестину из этого списка. Исключение составила Доминиканская Республика, изъявившая готовность принять большое число беженцев и предоставить под их размещение земельные участки. После завершения конференции Вейцман грустно отметил: «Мир разделился на две части: в одной евреи не могли жить, а в другую они не могли въехать».

Для всех, кроме Гитлера, эвианская конференция завершилась безрезультатно. Наблюдая за поведением великих держав, Гитлер убедился: немецкие евреи, от которых он стремился избавиться, никому не нужны. И тогда в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года пролились первые реки крови. Первая сотня убитых, первые 3,5 тысячи евреев отправлены в концентрационные лагеря: сначала в Бухенвальд, открытый в 1937 году, затем в Равенсбрюк, спешно выстроенный в мае 1939-го. Увы, «хрустальная ночь», второе название ночи погромов — «ночь разбитых витрин» — не отрезвила правительства демократических стран: они по-прежнему держали границы закрытыми.

Через два месяца, 20 января 1939 года, на заседании бундестага Гитлер заявил о намерении уничтожить европейских евреев. Чем ответила на это Великобритания? Открытием границ Палестины для тех, кого еще можно спасти?

Правительство Макгольма Макдона льда организовало в Лондоне в феврале-марте 1939 года непрямые переговоры руководства сионистского движения (Вейцмана, Бен-Гуриона и Шарета) с представителями четырех арабских стран (Ирака, Трансиордании, Саудовской Аравии, Египта) и арабского населения Палестины. Переговоры, проходившие в Сент-Джеймском дворце при посредничестве министра иностранных дел лорда Галифакса, вошли в историю как Сент-Джеймская конференция. Из-за неуступчивости арабов они закончились безрезультатно.

После провала переговоров, игнорируя международную обстановку, 17 мая 1939 года правительство Великобритании утвердило «Белую книгу», вводившую жесткие ограничения на еврейскую иммиграцию в Палестину. На ближайшие пять лет выделялась квота в 75 тысяч человек. Из охваченной войной Европы в год разрешалось выехать только 15 тысячам! (Это означало, что даже если бы квота целиком была бы передана польским евреем, то на более чем 3 миллиона польских евреев — погибло в Катастрофе 2 миллиона 800 тысяч — выделялось в 1939 году 15 тысяч въездных виз). Дальнейшая иммиграция должна была происходить только с согласия арабов, при условии, что еврейское население составляет не более одной трети населения Палестины. Через 5 лет въезд евреев в страну запрещался, однако арабская иммиграция в Палестину не ограничивалась. Но и это не удовлетворило арабов. ВАК отклонил «Белую книгу».

…Незадолго до принятия «Белой книги», в 1938 году, появились мемуары Ллойд Джорджа, бывшего премьер-министр Великобритании: «Правда о мирных договорах». Он вспоминал конференцию в Сан-Ремо и обещания, розданные народам, находившимся под турецким владычеством. «Ни один народ не извлек таких выгод из обещаний союзников, как арабы, — писал мемуарист. — Арабы получили независимость в Ираке, Аравии, Сирии и Трансиордании, несмотря на то, что большинство арабов в течение всей войны сражались за своих турецких угнетателей… Палестинские арабы сражались за турецкое владычество».

Для сионистов — как социалистов, так и ревизионистов — принятие на пороге Второй мировой войны «Белой книги», вводящей жесткие ограничения и запрет на въезд евреев в Палестину, означало одно: ублажая арабов, Великобритания предала еврейский народ, отказалась от принципов декларации Бальфура и условий мандата Лиги Наций. И произошло это тогда, когда над европейскими евреями нависла смертельная опасность!

Сионистские организации объявили «Белую книгу» не имеющей юридической силы и противоречащей условиям мандата, который мог быть изменен только Лигой Наций. Мандатная комиссия Совета Лиги Наций также признала «Белую книгу» недействительной, но британцев это не остановило. Как истинные колонизаторы, они придерживались жесткой линии, цинично сформулированной лордом Керзоном в его бытность министром иностранных дел Великобритании (1919–1924): «Мы будем поддерживать самоопределение там, где оно стоит того; когда мы будем знать в глубине души, что мы получим больше преимуществ от этого, чем кто-либо другой».

Британскую политику определял переход мировой экономики на новый энергоноситель: нефть стремительно вытесняла уголь, бурное развитие автомобилестроения, военно-морского флота, военной и гражданской авиации требовало скорой разработки нефтяных полей Саудовской Аравии, Бахрейна и Кувейта. А к не счастью для евреев, в 1938 году с Аравийского полуострова пошла «большая нефть», с нефтяного Клондайка поплыли большие деньги, и англо-американцы не стали ссориться с арабами из-за декларации Бальфура. Они решили спустить ее на тормозах и привлечь саудовскую королевскую семью к нефтяному бизнесу. Нефтяная лихорадка утвердила намерение Великобритании отказаться от своих обязательств.

Отношение Бен-Гуриона к англичанам стало иным. Долгое время он был убежден в важности связей с Великобританией, полагая, что в Лондоне находится ключ к созданию еврейского государства. Вспоминав ли Бен-Гурион события двадцатипятилетней давности, когда Жаботинский после отказа Лондона создать еврейский легион обратил свои взоры за океан? Каким бы ни был ответ, он решил повторил его путь.

В 1939 году Бен-Гурион отправился за поддержкой в США. «Раз англичане изменили своим обязательствам, — говорил он, — то мы, со своей стороны, должны перестать поддерживать Великобританию, создать собственные вооруженные силы и в случае необходимости выступить с оружием в руках против англичан». По вопросу нелегальной эмиграции он солидаризовался с Жаботинским и предложил силами Еврейского агентства и хаганы организовать нелегальную эмиграцию в обход мандатным властям.

Его умеренные коллеги в Еврейском агентстве, разделявшие убеждения Вейцмана, не решились занять антибританскую позицию, и в ярости Бен-Гурион подал в отставку с поста председателя исполнительного комитета. Принята она не была. Исчерпав методы давления, Бен-Гурион успокоился и остался председателем правления Еврейского агентства и руководителем Исполкома сионистской организации.

США — страна эмигрантов, но американцы последовали примеру англичан. Конгресс ввел жесткие иммиграционные квоты для беженцев из Германии, немецкие евреи вынуждены были записываться в лист ожидания. Джойнт — «Американский еврейский объединенный распределительный комитет», крупнейшая еврейская благотворительная организация, созданная в 1914 году для помощи евреям, находящимся в бедствии или опасности во всех странах, за исключением США, — предпринимал отчаянные попытки вызволить немецких, австрийских и чешских евреев. Одна из попыток вошла в историю как «рейс обреченных».

В Германии началась отправка в концлагеря. Дожидаться подхода очереди для получения американской визы было равносильно гибели, и Джойнт предпринял обходной маневр — в мае 1939 около девятисот немецких евреев приобрели билеты на круизный корабль «Сент-Луис», отправляющийся на Кубу, где они рассчитывали отсидеться до подхода очереди на получение визы. Однако кубинское правительство не разрешило судну войти в порт, несмотря на то что многие пассажиры имели въездные визы. Только шести пассажирам, заявившим, что они христиане, было позволено сойти на берег. Корабль ушел к берегам США. Джойнт вел отчаянные переговоры, напрямую обращался к Рузвельту, взывал к милосердию, просил принять хотя бы 400 женщин и детей, но Президент и Конгресс были неумолимы. Иммиграционная квота увеличена не была. Судно снабдили горючим и в июне 1939-го возвратили в Европу, охваченную войной[37].

Жаботинский организует нелегальную эмиграцию, вновь и вновь обращается к великим державам с призывами об исторической и моральной справедливости. Великие державы скрупулезно подсчитывают, во сколько обойдется содержание беженцев, и стыдливо прячут глаза, а Гитлер, убедившись, что евреи никому не нужны (Советский Союз также отказался разместить их в Биробиджане), и помня о желании польского правительства «изба виться» от части своих граждан, пошел полякам навстречу. Весной 1940 года в Польше открылись лагеря смерти, наиболее крупные — Освенцим, Майданек Собибор, Треблинка…

Европейские евреи, как жертвенные ягнята, были принесены в жертву Гитлеру.

После принятия «Белой книги», когда уже состоялся мюнхенский сговор, сдавший Гитлеру Чехословакию, и Лига Наций с безразличием наблюдала за приготовлениями к уничтожению европейских евреев, Жаботинский решился на отчаянный шаг, граничащий с безумием. Человек действия, он задумал силами Иргун и Бейтар поднять в Палестине вооруженное восстание и открыть спасительную дверь для европейских евреев. В «Обращении к еврейской молодежи» Жаботинский писал: «Мы пришли к выводу, что наша страна будет освобождена только при помощи меча».

Лето 1939-го прошло в подготовке восстания. На октябрь 1939-го командование Иргуна и Бейтар запланировали проведение дерзкой операции «Польский десант». До сорока тысяч бойцов Бейтар из Польши и прибалтийских стран в обход британского запрета должны были прибыть на морских судах в Эрец-Исраэль. В этот же день на всей мандатной территории должно было вспыхнуть вооруженное восстание. Планировалось, что бойцы Иргуна захватят правительственные здания, в первую очередь в Иерусалиме, поднимут на них национальные флаги и провозгласят создание временного правительства еврейского государства со столицей в Иерусалиме. В случае поражения борьбу должно было продолжить правительство в изгнании.

Дерзкий план сорвался. Вторая мировая война, вспыхнувшая за месяц до планируемого выступления, помешала его осуществлению.

Жаботинскому почти 59 лет. Вечный еврейский солдат (одесская самооборона в 1903-м, Еврейский легион в 1917-м, хагана в Иерусалиме в 1921-м, Иргун в 1937-м) — невзирая на возраст, он готов высадиться в Эрец-Исраэль и возглавить восстание. Ему не хватило одного месяца, чтобы войти в еврейскую историю Бар-Кох-бой двадцатого века. Он остался в ней Самсоном Жаботинским.

Последний бой Зеева Жаботинского

Намеченный на октябрь 1939-го план вооруженного восстания сорвался, но и Англия стала уже другой — потерпевшая фиаско с политикой умиротворения агрессора и вынужденная вступить во Вторую мировую войну. Ситуация изменилась, и Жаботинский обратился к Чемберлену с предложением забыть прошлые обиды и открыть новую страницу в отношениях обоих народов, стать союзниками в общей войне. Жаботинский, а с ним и ревизионистская организация, приняли решение поддержать Великобританию в войне против Гитлера. Чемберлен на обращение Жаботинского не ответил, он все еще надеялся отсидеться в окопах «странной войны», полагая, что бряцанье оружием и демонстрация намерений воевать (объединенная англо-французская армия по силе не уступала немецкой) предотвратит большую войну.

Как и в 1915 году, когда Жаботинский по всей Европе искал союзников, по очереди обращаясь к правительствам Италии, Франции и Великобритании, так и в первые месяцы 1940-го, поняв, что Англия не способна проявить мудрость, в поиске союзников он оправился за океан. 13 марта на корабле «Самария» Жаботинский прибыл в Нью-Йорк.

Фронт тем временем приблизился к берегам Альбиона. 9 апреля 1940 года немецкие войска вторглись в Данию и Норвегию. Жаботинский предпринял новую попытку облагоразумить Чемберлена: он направил ему меморандум с предложением создать еврейский корпус, который в составе британской армии будет участвовать в войне против фашистской Германии. И на этот раз ответа не последовало.

Перед отъездом из Лондона, за два зимних месяца 1940 года, Жаботинский написал свою последнюю книгу «Военный фронт еврейского народа». Заново проигрывая сценарий Первой мировой войны, он писал о необходимости учесть в конце войны (он не сомневался в поражении Гитлера) национальные интересы еврейского народа и ставил задачу создать стотысячную еврейскую армию, сражающуюся с гитлеровской Германией.

Спустя четверть века история повторяется. Вновь, теперь уже в США, он наткнулся на стену равнодушия и непонимания. В Америке царил дух изоляционизма, она надеялась отсидеться за океаном и не желала вмешиваться в европейский конфликт. Еврейская община, на помощь которой он так рассчитывал, повторяли слова четвертьвековой давности, называя его авантюристом, едва речь заходила о еврейской армии. Он не сдавался, помня, что легион за год не создавался, и продолжал агитировать за формирование еврейской армии, основу которой должен был составить Бейтар.

Вторая мировая война пришла в Палестину. 10 июня 1940 года Италия объявила войну Великобритании, и в июле 1940-го, пятнадцатого и двадцать четвертого числа, итальянские самолеты бомбили Хайфу. Во время второй бомбардировки погибло 46 человек, ранено 88. Бомбардировки продолжились в августе. 9 сентября итальянские бомбы упали на Тель-Авив. 107 убитых, 239 раненых. Но этого Жаботинский уже не знал.

Летом в Нью-Йорке Жаботинский почувствовал, что его силы уже на исходе. Он приближался к шестидесятилетнему рубежу и страдал от разлуки с семьей, которой не мог помочь. В Лондоне под ночными бомбежками находилась жена; сын Ари, осужденный за нелегальный провоз эмигрантов, томился в британской тюрьме в Акко. Сердце беспокоило его все чаще и чаще — нью-йоркское лето с влажностью воздуха, в иные дни доходящей до ста процентов, выдержать нелегко. Врач рекомендовал ему полный покой. Но война торопила. Постельный режим был не в характере Жаботинского.

Не прислушавшись к совету врача, 4 августа 1940 года вместе с друзьями Жаботинский выехал на автомобиле в летний лагерь Бейтар, находившийся в трех часах езды от Нью-Йорка. Был душный день. Высокая влажность не позволяла дышать. Спасительных кондиционеров в то время еще не было. Сердечный приступ начался в дороге. Таблетки не помогали. Когда они прибыли в лагерь, уже стемнело. С трудом Жаботинский вылез из машины и, отдавая дань уважения встречавшим его бейтаровцам, приветствовал их традиционным «Тель-Хай!» (в память о последнем сражении Иосифа Трумпельдора). Медленно прошел вдоль шеренги бойцов, произнес короткую речь, сфотографировался на память… У него хватило сил подняться к себе в комнату. Приступ усиливался. Спасти его уже было нельзя. Последние слова Жаботинского: «Покоя, только покоя, хочу только покоя». В 22.45 его сердце остановилось.

В завещании, написанном в ноябре 1935-го, Жаботинский просил похоронить его там, где его застигнет смерть, и перевезти прах в Эрец-Исраэль только по постановлению правительства еврейского государства. Его похоронили в Лонг-Айленде, в пригороде Нью-Йорка, на кладбище «Нью-Монтефиори». Завещание было исполнено через 23 года.

* * *

Через несколько дней после смерти Жаботинского, в августе 1940-го, Хаим Вейцман обратился к Черчиллю, 10 мая ставшему премьер-министром Великобритании, с предложением создать воинские части из евреев Эрец-Исраэль. В сентябре Черчилль его одобрил. И хотя с образованием еврейской бригады возникли промедления и задержки (Лондон не спешил с выполнением договоренностей), в 1940 году по согласованию с мандатными властями в ишуве начался призыв добровольцев в британскую армию.

Как и в Первую мировую войну, беспрецедентные усилия Жаботинского по созданию еврейского легиона, сперва называемые авантюрой, увенчались успехом: в 1944 году была создана еврейская бригада, в составе британской армии участвовавшая в освобождении Италии. Она имела свою войсковую эмблему и знамя — белое полотнище с двумя голубыми полосами, золотым Маген Давидом и надписью «Еврейская бригада». Ее ветераны, как предсказывал Жаботинский (в сентябре 1939-го об этом заговорил и Бен-Гурион), составили костяк будущей израильской армии.

Послесловие к первой части

Теоретиков — много, практиков — меньше. Теоретиков, которые были бы успешными практиками, в истории человечества — единицы. Самооборона, хагана, еврейский легион, союз сионистов-ревизионистов, Бейтар, Иргун, еврейская бригада, воевавшая против Гитлера, государство Израиль, говорящее на иврите, — все проекты Жаботинского, первоначально принимаемые в штыки его современниками, завершились победой. Все, кроме одного. В 1939-м Самсон Жаботинский опоздал на месяц с восстанием в Палестине. В одиночку, когда Лига Наций отвернулась от польских евреев, спасти их он не сумел. Но он добился главного, чему посвятил свою жизнь: формированию современного Израиля, исповедующего принципы западной демократии, не переболевшего социалистической диктатурой наподобие той, которая десятилетиями господствовала в Восточной Европе. В этом главная заслуга Жаботинского и его учеников. Он не дожил до создания государства Израиль, провозглашенного в единении сионистов-социалистов, ревизионистов и религиозных сионистов, и посему не занимал ни одной государственной должности.

Анна, жена Жаботинского, дожила до создания государства Израиль. Сын Ари стал депутатом Кнесета первого созыва от партии Херут, предшественницы Ликуда…

Ненависть Бен-Гуриона к своему идеологическому противнику преследовала Жаботинского и после его смерти. Долгие годы Бен-Гурион, забыв о дружеских чувствах, которые они испытывали друг к другу во время переговоров в Лондоне осенью 1934 года, и о письмах, которыми в ту пору обменивались, отказывался чисто по-человечески выполнить последнюю волю усопшего и захоронить его на земле Израиля. Свое упрямство он пояснял сомнительным тезисом, что «только два еврея заслуживают того, чтобы их останки были погребены на земле Израиля: Герцль и барон Эдмон Ротшильд».

В 1964 году Леви Эшколь, бывший в Первую мировую войну бойцом еврейского легиона, сменив Бен-Гуриона на посту премьер-министра Израиля, выполнил завещание Жаботинского, в котором указано: «мои останки… не следует перевозить в Эрец-Исраэль иначе, как по указанию еврейского правительства этого государства, которое будет создано». Останки Жаботинского и его жены Анны (1884–1949) были перевезены в Израиль и 4 августа 1964 года перезахоронены на горе Герцля в Иерусалиме.

23 марта 2005 года Кнесет принял закон об увековечивании памяти Жаботинского. Его цель — передача последующим поколениям израильтян духовного наследия Жаботинского. В Израиле 29-е число еврейского месяца таммуз, день его смерти, объявлено Днем Жаботинского. В этот день на горе Герцль проходит государственная церемония памяти Жаботинского. Законом установлено, что в этот день государство, ЦАХАЛ и школы проводят образовательные мероприятия, посвященные памяти Жаботинского.

100-шекелевая купюра

с изображением Жаботинского

Часть II

БЕН-ГУРИОН,

СОЛДАТ И ПРЕМЬЕР-МИНИСТР

После смерти Жаботинского в правом лагере долгое время не было лидера государственного масштаба. В левом лагере таких лидеров было двое: Хаим Вейцман, председатель Всемирной сионистской организации (1929–1931, 1935–1946), и Бен-Гурион — с 1935 года руководитель Исполкома сионистской организации и председатель правления Еврейского агентства.

Томас Джефферсон вошел в историю США как автор Декларации независимости (4 июля 1776 года), первого официального документа, в котором бывшие британские колонии именовались «Соединенные Штаты Америки». Давида Бен-Гуриона по праву можно назвать израильским Томасом Джефферсоном. Он вошел в историю Израиля как автор Билтморской программы, провозгласившей политической целью сионизма создание в Палестине еврейского государства, и как лидер, настоявший на провозглашении государственной независимости немедленно по истечении срока действия британского мандата и зачитавший Декларацию независимости. Он стал первым премьер-министром и министром обороны Израиля. Под его руководством израильтяне сумели отразить вторжение армий соседних арабских государств, отстоять в войне за Независимость суверенитет страны и расширить ее международно признанные границы, включив в них Западный Иерусалим.

Он не боялся идти наперекор общественному мнению, спорить с ООН и великими державами. Его заслуги — провозглашение Иерусалима столицей Израиля; открытие границ для массовой иммиграции евреев, позволившее за четыре года вдвое увеличить население страны; превращение иврита в государственный язык, на котором заговорила многоязыкая алия; создание экономически развитого государства, приверженного принципам западной демократии. Многое из того, чем гордится современный Израиль, связано с его именем. Он стоял у истоков строительства ядерного реактора в Димоне и превращения Израиля в военном и экономическом плане в региональную супердержаву.

Но прежде чем в мае 1948 года сбылась двадцативековая мечта евреев о возвращении в Сион и флаг сионистской организации — белое прямоугольное полотнище с двумя горизонтальными синими полосами по краям и звездой Давида в центре — стал государственным флагом Израиля, развевающимся в Иерусалиме, историю сотрясла Вторая мировая война, и шесть миллионов евреев погибли в пламени Катастрофы.

Вторая мировая война

За две недели до начала самой кровопролитной из мировых войн в Женеве открылся 21-й Сионистский конгресс. Он проходил с 16 по 25 августа 1939 года. За два дня до его закрытия в Москве состоялось подписание пакта Молотова-Риббентропа, поставившего коммунистические и социалистические движения в сложное положение. Советский Союз, на который они молились и который в годы Гражданской войны в Испании, завершившейся 1 апреля 1939 года, возглавлял борьбу против коричневой чумы, стал союзником фюрера. Это известие, быстро дошедшее до Женевы, повергло делегатов конгресса в шок.

Когда лидеры Всемирной сионистской организации спохватились, почувствовав жар приближающейся войны, и Кацнельсон с трибуны конгресса призвал резко расширить масштабы нелегальной иммиграции, видя в ней единственную возможность спасения европейского еврейства (этого неустанно требовал Жаботинский, и об этом же последние два года говорил Бен-Гурион), было уже поздно. Закрывая конгресс, Вейцман попрощался с делегатами с отчаянной безысходностью в голосе: «Я молюсь лишь об одном: чтобы все мы встретились вновь».

Никто не знал, что война начнется через шесть дней, но, судя по международной обстановке, делегаты понимали: прощальные слова Вейцмана — не пустой звук. Они разъезжались в тревожном волнении; некоторые, как оказалось, простились друг с другом навсегда. После заключения московского пакта рухнули надежды на то, что Советский Союз предостережет Гитлера от дальнейшей экспансии.

Анализируя события предвоенного десятилетия и битвы, разворачивавшиеся внутри сионистского движения, в очередной раз приходится констатировать: предвоенная реальность для евреев оказалась трагической. Перед лицом надвигающейся Катастрофы, в решающие минуты своей истории, они вновь были разобщены.

Моше Снэ, военврач, капитан польской армии, был делегатом конгресса и членом Сионистского Исполнительного комитета. Когда конгресс завершился, он вылетел в Лондон и предложил английскому правительству создать из польских евреев военное формирование — Еврейский легион. Он также получил отказ. Ни под каким предлогом англичане не желали создавать еврейское военное подразделение. Вечером 30 августа Снэ вылетел в Варшаву, не зная еще, что летит он последним рейсом.

Бен-Гурион находился на корабле, с тяжелыми мыслями возвращаясь в Палестину с безрадостного конгресса, когда 1 сентября судовой радист получил сообщение о нападении Германии на Польшу. 3 сентября корабль пришвартовался в порту Тель-Авива. В этот же день пришло новое радиосообщение: Франция и Великобритания (включая метрополии, Австралию, Новую Зеландию, Индию и ЮАС) объявили войну фашистской Германии. В первые дни сентября, когда стало ясно, что мировая война неизбежна, правительства и политические движения спешно определяли свою позицию.

5 сентября две могучие державы, США и Япония, на поддержку которых в равной мере рассчитывали Англия и Германия, официально заявили о нейтралитете к европейским событиям.

Коммунистические и рабочие партии, входящие в Третий Интернационал и единым фронтом выступавшие с антифашистских позиций, оказались в сложном положении — но, выполняя приказ Коминтерна, они поддержали советско-германское соглашение. Компартия Франции фактически заняла прогитлеровскую позицию, призвала солдат дезертировать из армии, и первым дезертиром стал Морис Торез, генеральный секретарь компартии, бежавший в СССР.

Сионисты заняли иную позицию. 6 сентября 1939 года лондонская «Таймс» опубликовала открытое письмо президента Всемирной сионистской организации премьер-министру Великобритании Невиллу Чемберлену. В письме Хаим Вейцман заявил, что евреи готовы «сражаться за демократию» на стороне Великобритании.

У социалиста Бен-Гуриона, яростного поклонника Советского Союза, сомнений и колебаний в выборе позиции не было. Англия предала евреев, нарушила взятые обязательства, лишила немецких, польских и австрийских евреев возможности спастись от уничтожения — но в то же время она стала страной, объявившей войну нацистской Германии. 8 сентября Бен-Гурион созвал собрание руководителей хаганы. «Первая мировая война дала нам декларацию Бальфура, — заявил он. — Эта война приведет к созданию еврейского государства, и, следовательно, мы должны создать еврейскую армию в этой стране и для этой страны». Ишув объявил войну фашистской Германии.

Бен-Гурион понимал: борьба с Гитлером важнее борьбы против «Белой книги», и он провозгласил двойственную политику, четко определив позицию сионистов на время войны: «Мы будем бороться с Гитлером так, как если бы не было «Белой книги», и будем бороться с «Белой книгой» так, как если бы не было Гитлера».

Это заявление напомнило многим идеи Жаботинского, высказанные в 1914 году. После вступления Турции в войну на стороне Германии, он пророчествовал, поражение Центральных держав и грядущий передел политических карт, в результате которого в Палестине появится еврейское государство. Подвергаясь обструкции внутри сионистского движения, в обстановке полного неверия в его планы, Жаботинский ратовал за создание еврейского вооруженного формирования, сражающегося на стороне Антанты. Не упоминая имени Жаботинского, в сентябре 1939 года Бен-Гурион повторил его замыслы. Он задумал убедить англичан (а затем и американцев — это стало возможным после вступления США в войну 1 декабря 1941 года) создать еврейские вооруженные формирования, сражающиеся в составе войск союзников против нацистской Германии.

Тем временем польская кампания Гитлера, к которой 17 сентября присоединился Советский Союз, завершилась блицкригом. Совместными парадами победы дружественные армии, вермахт и РККА, отпраздновали успех военной кампании.

В Бресте 22 сентября состоялся торжественный парад, который принимали генерал танковых войск вермахта Гудериан и комбриг РККА Кривошеин. Первый в июле 1940-го за французскую кампанию будет произведен в генерал-полковники, а второй в 1943 году станет генерал-лейтенантом танковых войск, а еще через два года — Героем Советского Союза. Имя-отчество Кривошеина — Семен Моисеевич — говорит само за себя, но Гудериана, несмотря на принятые в Германии Нюрнбергские законы, это не смущало. Ведь и Герингу не нарушали сон еврейские корни фельдмаршала авиации Эрхарда Мильха. Рейхсмаршал резко заявил блюстителям арийской нравственности, пытавшимся отправить фельдмаршала в отставку: «В моем штабе я сам буду решать, кто у меня еврей, а кто нет!»

Для Советского Союза Вторая мировая война начиналась с территориальных приобретений. Сталин без особых усилий отобрал восточно-польские земли и назвал их Западная Украина и Западная Белоруссия, готовился к аннексии Прибалтики, Бессарабии и Западной Буковины и размышлял о присоединении к Тройственному пакту.

В сентябре 1939-го Сталин и Гитлер пили шампанское, а «мюнхенские миротворцы», Чемберлен и Даладье, хватались за сердце. Ишув в те дни готовился к бою. 1 октября Собрание депутатов объявило мобилизацию.

Жаботинский и Бен-Гурион, лидеры правого и левого крыла сионистов, не сговаривались и не координировали свои действия — но, не заключая перемирия между собой, все еврейские движения объявили войну фашизму.

Франция и Великобритания, формально выполнив обязательство перед Польшей об оказании военной помощи при угрозе суверенитету, активных действий на западном фронте не предпринимали, позволив вермахту спокойно завершить польскую кампанию. Воевать они не хотели. «Странная война» — Phony War, как прозвали ее журналисты, — вылилась во Франции в создание «службы развлечений» для организации досуга военнослужащих, в закупку десяти тысяч футбольных мячей для солдат и в отмену налога на игральные карты, предназначенные для «действующей армии». Единственное, чем не озаботилось министерство обороны для поднятия боевого духа, — посему, по-видимому, и войну за сорок дней проиграли — организовать в войсках публичные дома по примеру вермахта.

Англичане также не думали воевать. Вместо того чтобы поддержать своего единственного союзника на Ближнем Востоке или хотя бы воздержаться от действий, способных настроить его против себя, 28 февраля 1940 года мандатная администрация приняла решение, идущее вразрез с обязательствами по мандату, и объявила запрет на покупку евреями земли в Палестине. Этого постановления не было бы, если бы Британия реально готовилась к войне и думала о потенциальных союзниках. Но англичане полагали, что вермахт продолжит движение на Восток, и не без оснований считали, что евреи в любом случае будут поддерживать их в войне против Гитлера.

Бен-Гурион ответил на постановление о запрете на покупку земли в духе Жаботинского — активным сопротивлением: акциями протеста, продолжавшимися две недели. На этот раз англичане действовали решительно — не так, как на европейском фронте, где они выглядели как сонные мухи: десятки бойцов хаганы были арестованы (некоторые в столкновениях получили ранения). Обсуждая сложившуюся ситуацию, большинством голосов Исполнительный комитет, вопреки мнению его председателя Бен-Гуриона, настаивавшего на продолжении акций сопротивления, постановил прекратить протесты. «Нападать на Англию — значит, помогать Гитлеру», — заявил Кацнельсон, выражая настроение большинства.

Бен-Гурион не согласился с такой постановкой вопроса и в очередной раз подал в отставку, которая в очередной раз принята не была. Однопартийцы привыкли к его вспыльчивому характеру, диктаторским замашкам и радикальным поступкам. Они считали его незаменимым. Равной ему харизматической личности с такими же лидерскими качествами, неукротимой волей и энергией, способной продавливать бастионы и к тому же готовой ради достижения поставленной цели надолго отказаться от семейного уюта, среди них не было.

Потерпев поражение, Бен-Гурион не сложил оружие. 1 мая 1940 года на гидросамолете он вылетел в Лондон. Намеревался ли он встретиться с Жаботинским и обсудить возможность совместных действий? Исключать этого нельзя: ведь даже в период острых политических разногласий и взаимного недоверия, возникшего после убийства Арлозорова, они сумели прийти к соглашению — отвергнутому, к сожалению, однопартийцами Бен-Гуриона. В их характерах было много общего — оба были прагматиками, людьми действия, волевыми, решительными, способными, когда того требуют обстоятельства, к гибким решениям, зачастую непредсказуемым. Их встреча не состоялась: Жаботинскии в это время находился в Нью-Йорке, где агитировал за возрождение еврейского легиона.

В Лондоне, однако, был Вейцман. Бен-Гурион ознакомил его с планом сопротивления мандатной администрации, но тот также отказался его поддержать. Причина была веской: после длительного затишья война в Европе вспыхнула с новой силой. Вопреки прогнозам британских аналитиков, немецкая военная машина повернула на Запад (9 апреля вермахт пересек границы Дании и Норвегии), и в этой ситуации Вейцман не хотел конфликтовать с Англией.

Бен-Гурион готов был сражаться с Вейцманом, отстаивая свою позицию, но события на фронте развивались стремительно, отодвинув палестинские баталии на второй план. 10 мая Норвегия капитулировала. В этот же день вермахт вторгся в Бельгию, Голландию, Люксембург и Северную Францию. Чемберлен, автор политики умиротворения, подал в отставку. Пост премьер-министра занял Уинстон Черчилль, сторонник бескомпромиссной борьбы с Гитлером.

Восьмимесячная «странная война» завершилась очередным блицкригом. Голландия капитулировала 15 мая. Бельгия продержалась еще две недели, до 28 мая. 10 июня Гитлер получил подкрепление: Италия объявила войну Франции и Великобритании. 14 июня гитлеровцы без боя заняли Париж. 22 июня великая Франция капитулировала… Прогулка по Франции заняла у вермахта 40 дней.

После столь неожиданного и стремительного фиаско Англия осталась в одиночестве. Судьба ее висела на волоске. Английские города подвергались беспощадным налетам германской авиации. Главной мишенью люфтваффе стал Лондон: массированные бомбардировки британской столицы начались со второй половины августа и не прекращались ни на один день.

Бен-Гурион во время бомбежек жил в Лондоне. Он был свидетелем мужества англичан, восхищался их стойкостью, зная, что война уже пришла в Палестину, — в Лондон поступали сообщения, что в июле и в августе итальянские самолеты неоднократно бомбили Хайфу. 9 сентября бомбовый удар по Тель-Авиву унес 107 жизней…

Битва за Британию вошла в решающую фазу; со дня на день ожидалось немецкое вторжение. Черчилль изыскивал любые доступные резервы (США, напомним, объявили о нейтралитете) и вспомнил о недавнем предложении президента Всемирной сионистской организации создать еврейскую боевую часть. 6 сентября он пригласил Вейцмана на ужин, на котором вручил меморандум о своей полной поддержке планов создания в Палестине еврейской дивизии. На подмандатной территории, в отличие от Великобритании, не действовала обязательная воинская обязанность, но Черчилль разрешил палестинским евреям формировать вспомогательные добровольческие воинские подразделения.

На следующий день началась массированная 24-часовая бомбардировка Лондона, унесшая за сутки 430 жизней. Англия с трепетом ожидала, что со дня на день Гитлер приступит к форсированию Ла-Манша, но даже в этой ситуации, когда Черчиллю потребовалась помощь палестинских евреев, он упрямо отказывался отменить «Белую книгу» 1939 года и открыть границы Палестины для беженцев. В душе он оставался колонизатором.

Бен-Гурион доволен был обещанием, которое Черчилль дал Вейцману. Дальнейшее пребывание в Лондоне казалось ему бессмысленным — добиться чего-либо большего здесь он не мог, а потому 21 сентября отбыл в Нью-Йорк для встреч с лидерами американских еврейских организаций. Его трехмесячные усилия закончились неудачей. Попытки убедить американцев принять активное участие в судьбе своих европейских собратьев, призывы усилить давление на Рузвельта и на Конгресс или хотя бы надавить на англичан и заставить их отказаться от «Белой книги» натолкнулись на стремление США остаться в стороне от европейских событий. Рузвельт оказывал помощь Великобритании поставками снаряжения, необходимого для нужд войны, но ввязываться в сражение не желал. В американских еврейских организациях также витали пацифистские настроения. Переубедить их Бен-Гурион не смог.

А в Берлине торжествовали. Война складывалась как нельзя лучше. Продолжались интенсивные переговоры со Сталиным, в середине ноября ожидался приезд Молотова, главы советского правительства — на повестке дня было обсуждение условий присоединения Москвы к Тройственному союзу.

Кто знает, каким бы стал мир, если бы Сталин не заторговался и не запросил за присоединение к «оси» чересчур большие территориальные приобретения: контроль над черноморскими проливами, Босфором и Дарданеллой, распространение советского влияния на Балканы. Ни много ни мало, он потребовал объявить «зоной советских интересов» Румынию, Болгарию, Грецию и Югославию. Когда Гитлер ответил отказом, Сталин умерил аппетит. 25 ноября Молотов «ограничился» Финляндией, Болгарией и военными базами в Турции. Гитлеру и эти притязания показались завышенными, и он прервал переговоры. Но кто знает, кто вышел бы победителем в мировой войне, если бы, поторговавшись, Сталин и Гитлер сошлись в цене, заработала бы ось Рим-Берлин-Москва-Токио и советская авиация присоединилась бы к бомбежкам ненавистного Сталину британского льва. Падали бы тогда на Хайфу и Тель-Авив, помимо итальянских и немецких бомб, советские бомбы? Маршировали бы в Лондоне летом 1941-го от Парламент-Сквер до Трафальгарской площади советско-немецкие войска, а Великая Тройка — Сталин-Муссолини-Гитлер — обсуждала бы на Нюрнбергской конференции судьбу британских колоний? Как свидетельствует мировая история, нет ничего невозможного…

1941 год Бен-Гурион встретил в Нью-Йорке. Поездка в США оказалась безрезультатной, и в первых числах января он отправился в Палестину. В Атлантике бушевала подводная война. Домой пришлось добираться кружным путем, через Австралию, Новую Зеландию, Таиланд, Калькутту, Карачи. Путешествие заняло около месяца. 13 февраля гидросамолет с председателем Еврейского агентства приводнился на Тивериадском озере, ныне известном как озеро Кинерет.

По возвращении в Палестину Бен-Гуриона ждало очередное разочарование: несмотря на заверения Черчилля, обещание англичан в очередной раз оказалось пустым звуком. Девять месяцев они водили Вейцмана «за нос», объясняя задержку формирования еврейской дивизии чисто техническими причинами. Чтобы успокоить сионистов, англичане даже назначили комдива (на бумаге), но 15 мая 1941 года, после настойчивых напоминаний Вейцмана, Черчилль отозвал свое обещание. Если вспомнить, что 10 мая 1941 года, за полтора месяца до начала германского наступления на Совете кий Союз, Рудольф Гесс, первый заместитель фюрера по национал-социалистической партии, совершил перелет в Англию и яко бы от имени Гитлера предложил Черчиллю заключить мирный до говор и направить усилия на борьбу с советской Россией, то становится ясной причина неожиданного отказа[38].

Бен-Гуриону пошел 55-й год. Он только недавно вернулся после длительного путешествия, с утра до вечера пропадает на рабо те, дети — две дочери и сын — почти не видят его, а жена на фоне частых отлучек заподозрила его в супружеской неверности, но, получив нерадостное сообщение из Лондона, он решил лично познакомиться с Уолтером Гиннессом, I бароном Мойном — новым министром колоний. Бен-Гурион полагал, что ему удастся убедить Гиннесса быть внимательным к чаяниям сионистов. Ведь в то время как тысячи британских евреев записались добровольцами в армию — арабы, как и в Первую мировую войну, солидаризовались с Германией.

Бен-Гурион надеялся, что барон Мойн учтет это обстоятельство при обсуждении послевоенного будущего Палестины, а пока откроет границы Палестины для беженцев.

В новое кругосветное путешествие Бен-Гурион отправился 22 июня 1941 года, в день, когда фюрер совершил роковую ошибку: начал войну на Восточном фронте.

Встреча с министром колоний огорчила и разочаровала Бен-Гуриона. Выяснилось, что у барона возникла «грандиозная» идея, которой он собирался убить трех зайцев: ублажить арабов, похоронить обязательства Великобритании, вытекающие из декларации Бальфура и мандата Лиги Наций, и удовлетворить евреев. Он предложил Бен-Гуриону создать еврейский национальный очаг… в Европе. Бен-Гурион был шокирован, когда министр колоний предложил нечто напомнившее «план Уганды»: создание еврейского государства где-нибудь подальше от Палестины.

— После победы мы выгоним немцев из Восточной Пруссии, поселим там евреев и создадим еврейское государство, — заверил он Бен-Гуриона.

Бен-Гурион ответил прямолинейно — не так искусно, как некогда Вейцман на аналогичное предложение лорда Бальфура, но не менее доходчиво:

— Я верю в вашу победу, и вы можете делать с немцами все, что вам угодно. Вы можете выгнать их пулеметами из Восточной Пруссии, но даже под пулеметами вы не приведете туда евреев. У евреев одна страна — Палестина.

Конечно, никто не давал Бен-Гуриону полномочий отказываться от земель Восточной Пруссии от лица абсолютного большинства евреев. Наверняка нашлись бы несколько десятков — а может, и сотен тысяч — желающих поселиться на территории бывшей Восточной Пруссии. Но недаром слово «сионизм» — производное от названия горы Сион в Иерусалиме. Со времен вавилонского плена оно стало символом утраченной родины, от которой евреи диаспоры не отрекались ни при каких обстоятельствах, произнося каждый год в конце Пасхальной Агады[39]: «Лешана абаа бирушалаим!» — «В следующем году — в Иерусалиме».

Сталин должен благодарить сионистов: их принципиальность и неуступчивость позволила Советскому Союзу присоединить к России Восточную Пруссию с городом Кенигсберг (нынешняя Калининградская область).

А барон Мойн, так ничего и не поняв, произнес в 1942 году спич в Палате лордов, заявив, что нынешние евреи не являются наследниками древних евреев и не вправе претендовать на Святую землю. Почему-то «знаток истории» забыл высказаться о правах англосаксов на Северную Америку, Австралию и Новую Зеландию — и о правах арабов на территории, завоеванные ими в VI веке н. э. (Египет в частности), выходящие за рамки Аравийского полуострова. Ответ последователям барона прозвучал в марте 1946 года в выступлении Бен-Гуриона перед англо-американской комиссией. Но об этом позднее.

Сталин и сионисты

Война коренным образом изменила ситуацию вокруг Палестины. Угроза физического уничтожения миллионов европейских евреев и отказ ведущих держав дать им крышу над головой обострили желание вернуться на историческую Родину и выстроить такой же национальный дом, какой имеют другие народы. Бен-Гурион понял: настало время провозгласить целью сионизма создание еврейского государства и после войны потребовать этого от стран-победительниц.

Арабские националисты, умиротворение которых в последние двадцать лет было едва ли не главной целью британцев и с которыми многие руководители сионистской организации (в том числе Вейцман и Бен-Гурион) безуспешно пытались прийти к компромиссу, открыто перешли на сторону Гитлера. Долгие годы Бен-Гурион тешил себя иллюзиями, что арабские и еврейские рабочие имеют общие классовые интересы и одинаково заинтересованы в экономическом освоении Эрец-Исраэль (двери Гистадрута всегда были для них открыты): он искренне верил, что в межнациональном конфликте заинтересованы лишь феодалы и исламские религиозные фанатики. Хотя Бен-Гурион не оставлял надежд на переговоры с лидерами арабского национального движения, с которыми, полагал он, удастся выработать условия мирного сосуществования двух народов, он понимал: в условиях войны нельзя достичь соглашения. В ситуации, когда европейским евреям грозит тотальное уничтожение, сионизму нельзя медлить и откладывать принятие политического решения на послевоенное будущее.

Но была еще одна причина, подтолкнувшая Бен-Гуриона повысить ставки. Ему показалось, что он нашел великую державу, готовую помочь сионистам реализовать их мечту. Этой страной был Советский Союз. Сионисты-социалисты его боготворили. В Лондоне осенью 1941-го Иван Майский, чрезвычайный и полномочный посол СССР в Великобритании, пожелал встретиться с Бен-Гурионом. 4 сентября и 9 октября они провели секретные переговоры.

Советский посол никогда не действовал по собственной инициативе и следовал инструкциям, полученным из Москвы. Контактам с Бен-Гурионом предшествовала секретная встреча с Вейцманом. Но не это побудило Сталина дать указание послу встретиться с палестинским лидером сионистов.

В августе 1941-го в Москву прибыл Гарри Гопкинс, личный представитель Рузвельта. Во время визита было подписано соглашение о подключении СССР к ленд-лизу, государственной программе, принятой Конгрессом в марте 1941 года, по которой президент США мог передавать союзникам средства, необходимые для ведения войны. Перед приездом Гопкинса в Москве организовали пропагандистскую акцию — радиомитинг «представителей еврейского народа», завершившийся призывом о помощи к «братьям-евреям во всем мире», на который американские евреи откликнулись созданием «Еврейского совета по оказанию помощи России в войне». Его возглавил Альберт Эйнштейн. Аналогичный «общественный комитет по оказанию помощи СССР в борьбе против фашизма» создан был в Палестине. Хаим Вейцман, президент Всемирной сионистской организации, объявил о сборе пожертвований.

Поставки по ленд-лизу частично оплачивались пожертвованиями евреев, и для активизации сбора средств Сталин обдумывал предложение о создании Еврейского антифашистского комитета. По этой причине Майскому было поручено «прощупать» политические взгляды председателя Исполнительного комитета Еврейского агентства в Палестине и лидера социалистической партии. Сталин хотел знать, какие выгоды Советский Союз может извлечь в Палестине, сотрудничая с сионистами.

После второй встречи Майский записал слова Бен-Гуриона: «В настоящее время мы чрезвычайно заинтересованы в отношении России: первое — мы хотим сделать все, что в наших силах, чтобы помочь достижению нашей общей победы; второе — мы хотели бы развеять неправильное понимание, возникающее в связи с Палестиной». Бен-Гурион уверил посла в преданности социалистическим идеалам и, рассказывая о кибуцах, где коллективизм и обобществление собственности зашло намного дальше советских колхозов и о профсоюзном движении, убеждал его: «Мы очень серьезно относимся к нашим социалистическим идеям и стремимся к достижению цели. Мы уже создали в Палестине элементы социалистического содружества».

Майский попросил Бен-Гуриона письменно рассказать о рабочем движении в Палестине. 13 октября он получил от него подробное письмо. Бен-Гурион писал, что целью сионизма является возвращение евреев на историческую Родину, рассказал о роли рабочего движения в социальном и экономическом строительстве Палестины и приложил письмо Гистадрута с предложением направить в Москву профсоюзную делегацию, которая подробно информировала бы советских руководителей о еврейском рабочем движении в Палестине. В этом же письме Бен-Гурион осторожно поинтересовался, какую помощь Советский Союз желал бы оказать евреям в осуществлении в Палестине их политических устремлений.

Майский не мог ответить на этот вопрос, и полученное письмо передал Молотову. А Сталин, убедившись в эффективности радиомитингов, оказавшихся удачной пропагандистской акцией, и получив благожелательные отзывы о палестинских сионистах, которые, как выяснилось, недовольны англичанами, давними недругами Сталина, и преданы коммунистическим идеалам — надумал со временем использовать их для завоевания плацдарма на Ближнем Востоке.

…21 ноября Бен-Гурион выехал в Нью-Йорк с намерением изменить политическую программу сионистской организации. Во время последней встречи с Майским он спросил посла: «Могут ли палестинские евреи оказать помощь сражающемуся Советскому Союзу?» — и получил обнадеживающий ответ. Посол ответил.: «Вы едете в Америку. Вы окажете нам большую услугу, если доведете до сознания американцев необходимость оказать нам срочную помощь. Нам нужны танки, пушки, самолеты — как можно больше и как можно скорее».

Встречи с Майским создали у Бен-Гуриона иллюзию, что в лице Сталина он нашел верного друга и может рассчитывать на его поддержку. Приехав в США, он поручил Эпштейну, члену руководства Еврейского агентства, установить контакт с советским послом в Турции и наладить торговые связи.

Встреча состоялась 31 декабря 1941 года. Виноградов, посол СССР в Анкаре, принял представителя сионистов. Эпштейн предложил организовать поставку медикаментов, выразил готовность отправить на советско-немецкий фронт походный госпиталь и бригаду врачей и затронул вопросы, интересующие сионистов. Виноградов самостоятельных решений не принимал и передал содержание беседы в Москву — этим все и закончилось. В Кремле, в разгар войны, когда страна остро нуждалась в любой помощи, предложения сионистов признали «несвоевременными».

Эпштейн быстро разобрался в обстановке и в подробном отчете Бен-Гуриону безо всяких иллюзий написал о сотрудничестве с СССР, представлявшемся ему нереальным:

«В заключение хочу отметить, что я очень сомневаюсь, что мы получим позитивный ответ от советских властей на просьбу об освобождении арестованных и сосланных сионистов и на предложение об отправке в СССР представителей Еврейского агентства для практического осуществления репатриации беженцев и престарелых родственников палестинских евреев.

…В то же время вся информация, получаемая мной из осведомленных источников, свидетельствует, что… не произошло никаких изменений во внутренней политике СССР… Сталин усиливает контроль над умонастроениями внутри СССР…

Мы не должны тешить себя иллюзиями. Мне представляется ошибочным мнение, будто ситуация изменилась и мы имеем какие-то новые возможности в плане разрешения сионистской деятельности в СССР…»

Попытка сионистов-социалистов установить дружеские отношения с Советским Союзом провалилась.

Билтморская программа

Американские сионисты неохотно отнеслись к предложению Бен-Гуриона обсудить послевоенное будущее Палестины, но вскоре произошло событие, заставившее США вступить во Вторую мировую войну: 7 декабря 1941 года Япония напала на Пирл-Харбор. Годом раньше, выдвигаясь на третий президентский срок, Рузвельт обещал избирателям, что страна не будет участвовать в европейской войне (его оппонент, республиканец Уилки, наоборот, требовал активного вмешательства США в борьбу с Гитлером). Но теперь, когда война перестала быть «чисто европейским делом», стало ясно: Америка как воюющая держава, будет вовлечена в послевоенный передел мира, на котором будет обсуждаться будущее Палестины, и хотя ключи от Эрец-Исраэль находятся пока еще в Англии, после войны решающий голос будет принадлежать США.

Около полугода длились переговоры Бен-Гуриона с лидерами еврейских организаций США и Канады. Они завершились выработкой программы, снявшей табу, более сорока лет существовавшее в политическом сионизме, когда «умеренные» сионисты, составлявшие большинство в движении, осторожничали, стараясь не раздражать политическими требованиями сначала турок, а затем арабов и англичан, считая, что пока не будет завершен первый этап — экономическое освоение Палестины с сотнями тысяч, а то и миллионом поселенцев, — не следует выдвигать требование национального самоопределения.

В первые годы эта осторожность имела смысл — Палестина была мало заселена (и арабами, и евреями), запущена, непригодна для проживания, с малярийными болотами, убивающими все живое. Для ее экономического освоения требовались десятилетия и мощные финансовые вливания евреев диаспоры, в том числе не-сионистов, среди которых были главные филантропы и спонсоры поселенческого движения, бароны Ротшильды — Альфонс, Уолтер и Эдмон.

Декларация Бальфура и международное признание права евреев на создание национального очага, отраженное в мандате Лиги Наций на Палестину, вселяли надежду на скорое создание еврейского государства. Усилиями Вейцмана, возглавлявшего сионистскую делегацию на Парижской мирной конференции (1919), она была целиком включена в текст мандата без каких-либо изъятий. Но даже когда англичане шаг за шагом стали нарушать условия мандата, «умеренные» сионисты избегали конфликта и концентрировались на планомерном наращивании экономического потенциала Эрец-Исраэль и поселенческой деятельности. Переход ко второму этапу — к требованию создания еврейского государства — был отложен на неопределенное время. Вейцман и его окружение надеялись получить государственную независимость из рук англичан.

С началом войны над Бен-Гурионом как будто витала тень Жаботинского. Хотя они были политическими противниками, их объединяла общая черта характера — оба были максималистами, готовыми до конца отстаивать свои убеждения. Теперь уже Бен-Гурион думал о том, о чем с 15-го конгресса (август-сентябрь 1927 года) неустанно говорили ревизионисты.

Ситуация изменилась. Если к концу третьей алии (1919–1923) в Палестине проживало около 90 тысяч евреев, то за последующие двадцать лет были достигнуты значительные экономические успехи: к 1940 году были выстроены морские порты (в Хайфе и Тель-Авиве), осушены болота Изреельской долины. Отвоеванные земли стали пригодны для земледелия и поселенческой деятельности. За эти годы были созданы десятки тысячи новых рабочих мест, и в пятую алию (1929–1939) Еврейское агентство приняло 250 тысяч человек (в основном беженцев из Германии). Ишув окреп, еврейское население Эрец-Исраэль достигло 450 тысяч, и на фоне войны, ставшей катастрофой для европейских евреев, Бен-Гурион пришел к выводу, что нельзя ограничиваться экономической деятельностью — настало время определить политические цели сионизма. Ему удалось привлечь на свою сторону лидеров американских сионистов Меера Вейсгала и Нахума Гольдмана, который с 1935 года представлял в Лиге Наций Еврейское агентство.

Предыдущий сионистский конгресс состоялся в 1939 году. Из-за войны собрать делегатов на очередной конгресс не представлялось возможным, и Бен-Гурион добился созыва в Нью-Йорке Чрезвычайной сионистской конференции, облеченной полномочиями конгресса. Она прошла с 6 по 11 мая 1942 года в отеле «Билтмор», на углу Мэдисон авеню и 43-й улицы. Бен-Гурион представил делегатам политическую программу, перекликавшуюся с аналогичными требованиями, ранее выдвинутыми Жаботинским, и подробно ее мотивировал. После дискуссий единогласно была принята резолюция, впервые объявившая политической целью сионизма создание в Эрец-Исраэль еврейского государства и потребовавшая от британского правительства передать Еврейскому агентству полномочия мандатной администрации. Впервые Всемирная сионистская организация заявила, что режим британского мандата на Палестину не способствует достижению целей сионизма, и предложила британскому правительству от него отказаться.

Билтморскую программу сразу же под держало несионистское крыло Еврейского агентства, в декабре 1944-го она была одобрена Собранием депутатов ишува — и вплоть до создания в 1948 году государства Израиль оставалась путевой звездой сионистского движения.

Бен-Гуриона часто упрекали в том, что в течение своей жизни он неоднократно менял свои взгляды, и приводили наиболее яркие примеры его политических трансформаций: в Первую мировую войну он ратовал за оттоманизацию и создание еврейского легиона в турецкой армии — затем, передумав, принял активное участие в организации американского еврейского батальона, сражающегося в составе британцев; в молодости переболел марксизмом, безудержным восхвалением Ленина и большевиков, которым подражал — затем в его мышлении возобладал национально-государственный подход, и он отказался безоговорочно поддерживать Кремль; сначала он был сторонником умеренных действий — позднее стал «активистом», готовым к радикальным поступкам. Эволюция его взглядов привела к принятию Билтморской программы. Ревизионисты грустно шутили, отмечая его способность эволюционировать и оставаться в рамках новой эволюции «твердолобым догматиком», что он постоянно опаздывает лет этак на пять.

Но, какой бы критике ни подвергали Бен-Гуриона его политические оппоненты и близкие друзья (почти со всеми к старости он умудрился переругаться), Билтморская программа, принятая по его инициативе в разгар войны, ознаменовала новый этап в сионистском движении — борьбу за создание еврейского государства. Война делала невозможным ее немедленную реализацию — Билтморская программа должна была еще выдержать испытание временем.

Но придет час, и в сионистском движении имя Бен-Гуриона будет поставлено рядом с именем Теодора Герцля. А историки сионизма так озаглавят этапы, предшествующие возрождению государства Израиль: первый — от Базельской программы до декларации Бальфура и мандата Лиги Наций, второй — от декларации Бальфура до Билтморской программы, и третий — от Билтморской программы до провозглашения государства Израиль. Голда Меир вспоминала в своих мемуарах, что первым, кто сформулировал срочную необходимость потребовать создания после войны еврейского государства, был Берл Кацнельсон (она «забыла», что задолго до Кацнельсона об этом неустанно твердил Жаботинский). Впрочем, не имеет значения, кто первым произнес «государство»: публично перед всем миром эту цель огласил Бен-Гурион. Он яростно боролся за ее утверждение и добился того, что Билтморская программа стала определять действия сионистской организации — и поэтому только с его именем она ассоциировалась у его современников: и друзей, и врагов.

Вейцман и Бен-Гурион

Неблагодарное дело — заниматься семейными тяжбами. Моя дочь, успешный американский адвокат, наотрез отказалась специализироваться в семейном праве (Family Law), поясняя это нежеланием «копаться в грязном белье». Мы такой возможности лишены — ведь речь идет о двух лидерах Всемирной сионистской организации. В этой главе нас ждет «семейный конфликт», вспыхнувший между Вейцманом и Бен-Гурионом, с взаимными обвинениями, переходящими в оскорбления. Если читатель не хочет в него вникать и читать нелицеприятные письма, которыми обменивались уважаемые мужи (многое автор сознательно опустил, дабы не нагружать читателя негативными эмоциями), то он может эту главу проскочить — тем более что, в отличие от другого семейного конфликта, о котором мы будем еще говорить, рассказывая о «Грязном деле», этот не имел никаких губи тельных последствий. Для тех же, кто интересуется деталями конфликта, у кого не укладывается в голове, как в годы войны могли поссориться негоголевские «Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», — в путь!

Еще не просохли подписи на итоговых документах Билтморской конференции, как между Вейцманом и Бен-Гурионом разгорелся личный конфликт. Формально это был давний конфликт за лидерство во Всемирной сионистской организации, осложнившийся личными мотивами из-за неумения Бен-Гуриона быть сдержанным и дипломатичным. Когда он пытался навязать кому-либо свою волю, то зачастую «переходил границы», и этические нормы переставали для него существовать. Его противостояние с Вейцманом началось с требования, чтобы решения, касаемые Палестины, принимались в Иерусалиме, а не где бы то ни было. Но расхождения были и по фундаментальным вопросам. Вейцман возражал против силовых методов. Он был сторонником маленьких шажков, ратовал за сотрудничество с англичанами, постепенное наращивание экономических мускулов, следствием которого станет увеличение иммиграции, за соглашение с арабскими соседями ценой взаимных уступок (и всю жизнь надеялся, что удастся подписать соглашение, аналогичное достигнутому в 1919 году с королем Фейсалом). Бен-Гурион, бывший его сторонником до середины тридцатых годов, с приближением войны пришел к выводу: хотя экономический этап еще не завершен, настало время, не обращая внимания на возражения «миролюбивых» соседей, требовать резкого увеличения иммиграции и создания еврейского государства.

Суть конфликта: определение тактики и политики сионистской организации. Какой она должна быть? Сдержанной, постепенной, основанной на дипломатических усилиях, в том числе закулисных, — или активной, решительной, с использованием силового давления, если того потребует ситуация?

В 1942 году Бен-Гурион не был самым влиятельным еврейским политиком, как и не был лидером мирового сионизма. В конце девятнадцатого и в первой трети двадцатого века среди авторитетов в еврейских делах выделялись бароны Ротшильды — Уолтер Ротшильд, получивший от британского кабинета министров декларацию Бальфура, и Эдмон Джеймс де Ротшильд, массово скупавший земли в Палестине и финансово поддерживавший развитие новых поселений и строительство инфраструктуры. Оба банкира Ротшильда умерли перед войной, Уолтер — в 1937 году, Эдмон — в 1934-м.

К Эйнштейну и к Вейцману мировая известность пришла не за сионистскую деятельность.

Альберт Эйнштейн, лауреат Нобелевской премии по физике 1921 года, в годы Второй мировой войны возглавлял «Еврейский совет по оказанию помощи России в войне», консультировал технических специалистов военно-морских сил США и был инициатором работ по созданию ядерной бомбы.

Хаим Вейцман, выдающийся химик, оказал в годы Первой мировой войны огромную помощь военному министерству Великобритании. Благодаря его изобретению было налажено производство взрывчатых веществ. В 1942 году по личному приглашению Франклина Рузвельта, попросившего его завершить застопорившиеся работы по созданию синтетического каучука, он приехал в США. Позже вице-президент США Генри Уоллес скажет: «Мир никогда не узнает, какой значительный вклад внес доктор Вейцман в успешное осуществление программы синтетического каучука в то время, когда эта программа зашла в тупик и продвигалась чрезвычайно медленно».

К голосам выдающихся ученых, Эйнштейна и Вейцмана, участвующих в создании военного могущества США и Великобритании, прислушивались в самых высоких правительственных кабинетах, в которые Бен-Гуриону доступа не было. Неоднократно с ними встречались Рузвельт, Трумэн и Черчилль…

«Тихая» дипломатия Вейцмана приносила свои плоды. В сентябре 1940-го Черчилль обещал ему сформировать из палестинских евреев дивизию, и, хотя затем он всячески затягивал с ее созданием, усилиями Вейцмана и Шарета через два года был создан еврейский Палестинский полк, преобразованный в сентябре 1944 года в бригаду.

Претерпела изменение политика британского правительства по отношению к сионизму и ишуву. После перехода арабских лидеров на сторону нацистов Черчилль готов был (по крайней мере, на словах) после окончания войны создать в Палестине еврейский национальный очаг. В октябре 1943-го он пригласил Вейцмана на ужин и в присутствии Эттли, лидера оппозиции, заявил: «После того как Гитлер будет разгромлен, евреи должны создать свое государство там, откуда они родом. Бальфур завещал это мне, и я не собираюсь от этого отказываться». Несомненно, это является дипломатическим достижением Вейцмана.

Возможно, продолжай Черчилль премьерствовать в послевоенной Англии, он бы выполнил обещание, и в Палестине не было бы вооруженного противостояния. Неформальные ужины премьера Великобритании с Президентом Всемирной сионистской организации позволяли ему делать важные политические заявления. В отличие от Вейцмана, Бен-Гурион никогда не приглашался к премьеру Великобритании — ни на завтрак, ни на ужин — и понимал, что его возможности ограничены. Вейцман мог сделать то, что ему было не по силам, и оказать личное влияние на государственных мужей США и Великобритании.

Конфликт Вейцмана и Бен-Гуриона тлел несколько лет, но после принятия Билтморской программы Бен-Гурион решил, что уже может дать Вейцману бой на «его территории» и посягнуть на единоличное лидерство.

10 июня 1942 года, через месяц после завершения Билтморской конференции, Бен-Гурион, раздраженный заявлениями Вейцмана, который по-своему интерпретировал принятую программу, позвонил ему по телефону и заявил в резкой форме, что не считает себя связанным с ним никакими видами политической деятельности. Конфликт, который их окружению раньше удавалось гасить, вырвался наружу.

Они обменялись серией писем — недружелюбных по тону, полных взаимных обид и нескрываемой неприязни, о которых автор мог бы не оповещать читателя, если бы не важное обстоятельство: оба возглавляли Исполнительное бюро Еврейского агентства, Вейцман — в Лондоне, Бен-Гурион — в Иерусалиме. Они не были частными лицами; их несвоевременная размолвка сказывалась на решении задач, стоящих перед Всемирной сионистской организацией.

О характере и накале страстей свидетельствуют фрагменты их переписки (многие фразы автором сознательно опущены).

Бен-Гурион — Вейцману (11 июня 1942 года, на следующий день после телефонного разговора):

«С тех пор как вы приехали сюда, вы действовали в одиночку, консультируясь с людьми по собственному выбору и работая с ними так, как будто речь шла о вашем личном деле. Я не думаю, что подобное поведение приносит пользу нашему движению. Я хотел бы верить, что, предоставленный самому себе, вы способны следовать нашей политике и возглавлять наше движение. К сожалению, я вынужден сообщить вам, что это не так. Мне кажется, что некоторые ваши слова и поступки до настоящего времени не принесли пользу нашему делу. <…> Но хотя Исполнительный комитет вместе с комитетом по вопросу кризиса не могут осуществлять совместные действия без вашей безоговорочной поддержки, я не вижу, как правильно должна выполняться наша работа и в чем заключается моя роль».

Оскорбленный предъявленными обвинениями, Вейцман ответил с раздражением и с неприкрытой издевкой:

«Если по каким-то непонятным мне причинам вы решили не участвовать в каких-то встречах или не присутствовать на консультациях, то в этом моей вины нет… Вопреки вашим предположениям, на меня была возложена вся ответственность за проведение политики сионизма…»

Бен-Гурион ответил Вейцману грубо и прямолинейно, тоном, каким школьный учитель отчитывает нашкодившего мальчишку:

«Никто не давал вам права проводить политику сионизма единолично, и мое мнение сводится к тому, что, если вы продолжите единолично решать наши проблемы, это не принесет пользы ни сионизму, ни Палестине».

Вейцман парировал резким письмом, в котором оборвал грубую переписку:

«Сегодня я уезжаю в путешествие по Среднему Западу, и я не думаю, что продолжение переписки приведет нас к единому мнению».

Бен-Гурион не намерен был прекращать перепалку, но раз Вейцман не пожелал с ним общаться, то он обратился с письмом к Стивену Вайсу, председателю американского комитета по вопросам кризиса, и повторил обвинения, а чтобы Вайс не отложил письмо в «долгий ящик», он завершил его угрозой: «если эта опасная ситуация не будет немедленно разъяснена, у меня не останется иного выбора, как обратиться в Исполнительный комитет сионистского движения в Палестине с просьбой об отставке доктора Вейцмана».

Письмо датировано 19 июня. Угроза раскола заставила Вайса через восемь дней организовать слушания в комитете по вопросам кризиса и пригласить на него оппонентов. Теперь Вейцман и Бен-Гурион схлестнулись публично, глаза в глаза.

Бен-Гурион выступил первым — как всегда горячо, эмоционально и неуступчиво. Он заявил в ультимативной форме:

«Я считаю, что, хотя доктор Вейцман может оказать неоценимую услугу в рамках согласованных действий, он способен также причинить немало зла, действуя в одиночку. Он по-прежнему не понимает реалий новой ситуации и может дать неожиданный ответ, не понимая, что это значит. Он хочет быть разумным в любых условиях, и не только в глазах англичан… Вот почему я полагаю, что в интересы движения не входят действия в одиночку доктора Вейцмана. Именно поэтому действующий Исполнительный комитет (Бен-Гурион имел в виду иерусалимское отделение — Р. Г.) решил применить принцип, согласно которому всякий раз, когдадок-тор Вейцман должен был принимать политическую инициативу, кто-нибудь должен был при этом присутствовать. Эта система оставалась в силе до самой войны».

Затем Бен-Гурион перечислил ошибки, совершенные, по его мнению, Вейцманом. В заключение обвинительной речи он заявил, что, хотя считает себя личным и преданным другом доктора Вейцмана (после едких и грубых нападок присутствующим трудно было в это поверить), если тот собирается по-прежнему действовать самостоятельно, то ему лучше подать в отставку.

Когда в перерыве заседания Хаим Гринберг, руководитель американского отделения «Поалей Цион», вышел из комнаты, по его слезам текли слезы. «Я никогда не думал, — говорил он в сердцах, — что доживу до того дня, когда лидер палестинской социалистической партии скажет такие чудовищные слова».

Вейцман, когда ему предоставили ответное слово, отвечал резко, отвергая выдвинутые обвинения, которые он назвал оскорбительными, и ехидно поинтересовался у членов комитета, намекая на свой статус, авторитет и уровень общения в правительственных кругах Великобритании — и уровень общения Бен-Гуриона, почти никакой: «На следующей неделе я приглашен к секретарю Государственного Казначейства Генри Моргентау. Должен ли я взять с собой Липского или Бен-Гуриона?»

Заседание завершилось полной поддержкой Вейцмана. Не сдерживаясь, обычно дипломатичный Вейцман резко ответствовал оппоненту — временами весьма едко, язвительно. Члены комитета его поддержали и с порицаниями обрушились на раскольника, осознавшего поражение и молча выслушивавшего их гневные тирады и призывы к благоразумию. Бен-Гурион понял: в Нью-Йорке он Вейцману проиграл.

Одному из своих корреспондентов Вейцман писал в эти дни: «Присутствие Бен-Гуриона являлось источником раздражения и раскола почти со дня его приезда, то есть в течение восьми месяцев. Все время он находится в состоянии сильного возбуждения и нервного напряжения, которое превращает каждое заседание — будь то заседание комитета по проблеме кризиса, или какое другое — в бессмысленное кружение, достойное постояльцев приюта для умалишенных». Другому своему корреспонденту он написал: «Бен-Гурион совсем потерял рассудок. Наилучшее решение — отправить его в Иерусалим… Я сделаю все от меня зависящее, чтобы обеспечить его транспортом».

Вейцман вылетел в Англию на встречу с секретарем Государственного Казначейства, чувствуя за спиной поддержку американских сионистов, — а Бен-Гурион, потерпев поражение и исчерпав возможности ему противостоять, после четырнадцатимесячного отсутствия вернулся в Иерусалим. В одной руке, победно вздернутой, он держал Билтморскую программу, незамедлительно одобренную Исполнительным комитетом, а в другой, спрятанной за спину, — неутешительную новость, которой поделился лишь с особо доверенными коллегами, рассказав о нью-йоркских баталиях и о конфликте с Вейцманом.

В день его возвращения в Иерусалим на календаре стояла дата: 2 октября 1942 года. На фронтах в этот день благоприятных новостей не было. В Сталинграде к исходу дня фашистам удалось выйти на улицы Цеховая и Библейская. В Северной Африке около месяца наблюдалось спокойствие (генерал Монтгомери остановил Роммеля в 70 километрах от Александрии, второго по величине города Египта).

Хотя на фронте чаша весов склонялась в пользу фашистской Германии и немецкие танки находились в 540 километров от Тель-Авива, ишув готов был сражаться насмерть, боевой дух не ослаб, но ишув был в отчаянии: несколько чудом вырвавшихся беженцев из Польши, сумевших пробраться в Палестину, рассказывали чудовищные истории о массовых казнях, гетто и концлагерях смерти. В мае 1943-го польский бейтаровец Ария Вильнер напишет в прощальной записке в последние дни восстания Варшавского гетто: «Мы не собираемся спасать себя. Из нас никто не выживет. Мы хотим спасти честь народа».

У многих палестинских евреев в Европе остались родственники и друзья (их судьба вызывала обоснованную тревогу), и они винили во всех бедах Англию, продолжающую препятствовать иммиграции. В Иерусалиме была опубликована Билтморская программа, в которой звучало требование к англичанам немедленно выдать визы двум миллионам европейских евреев. Авторитет Бен-Гуриона поднялся, в Палестине он стал самым влиятельным сионистским лидером. Его политика активного сионизма и призыв, если потребуется, противостоять Англии, импонировали многим. Но влиять на политику сионистов вне Палестины он не мог. В сионистских кругах Лондона и Нью-Йорка Вейцман пользовался непререкаемым авторитетом, Бен-Гуриона там подвергали обструкции и называли раскольником.

Из кратких отчетов, приходящих в иерусалимский Исполнительный комитет, он узнавал о контактах Вейцмана с людьми из близкого окружения короля Саудовской Аравии (это было продолжение давнего курса Вейцмана на установление контактов с арабскими лидерами для выработки условий мирного сосуществования двух народов). Бен-Гуриона возмущало, что Вейцман называл Билтморскую программу «резолюцией, похожей на сотни других резолюций, принятых на крупных конференциях в этой или любой другой стране». Вейцман язвил: «Бен-Гурион в торжественных выражениях лишь изложил основные положения статьи, написанной мной для январского номера журнала «Foreign Affair».

Не имея возможности самому на него воздействовать, Бен-Гурион обратился за поддержкой в Политический комитет МАПАЙ и заявил, что «Вейцман должен отойти в сторону. Для проформы он может оставаться лидером организации, но он не должен касаться политических вопросов. Сионизм — это не его частное дело».

Кацнельсон, пытаясь их примирить, предложил созвать в Палестине всемирную сионистскую конференцию, но Вейцман категорически отказался встречаться с Бен-Гурионом. В Лондоне он сказал одному из своих друзей: «Я никогда больше не буду заседать с ним в одном Исполнительном комитете». Вейцман продолжал игнорировать Бен-Гуриона и, встречаясь с видными политическим деятелями, лишь изредка информировал об этом иерусалимский Исполнительный комитет.

На телеграмму Моше Шарета с просьбой как можно скорее приехать в Палестину для улаживания конфликта Вейцман ответил отказом: «Центр сионистской жизни находится в Лондоне». Своим друзьям он пояснил отказ нежеланием переносить конфликт в Палестину и повторил, что «никогда не сядет за один стол с Бен-Гурионом».

Бен-Гурион, уязвленный тем, что Вейцман отодвинул его от «большой политики», демонстративно подал в отставку с поста председателя Исполнительного комитета. В Палестине этого никто не ожидал, однопартийцам он казался незаменимым, и его поступок вызвал шквал новых эмоций. Когда весть об отставке дошла в Лондон, Вейцман, не скрывая удовлетворения, невозмутимо прокомментировал жест отчаяния, сказав, что ему ничего не известно о причинах негодования Бен-Гуриона. Он пригласил палестинскую делегацию приехать на переговоры в Лондон, поставив одно условие: без Бен-Гуриона. «Чтобы ни случилось с Бен-Гурионом, с ним я сотрудничать не буду. Для меня это невозможно».

Два последующих месяца Политический комитет МАПАЙ искал выход из кризиса, но максималист Бен-Гурион не способен был на уступки: его нападки на Вейцмана становились все яростней, в этическом плане они переходили границы дозволенного. Это пугало его друзей и коллег (некоторые начали от него отмежевываться), но среди них не было никого, кто с такой же самоотдачей взвалил бы на себя роль лидера и подобно Бен-Гуриону был способен надолго отказаться от спокойной семейной жизни.

Вейцман отличался мягким характером. Этим воспользовались его друзья, не желавшие раскола в сионистской организации, и Вейцман, уступив уговорам, отправил Бен-Гуриону телеграмму с просьбой пересмотреть решение об отставке. Формально прими рение достигнуто не было — все остались на своих позициях, каждый независимо от другого продолжал гнуть свою политическую линию, но в глубине души Вейцман вынужден был признать: со строптивым и неуравновешенным палестинским лидером придет ся считаться.

В политике нет ничего невозможного. Когда в 1946–1947 годах в ООН начнется дипломатическая борьба за создание еврейского государства, оба сионистских лидера преодолеют личную неприязнь и станут работать сообща…

Бен-Гурион по-разному относился к Вейцману. Он восхищался им и осыпал комплиментами, понимая, что Вейцман является ключевой фигурой для закулисных переговоров в правительственных кругах Лондона и Вашингтона, и, хотя неоднократно вступал с ним в открытую полемику, безжалостно критикуя за колебания, нерешительность и склонность к уступкам, при голосовании на выборную должность всегда отдавал ему свой голос. Лидеры МАПАЙ в разговорах между собой цинично шутили: «Вейцман является козырной картой сионистов, за которой надо приглядывать, чтобы она не наделала глупостей». Вейцман понимал, что в Палестине в сионистском движении лидеры Рабочей партии обладают реальной властью и используют его авторитет тогда, когда им это нужно. Однажды он с горечью заметил: «Они выбирают лидера, но хотят не лидера, а пустое место».

17 февраля 1949 года Кнесет избрал Вейцмана, бывшего с 17 мая 1948 года главой Временного государственного совета Израиля, первым президентом страны. Кандидатуру Вейцмана предложил Бен-Гурион. Но Бен-Гурион не был бы Бен-Гурионом, если бы предварительно не ограничил президентские функции, сделав их представительскими.

Вейцман вспоминал его выступление в Кнесете: «Бен-Гурион не стал скрывать расхождений, разделявших нас в предшествующие годы. Но закончил он выступление словами: «Я не уверен, что доктору Вейцману так уж нужно это президентство, но президентство доктора Вейцмана морально необходимо государству Израиль».

До самой смерти Хаима Вейцмана (9 ноября 1952 года) они оставались в натянутых отношениях, хотя один был президентом Израиля, а второй — премьер-министром и министром обороны. Но какими бы сложными ни были их взаимоотношения, в историю современного Израиля вписаны имена «Великой Тройки Израиля», по алфавиту: Бен-Гурион, Вейцман, Жаботинский — и рядышком имена баронов Ротшильдов, Уолтера и Эдмона. Хотя, бесспорно, первый в списке Великих сынов Израиля — основоположник политического сионизма, Теодор Герцль.

Хаим Вейцман,

первый президент Государства Израиль

В следующей главе читателя ждет старый-новый конфликт, на этот раз преемственный, между левыми и правыми, в котором умершего Жаботинского заменил Менахем Бегин. Рассказывая о нем, автор вынужден будет напомнить некоторые детали, известные по предыдущим главам, но сделано это с одной лишь целью: чтобы, уважая читателя (здесь — ив дальнейшем), не вынуждать его возвращаться назад — нужная информация должна быть под рукой в нужное время.

«Давид и Голиаф» — Бен-Гурион и Бегин

Через три года после смерти Жаботинского в правом лагере взошла новая звезда — Менахем Бегин. В его лице Давид Бен-Гурион получил второго Жаботинского, с той лишь разницей, что Бегин не был сионистским лидером мирового масштаба и не являлся выдающимся писателем и публицистом. Но зато он, как и его учитель, был блестящим оратором; напористый, энергичный, горячий, Бегин иногда оказывался даже радикальнее своего настав ника — молодой лев, с которым почти до самого конца своей политической карьеры у Бен-Гуриона была жесткая конфронтация, вылившаяся, к сожалению, в кровавые столкновения. Самый трагический эпизод их противостояния — расстрел в 1948 году корабля «Альталена». 14 человек из 16 погибших в этом конфликте пережили Катастрофу…

Менахем Бегин родился 16 августа 1913 года в Бресте, на территории нынешней Белоруссии. В 16 лет, увлекшись идеями Жаботинского, он стал членом Бейтар и быстро продвинулся: сначала возглавлял брестское отделение, а в марте 1939 года Жаботинский назначил его руководителем Бейтар в Польше.

В Варшаве на третьей конференции Бейтар в 1938 году, несмотря на задиристое выступление против своего учителя, Бегин получил от Жаботинского блистательную характеристику. «Этот парень далеко пойдет», — характеризовал его Жаботинский и не ошибся в предсказании: Бегин стал седьмым премьер-министром Израиля и лауреатом Нобелевской премии мира 1978 года (вместе с Анваром Садатом, президентом Египта).

Когда на октябрь 1939-го Жаботинский наметил восстание в Палестине, он назначил Бегина руководителем «польского десанта» — сорок тысяч бейтаровцев из Польши и прибалтийских стран были готовы высадиться на побережье от Хайфы до Тель-Авива.

Нападение Германии на Польшу сорвало проведение операции. Тогда Бегин предложил польскому правительству сформировать из бейтаровцев воинскую часть и отправить ее на фронт. Как и Моше Снэ, обратившийся с аналогичным предложением к англичанам, он получил отказ.

Немцы приближались к Варшаве, и польские беженцы (в основном это были евреи) устремились на восток. Основная масса вместе с отступающими подразделениями польской армии перешла советско-польскую границу, но часть беженцев, в числе которых был Бегин, не желая оказаться под пятой Сталина, пересекла польско-литовскую границу — не ведая, что их ожидает в связи с секретным приложением к пакту Молотова-Риббентропа. В июне 1940-го, в дни, когда парадным маршем вермахт вошел в Париж, Красная Армия оккупировала Вильнюс. За ней в Литву проследовали отряды НКВД, приступившие к привычной работе.

21 сентября 1940 года Бегин был арестован и по обвинению в сионистской деятельности осужден на восемь лет лагерей. Ему улыбнулась «удача» — в июне 1941-го, за неделю до начала войны, заключенных этапировали в Сибирь. Восемь месяцев он пробыл в Печорлаге на строительстве железной дороги Печора — Воркута. Ему вновь повезло: зимой-весной 1942 года, по согласованию с находящимся в Лондоне польским правительством в изгнании генерала Сикорского, на территории СССР из числа польских граждан — военнопленных и спешно амнистированных заключенных ГУЛАГа — формировалась армия генерала Андерса. В военном отношении армия подчинялась английскому командованию и, согласно договоренностям, через Среднюю Азию выводилась на формирование в Иран. И вновь ему сопутствовало везение. В мае подразделение, в котором служил Бегин, перевели в Палестину, поближе к североафриканскому фронту. Попав в Иерусалим, он демобилизовался и вступил в подпольную милицию, Иргун (Эцель). С его приходом отношение Иргун к мандатной администрации вновь изменилось: три года сотрудничества сменились годами противостояния.

Кратко повторим «предбегиновскую» историю Иргун.

Национальная военная организация была создана ревизионистами в 1931 году для защиты еврейских поселений, проведения «акций возмездия» и борьбы против английской администрации в Палестине. После вторжения Гитлера в Польшу Иргун прекратил антибританскую деятельность. Когда зимой 1940 года мандатная администрация запретила продажу земли евреям — Бен-Гурион расценил это как нарушение условий мандата и ответил бурными демонстрациями протеста, — Иргун бойкотировал антибританс-кие акции, считая, что их проведение косвенно помогает Гитлеру.

После смерти Жаботинского организацию возглавил Давид Разиэль, руководитель палестинских бейтаровцев. На первом этапе войны большинство членов Иргун сотрудничали с англичанами. В апреле 1941-го прогерманские силы подняли в Ираке восстание, и британское военное командование попросило Разиэля подготовить диверсионный отряд для взрыва нефтяных вышек, стратегически важных для немецкой армии. Разиэль лично отправился на задание, во время выполнения которого он погиб. Это случилось 20 мая 1941 года, за месяц до германского нападения на Советский Союз. После его гибели в Иргун (Эцель) начался раскол Авраам Штерн и Ицхак Шамир[40] создали новую военную организацию, ЛЕХИ — Лохамей Херут Исраэль, ивритский акроним «Борцы за независимость Израиля» — отказавшуюся поддерживать англичан и продолжившую войну против «Белой книги».

Осенью 1943-го, через три года после смерти Жаботинского, командиром Эцель стал Менахем Бегин. В январе 1944-го на заседании штаба Эцель он заявил, что Англия предала еврейский на род, нарушила собственное обязательство о создании в Палестине еврейского национального очага, и единственный путь борьбы против британского мандата — объявление вооруженного восстания против мандатных властей.

Эцель атаковал полицейские участки, налоговую инспекцию, английскую радиостанцию и нефтепровод. Когда Эцель и ЛЕХИ объявили войну мандатной администрации, кратковременное примирение, установившееся в 1939 году между Хаган ой и Эцель, рухнуло. Еврейское агентство осудило террористические акты, превысившие, по мнению Бен-Гуриона, допустимые пределы самообороны, заклеймило убийства «стукачей», минирование боевиками ЛЕХИ полицейских автомобилей и ограбления банков. (ЛЕХИ ос тро нуждался в деньгах для нелегальной закупки оружия, и его руководители не считали зазорным пополнять кассу налетами на банки.)

С ведома Бен-Гуриона в октябре 1944-го состоялись переговоры Бегина и Снэ, члена Национального комитета и начальника штаба Хаганы. Это был тот самый Моше Снэ, который в августе 1939-го безуспешно предлагал английскому правительству создать из польских евреев воинское формирование. Его путь в Палестину был отличным от бегиновского.

Воинская часть, в которой служил капитан Снэ, в сентябре 1939-го отступила на советскую территорию. Один из пунктов секретного приложения к пакту Риббентропа-Молотова гласил, что «обе стороны не допустят на своих территориях никакой польской агитации». Скрупулезно выполняя советско-германский договор, Политбюро отдало распоряжение о расстреле польских военнопленных. 25 700 поляков, включая всех офицеров из подразделения, в котором служил капитан Снэ, стали жертвами расстрела в Катыни. Но Снэ удалось избежать казни. При перевозке пленных к месту экзекуции он бежал, добрался до Каунаса (Литва не была еще оккупирована Красной Армией), а оттуда кружным путем — через Швецию, Францию, Швейцарию и Италию — в марте 1941-го достиг Палестины.

Официально Хагана подчинялась Национальному комитету и Еврейскому агентству. Снэ был кадровым офицером, хоть и военврачом — и, за неимением опытных кадров, Национальный комитет назначил его начальником штаба Хаганы. Этому назначению способствовали его близкие отношения с Бен-Гурионом и, главное, идеологические убеждения — Снэ придерживался марксистско-ленинской идеологии, просоветской и просталинской политики (в Кнесете 1 -7-го созывов он будет представлять МАПАМ и коммунистическую партию Израиля). Снэ участвовал в создании Пальмах, тесно связанной с прокоммунистической МАПАМ. 15 мая 1941 года, в дни успешного наступления Роммеля в Северной Африке, генеральный штаб Хаганы по согласованию с мандатными властями принял решение о создании девяти ударных рот, которые в случае прихода немецких войск в Палестину начали бы партизанско-диверсионную войну. Командиром первой роты Снэ назначил Игаля Алона, второй — Моше Даяна.

Вернемся к октябрьским переговорам Бегина и Снэ. Как рассказывал впоследствии Снэ, во время дискуссии Бегин одобрительно отзывался о Бен-Гурионе и несколько раз повторил, что «после смерти Жаботинского мы видим в лице Бен-Гуриона единственного человека, способного руководить политической борьбой сионизма. Мы готовы поступить в его распоряжение», — убеждал он Снэ, выдвинув, однако, условие: «Это произойдет после того, как Бен-Гурион, начав борьбу против британского правительства, станет во главе комитета национального освобождения или возглавит еврейское временное правительство».

Несмотря на принятие Билтморской программы, к таким радикальным поступкам осенью 1944-го Бен-Гурион не был готов. Они шли вразрез с его убеждениями, что в настоящее время на первом месте — война с Германией, а применение оружия против англичан допустимо лишь после войны, при условии, что те продолжат препятствовать осуществлению прав евреев, оговоренных мандатом на Палестину. Во время войны атаки на полицию, мандатную администрацию и объекты инфраструктуры он считал ударом союзникам в спину.

Переговоры Бегина и Снэ прервались 6 ноября после убийства боевиками ЛЕХИ британского министра барона Мойна> яростного сторонника ограничения еврейской иммиграции в Палестину. Это взорвало ситуацию — англичане ответили решительными действиями, повальными обысками и арестами членов радикальных организаций. Бен-Гурион поддержал англичан и убедил Исполнительный комитет опубликовать обращение к ишуву, направленное против раскольников:

«Мы обращаемся к ишуву с призывом отвергнуть всех членов этой зловредной и разрушительной группировки, отказать им в пристанище и крове, не поддаваться их угрозам и оказывать властям любую помощь, необходимую для предотвращения актов террора и уничтожения террористической организации, что является вопросом жизни или смерти».

Резкий и непримиримый тон обращения вызвал недовольство даже среди ряда сторонников Бен-Гуриона, но он, несговорчивый и склонный к импульсивным поступкам, привыкший действовать решительно и непреклонно, не считаясь ни с чьим мнением, объявил о сотрудничестве с англичанами в борьбе против Эцель и ЛЕХИ: «Мы столкнулись с альтернативой: или терроризм — или политическая борьба; или террористические организации — или организованная еврейская община. <…> мы должны принять соответствующие меры против терроризма и осуществляющих его организаций. Пора перейти от слов к делу».

ЛЕХИ на требование Еврейского агентства прекратить вооруженные действия против англичан объявил о приостановке своей деятельности, и репрессии со стороны Хаганы его не коснулись. А Бегин ответил отказом. Ультиматум Бен-Гуриона стал сигналом к началу операции «Сезон», о которой в будущем он сам и его сторонники старались забыть. Бегин назвал ее «сезоном охоты на людей». Ударной силой Хаганы, получившей приказ Исполнительного комитета, были отряды Пальмах, придерживавшиеся просталинской и коммунистической идеологии. Их лидеры горели желанием расправиться с правой оппозицией в сионистском движении. Сотни членов Эцель были арестованы и после допросов, сопровождавшихся иногда избиениями, шантажом и отъемом денег, были выданы для судебного преследования британской полиции.

Бегин, когда началась операция «Сезон», ушел в подполье и отказался от ответных действий, несмотря на призывы рядовых членов организации. Он заявил бойцам Эцель: «Вы не должны поднимать руку или оружие на евреев. <…> Это наши братья. Их обманули, ввели в заблуждение… Между братьями не должно быть войны».

Этот принцип он соблюдал всегда, даже в трагические дни гибели «Альталены», вскоре после провозглашения Независимости, когда из-за убийственных действий Бен-Гуриона, поддавшегося влиянию ультралевых высших командиров Пальмах, Израиль оказался на грани Гражданской войны.

Эцель вынужден был прекратить террористические атаки. Подавив инакомыслие и удовлетворившись массовыми арестами, в марте 1945-го Хагана и Пальмах приостановили силовое давление на Эцель — но, поскольку после окончания войны Эцель и ЛЕХИ возобновили свою деятельность, Бегин оставался в подполье. Он появился на публике 14 мая 1948 года, в день провозглашения Независимости.

Рассказ о противостоянии Бен-Гуриона и Бегина на этом не завершен, нас ждет еще одна из самых трагичных страниц истории современного Израиля — глава «Позор Бен-Гуриона: расстрел «Альталены», но следующая глава посвящена кратковременному «роману» Сталина с сионистами. В ней мы напомним, как он начинался (об этом рассказывалось в главе «Сталин и сионисты»), и затронем малоизвестные факты (документы, позволяющие полностью осветить картину событий, все еще таятся в архивах). В этой главе и в последующей через одну — «Сионистско-британская война, 1945–1948» — автор попытается ответить на вопрос: почему Сталин решил оказать сионистам неоценимую услугу и помог возродить Израиль.

«Роман» Сталина с сионистами. Майский и Бен-Гурион

После нападения Гитлера на Советский Союз внешняя политика СССР изменилась: вчерашние друзья стали врагами, вчерашние недруги — союзниками.

Кратковременный «роман» Сталина с сионистами, которых после окончания гражданской войны советская власть преследовала наряду с церковнослужителями, «попутчиками» и инакомыслящими (список репрессированных, попавших в ту или иную категорию, исчисляется миллионами), начался после визита в Москву в августе 1941-го Гарри Гопкинса. Результатом визита стало подписание советско-американских договоренностей и присоединение СССР к программе ленд-лиза. Тогда же, осенью 1941-го, в Лондоне состоялись встречи Ивана Майского, советского посла в Англии, с лидерами сионистов: Вейцманом и Бен-Гурионом. Вначале Советский Союз хотел использовать сионистов для сбора денег, которыми частично оплачивались военные поставки (для этой цели и был создан Еврейский Антифашистский Комитет), но вскоре выяснилось, что палестинских сионистов можно использовать и в политических целях…

Майский пробыл в Лондоне в должности посла девять лет. В октябре 1943-го он был назначен заместителем наркома иностранных дел. В этой должности он прибыл в Каир для подписания документов о восстановлении дипломатических отношений с Египтом. Воспользовавшись поездкой, он обратился к Гарольду Макмайклу, Верховному комиссару Палестины, с пожеланием посетить Иерусалим и прикоснуться к святым местам. В Иерусалиме располагалась штаб-квартира британской администрации, и ничего не подозревающий Макмайкл пригласил его с трехдневным визитом посетить Палестину в качестве своего личного гостя. Но затем последовала еще одна просьба, удивившая Верховного комиссара: замнаркома выразил желание побывать в кибуце и попросил организовать ему встречу с руководителями Еврейского агентства. Предупредив гостя, что он не может гарантировать ему личную безопасность, с большой неохотой Макмайкл позволил ему по пути из Тель-Авива в Иерусалим провести один день в кибуцах, в Кирьят-Анавим и Маале а-Хамиша. Там Майский встретился с Бен-Гурионом и Голдой Меир (онапредставляла Гистадрут), показавшими советскому гостю, как выглядят живущие коммуной еврейские сельскохозяйственные поселения. Когда Майский и Бен-Гурион остались наедине, между ними состоялась продолжительная беседа.

Визит Майского в Палестину в советской прессе не освещался. Молчала и палестинская. Ни слова не сказано о встречах с Майским ни в мемуарах Голды Меир, ни в обширной биографии Бен-Гуриона, написанной Бар-Зохаром. Промолчал о поездке в Палестину и сам Майский. Его мемуарная серия обошла этот вопрос стороной; впрочем, не станем забывать, что последняя книга серии — «Воспоминания советского дипломата, 1925–1945 г.г.» — была издана в 1971 году, в разгар эпохи застоя.

«Забывчивость» Майского легко объяснима: в разгар «дела врачей», за две недели до смерти Сталина, он был арестован и помещен в одиночную камеру, в которой без предъявления каких-либо обвинений пробыл более двух лет до своего освобождения в июле 1955 года. Такой оказалась цена, которую он заплатил за контакты с сионистскими лидерами. Зимой 1949-го в Советском Союзе началась борьба с космополитизмом, а когда на Ближнем Востоке к власти пришли режимы, объявившие себя антиимпериалистическими, внешняя политика СССР стала антиизраильской. О прежнем партнерстве предпочитали умалчивать, и опытный дипломат держал язык за зубами.

Иван Майский скончался 3 сентября 1975 года. Теперь понятно, почему Голда Меир и Бен-Гурион, зная о годах, проведенных им в тюрьме, исключили из своих воспоминаний страницы, которые могли бы доставить ему неприятности.

В октябре 1943-го по поручению Сталина Майский встретился с Бен-Гурионом. Формируя ближневосточную политику, из уст высокопоставленного дипломата вождь хотел получить достоверную информацию об идеологии и нуждах сионистов, их реальных силах и возможностях. Все это Майский должен был изучить на месте. Вернувшись в Москву, он написал подробный и благожелательный отчет, понравившийся Сталину (до сих пор этот документ не опубликован), отразившийся на формировании советской политики в Палестине. Сталин ему доверял и включил Майского в состав членов советской делегации на Ялтинской конференции, обсуждавшей послевоенное устройство мира.

Единственным известным на сегодняшний день документом о визите Майского в Палестину является сообщение Бен-Гуриона на заседании руководства МАПАЙ; предварительно тот предупредил присутствующих о неразглашении информации, поэтому в партийной печати, предназначенной для «внутреннего пользования», об этой встрече было лишь краткое сообщение. На него через полстолетия в израильском журнале «Лебенс Фраген» ссылался профессор Минц, рассказывая о политике Советского Союза в Палестине в годы Второй мировой войны.

По словам Бен-Гуриона, на обратном пути из Маале а-Хамиша Майский завел разговор о сионизме и спросил, имеется ли план приема евреев после окончания войны. Майский подчеркнул, что после Победы на повестке дня остро станет еврейский вопрос и уже сейчас необходимо найти пути для его разрешения. Бен-Гурион ответил, что существует план приема одного миллиона евреев, на что Майский заметил, что этого недостаточно: «Вы должны быть готовы к цифре 2,5 млн человек».

Бен-Гурион обещал ему подготовить условия приема иммигрантов, ориентируясь на эту цифру. Информируя партийное руководство о беседе с заместителем наркома, Бен-Гурион был взволнован и возбужден. Он не знал, как выполнить обещание, и признался: «Я ошарашен. Мне трудно даже представить, как это подготовить».

Остается загадкой, почему в октябре 1943-го Майский заговорил о переселении в Палестину 2,5 млн евреев. Откуда взялась эта цифра? Почему он затеял этот разговор?

Предположим, советское руководство размышляло, что делать с несколькими сотнями тысяч польских евреев, бежавших в 1939 году от Гитлера, которых польское правительство в изгнании не железо принять обратно. С другой стороны, от 1,2 до 1,4 млн советских евреев (данные разнятся) были вывезены в глубокий тыл. В эвакуации они жили в бедственных условиях и после окончания войны мечтали вернуться в родные места. Но как их разместить, если жилищный фонд в оккупированных районах находился в руинах? Планировал ли Сталин решить жилищную проблему отправкой польских и советских евреев-беженцев в Палестину? А может, он намеревался вместе с беженцами переправить в Палестину евреев-коммунистов, бойцов Красной Армии, которые помогут сосать 16-ю советскую республику?

Пока архивы полуоткрыты, можно только гадать, какие мысли витали в голове Сталина, но замнаркома отсебятиной не занимался и «ляпы» не произносил. Он прекрасно знал существовавшие на тот момент реалии: Палестина — подмандатная территория, контролируемая Великобританией, лимитировавшей еврейскую эмиграцию в Палестину на ближайшие пять лет в количестве 75 тысяч человек (в год разрешалось въехать 15 тысячам). Чтобы переселить в Палестину 2,5 миллиона беженцев (цифра была названа Майским не «с потолка»), она должна обладать иным статусом. Это понимал Бен-Гурион и руководители МАПАЙ, которых он проинформировал о беседе с высокопоставленным представителем Сталина. Никто не знал, что за этим скрывается и каковы истинные намерения главы советского правительства.

Сталин решил оказать сионистам политическую поддержку, имея далеко идущие планы. Разгорающийся в СССР с его одобрения государственный антисемитизм[41] — одно, внешняя политика — другое. Генерал-лейтенант Судоплатов, заместитель начальника разведуправления МГБ СССР, привел слова Сталина, сказанные в 1947 году Молотову: «Давайте согласимся с образованием Израиля. Это будет как шило в заднице для арабских государств и заставит их повернуться спиной к Британии. В конечном счете, британское влияние будет полностью подорвано в Египте, Сирии, Турции и Ираке».

1945 год: великие державы и Палестина

Хотя палестинский вопрос не был официально внесен в повестку дня Ялтинской конференции (4—11 февраля 1945 года), в частных беседах он затрагивался лидерами Великой Тройки. Рузвельту Сталин заявил, держа в уме тайное желание создать советский форпост на Ближнем Востоке, что мировое сообщество несет ответственность за судьбу еврейского народа и после случившегося обязано создать условия, исключающие в будущем дискриминацию евреев. По геополитическим соображениям советский вождь высказался за создание в Палестине еврейского государства и поддержал требование сионистов о неограниченной еврейской иммиграции в Палестину.

Такой же позиции придерживались две другие великие державы? Как бы не так!

Рузвельт лавировал, зная нежелание Черчилля идти навстречу чаяниям сионистов, юлил и делал противоречивые заявления. Возвращаясь после Ялтинской конференции в Вашингтон, он пригласил на борт своего крейсера короля Саудовской Аравии, арабских лидеров Ливана, Сирии и Египта, и успокоил их обещанием, что любое решение, связанное с Палестиной, будет принято только после всесторонних консультаций с арабами и евреями. Он заверил их, что не поддержит решение, которое арабы могли бы расценить как враждебное. В Вашингтоне он повел себя иначе. «Покупая голоса» избирателей-евреев, Рузвельт принял в Овальном кабинете раввина Уайза, влиятельного в еврейской общине политического деятеля, и на его прямой вопрос, подтверждает ли он сделанные осенью в ходе предвыборной кампании обещания о поддержке неограниченной еврейской иммиграции в Палестину и о создании еврейского государства, заверил его, что все остается в силе. Когда успокоенный Уайз удалился, Рузвельт телеграфировал королю Саудовской Аравии о неизменности своей ближневосточной политики.

Поведение Рузвельта лишь частично объяснялось его болезнью (он был ослаблен гипертоническими атаками и умер через два месяца после завершения конференции, 12 апреля 1945 года). Он склонялся к позиции Госдепартамента, избегавшего конфликта с арабскими странами и выступавшего против создания еврейского государства. Госдеп и раньше не благоволил к евреям, а когда с окончанием строительства нефтепровода запах саудовской нефти дошел до коридоров Белого Дома, он стал влиятельным фактором, определяющим внешнюю политику США. Незадолго до смерти, беседуя с Джозефом Проскауэром, президентом Американского еврейского комитета, Рузвельт печально развел руками, поясняя причину отказа от ранее сделанных обещаний: «Из-за ситуации с арабами в Палестине ничего сделать нельзя».

Дэвид Найлс, помощник Рузвельта, писал позже, осмысливая противоречивые обещания, раздаваемые президентом: «У меня имеются серьезные сомнения в том, что Израиль появился бы на свет, если бы Рузвельт был жив».

Сталин, ненавистник Черчилля и единственный из трех мировых лидеров, не связанный дивидендами от ближневосточной нефти, твердо стоял на позициях сионистов. В Палестине он намеревался ударить по английским интересам на Ближнем Востоке.

…День Победы Бен-Гурион встретил в Лондоне. Его чувства были противоречивыми: война с фашизмом, унесшая шесть миллионов еврейских жизней, закончилась; достоянием гласности стали ужасы и масштабы Катастрофы, газовые камеры, расстрельные рвы и лагеря смерти, а на горизонте маячила новая битва — с Великобританией. Черчилль, в разгар войны обещавший Вейцману способствовать созданию еврейского государства, в очередной раз его обманул: безо всяких пояснений отменил запланированную встречу и отказался от ранее выданных обещаний.

Из Лондона Бен-Гурион уехал в Нью-Йорк. Он понимал, что Англия вышла из войны экономически обескровленной и не в состоянии, как прежде, самостоятельно определять мировую политику. Позиция американского президента приобретала решающее значение. Приехав в Нью-Йорк, Бен-Гурион выступил на заседании американского сионистского Комитета по вопросам кризиса с докладом о ближайших планах. На следующий день он созвал пресс-конференцию и, обращаясь к Трумэну, сделал громкое заявление: «Если с помощью американцев нам не удастся заставить Великобританию изменить свою политику, то вполне вероятно, что Палестина окажет сопротивление».

Однако это была лишь словесная угроза. Бен-Гурион понимал: Хагане воевать нечем — легким вооружением, несколькими тысячами пистолетов и ружей войну против регулярной армии не выигрывают. Надо запасаться современным оружием, и для этого в короткий срок требуется собрать десятки миллионов долларов.

Весь июнь прошел в интенсивных переговорах с крупными еврейскими бизнесменами. Организацией встреч занимался предприниматель Рудольф Зонненборн. 1 июля в его доме состоялось совещание. Бизнесмены, приглашенные на него, договорились создать «Институт Зонненборна», под вывеской которого будут собираться деньги для закупки стрелкового оружия и станков для его изготовления. Станки планировалось отправить в Палестину под видом медицинского оборудования. В тот вечер Бен-Гурион был в приподнятом настроении. Вернувшись в гостиницу, он записал в дневнике: «Это было самое лучшее собрание сионистов в Америке, в котором я принимал участие».

17 июля 1945 года началась Потсдамская конференция, ставшая, как выяснилось, последней встречей лидеров Великой Тройки. США представлял на ней новый президент, Гарри Трумэн. Но и этот состав участников продержался недолго. Черчилль был излишне самоуверен. Он почти не уделял внимания избирательной кампании, считая, что лавров победителя Гитлера окажется достаточно для успеха на парламентских выборах. Самонадеянность его подвела. Война загнала страну в долговую яму, и избиратели, озабоченные экономическими проблемами, предпочли консерваторам лейбористов. Черчилль приехал на конференцию триумфатором, в погонах премьера. Через девять дней неожиданно для всех он потерпел поражение на парламентских выборах, и ему пришлось спешно упаковывать чемоданы. Конференция завершилась 2 августа, и новый премьер, Клемент Эттли, успел поучаствовать на заключительных заседаниях и запечатлеть себя на исторических фотографиях.

Политическая жизнь непредсказуема и напоминает похождения неверных жен и мужей. Будучи в оппозиции, лейбористы поддерживали сионистов. В 1939 году они яростно выступили против «Белой книги»; в 1940-м — выразили вотум недоверия правительству консерваторов из-за запрета на продажу евреям земель. В декабре 1944-го на ежегодном партийном конгрессе лейбористы приняли документ, в котором предложили то, о чем сионисты даже не заикались и чего никогда не было ни в одном официальном документе сионистской организации: они высказались за перемещение арабского населения Палестины в соседние страны и за создание в Палестине этнически однородного еврейского государства.

Черчилль оставил Эттли в наследство проблему еврейских беженцев. Сотни тысяч европейских евреев, переживших Катастрофу, скопились летом 1945-го на Кипре в ожидании, когда англичане позволят им въехать в Эрец-Исраэль. Многие беженцы были узниками нацистских концлагерей, возвращаться им было некуда: их дома были разграблены или уничтожены. Правительство Черчилля, придерживаясь ограничений «Белой книги», заперло их в лагерях для перемещенных лиц, обнесенных колючей проволокой и пулеметными вышками. Львиная доля расходов по содержанию беженцев лежала на американском бюджете. Трумэна это не устраивало, и на Потсдамской конференции он призвал Черчилля немедленно разрешить въезд в Палестину 100 тысячам евреев, находившихся на Кипре. Отвечать Трумэну пришлось новому премьер-министру.

Эттли уклонился от прямого и четкого ответа и предложил создать совместную англо-американскую комиссию для изучения возможности принятия Палестиной еврейских беженцев в количестве, предложенном Президентом (слушания в комиссии начались в марте 1946 года). Еще большей неожиданностью было предложение Эттли рассмотреть вариант перенаправки евреев в другую страну. Заняв пост премьера, он продолжил линию своих предшественников, проталкивавших в качестве альтернативного варианта Уганду или Восточную Пруссию.

Трумэн в категорической форме отверг альтернативный вариант. Он был крайне недоволен позицией англичан. Вернувшись в Вашингтон, он прямо заявил: «Мы хотим отправить в Палестину как можно больше евреев. Следует провести переговоры с англичанами и арабами, чтобы мирным путем создать там новое государство».

Многие сионистские лидеры, не подозревая о перевоплощении лейбористов, с воодушевлением восприняли их победу, но Бен-Гурион уже не был наивным двадцатидвухлетним юношей, некогда поверившим пылким обещаниям младотурок. Он знал цену предвыборным обещаниям, испаряющимся, когда желанная цель достигнута. Анализируя первые шаги лейбористов, не торопящихся выполнять предвыборные обещания, в августе 1945-го, на сионистской конференции, он остудил размечтавшихся коллег: «Есть несколько причин спросить себя, пришла ли к власти та же самая партия, которая находилась в оппозиции… С этой трибуны я хочу сказать английской лейбористской партии: если по той или иной причине она поддерживает режим «Белой книги» на неограниченное время… мы, живущие в Палестине, не побоимся огромной мощи Великобритании и не отступим передней. Мы ее победим».

Недаром партийные товарищи в разговорах между собой называли его Стариком. С годами приходит мудрость — он как в воду глядел. Эттли и новый министр иностранных дел, Эрнст Бевин, продолжили курс, проводимый довоенными лейбористскими правительствами Джеймса Макдональда. Правительство Эттли отказалось отменить «Белую книгу», увеличить иммиграционные квоты и обсуждать вопросы, связанные с созданием еврейского государства, но, опасаясь обвинений в перерождении, лицемерии и хамелеонстве, в первые месяцы правления не озвучивало «новый» курс, сохраняя его в тайне.

Лондонское руководство сионистской организации неоднократно призывало лейбористов выполнить предвыборные обещания. Его настойчивость привела к тому, что лейбористы вынуждены были сбросить маску. В конце сентября Вейцман и Шарет были проинформированы, что правительство намерено продолжать политику «Белой книги» и не пойдет ни на какие переговоры о смягчении ее положений.

Сионистско-британская война, 1945–1948

Когда Бен-Гуриону стало известно об изменении британской позиции, он собрал находящихся в Лондоне членов Исполнительного комитета Еврейского агентства и потребовал принятия комплекса контрмер: опубликования жесткого коммюнике, разрыва всех отношений с правительством (за исключением уже договоренной встречи Бевина с Вейцманом), организации кампаний протеста в Англии и США и резкого расширения масштабов нелегальной иммиграции. Вейцман, соглашаясь с его предложениями, выразил сомнение в их целесообразности в данный момент — он все еще надеялся дипломатическими усилиями выправить ситуацию.

Но недаром Бен-Гурион выбрал когда-то в качестве псевдонима имя Иуды Бен-Гура, вымышленного кинолитературного героя, поднявшего восстание против римлян. Теперь настала его очередь трубить в шофар[42]. Председатель Исполнительного комитета Еврейского агентства объявил войну Великобритании.

29 сентября он перелетел через Ла-Манш — ив Париже в обход лондонского руководства отправил шифрованную телеграмму Моше Снэ, начальнику генерального штаба Хаганы, приказав возобновить сотрудничество с Эцелем и ЛЕХИ и совместными силами начать вооруженное восстание против Великобритании. Он отдал распоряжение возобновить нелегальную иммиграцию: на деньги, собранные Зонненборном, закупить плавучие средства и в обход кораблей британской береговой охраны доставлять беженцев в Палестину — а если того потребуют обстоятельства, пойти на прорыв блокады.

Отдав приказ, Бен-Гурион созвал в Париже пресс-конференцию. В Нюрнберге полным ходом шла подготовка к суду над нацистскими преступниками, и сравнение англичан с обвиняемыми, сделанное им на пресс-конференции, было некорректным. Но это его не смущало. С присущей ему жесткостью Бен-Гурион заявил: «Действия нового британского правительства являются продолжением враждебной политики Гитлера».

Он сознательно провоцировал Бевина, напоминая о недавней позиции Великобритании, фактически способствующей Холокосту, но тот не чувствовал моральной вины и ни в чем не желал уступать. Когда 5 октября Вейцман зашел в его кабинет на заранее договоренную встречу, тот обрушился на него с упреками и на повышенных тонах пригрозил: «Если вы хотите войны, знайте: мы столкнемся лоб в лоб».

Ведал ли Бевин, что древняя Иудея восстала, не убоявшись могущества Великого Рима? Знал ли он, что этими же словами призывал сдаться осажденных жителей Иерусалима и Мосады Флавий Тит, за спиной которого стояли славящиеся своей жестокостью римские легионы? Но даже если бы знал, то не поверил бы, что через два тысячелетия, когда нет уже Великого Рима и тех римлян, которые держали в страхе государства Средиземноморья, дух Мосады остался непобежденным. Он не знал, что пытается присмирить тот народ, который, по словам Жаботинского, «можно истребить, но нельзя «проучить»… который даже в угнетении не отдает своей внутренней независимости».

Когда Бен-Гурион услышал на Исполкоме доклад Вейцмана о встрече с Бевиным, он взорвался от гнева. Англия нам угрожает?! Устами министра иностранных дел она объявляет ишуву войну?! Вейцман и его окружение, не зная о приказе, отданном Хагане, тщетно пытались удержать его от резких шагов.

9 октября отряд Хаганы атаковал британский укрепленный лагерь и освободил 200 нелегальных иммигрантов, арестованных англичанами. А в ночь на 2 ноября 1945 года Хагана, Эцель и ЛЕХИ провели самую крупную совместную операцию: в 153 местах были взорваны железнодорожные пути и пущены на дно два корабля береговой охраны, использовавшиеся англичанами для преследования судов с нелегальными иммигрантами. Ни один человек при этих диверсиях не пострадал — отряды сопротивления намеренно избегали кровопролития.

Бен-Гурион надеялся, что правительство не решится на полномасштабные военные действия (тогда уж точно можно будет сравнивать его с Гитлером!). Но Бевин «закусил удила». Он созвал пресс-конференцию и напомнил о созданной в октябре англо-американской комиссии Моррисона-Грейди, целью которой была выработка рекомендаций для решения палестинской проблемы. Затем он обрушился на сионистов, угрожая всплеском антисемитизма в Европе и применением силы, если те продолжат настаивать на своих требованиях. Бевина не остановил позорный факт: союзники приложили руку к Катастрофе, чудовищные масштабы которой открылись летом 1945-го. На этом фоне шантаж евреев «всплеском антисемитизма» выглядел кощунственным и циничным.

В конце ноября Бен-Гурион вернулся в Палестину (этот месяц «отметился» жестокими схватками демонстрантов с полицией, во время которых погибло 9 евреев) и выступил с гневной речью на заседании Национального Комитета:

«Я хочу сказать несколько слов Бевину и его коллегам. Мы, евреи Эрец-Исраэль, не хотим, чтобы нас убивали. Мы хотим жить. <…> Но, как и у англичан, у нас есть кое-что дороже жизни. И я хочу сказать Бевину и его коллегам, что мы готовы идти на смерть, но не на сделку и требуем соблюдения трех пунктов: свободная иммиграция евреев, право покупки земель и третье — политическая независимость нашего народа и нашей страны».

Так заканчивался в Палестине 1945 год, год Победы над фашистской Германией и милитаристской Японией.

…Англичане, имея богатый опыт колониальных войн, решили силой подавить сопротивление. В Палестину была введена 6-я воздушно-десантная дивизия, еще недавно сражавшаяся с нацистами. Был установлен комендантский час, начались повальные обыски и аресты. Евреев, задержанных с оружием, военные суды приговаривали к пожизненному заключению. В этой ситуации Бен-Гурион решил приостановить вооруженную борьбу и использовать тактическую паузу для тайной перевозки в Эрец-Исраэль оружия и оборудования для производства боеприпасов. Второй причиной, заставившей его приостановить вооруженное сопротивление, был приезд в Палестину следственной комиссии, призванной на месте изучить ситуацию и дать рекомендации правительству Англии.

Эцель и ЛЕХИ, руководимые Бегиным и Шамиром, будущими премьер-министрами Израиля, приказу Бен-Гуриона не подчини лись. Единый фронт сопротивления распался.

Выступая перед следственной комиссией, Бен-Гурион заявил «Я видел, как бомбили Лондон <… > Я видел англичан, для которых родина и свобода дороже жизни. Почему же вы думаете, что мы не такие, как вы? В этой стране, как и во многих других, есть сотни тысяч евреев, готовых при необходимости отдать жизни за Сион и за создание еврейского государства».

…Сталин потирал руки, наблюдая заходом сионистско-британской войны, начавшейся осенью 1945-го. После Потсдамской конференции он уже дважды схлестнулся с англичанами. В ноябре 1945-го в северных провинциях Ирана, с августа 1941-го находящихся под контролем Красной Армии, вспыхнуло восстание — и Советский Союз, заговорив о национально-освободительном движении и демократической революции, поддержал «Национальное правительство Иранского Азербайджана». Опасаясь расчленения Ирана и расширения советской зоны влияния, в Москву срочно вылетели госсекретарь США Бирнс и министр иностранных дел Англии Бевин. Имея «под рукой» ядерную бомбу — веский аргумент в споре — они уговорили Сталина вывести войска из Ирана. 5 апреля 1946 года последний советский солдат пересек советско-иранскую границу. Без советской поддержки революция захлебнулась.

Сталин спокойно воспринял поражение. Иранский фронт был всего лишь одним из фронтов, не самым главным на тот момент.

Вторая необъявленная советско-британская война началась в Греции в мае 1946-го. Возглавляемая коммунистами Греческая народно-освободительная армия развязала гражданскую войну. Советский Союз снабжал партизан оружием через Болгарию, Албанию и Югославию. Правительственным войскам помогала Великобритания.

Но события в Палестине — сионистско-британская война только лишь разгоралась — подсказали Сталину, что в стратегическом плане третий антибританский фронт наиболее перспективен. Генерал-лейтенант Судоплатов, начальник разведывательно-диверсионной службы НКВД-МГБ, получил указание создать на подмандатной территории нелегальную агентурную сеть, предназначенную для боевых и диверсионных операций против англичан. Для этой цели Судоплатов выделил трех офицеров.

Семенов (Таубман) и Колесников поселились в Хайфе и создали две независимые друг от друга агентурные сети, а Гарбуз обосновался в Румынии. В его задачу входила нелегальная отправка в Палестину еврейских солдат. Колесников организовал доставку из Румынии стрелкового оружия и противотанковых гранат. Кому нелегалы-разведчики передали оружие — до сих пор остается тайной. Судоплатов писал, что в 1937 году, будучи на нелегальной работе в Палестине, Яков Серебрянский, начальник Особой группы внешней разведки при наркоме внутренних дел, завербовал агента в еврейской антибританской праворадикальной организации Штерн, позже переименованной в ЛЕХИ, и в 1946 году Семенов возобновил с ним контакт. Но, возможно, агенты Москвы, специалисты по диверсионной работе, контактировали и с Эцель — недаром ведь, даже когда Бегин стал премьер-министром Израиля, английская контрразведка продолжала подозревать его в связях с советской разведкой и пыталась убедить в этом американских коллег.

В июне Бевин отверг рекомендацию англо-американской комиссии о разделе Палестины на еврейский, арабский и британский секторы (с сохранением за англичанами контроля над Иерусалимом и Негевом). Когда стало ясно, что Бевин преднамеренно обволакивает палестинскую проблему в бесконечные разговоры, Бен-Гурион отдал Хагане приказ возобновить активное сопротивление.

17 июня были взорваны шоссейные и железнодорожные мосты, связывавшие Эрец-Исраэль с соседними странами. Англичане ответили крупномасштабной военной операцией. Она началась 29 июня (в ишуве ее окрестили «черной субботой»), В этот день 17 тысяч человек — полиция и солдаты воздушно-десантной дивизии — танки и бронетехника перекрыли границы Палестины. Была прервана телефонная связь. На всей территории ишува начались повальные обыски и массовые аресты. За 24 часа были арестованы 2718 человек, среди них большинство руководителей Еврейского агентства и Национального комитета. Бен-Гурион избежал ареста лишь потому, что находился в это время в Париже. Удалось скрыться и Снэ, начальнику штаба Хаганы, ушедшему н подполье.

Когда англичанам казалось, что им удалось сломить сопротивление, 22 июля 1946 года боевики Бегина взорвали иерусалимским отель «Царь Давид», в котором располагались центральные учреждения британской администрации. Где удалось достать требуемое количество взрывчатки (отель был полностью уничтожен) — неизвестно, но, возможно, пригодилась помощь питомцев Судоплатова. В будущем, когда Советский Союз перешел на сторону арабского мира, Кремль именовал Бегина террористом и факт сотрудничества с ним, если он имел место, не афишировал.

К осени 1946 года ситуация с беженцами ухудшилась. В лагерях для перемещенных лиц на территории, контролируемой западными союзниками, скопилось более двухсот тысяч выживших в нацистских концлагерях евреев, не имеющих возможности вернуться в свои жилища.

Польша, «прославившаяся» крупнейшими лагерями смерти Майданеком и Освенцимом (гитлеровцы знали об антисемитизме местного населения и довоенных стремлениях польского правительства избавиться как минимум от 2,5 миллионов польских евреев), встретила вернувшихся из эмиграции евреев погромами. Самые крупные погромы, унесшие более 400 жизней, произошли в августе 1945 года в Кракове и в июле 1946-го в Кельце[43]. В Кельце убийства сопровождались лозунгами «Смерть евреям!» и «Завершим работу Гитлера!»

На англичан трагедия польских евреев, продолжающаяся и после войны, не подействовала. По-прежнему по иммиграционным квотам ежемесячно разрешалось въезжать в Палестину не более полутора тысячам беженцев. Это означало, что из двухсот тысяч евреев, скопившихся на Кипре, ежегодно этим правом могли воспользоваться не более восемнадцати тысяч человек, остальные были обречены на годы ожиданий — для некоторых они могли растянуться на десятилетие.

В такой нерадостной обстановке завершался первый послевоенный год. В декабре, с 9-го по 24-е число, в Базеле под председательством Хаима Вейцмана состоялся 22-й Сионистский конгресс (предыдущий, предвоенный, проходил в августе 1939-го). Он вновь объединил все ветви сионистского движения (ревизионисты, одобрив Билтморскую программу, вернулись во Всемирную сионистскую организацию). Однако обстановка на конгрессе не была праздничной. Ситуация с беженцами, ухудшающаяся с каждым днем, усугубила конфликт с Англией. Конгресс проходил на фоне невиданного доселе противостояния ишува и мандатных властей; противоборства сторонников умеренного курса, проводимого Вейцманом и лондонским бюро, и «активистов», возглавляемых Бен-Гурионом и Сильвером, председателем американской секции Еврейского агентства. Сторонники Вейцмана пытались убедить делегатов в необходимости дипломатическими усилиями прийти к политическому соглашению с англичанами, «активисты» — они составляли подавляющее большинство — настаивали на бескомпромиссной вооруженной борьбе.

Конгресс одобрил Билтморскую программу, отверг план раздела, предложенный комиссией Моррисона-Грейди, и отклонил предложение англичан провести в Лондоне на основе этого плана еврейско-арабские переговоры о разделе. Арабские лидеры еще раньше отвергли план раздела, так что обсуждать было нечего. Вейцман, энергично выступавший в поддержку плана раздела и за переговорный процесс, признал, что его политическая линия отвергнута, и подал в отставку с поста президента Сионистской организации. Из-за глубочайшего уважения к его личности конгресс не избрал нового президента — пост остался вакантен — и Бен-Гурион, председатель Исполнительного комитета Еврейского агентства, фактически возглавил мировое сионистское движение. В новом Исполнительном комитете, избранном в составе 19 человек (16 представляло американских сионистов, бывших на конгрессе в большинстве), Бен-Гурион возглавил военный отдел Еврейского агентства. По сути дела, он стал министром обороны ишува.

В марте 1946-го в США начались слушания в англо-американской комиссии по Палестине, созданной по предложению Эттли. 11 марта комиссия заслушала Бен-Гуриона. В очередной раз ему пришлось опровергать утверждение оппонентов, и в ответ на реплику одного из членов комиссии, заявившего, что нынешние евреи после двух тысяч лет изгнания не имеют ничего общего с тогдашними евреями и нельзя говорить о единой еврейской нации, единой культуре и едином духовном наследии, эмоционально ответил:

«Примерно 300 лет назад парусный корабль «Мейфлауэр», вышедший из Англии с первыми поселенцами, пересек Атлантический океан. Это было выдающимся событием в истории Англии, но как много англичан знает ныне, когда это произошло? Много ли англичан ответит на вопросы: сколько людей отправилось в плавание и какую пищу они ели в пути? Более чем 3000 лет назад, прежде чем «Мейфлауэр» отправился в плавание, евреи покинули Египет. Но каждый еврей, где бы он ни находился, в Америке или в Советской России, знает точную дату, когда это произошло, — 15-го числа еврейского месяца Нисан, каждый еврей знает, какой хлеб они ели в пустыне, и даже сегодня, более чем через 3000 лет, в этот день евреи едят мацу. Они пересказывают в этот вечер историю Исхода и повторяют слова: «в этом году — рабы, в будущем году — свободные люди… В этом году — здесь, в будущем году — в Иерусалиме, на горе Сион, в Эрец Исраэль»[44].

…В апреле 1947 года английское правительство предприняло еще одну попытку усадить враждующие стороны за стол переговоров, но, столкнувшись с непримиримой позицией арабов (арабская делегация ответила категорическим отказом на предложение начать в Лондоне прямые переговоры с евреями) и оказавшись бессильным подавить еврейское сопротивление, передало палестинский вопрос на рассмотрение Организации Объединенных Наций. Битва за создание еврейского государства перенеслась в стены ООН.

Бен-Гурион невозмутимо ответил, получив сообщение о «капитуляции» Бевина, за все годы действия мандата оказавшегося самым яростным противником сионистов в английском правительстве: «Это конец только первой серии, может быть, самой важной. Теперь мы начнем серьезную борьбу, длительную и решительную».

Битва в ООН

28 апреля 1947 года на специальной сессии Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций, созванной для обсуждения палестинской проблемы, несмотря на противодействие арабских государств, было принято решение направить в Палестину Специальную комиссию для всестороннего изучения ситуации и выработки рекомендаций для последующей сессии Генеральной Ассамблеи. Несомненно, создание комиссии ООН было дипломатической победой Вейцмана, убедившего Трумэна во время личной встречи поддержать сионистов в этом вопросе (латиноамериканские страны последовали за США и добавили свои голоса), но без поддержки советского блока, взявшего курс на конфронтацию с Англией, это решение вряд ли было бы принято.

Голосованию предшествовали дебаты в Специальном комитете ООН по Палестине. Советский представитель Андрей Громыко, руководствуясь инструкциями Молотова, заявил, что оптимальным решением было бы создание «двуединого демократического арабо-еврейского государства» с равными правами для евреев и арабов. Затем, к неудовольствию арабов, он сформулировал позицию СССР, просионистскую: «но если отношения между арабами и евреями настолько плохи, что вариант единого государства не может быть реализован, необходимо рассмотреть другой вариант — раздел Палестины на два самостоятельных независимых государства — еврейское и арабское»[45].

Специальная комиссия прибыла в Палестину в начале июня и приступила к выслушиванию представителей конфликтующих сторон. Все выступления стенографировались и впоследствии были приложены к Докладу комиссии. В июле перед одиннадцатью ее членами выступил Бен-Гурион: «Господа, я хочу задать вам один вопрос, — эмоционально заявил он. — Кто хотел бы и мог бы гарантировать, что с нами не произойдет то, что случилось в Европе? Разве может совесть человеческая смыть с себя ответственность за этот геноцид? Есть только одна гарантия безопасности — отечество и государство»[46].

Он выступил перед комиссией на нескольких заседаниях, убеждая ее прекратить действия мандата, так как Великобритания нарушила условия его получения:

«Весь цивилизованный мир признал наше право воссоздать здесь свой национальный очаг. А теперь правительство, на которое была возложена священная обязанность содействовать созданию еврейского национального очага, загнало нас в территориальное гетто <… > мандат на Палестину так и не был проведен в жизнь. Его главная цель не была осуществлена, и достижению ее часто ставились препятствия еще до появления Белой книги. Страна-мандатарий потерпела неудачу в Палестине не потому, что евреи и арабы не сотрудничали между собой, а потому, что она отказалась сотрудничать с мандатом»[47].

Комиссию интересовала позиция Еврейского агентства на предложение о разделе Палестины на два государства. Бен-Гурион ответил уклончиво, в отличие от Вейцмана, давшего согласие на раздел:

«<…> мы стоим на тех же позициях, что и в прошлом году, и готовы рассмотреть вопрос о создании еврейского государства в подходящей для этого части Палестины, но мы имеем право на Палестину в целом».

Отвечая на опасения одного из членов комиссии, что мировое сообщество окажется втянутым в военный конфликт для защиты малочисленного еврейского населения Палестины, Бен-Гурион заверил: если решение Организации Объединенных Наций, способствующее достижению сионистских целей, вызовет «бурные протесты со стороны палестинских арабов», то «мы сами о себе позаботимся»[48].

Комиссия проработала в Палестине три месяца, с июня по август. На ее глазах разворачивалась эпопея корабля «Exodus — 1947», ставшего одним из символов борьбы за еврейскую иммиграцию в Эрец-Исраэль.

Корабль был закуплен Хаганой в конце 1946 года. На судне, вмещавшем, по паспортным данным, четыреста человек, разместились четыре с половиной тысячи евреев, переживших Катастрофу, которых Хагана в обход запрета британских властей пыталась доставить в Эрец-Исраэль. 11 июля судно отплыло из Франции. Через неделю в 40 км от территориальных вод Палестины оно было атаковано шестью британскими военными кораблями, сопровождавшими его с момента отплытия. Беженцы отказались сдаться, заявив, что скорее умрут, чем вернутся в Европу, и тогда британские солдаты приступили к штурму пассажирского судна. Три пассажира при оказании сопротивления были убиты на палубе, многие получили ранения. Захваченное судно доставили в порт Хайфы, беженцев насильственно пересадили на три транспортных военных корабля и в железных каютах, в антисанитарных условиях, отправили во Францию. Несмотря на бесчеловечные условия содержания, они отказались сойти на берег. Не сумев их деморализовать, в начале сентября англичане переправили судно в Гамбург, находящийся в британской зоне оккупации Германии. От куда беженцев силой высадили на берег и под конвоем сопроводили в лагеря для перемещенных лиц в Поппендорф и Амштау.

Насильственная депортация пассажиров «Эксодуса» широко освещалась мировой прессой и вызвала бурю негодований, в том числе и в Великобритании[49].

Двухмесячное сражение бывших узников фашистских концлагерей за право жить на своей исторической Родине, как и вооруженная борьба еврейских боевых организаций, на которую англичане отвечали репрессиями, включавшими смертные казни, сказались на результатах работы комиссии. Она не смогла пройти мимо факта, что правительство Великобритании продолжило проводить довоенную политику и после того, как стали известны масштабы Катастрофы, не задумываясь о моральной ответственности. В отчете комиссия отметила:

«Не подлежит никакому сомнению, что проведение в жизнь положений, содержащихся в Белой книге 1939 года, разрешавших въезд в страну, начиная с декабря 1945 года, 1500 еврейских иммигрантов в месяц, породило в еврейских кругах чувство глубокого недоверия и обиды по отношению к государству-мандатарию. Это чувство особенно резко проявилось в отношении попыток администрации препятствовать высадке на берег нелегальных иммигрантов. Во время своего пребывания в Палестине Комиссия заслушала сообщения некоторых своих членов, бывших очевидцами инцидентов, имевших место, когда пароход «Эксодус 1947» с нелегальными иммигрантами на борту был доставлен в порт Хайфу под британским морским конвоем. В этом случае, как и в других подобных инцидентах, Комиссия обратила внимание на то, что, несмотря на решительные предупредительные меры со стороны администрации, продолжаются настойчивые попытки доставить еврейских иммигрантов в Палестину, а также на то, что такие попытки пользуются широкой поддержкой со стороны еврейских кругов в Палестине и за границей. Неослабевающая борьба за допущение в Палестину все большего количества евреев вопреки разрешенной правительством квоте является мерилом разногласий, существующих между Еврейским агентством и еврейской общиной, с одной стороны, и администрацией — с другой»[50].

В итоге большинство членов комиссии (Гватемала, Канада, Нидерланды, Перу, Уругвай, Чехословакия и Швеция) поддержало предложение о разделе Палестины на два государства, еврейское и арабское. Представители Индии, Ирана и Югославии, напоминая об угрозах арабских стран, грозивших экономическими санкциями всем высказавшимся за раздел, а евреям — резней, перед которой померкнут ужасы чингисхановского побоища, предложили создать федеративное бинациональное государство. Австралия, член Содружества, при голосовании воздержалась.

В сентябре 1947 года оба плана были представлены на рассмотрение Генеральной Ассамблеи ООН.

Вновь проявился дипломатический талант Вейцмана, сумевшего убедить Трумэна проголосовать за раздел и склонить на сторону сионистов делегации латиноамериканских стран.

29 ноября 1947 года отчет Специального комитета ООН по Палестине, рекомендовавший Генеральной Ассамблее отменить мандат Лиги Наций, подмандатную территорию разделить на два независимых государства, еврейское и арабское, а Иерусалиму придать статус международного города, был вынесен на голосование.

33 страны, включая США и Россию, проголосовали за раздел Палестины (причем США решили оказать поддержку буквально перед началом решающего голосования); 13 стран — включая Индию, Грецию и все арабские государства — проголосовали против; 10 стран — в их число вошли Великобритания и Китай — воздержались[51].

В решении о разделе было сказано, что в течение переходного периода мандатная администрация должна постепенно передать управление территорией комиссии ООН, призванной осуществить раздел, и не позднее 1 октября 1948 года передать власть выборным органам двух новых государств, которые впоследствии должны объединиться в экономическом союзе.

…В день, когда в Нью-Йорке проходило решающее голосование, Бен-Гурион находился в отеле на берегу Мертвого моря. Он проснулся ночью от странного шума: молодые рабочие, узнав об итогах голосования, выпив на радостях, танцевали при свете луны на берегу моря.

В ту ночь Бен-Гурион долго не мог уснуть. Мечта становилась реальностью. Он признался через двадцать лет Бар-Зохару, что в ночь долгожданной Победы, о которой он грезил с юношества, его охватили чувства волнения и тревоги: «Я глядел на ликующие лица. Толпа плясала на улицах, но я не мог танцевать. Я знал, что близится война, на которой погибнет весь цвет нашей молодежи».

У главы военного отдела Еврейского агентства были причины для беспокойства. Срок действия мандата, согласно резолюции Генеральной Ассамблеи, истекал 1 октября 1948 года. Слушая угрозы, круглосуточно передаваемые арабскими радиостанциями, он был убежден: война с арабами неизбежна. Но он ошибся в расчетах так же, как и Сталин перед войной с фашистской Германией: военные действия (необъявленная война) начались значительно раньше, почти сразу после голосования в ООН, а через полгода, 15 мая 1948 года, когда была провозглашена Независимость, к полупартизанским отрядам палестинских арабов присоединились регулярные армии пяти государств.

Строительство армии

Возглавив в декабре 1946 года военный отдел Еврейского агентства, Бен-Гурион с присущей ему энергией занялся изучением военных вопросов. Приглашая в свою тель-авивскую квартиру офицеров Хаганы и Пальмах и расспрашивая их о состоянии дел, количестве оружия и боеприпасов, численности, выучке и боеспособности боевых отрядов, тактике и стратегии, которой руководствуются их командиры; беседуя с офицерами, имевшими опыт боевых действий в составе союзных войск, и сталкивая противоположные мнения, он пришел к выводу, что военные формирования ишува нуждаются в масштабных преобразованиях.

Итог семинаров был удручающим: как выяснилось, ни организационно, ни качественно Хагана и Пальмах не подготовлены к серьезным сражениям. Оснащенные легким стрелковым оружием, не имея на вооружении ни одного тяжелого пулемета, ни одного танка, ни одного артиллерийского орудия (не говоря уже о боевых самолетах), не располагая тактическими планами на случай ведения крупномасштабных боевых действий, они не в состоянии противостоять регулярным армиям арабских стран. С винтовками нельзя воевать против танков, артиллерийских пушек и самолетов. Только бригада Пальмах имела боевую выучку. Но представляют ли какую-либо силу 2200 бойцов, вооруженных винтовками? Подразделения, которыми располагала Хагана, насчитывали немногим более 45 тысяч мужчин и женщин (включая 9500 подростков молодежной военизированной организации ГАДНА[52]), но они прошли лишь общую военную подготовку и с большой натяжкой могли считаться боеспособными. Оружия на всех солдат не хватало. Хагана располагала 22 тысячами винтовок, 11 тысячами автоматов (в основном — кустарной сборки), 1500 легких пулеметов и 85 противотанковыми ружьями. Офицеров, закончивших военные училища и имеющих боевой опыт, было немного. Не было командиров, способных управлять войсками на уровне командиров полков и знающих, как осуществлять в условиях боя взаимодействие с соседями.

Изучив состояние дел, Бен-Гурион сделал неутешительный вывод о боеспособности ишува: партизанская война — самое большее, чему это войско было обучено. Иргун и ЛЕХИ ему не подчинялись, но Бегину и Шамиру, находившимся в подполье, также нечем было похвастаться: их отряды были малочисленное и менее оснащенные.

Будущий министр обороны Израиля (в общей сложности Бен-Гурион занимал этот пост почти 14 лет — больше, чем кто-либо), понял: необходимо срочно реорганизовать вооруженные силы ишува и пригласить из-за рубежа евреев, боевых офицеров старшего командного звена, имеющих опыт руководства крупными воинскими подразделениями.

Одиннадцать месяцев были потрачены на сбор денег для закупки оружия и боеприпасов, на разработку тактических планов и воинскую учебу. В ООН предстояло голосование о разделе, но Бен-Гурион уже поставил перед собой две трудновыполнимые задачи: в кратчайший срок из полупартизанских отрядов создать боеспособную регулярную армию и приобрести тяжелое вооружение. По его замыслу эта армия должна была расширить границы, отведенные решением ООН еврейскому государству, которые он считал временными. В вопросе границ он расходился со всеми членами политического руководства ишува. Поэтому, выступая перед Специальной комиссией ООН, он сознательно избегал конкретики, когда разговор заходил о границах.

Не будучи профессиональным военным, Бен-Гурион принялся за изучение военных наук и быстро усвоил главное. В современной войне выигрывает тот, кто имеет преимущество в воздухе и бронированный кулак на земле. «Будущему государству, чтобы противостоять внешним угрозам, надо создать военно-воздушные силы, флот и бронетанковые части», — эту мысль он старался привить командованию Хаганы.

30 сентября 1947 года, за два месяца до голосования в ООН (его итог был непредсказуем), он поручил своему помощнику начать в Европе поиск поставщиков оружия.

Через три дня он конкретизировал задачу и потребовал, казалось, безумное: закупить боевые самолеты. Руководству Хаганы, в котором не было профессиональных военных и полагавшему, что конфликт с арабами ограничится партизанской войной, его планы казались нереальными, оторванными от действительности. «Где эти самолеты будут базироваться, если даже будут закуплены? — посмеивались над Бен-Гурионом в штабе Хаганы. — Кто на них будет летать? Где набрать летчиков, наземный обслуживающий персонал?» Так же рассуждали невежественные в военных вопросах лидеры либерально-социалистического крыла, занимавшие руководящие позиции в Гистадруте, Еврейском агентстве и руководстве ишува. В политическом мышлении они уповали на классовую солидарность арабских и еврейских рабочих и психологически не были готовы к «большой» войне.

Обдумывая, где можно закупить оружие, Бен-Гурион не знал, что Сталин уже дал указание протянуть сионистам руку помощи. 30 мая 1947 года Постановлением Совета Министров СССР при Совмине был создан Комитет по информации — орган политической и военной разведки, объединивший иностранные управления МГБ и ГРУ. Председателем Комитета был назначен министр иностранных дел Молотов.

После ноябрьского голосования в ООН, принявшей решение о создании двух независимых государств, Сталин приказал Комитету по информации обеспечить надежность военно-политического союза палестинских сионистов и СССР. Он поручил Молотову, Булганину, министру вооруженных сил, и Микояну, министру внешней торговли, «контролировать» ситуацию в Палестине и лично курировать тайные операции по продаже оружия палестинским евреям[53]. Будущее еврейское государство под скрытым патронажем Комитета по информации должно стать частью советского блока, форпостом СССР на Ближнем Востоке.

…Когда решение о разделе было принято, Бен-Гурион с удвоенной энергией продолжил строительство армии. От руководства Хаганы он потребовал срочно закупить за рубежом оружие, включая тяжелое, и нелегально, в обход британского запрета, доставить его в Палестину. Размах его запросов многим казался чрезмерно завышенным и неосуществимым — для обшивки автотранспорта он потребовал закупить десятки тысяч тонн листовой стали и приобрести артиллерийские орудия, танки и самолеты — но скептиков смущало не только эмбарго и противодействие британских властей, но и отсутствие финансовых средств. Для реализации его планов необходимо было изыскать, как минимум, 25–30 миллионов долларов, которых в казне Еврейского агентства попросту не было.

Бен-Гуриона эта «мелочь» не остановила. Он вознамерился лично заняться сбором средств в еврейских общинах США и Канады. После затяжных споров в партийном руководстве Голда Меир отговорила его от этой затеи, убедив, что в Палестине его присутствие более важно, и сама вызвалась отправиться в путь. Обширный отрывок из ее мемуаров, в которых она описывает эти и последующие события, приведен с незначительными сокращениями (пересказывать его автор не решился — при пересказе неизбежно теряется точность и эмоциональный накал):

«Мы были совершенно не готовы к войне. <…> Нам срочно нужно было оружие — если мы сумеем найти кого-нибудь, кто захочет нам его продать; но прежде этого нам нужны были деньги — и не те малые деньги, на которые мы озеленили страну или перевезли в нее беженцев, а миллионы долларов. Во всем мире была только одна группа людей, от которой можно было эти доллары получить: американские евреи. Больше некуда и не к кому было обращаться.

Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы Бен-Гурион в это время покинул Палестину. <… > Он должен был оставаться в стране. Кто же поедет? На одном из этих заседаний я окинула взглядом своих усталых и измученных коллег, сидевших за столом, и впервые подумала: не предложить ли свою кандидатуру? <…> Сначала Бен-Гурион и слышать об этом не хотел. Он сказал, что поедет сам и возьмет с собой Элиэзера Каплана, казначея Еврейского агентства.

— Но тут тебя никто не может заменить, — возразила я, — а в Соединенных Штатах я, может быть, и сумею.

Он был непоколебим.

— Нет, ты мне нужна здесь. (В отсутствие Шарета, находившегося в Нью-Йорке, на сессии Генеральной Ассамблеи ООН, Голда Меир возглавляла политический департамент Еврейского агентства — Р. Г.)

— Тогда поставим вопрос на голосование, — сказала я.

Он посмотрел на меня, потом кивнул. Мое предложение прошло.

— Но ехать немедленно, — сказал Бен-Гурион. — Даже в Иерусалим не возвращайся.

В тот же день я улетела в Соединенные Штаты — без багажа, в том же платье, в каком я была на заседании, — только надела сверху зимнее пальто.

Первое мое появление в 1948 году перед американским еврейством было не запланировано, не отрепетировано и, разумеется, не объявлено. <…> Это произошло 21 января в Чикаго, на общем собрании совета еврейских федераций и благотворительных фондов. Это не были сионистские организации. Палестина у них не стояла на повестке дня. <…> Я говорила недолго, но высказала все, что у меня было на сердце:

«Еврейское население в Палестине будет сражаться до самого конца. Если у нас будет оружие — мы будем сражаться этим оружием. Если у нас его не будет, мы будем драться камнями.

Я хочу, чтобы вы поверили, что цель моей миссии — не спасение семисот тысяч евреев. За последние несколько лет еврейский народ потерял шесть миллионов евреев, и было бы просто дерзостью беспокоить евреев всего мира из-за того, что еще несколько сот тысяч евреев находятся в опасности.

Речь не об этом. Речь идет о том, если эти семьсот тысяч останутся в живых, то жив будет еврейский народ как таковой и будет обеспечена его независимость. Если же эти семьсот тысяч будут перебиты, то нам придется на много веков забыть мечту о еврейском народе и его государстве.

Друзья мои, мы воюем. Нет в Палестине еврея, который не верил бы, что в конце концов мы победим. Таков в стране моральный дух… Но этот дух не может противостоять в одиночку винтовкам и пулеметам. Без него винтовки и пулеметы не много стоят, но без оружия дух может быть сломлен вместе с телом.

Наша проблема — время… Что мы сможем получить немедленно? И когда я говорю «немедленно», я имею в виду не месяц. И не два. Я имею в виду — сейчас, сегодня.

Я приехала довести до сознания американских евреев один факт: в кратчайший срок, не более чем за две недели, нам нужно собрать чистоганом сумму от двадцати пяти до тридцати миллионов долларов. Через две-три недели после этого мы уже сумеем укрепиться. В этом мы уверены.

Египетское правительство может провести такой бюджет, который поможет нашим противникам. То же самое может сделать и правительство Сирии. У нас нет правительств. Но в диаспоре у нас миллионы евреев, и я верю в евреев США не меньше, чем в нашу палестинскую молодежь; верю, что они поймут, в какой опасности мы находимся, и сделают то, что должно.

Знаю, что сделать это будет нелегко. Мне приходилось участвовать во всяких кампаниях по сбору средств, и я знаю, как непросто сразу собрать ту сумму, которую мы просим. Но я видела таких людей там, дома. Видела, как, когда мы призвали общину отдавать кровь для раненых, они пришли прямо со службы в больницы и стояли в длинных очередях, чтобы отдать свою кровь. В Палестине отдают и кровь, и деньги.

Мы не лучшей породы; мы не лучшие евреи из еврейского народа. Случилось так, что мы — там, а вы — здесь. «Уверена, что если бы вы были в Палестине, а мы в Соединенных Штатах, вы делали бы там то же самое, что делаем мы, и просили бы нас здесь сделать то, что придется сделать вам.

В заключение я хочу перефразировать одну из самых замечательных речей времен Второй мировой войны — речь Черчилля. Я не преувеличиваю, говоря, что палестинский ишув будет сражаться в Негеве, в Галилее, на подступах к Иерусалиму до самого конца.

Вы не можете решить, следует нам сражаться или нет. Решать будем мы. Еврейское население Палестины не выкинет белый флаг перед муфтием. Это решение уже принято. Никто не может его изменить. Вы можете решить только одно: кто победит в этой борьбе — мы или муфтий. Этот вопрос могут решить американские евреи. Но сделать это надо быстро — за дни, за часы.

И прошу вас — не запаздывайте. Чтобы не пришлось вам через три месяца горько сожалеть о том, чего вы не сделали сегодня. Время уже настало».

Они слушали, они плакали, они собрали столько денег, сколько еще не собирала ни одна община. Я провела в Штатах шесть недель — больше я не могла находиться вне дома — и повсюду евреи слушали, плакали и давали деньги, иногда даже делая для этого банковские займы. В марте я вернулась в Палестину, собрав 50 миллионов долларов, немедленно ассигнованные на тайные закупки в Европе оружия для Хаганы. И даже когда Бен-Гурион сказал мне: «Когда-нибудь, когда будет написана история, там будет рассказано о еврейской женщине, доставшей деньги, необходимые для создания государства», — я никогда не обманывалась. Я всегда знала, что эти доллары были отданы не мне, а Израилю»[54].

* * *

Эти трогательные строки о событиях шестидесятипятилетней давности я читаю и перечитываю со слезами на глазах, не потому что плаксив — это не так: я песчинка народа, который научился сдерживать эмоции, выдерживал и выдержит многие испытания. Это другие слезы, слезы памяти. Их проливает Израиль накануне Дня Независимости, в День памяти своих сыновей и дочерей, павших в войнах и терактах, когда приспускаются государственные флаги, звучит траурная сирена и страна замирает на две минуты; когда останавливаются люди и машины, и евреи опускают головы в знак скорби о погибших. У каждого своя память. Она есть и у меня. У меня тоже есть кого вспомнить, и пальцы в этот миг замирают на клавиатуре — на две минуты, чтобы я мог погрузиться в себя и побыть наедине с их душами… А затем, разжав зубы, я вспоминаю завет Жаботинского, вложенный в уста Самсона, героя романа «Самсон Назорей»: «Копите железо…и научитесь смеяться».

Жизнь не замирает, когда небо рассечено ударами молний. Продолжим идти вверх по ступенькам лестницы, не забывая об исчезнувших в двадцативековой пыли истории, захороненных на безымянных кладбищах, во рвах и оврагах, так никогда и не прикоснувшихся к стенам Иерусалима, но не забывших его прохлады. Половина моего лица перекошена от сердечной боли, когда думаю об их судьбах, о погибших в гетто и газовых камерах, расстрелянных в Бабьих Ярах, но вторая — никогда не разучится смеяться, потому как смех — это жизнь, и этот завет, как эстафетная палочка, передается каждому последующему поколению вместе с обязательным тостом-пожеланием каждого застолья: «Лехаим», «За жизнь».

На пороге первой арабо-еврейской войны

Результат ноябрьского голосования в ООН оказался неожиданным для арабов. Они не желали свыкнуться с мыслью, что на географической карте будет существовать независимое еврейское государство, и, отказываясь подчиниться решению о разделе, развязали на подмандатной территории боевые действия. Британская администрация им потворствовала. Намереваясь сорвать соглашение, она снабжала арабов оружием и саботировала решение о создании Специальной комиссии, призванной осуществить раздел.

Необъявленная арабо-еврейская война началась почти сразу же по оглашению результатов голосования. Неподготовленные и плохо вооруженные отряды Хаганы и Пальмах терпели одно поражение за другим. Террористические акты в штаб-квартирах Еврейского агентства в Иерусалиме и Хайфе, повлекшие множество жертв, оказали удручающее воздействие на противников провозглашения независимости. Участились налеты на поселенцев. Большинство продовольственных конвоев, направлявшихся в Иерусалим, попадали в засаду и гибли. Были случаи, когда британские солдаты, якобы для борьбы с насилием, разоружали конвои, сопровождавшие продовольственные караваны, которые впоследствии подвергались захватам и разграблениям. Вскоре это привело к изоляции Негева, Иерусалима, блока Эцион и части Галилеи. В еврейской части Иерусалима, оказавшейся в блокаде, начался голод.

А британская администрация, создавая ишуву дополнительные трудности, саботировала решение Генеральной Ассамблеи о передаче к 1 февраля 1948 года в распоряжение Еврейского агентства морского порта для ввоза продовольствия. Даже Черчилль, в бытность министром колоний и премьером неоднократно принимавший решения в пользу арабов, не выдержал и назвал происходящее «грязной войной Бевина» против палестинских евреев.

В истории арабо-еврейского конфликта роль Великобритании омерзительна. Достаточно вспомнить, как благодаря Черчиллю Трансиордания была изъята из мандатной территории и передана Абдалле ибн Хусейну для создания арабского эмирата. Но при всей неприглядности и цинизме политики Черчилля особо гнусной и отвратительной была роль Бевина.

Арабо-еврейское противостояние перерастало в вооруженные столкновения и обмен террористическими актами, повлекшими жертвы среди гражданского населения. Потеряв контроль над ситуацией, лейбористское правительство решило «умыть руки» и объявило о прекращении действия мандата с 15 мая 1948 года, на четыре с половиной месяца раньше срока, предусмотренного планом Организации Объединенных Наций. В душе лондонские «горячие головы» полагали, что превосходящие силы арабов, которым они развязали руки, быстро закроют вопрос о создании еврейского государства.

Соединенные Штаты оказались в щекотливом положении. Каждый политик думает о грядущих выборах. В их преддверии Белый Дом не желал ни ссориться с еврейской общиной, ни предпринимать шаги, способные огорчить арабских друзей США.

Традиционно вашингтонская администрация избегала участия в заокеанских вооруженных конфликтах. Напомним, что в Первую мировую Америка вступила лишь 6 апреля 1917 года, когда война близилась к завершению и воюющие страны были на «издыхании». Во Второй мировой войне она также не желала участвовать и объявила о нейтралитете. Франклин Рузвельт, избираясь в 1940 году на третий президентский срок, знал об изоляционистских настроениях в американском обществе и клятвенно обещал избирателям, что страна не будет участвовать в европейской войне. Ничто не изменилось в умах американцев после нападения Гитлера на Советский Союз: опрос общественного мнения, проведенный в октябре 1941-го, за месяц до атаки на Пирл-Харбор, показал, что 74 процента американцев против войны с Германией. Америка надеялась отсидеться за двумя океанами, и непонятно, почему Япония напала на Пирл-Харбор и вынудила США воевать против их воли.

Такая же ситуация сложилась весной 1948 года. Белый дом объявил о нейтралитете в ближневосточном конфликте и наложил эмбарго на продажу оружия обеим сторонам, а Госдепартамент запретил выдавать паспорта лицам, заявившим о намерении служить в неамериканских вооруженных силах. Американским евреям, участникам Второй мировой войны[55], запрещено было отправляться добровольцами в Палестину.

Арабов американская позиция устраивала: Англия отказалась присоединиться к эмбарго и продолжала поставки оружия, а в Трансиордании «бывший» английский генерал Джон Глабб, в 1939 году из «деликатных побуждений» уволившийся из британской армии и получивший в награду от эмира Абдаллаха титул паши, по-прежнему возглавлял Арабский легион, периодически атаковавший кибуцы вокруг Иерусалима.

Ноябрьское голосование в ООН продемонстрировало, что единственным могущественным союзником сионистов является Советский Союз. По этой причине Бен-Гурион поручил Шарету обратиться к Громыко с просьбой о продаже оружия. Встреча политиков состоялась 5 февраля. Зная об указании Сталина, Громыко деловито поинтересовался: если оружие будет продано, есть ли у ишува возможность скрытно доставить его в Палестину и обеспечить разгрузку? Шарет немедленно телеграфировал Бен-Гуриону, спрашивая, может ли он обещать Громыко тайную доставку и выгрузку оружия. «Да», — не вникая в подробности, твердо ответил Бен-Гурион. Эта информация улетела в Москву. Колесо закрутилось.

В Центральной Европе на складах Советской Армии (так с 25 февраля 1946 года именовалась Красная Армия) скопилось огромное количество трофейного немецкого оружия, которое надо бы пристроить — с финансовой выгодой, разумеется. Им решили вооружить палестинских евреев. Но во избежание обвинений СССР в незаконных поставках оружия в зону конфликта и вмешательстве в дела, подведомственные английскому правительству (британский мандат продолжал действовать), продажу решили оформить через третьи руки. Выбор пал на Чехословакию. Генеральным секретарем ЦК КПЧ был еврей, Рудольф Сланский. На него можно было бы списать возможные неприятности. Так маленькая Чехословакия, только-только восстановившая государственный суверенитет, стала крупным поставщиком немецкого оружия.

Вскоре Иехошуа Ариэли, эмиссар Бен-Гуриона, подписывал в Праге контракт на поставку вооружения. Для прикрытия сделки использовали правительственный бланк Эфиопии, якобы являющейся покупателем трофейного оружия. Эта уловка сработала лишь частично. Английские военные корабли, установив морскую блокаду палестинского побережья, досматривали все суда, направлявшиеся в Хайфу и Тель-Авив. Поэтому большая часть закупленного оружия оставалась лежать на складах и поступила в Израиль после провозглашения Независимости, хотя небольшие партии легкого оружия контрабандным путем все-таки были доставлены раньше.

Советско-чешская помощь Израилю не была безвозмездной — трофейное оружие оплачивалось пожертвованиями американских евреев (напомним: в годы войны через возглавляемый Альбертом Эйнштейном «Еврейский совет по оказанию помощи России в войне» частично оплачивались американские поставки по ленд-лизу). Советский Союз осуществил удачную сделку: выгодно распорядился трофейным оружием, заработав твердую валюту, а заодно частично разгрузил склады.

…Тем временем, в Вашингтоне арабские друзья США продолжали попытки поставить под сомнение решение Трумэна под держать сионистов. 9 февраля Совет безопасности представил Трумэну анализ ситуации и нарисовал следующий сценарий развития событий: в военном отношении ишув слаб; если начнется война, арабы начнут поголовное истребление палестинских евреев; Соединенным Штатам придется вмешаться, тем самым поставив под угрозу свои интересы в арабском мире.

Трумэн колебался. Новости из Палестины подтверждали его опасения. В Иерусалиме 1 февраля была взорвана типография «Палестайн пост» и серьезно повреждена поликлиника Хадасса. В других местах обстановка была не лучше.

…Эти известия повлияли на настроения в Белом Доме. 13 февраля Шарет сообщил Бен-Гуриону тревожную весть: американцы намерены отказаться от поддержки палестинских евреев. На встрече с еврейскими лидерами США Джордж Маршалл, Государственный Секретарь, подготавливая их к изменению американской политики, заявил: «Мы разочарованы бессилием Хаганы». Но была еще одна причина, повлиявшая на настроение вашингтонских политиков; о ней Госсекретарь предпочел умолчать: Маршалла тревожили события, происходящие в странах Восточной Европы, оккупированных Красной Армией, — там, по меткому выражению Черчилля, опустился «железный занавес».

В конце февраля беспокойство Госдепартамента усилилось. После пражских событий 20–25 февраля 1948 года в результате тихой и бескровной коммунистической революции последнее восточноевропейское государство перешло в советскую зону влияния. Зная о прокоммунистических настроениях большинства лидеров палестинских сионистов, Госдеп опасался, что еврейское государство, возглавляемое воинствующим социалистом Бен-Гурионом, окружившим себя кибуцниками и прокоммунистическими офицерами Пальмах, станет проводником советской политики на Ближнем Востоке.

23 февраля мощный взрыв на улице Бен-Иехуда унес 50 жизней и нанес значительный ущерб близлежащим зданиям. 11 марта взрыв в Иерусалиме во дворе Еврейского агентства унес еще 12 жизней… Для Трумэна это стало последней каплей. Под впечатлением военных неудач Хаганы он считал, что у ишува нет никаких шансов в войне с арабами, и вскоре Трумэн уступил давлению Госдепартамента. 16 марта, за два месяца до истечения срока действия британского мандата, он снял свое согласие на создание еврейского государства. Официальное сообщение об этом было сделано через три дня на заседании Совета Безопасности ООН.

Это был символический шаг — Президент не мог отменить решение Генеральной Ассамблеи. Но сенатор Уоррен Остин, возглавлявший в ООН американскую делегацию, 19 марта на заседании Совета Безопасности сделал хитрое предложение: отложить раздел, и до тех пор, пока евреи и арабы не придут к взаимному соглашению, установить над Палестиной временную опеку ООН. Принятие этого предложения фактически означало бы отмену раздела и отсрочку его на неопределенное время, ибо предыдущие двадцать пять лет попыток прийти к взаимному соглашению заканчивались нежеланием арабов участвовать в переговорах с евреями и даже теоретически обсуждать возможность раздела.

Когда Бен-Гуриону стало известно о предложении сенатора Остина, его возмущение вылилось в резкий протест: «Создание еврейского государства не зависит от резолюции ООН, хотя она имеет большое нравственное и политическое значение. Но мы вправе реализовать это решение силой. <…> Мы не примем никакой опеки — ни временной, ни постоянной, ни кратковременной. Что бы ни случилось, мы больше не согласимся ни на какую форму иностранного господства».

Другими словами, но в том же духе ответил бы Жаботинский, если бы восьмой год не покоился в Лонг-Айленде, пригороде Нью-Йорка, на кладбище «Нью-Монтефиори». В эти дни Жаботинский и Бен-Гурион были бы союзниками.

Бен-Гурион не стал ждать, когда английский и американский послы принесут ему на тарелочке ключи от кабинета премьер-министра. Его действия были решительными: не дожидаясь прекращения действия мандата, в Тель-Авиве Еврейское агентство создало временные органы власти — Мо'эцет ха-'ам (Народный совет), в который вошли 37 представителей почти всех политических движений ишува, и Минхелет ха-'ам (Народное правление) из 13 человек. Бен-Гурион возглавил Народное правление, ставшее, по сути, Временным правительством. По совместительству он продолжил руководить военным отделом Еврейского агентства, являясь одновременно министром обороны ишува. Это совмещение, установленное Бен-Гурионом, сохранилось на долгие годы: обычно премьер-министр Израиля занимал одновременно пост министра обороны.

А в Нью-Йорке Вейцману и лидерам американских сионистов пришлось приложить немалые дипломатические усилия, чтобы не допустить утверждения в ООН любых постановлений, способных «заморозить» или отменить резолюцию о разделе.

В конце марта ишув ждало новое испытание, которое усилило пораженческие настроения, возникшие среди части его руководства в связи с неудачами на фронтах: 28 марта конвой с продовольствием, направленный в Иерусалим, попал в ловушку и был почти полностью уничтожен.

В этот вечер Бен-Гурион написал Шарету в Нью-Йорк: «Это самый страшный день с начала борьбы. Конвой из Эциона <…> подвергается безжалостному нападению арабов, а британская армия, которая направлена сегодня на место происшествия, продолжает свои дьявольские игры».

Из-за блокады Иерусалим оказался в критической ситуации. Падение города для евреев всего мира было равнозначно тому, что означала бы для граждан СССР в годы войны с фашистской Германией сдача одной из двух столиц: Москвы или Ленинграда. Иерусалим — духовный символ еврейского народа. Понимая его значимость, Бен-Гурион вызвал Игаэля Ядина, начальника оперативного отдела Хаганы. Он приказал собрать в кулак две тысячи солдат и через два дня прорвать блокаду Иерусалима.

— Но Хагана, — возразил Ядин, — может выставить только пятьсот бойцов, вооруженных винтовками: все отряды задействованы для охраны поселений. Для проведения такой операции не хватает оружия и патронов…

На Бен-Гуриона это не подействовало. Он был непоколебим. Впервые он проявил себя как военный стратег и, напомнив Ядину о своей прерогативе главнокомандующего, которой до этого ни разу не пользовался, пошел на огромный риск, приказав снять охрану поселений в Галилее и Негеве и направить всех бойцов на прорыв блокады.

Задача казалась невыполнимой. Несмотря на все усилия, Хагане удалось вооружить только полторы тысячи бойцов. Таков был реальный расклад сил. Воевать надо было по-суворовски: не числом, аумением.

К счастью, в этот же день, 28 марта, на секретном аэродроме Акир вблизи Реховота (ныне Тель-Ноф, где располагается авиабаза ВВС Израиля) приземлился самолет из Чехословакии, доставивший 200 винтовок, 40 пулеметов и тысячи патронов. Оружие тут же было распределено между боевыми подразделениями. На следующий день в тель-авивском порту бросил якорь корабль с продовольствием, под тоннами лука скрытно доставивший 4500 винтовок, 200 пулеметов и 5 миллионов патронов. Драгоценный груз разгрузили за 48 часов и не мешкая переправили войскам, готовившимся к прорыву блокады.

Рискованная операция увенчалась успехом. Отряды Хаганы штурмом захватили позиции у Баб-эль-Вада, а подразделения Пальмах овладели стратегически важной горой Касталь, открыв дорогу на Иерусалим. 5 апреля в город вошел первый за несколько месяцев осады конвой с продовольствием, через пять дней — второй, состоящий из 235 машин: он доставил в еврейскую часть города продовольствие и оружие. Вскоре дорога на Иерусалим вновь будет отрезана, и город надолго возьмут в клещи — но эти несколько недель позволили снабдить жителей и защитников города продовольствием и оружием.

Противники продолжали обмениваться ударами; с обеих сторон акты возмездия уносили все больше человеческих жизней. В ответ на непрекращающиеся атаки еврейских кварталов Иерусалима, 9 апреля Эцель и ЛЕХИ провели устрашающую операцию, атаковав близлежащую к Иерусалиму арабскую деревню Дейр-Ясин, служившую отправным пунктом для террористов. По разным оценкам, было убито от 107 до 254 жителей деревни.

13 апреля арабы ответили нападением на медицинский конвой из двух машин скорой помощи, двух автобусов и двух автомашин, следовавших в университет и в больницу Хадасса на горе Скопус. Погибло 78 человек: врачи, медсестры, научные работники. Среди заживо сгоревших был жених Рананы, младшей дочери Бен-Гуриона.

Широкомасштабная арабо-еврейская война приближалась. Бен-Гуриону было над чем задуматься, прежде чем продолжить настаивать на провозглашении независимости. Слезы пролились уже и в его доме.

…Бен-Гурион умел находить нужных людей. Понимая, что офицеры Генерального штаба Хаганы недостаточно компетентны в военных вопросах, он поручил Шломо Шахару, которого отправил в США для закупок вооружения, найти среди евреев военных специалистов, готовых приехать в Эрец-Исраэль и стать наставниками солдат и офицеров будущей Армии обороны Израиля. Среди тех, кто согласился отправиться на войну, был Давид Маркус, полковник американской армии. В качестве военного эксперта он участвовал в Тегеранской, Ялтинской и Потсдамской конференциях. Полковник имел богатый боевой опыт, в составе воздушно-десантного полка в июне 1944-го он высадился в Нормандии, воевал во Франции и на Тихом океане.

По просьбе Бен-Гуриона Маркус произвел инспекцию вооруженных сил ишува и пришел к нерадостному заключению, о котором честно доложил: «В Пальмахе и Хагане нет ни одного батальона, который можно было бы собрать и послать в бой, — и не только из-за недостатка снаряжения. Нет командиров, которые умели бы задействовать батальон или даже роту. В Пальмахе имеется превосходный человеческий материал, отважные бойцы, но командиры могут командовать только отделением — в крайнем случае, взводом; они не в состоянии сдвинуть с места 250 человек»[56].

После удручающего доклада, обрисовавшего реальное состояние дел, 2 марта Бен-Гурион записал в своем дневнике:

«Давид окончил инспекционную поездку по всей стране. Есть части тела: рука, нога, глаз, голова — нет тела в целом…

…Для людей Хаганы главное — смелость, бой. Эффективность армии определяется не только дисциплиной, но и организацией. Это была сильная сторона американской армии. Он предпочел бы командиров Хаганы, но им еще нужно серьезно учиться. Физическая подготовка наших людей плоха. Только 5 % прошли бы экзамен в Америке. Они не готовы к тяжелым переходам, трудностям, не занимаются спортом, гимнастикой, бегом. Нет чистоты, гигиены. Командиры не знают своих солдат. Нет программы действий на месяц, на неделю, на день. Нет «рутины». В армии все надо делать автоматически».

Перечислив обнаруженные недостатки, подтверждавшие опасения о неготовности вооруженных сил ишува к «большой войне», Бен-Гурион не запаниковал и разработал план ближайших действий:

«В каждом батальоне надо иметь трех человек, которые умели бы командовать батальоном. Итого, на 6 батальонов нам надо иметь 18 командиров. Хорошо бы привезти их из Америки. Нужны еще три командира бригад.

Выводы:

1) организовать курсы командиров батальонов и штабов батальонов.

2) привести из Америки 23 командира не ниже командира батальона.

Маркус полагает, что мы не сможем превзойти арабов по численности или вооружению. Мы должны брать организацией и умением».

Достоинством Бен-Гуриона в этот сложный период стало умение быстро учиться, стратегически мыслить, смело и решительно (порой единолично) принимать решения, идущие вразрез с позицией большинства. Совершая отдельные тактические ошибки, отдавая иногда неверные приказы (но и Сталин, и Жуков зачастую ошибались в 1941–1943 годах, пока не набрались опыта), он мыслил стратегически верно, взяв курс на глобальную модернизацию Хаганы и на провозглашение государственной независимости.

Реально оценивая соотношение сил, зная силы и слабости Хаганы и Пальмах (слабостей было больше), Бен-Гурион не намерен был отказываться от своих планов. Его недоброжелатели называли его «маленьким Наполеоном», намекая не на малый рост, а на замашки диктатора и бонапартистские планы. Бен-Гурион не скрывал, что границы будущего еврейского государства видятся ему за рекой Иордан, на землях, принадлежавших когда-то царю Давиду. Их он намеревался отвоевать — если не сейчас, то в будущем.

В апреле Хагана и Пальмах перехватили инициативу в боевых действиях и установили контроль почти над всей территорией, которая по плану ООН отводилась еврейскому государству. Добиться перелома удалось благодаря пополненным запасам оружия, смелости и отваге боевых групп и прибывшим из-за рубежа евреям, офицерам-добровольцам. Были достижения и у бойцов Иргун. Они отвоевали Яффу, отходившую по плану раздела арабскому государству. Бегин, главнокомандующий Иргун, через четверть века вспоминал о сражениях весны 1948 года:

«В течение нескольких месяцев, предшествовавших вторжению арабов, в то время как пять арабских государств (Египет, Ирак, Сирия, Ливан и Трансиордания) вели подготовку к совместной агрессии, мы продолжали совершать вылазки на арабскую территорию. Тем не менее, в начале 1948 года мы разъясняли офицерам и рядовым, что этого недостаточно. Такие нападения, совершавшиеся любым еврейским подразделением, имели, безусловно, огромное психологическое значение, а их последствия с военной точки зрения, в той степени, в какой они расширяли арабский фронт и вынуждали противника переходить к обороне, также были небезрезультатными. Но для нас было очевидным, что даже самые дерзкие вылазки, осуществляемые нашими партизанскими подразделениями, никогда не смогут решить вопрос. Мы возлагаем надежду на установление контроля над территорией.

В конце января 1948 года на совещании Командования Иргун, в котором принимал участие Отдел планирования, мы наметили четыре стратегические цели: Иерусалим, Яффа, равнина Лидда-Рамла и Треугольник.

<…> Так случилось, что из четырех частей стратегического плана мы полностью выполнили только вторую»[57].

До провозглашения Независимости и преобразования Хаганы в Армию обороны Израиля (это произошло 31 мая, когда в регулярную армию влились отряды Эцель и ЛЕХИ) еврейские боевые организации действовали разрозненно.

Бен-Гурион вспоминал об апрельских боях:

«Потребовалось благоразумие и самообладание, чтобы не пойти на конфронтацию с британской армией. Хагана сделала свое дело; за день или два до нападения арабов не было оставлено ни одно поселение, ни одна дорога не была перекрыта, хотя движение было в значительной мере нарушено, несмотря на прямые заверения англичан об обеспечении безопасности дорог до конца их пребывания. Арабы начали покидать города почти сразу же после начала беспорядков, вспыхнувших в начале декабря 1947 года. По мере распространения боевых действий к массовому исходу присоединились также бедуины и феллахи, но не было оставлено ни одно даже самое отдаленное еврейское поселение. Ничто из того, что шаткая администрация (имеется в виду британский мандатарий — Р. Г.) предпринимала в недоброжелательных по отношению к нам целях, не остановило нас на пути к достижению нашей цели, 14 мая 1948 года, в государстве, ставшем, благодаря Хагане, большим по размеру и еврейским»[58].

«Отец» Израиля

За шесть дней до окончания срока действия мандата Белый дом предпринял очередную попытку противодействовать провозглашению еврейского государства.

8 мая 1948 года. Джордж Маршалл пригласил в Госдепартамент Шарета и в беседе один на один уведомил его, что в случае арабоеврейской войны евреям не следует рассчитывать на американскую помощь[59].

Шарет ответил сдержанно: «Правительство США проголосовало за нас, и мы этого никогда не забудем. Но свою войну мы вели сами, нам никто не помогал. США лишили нас оружия, военного снаряжения и даже стальных пластин для бронирования гражданских автобусов. Мы и раньше воевали сами и сейчас не просим о помощи. Мы только просим вас не вмешиваться».

Маршалл продолжил давление на Шарета и предостерег его от провозглашения независимости, пугая сокрушительным поражением: «Я не собираюсь указывать вам, какую выбрать линию поведения, но как солдат хотел бы сказать следующее: не доверяйте своим военным советникам. Они опьянены временными успехами. Подумайте, что произойдет в случае длительного вторжения? Война изнурит вас…»

Ответ руководителя политического отдела Еврейского агентства был вежлив, дипломатичен и полон достоинства: «Мы придаем большое значение вашей точке зрения, но если вы узнаете, что мы приняли иное решение, то это не потому, что мы не ценим ваших советов».

Но выйдя из кабинета Госсекретаря, Шарет опомнился. Он прокручивал в мозгу состоявшуюся беседу, и доводы Маршалла стали казаться ему убедительными. Боевой дух пропал. Взволнованный, взвинченный и взбудораженный, Шарет отправился в аэропорт и во время длительного полета, взвешивая в разгоряченном мозгу аргументы Госсекретаря, решил последовать его совету и по прибытии в Тель-Авив рекомендовать Бен-Гуриону отложить провозглашение государства на более поздний срок.

11 мая 1948 года. Центральный комитет МАПАИ собрался на экстренное заседание. Но даже в руководстве партии у Бен-Гуриона не оказалось поддержки. Из четырех членов руководства, входящих в состав Национальной администрации, он единственный был настроен решительно и бескомпромиссно. Но он знал то, чего не знали другие члены ЦК, спорившие с ним до хрипоты: в это же время в Аммане проходили секретные переговоры, и Голда Меир, его посланник, пыталась убедить эмира Трансиордании не ввязываться в войну. Успех переговоров мог стать его козырной картой.

Напряженность дискуссии нарастала. В середине бурной полемики в комнату вошла Голда Меир и передала Бен-Гуриону записку о провале переговоров. Ей не удалось убедить Абдаллу подписать договор о ненападении. Эмир заявил, что не в его силах предотвратить войну, но он сделал встречное предложение — как ему казалось, миролюбивое: если евреи согласятся присоединить подмандатную территорию к Трансиордании, то он обещает им неограниченную эмиграцию и пятьдесят процентов мест в парламенте Трансиордании. Голда Меир отказалась от возможности стать поданной эмира, а тот сокрушался позднее, что война разразилась из-за упрямства и неуступчивости этой маленькой несговорчивой женщины.

Бен-Гурион покинул заседание, не принявшее никакого решения, отправился в Главный штаб Хаганы и отдал приказ готовиться к отражению арабской агрессии. Затем он вернулся домой. Шарет должен был прилететь вечером и сообщить ему об американской позиции. Как он ожидал, прямо из аэропорта Шарет отправился к нему на квартиру. После его ухода Бен-Гурион записал в дневнике:

«Моше пришел ко мне и со всеми подробностями пересказал содержание беседы с Маршаллом. Он рассказал о его предупреждении, согласно которому нас просто раздавят, поэтому он советует перенести провозглашение государства на более поздний срок. В конце он добавил: «Мне кажется, что он прав». Я встал, распахнул дверь и сказал: «Моше! Я прошу тебя представить полный и точный отчет <Центральному комитету> о твоей беседе с Маршаллом, точь-в-точь, как ты пересказал мне сейчас. Но ты не уйдешь отсюда до тех пор, пока не пообещаешь, что не скажешь Центральному комитету пять последних слов, которые ты произнес при мне. Моше согласился».

Эти последние пять слов были: «Мне кажется, что он прав», и этих слов Бен-Гурион не желал слышать. Несмотря на тревожные новости, полученные в течение дня, решение им уже было принято, и он не отступится!

Шарет выполнил обещание. Твердость и решимость лидера главы Народного правления вернула ему уверенность. На продолжившемся этой же ночью заседании Центрального комитета МАПАИ Шарет, которого оппозиция видела своим лидером, завершил свое краткое выступление словами: «Нас ждет нелегкое будущее, но, похоже, у нас нет иного выбора, как идти вперед».

Дебаты продолжались всю ночь; в итоге большинство членов Центрального комитета высказалось за провозглашение независимости. Это была победа Бен-Гуриона. Ее нельзя назвать маленькой или большой — одно выигранное сражение еще ничего не решает — но это, внутрипартийное, было им выиграно.

12 мая 1948 года. На рассвете Арабский легион, не дожидаясь истечения срока действия мандата и полного вывода британской армии, перешел в наступление и атаковал блок Эцион — еврейские поселения, созданные в середине 1920-х годов к югу от Иерусалима.

Утром в администрации Народного правления началось обсуждение судьбоносного для евреев решения.

Через два дня истекал срок действия мандата. Что делать? Какое принять решение? Заслушав сообщение Голды Меир о провале переговоров с эмиром, а затем доклад Шарета о встрече с Госсекретарем, большинство членов Совета склонялось к принятию американского предложения. Пытаясь переубедить Бен-Гуриона, с бешеной энергией отстаивающего свою позицию, перед голосованием они обратились к нему с просьбой заслушать руководство Хаганы и в очередной раз взвесить все «за» и «против». Главный вопрос, который задавали члены администрации: сумеет ли самооборона противостоять регулярным армиям пяти государств?

Бен-Гурион вызвал на заседание Игаэля Ядина, начальника оперативного отдела Хаганы, и Исраэля Галили — главнокомандующего. Оба описали ситуацию в мрачных красках, заявив в заключение: «Только в двух вещах можно быть уверенными: британцы уйдут — и арабы вторгнутся». — «И тогда?» — раздался настороженный голос. В комнате повисло гробовое молчание. Через минуту раздумий Ядин ответил: «В лучшем случае, шансы наши — пятьдесят на пятьдесят. Пятьдесят — что победим, пятьдесят — что потерпим поражение»[60]. Оптимизма этот ответ не прибавил.

Бен-Гурион оказался в сложном положении: из четырех членов Рабочей партии, входящих в администрацию Народного правления, лишь двое — он и Шарет — были готовы проголосовать против принятия американского предложения. Его выступление, обычно эмоциональное, на этот раз было взвешенное и спокойное. Он анализирует военную обстановку, поясняет членам администрации, что «если у нас окажется только то вооружение, которым мы располагаем сегодня, то наше положение будет крайне рискованным». Но он напомнил об оружии, уже закупленном в Чехословакии и готовом к переброске в Эрец-Исраэль, о 15 тысячах винтовок и нескольких миллионах патронов, рассказал о тяжелом вооружении, лежащем на складах — пушках, базуках и боевых самолетах с бомбами. «Этого, — сказал он, — пока нет на вооружении Хаганы, но его появление может резко изменить ситуацию». Свое выступление Бен-Гурион закончил оптимистически: «С этим вооружением мы смогли бы в самом начале войны нанести арабам сокрушительный удар и тем самым сломить их боевой дух».

Предвидение его не обмануло — так оно и случилось, и позже стратегия молниеносной войны стала военной стратегией Израиля во всех его войнах, особо ярко проявившись в Шестидневной. Но это будет в 1967 году, а пока на календаре 12 мая 1948 года, и сообщение о тяжелых оборонительных боях за блок Эцион, пришедшее к вечеру с Иерусалимского фронта, не радует никого.

После многочасового обсуждения настало время принятия решения. Бен-Гурион ставит на голосование американское предложение об отсрочке провозглашения государства. Шестью голосами против четырех оно было отклонено. Из четырех членов Рабочей партии, входящих в администрацию Народного правления, Бен-Гуриона поддержал только Шарет, двух других ему так и не удалось переубедить. Но это была Победа! Решение о провозглашении государства Израиля принято! Оно означало, что через два дня начнется кровопролитная война, в которой преимущество в живой силе и технике будет на стороне противника.

Но дебаты на этом не завершились: разгорелась дискуссия о границах. Бен-Гурион настаивал на том, чтобы не включать границы в текст Декларации, полагая, что в случае войны можно будет расширить мизерную территорию, выделенную резолюцией Генеральной Ассамблеи. Он резонно спросил коллег: «Если арабы объявят войну, а мы их разгромим… зачем связывать себя территориальными ограничениями?» С меньшим перевесом, пять против четырех, он выиграл и это сражение. В общей сложности дебаты в «совете тринадцати» длились одиннадцать часов. А в два часа ночи, когда Бен-Гурион редактировал написанный Шаретом текст Декларации, пришла телеграмма о захвате Арабским легионом Кфар-Эциона. Его защитники, получившие приказ Бен-Гуриона выбросить белый флаг, когда поймут, что более не могут держаться, были зверски убиты…

Так в ночь на 13 мая завершился нескончаемый день 12 мая 1948 года, в котором политические победы в Тель-Авиве чередовались с поражениями на фронте.

14 мая. На утреннем заседании Национального комитета, на котором обсуждалось название государства и формулировка окончательного текста Декларации независимости, неожиданно возник спор между рабби Фишман-Маймоном и Ахароном Цизлингом, представителем левого крыла Рабочей партии. В тексте Декларации заключительная фраза начиналась со слов: «Уповая на Твердыню Израиля, мы скрепляем нашими подписями…»

Фишман-Маймон потребовал, чтобы ссылка на Бога была сделана безо всяких экивоков, и сказал, что одобрит выражение «Твердыня Израиля», только если будет прибавлено «и его Искупитель». В то же время Цизлинг столь же решительно заявил: «Я не могу подписать документ, в какой бы то ни было форме упоминающий Бога, в которого я не верю». Обе стороны были настроены решительно и не собирались идти на уступки. Спор шел из-за двух слов. А на кону стояло провозглашение государственной независимости!

Позже Голда Меир, присутствовавшая на заседании, вспоминала: Бен-Гуриону, полагавшему, что слова «Твердыня Израиля» без прямого упоминания о Боге удовлетворят и религиозных, и светских евреев, понадобилось несколько часов, чтобы их примирить. «Слова «Твердыня Израиля» имеют двойное значение, — уговаривал он раввина. — Для большинства евреев они означают «Бог», но могут рассматриваться и как символ, означающий «силу еврейского народа». В конце концов раввин уступил, и слово «Искупитель» не было включено в текст[61].

Время и место проведения торжественной церемонии, на которую было приглашено около двухсот человек, держали в секрете (помнили о недавних террористических актах в штаб-квартирах Еврейского агентства в Иерусалиме и Хайфе). Лишь за час до начала заседания его участникам сообщили, что церемонию решено провести в художественном музее на бульваре Ротшильда, в маленьком доме, некогда принадлежащем Меиру Дизенгофу, первому мэру Тель-Авива, завещанном муниципалитету для устройства художественного музея.

Бен-Гурион провозглашает Декларацию независимости

14 мая. Четыре часа дня. За восемь часов до окончания британского мандата Бен-Гурион вышел на сцену и постучал по столу председательским молотком. По этому сигналу филармонический оркестр, находившийся на галерее второго этажа, должен был сыграть «Ха-Тиква», но произошла какая-то неувязка, и музыка не зазвучала. Тем не менее присутствующие поднялись со своих мест и спели национальный гимн. Бен-Гурион откашлялся и негромко сказал: «Сейчас я прочту Декларацию независимости». В зале стояла глубокая тишина, когда он начал читать:

«В Эрец-Исраэль родился еврейский народ. Здесь сформировался его духовный, религиозный и политический облик. Здесь он жил в своем суверенном государстве, здесь создал национальные и общечеловеческие культурные ценности и завещал миру вечную Книгу Книг.

После того как он был насильно изгнан со своей родины, народ хранил ей верность во всех странах рассеяния, не оставил молитвы и надежды на возвращение на свою землю и на возрождение в ней своей свободы и государственности».

Зал слушал его, затаив дыхание

«<…> В 1897 году по призыву Теодора Герцля, провозвестника идеи еврейского Государства, собрался первый Сионистский Конгресс, провозгласивший право евреев на национальное возрождение в своей стране.

Это право было признано в Декларации Бальфура от 2 ноября 1917 года и подтверждено мандатом Лиги Наций, тем самым ознаменовав международное признание исторической связи между еврейским народом и Страной Израиля и права еврейского народа воссоздать свой национальный очаг.

Катастрофа, обрушившаяся совсем недавно на еврейский народ, в ходе которой были истреблены миллионы евреев в Европе, вновь непреложно доказала необходимость решения проблемы еврейского народа, лишенного родины и независимости, путем восстановления еврейского государства в Эрец-Исраэль, которое распахнуло бы ворота отечества перед каждым евреем и обеспечило бы еврейскому народу статус равноправной нации в семье народов мира.

Горстки евреев, чудом уцелевших после ужасной нацистской бойни в Европе, и евреи других стран мира продолжали пробиваться в Страну Израиля вопреки всем трудностям, препятствиям и опасностям и не переставали требовать права на достойное существование, свободу и честный труд на Родине.

Во время Второй мировой войны еврейское население Страны Израиля внесло свой полновесный вклад в дело борьбы свободолюбивых и миролюбивых наций против нацистского Зла, и кровью бойцов своих и своим военным героизмом евреи приобрели право числиться среди народов, основавших союз Объединенных Наций».

Голда Меир вспоминала, что Бен-Гурион читал внятно и медленно, не выдавая эмоций и охватившего его волнения, но его голос усилился и стал торжественным, когда он дошел до декларативной части.

«<…> Поэтому собрались мы, члены Народного Совета, представители еврейского населения страны и сионистского движения, в день окончания британского мандата на Эрец-Исраэль, и в силу нашего естественного и исторического права, а также на основании решения Генеральной Ассамблеи ООН настоящим мы провозглашаем создание Еврейского Государства в Эрец-Исраэль — Государства Израиль.

Мы постановляем, что с момента окончания срока мандата, сегодня ночью, в канун субботы, 6 ияра 5708 года, 15 мая 1948 года, и до образования выборных и регулярных государственных органов, в соответствии с конституцией, которая будет установлена избранным Учредительным Собранием не позднее 1 октября 1948 года, Народный Совет будет действовать как временный Государственный Совет, а его исполнительный орган — Народное правление — будет являться Временным правительством еврейского Государства, которое будет названо Израиль».

При этих словах, не сговариваясь, все вскочили и зааплодировали. Сорвавшимся от волнения голосом (такого с ним прежде никогда не случалось), Бен-Гурион продолжил чтение:

«Государство Израиль будет открыто для еврейской репатриации и собирания рассеянных; оно приложит старания к развитию страны на благо всех ее жителей; оно будет зиждиться на принципах свободы, справедливости и мира, в соответствии с предначертаниями еврейских пророков; осуществит полное гражданское и политическое равноправие всех своих граждан без различия религии, расы или пола; обеспечит свободу вероисповедания, совести, выбора языка, образования и культуры; будет охранять святые места всех религий и будет верно принципам Хартии ООН.

Государство Израиль будет готово сотрудничать со структурами и представителями ООН для осуществления резолюции Генеральной Ассамблеи от 29 ноября 1947 г. и примет шаги для экономического единства всей Эрец-Исраэль.

Мы призываем ООН протянуть руку помощи еврейскому народу в строительстве его государства и принять Государство Израиль в Содружество Наций».

Голда Меир не могла сдержать охватившее ее волнение и зарыдала в голос. Бен-Гурион вновь постучал молотком, призывая к спокойствию, и продолжил:

«Мы призываем — даже посреди кровавой агрессии, которая ведется против нас вот уже несколько месяцев — сынов арабского народа, проживающих в Государстве Израиль, сохранить мир, внести свою лепту в строительство Государства на основе полного гражданского равноправия и на основе соответствующего представительства во всех его структурах, временных и постоянных.

Мы протягиваем руку мира и добрососедства всем соседним государствам и их народам и призываем их к сотрудничеству и взаимопомощи с независимым еврейским народом в его стране. Государство Израиль готово внести свою лепту в общие усилия на благо прогресса всего Ближнего Востока.

Мы призываем еврейский народ во всех странах рассеяния сплотиться вокруг евреев Эрец-Исраэль в деле репатриации в страну и ее строительстве и поддержать Израиль в великой борьбе за осуществление стремления сотен поколений еврейского народа к избавлению.

Бен-Гурион подписывает

Декларацию независимости Израиля.

Справа — Моше Шарет

Полагаясь на Твердыню Израиля, мы скрепляем своими подписями наше свидетельство на этой Декларации на заседании Временного Государственного Совета, в городе Тель-Авив, сегодня, в канун Субботы, 5 ияра 5708 года, 14 мая 1948 года».

Чтение Декларации независимости заняло четверть часа. Затем Бен-Гурион прочел первые декреты нового государства. «Белая книга» объявлялась недействительной и отменялась, остальные распоряжения и законы мандатного правительства, во избежание законодательного вакуума, подтверждались и объявлялись временно действующими. Бен-Гурион первым подписал Декларацию независимости и предложил присутствующим на заседании двадцати пяти членам Народного совета (одиннадцать отсутствующих были блокированы в осажденном Иерусалиме, еще один находился в США) в алфавитном порядке подойти к председательскому столу и подписать Декларацию. Последнюю подпись поставил Шарет.

Палестинский филармонический оркестр сыграл «Ха-Тиква». Бен-Гурион, уже в ранге премьер-министра, в третий раз постучал по столу молотком, объявив: «Государство Израиль создано. Заседание окончено».

Свершилось событие, не имеющее прецедента в истории человечества. Многие древние народы, потеряв государственность, растворились среди поработителей, не сумев сохранить ни язык, ни культуру, ни какую-либо иную самобытную общность, позволяющую идентифицировать их среди других народов.

14 мая 1948 года еврейское государство Израиль с населением в 650 тысяч человек стало реальностью. Народ, существовавший еще до Великого потопа — какой народ из ныне здравствующих может так о себе сказать? — сохранивший общее происхождение, язык, религию и культуру, обрел свое государство. Множество людей приложили к этому руку — кто больше, кто меньше. Это и безымянные поселенцы первой и второй алии, сгинувшие в малярийных болотах Иудеи, и бойцы Еврейского легиона, захороненные в 1918 году на военном кладбище в Иерусалиме, и лидеры сионистов — Герцль, барон Ротшильд, Трумпельдор, Рутенберг, Жаботинский, Бегин, Вейцман, Шарет… имен множество. В этом списке имена тех, кто так и не увидел Иерусалима и умер в диаспоре, вопреки гонениям, сохранив веру отцов, — сто, двести, тысячу лет назад, — я вспоминаю маму, выпускницу литературного факультета еврейского сектора Одесского учительского института, последнего выпуска, 1937 года, и папу, никогда не снимавшего головного убора (теперь я знаю причину), — но сохранивших через семьдесят поколений изгнания законы отцов и мечту о Эрец-Исраэль.

Среди множества ключевых решений, принятых Бен-Гурионом и приведших к восстановлению суверенитета еврейского народа над Эрец-Исраэль, самым отважным, потребовавшим огромного политического мужества и физических моральных сил, стало провозглашение Государства Израиль. Он завершил труд многих и многих. Но теперь, когда наперекор усилиям Великобритании и арабских стран было создано еврейское государство, его шанс выжить зависел от способности 650 тысяч граждан Израиля, для которых Бен-Гурион стал одновременно главнокомандующим и главой государства, выстоять и победить пять враждебных регулярных армий, поддерживаемых многомиллионным арабским миром. Понимал ли он это? Понимал ли он, что судьба новорожденного государства и 650 тысяч его граждан, среди которых были его жена и трое детей, зависела от правильности принимаемых им решений? Да, понимал…

Каким бы напряженным ни был прошедший день, перед сном Бен-Гурион по привычке подвел в дневнике его итоги, вспоминая день, когда Генеральной Ассамблеей было принято решение о разделе: «В 4 часа провозглашена независимость. По всей стране радость и ликование, а я снова, как 29 ноября, чувствую себя погруженным в траур среди веселящихся людей».

Он чувствовал груз ответственности, взвалившейся на него, и, в отличие от юношей и девушек, танцующих на улицах в хороводах, был сдержан и обеспокоен. Он знал, каким напряженным будет для них следующий день, и последующий, и последующий — и те, кто радостно танцуют сегодня на улице, завтра, возможно, склонят свои головы, защищая знамя, украшенное шестиконечной звездой Давида. Но даже он, всматриваясь в завтрашний день и готовясь ко сну, не предполагал, что сомкнет глаза лишь на пару часов.

Первый премьер-министр Израиля. Война за независимость

15 мая. В час ночи Бен-Гурион был разбужен радостным сообщением, что США «де-факто» признали еврейское государство. И хотя Госдепартамент изначально занизил уровень дипломатических и межгосударственных отношений, — «де-факто» предполагает учреждение миссии, а не посольства — это была важная новость, первое официальное ПРИЗНАНИЕ еврейского государства, примеру которого должны были последовать страны, следующие в фарватере внешней политики Вашингтона.

Бен-Гурион попытался уснуть, но в половине пятого его вновь разбудили. На этот раз его помощник сообщил о настойчивой просьбе израильских представителей в США выступить с радиообращением к американскому народу. С учетом восьмичасовой разницы во времени — на Нью-Йорк уже опускалась ночь — нельзя было откладывать просьбу на более позднее время. С рассветом Бен-Гурион приехал на радиостанцию Хаганы. Когда он произнес первые слова, обращенные к американским радиослушателям, раздались взрывы — в прямом эфире они были слышны на другом континенте — египетские самолеты начали бомбить Тель-Авив, предвосхищая вторжение сухопутных войск. Для Израиля события развивались, как и в известной советской песне, родившейся в июне 1941-го, о трагическом и горестном дне начала Великой Отечественной войны: «Война началась на рассвете».

В этот же день Лига арабских государств выступила с заявлением, что «все арабские страны находятся в состоянии войны с евреями Палестины». «Это будет война на истребление, — науськивал арабов Генеральный секретарь ЛАГ Аззам Паха. — Это будет грандиозное избиение, о котором будут говорить так же, как говорят о вторжении монголов и о крестовых походах».

Под эту воинственную риторику, поддержанную ударами с воздуха, регулярные армии Египта, Трансиордании, Ирака, Сирии и Ливана атаковали крошечную территорию, выделенную еврейскому государству. Началась первая арабо-израильская война, самая кровопролитная из всех войн Израиля, — Война за независимость.

Через два дня боев, 17 мая 1948 года, Советский Союз «де-юре» признал Израиль и временное правительство, став первой страной, полностью и безоговорочно признавшей новое государство. В Израиле эта новость встречена с ликованием. Взоры надежды обращены к Советскому Союзу. На продолжающиеся аресты членов ЕАК, начавшиеся в январе, после убийства Михоэлса, многие не обращают внимания, не связывая их с грядущими изменениями во внутренней политике СССР.

По прошествии времени, когда улеглись бури шестидесятипятилетней давности, видно, что Великая Тройка преследовала на Ближнем Востоке собственные интересы и тянула его в разные стороны, как Рак, Лебедь и Щука: Англия почти открыто помогала арабам, Советский Союз поддерживал евреев, а Белый Дом, избрав политику «и вашим, и нашим», соблюдал нейтралитет.

Радость в Израиле в связи с дипломатическим признанием двумя великими державами[62] была недолгой. События на фронтах оправдывали мрачные предсказания оппонентов Бен-Гуриона.

* * *

Боевые действия разделились на три этапа и два кратковременных перемирия, во время которых граф Бернадот, спецпосланник ООН, пытался усадить стороны за стол переговоров.

На первом этапе, продолжавшемся около месяца, с 15 мая по 10 июня, объединенные силы арабов вели успешное наступление. На Иерусалимском фронте Арабский легион соединился с египетскими войсками и захватил Восточный Иерусалим. 290 защитников Старого Города попали в плен, в котором пробыли около года. Еврейское население было изгнано, имущество сожжено и разграблено. Абдулла Телль, командовавший войсками легиона в районе Иерусалима, после достигнутой победы радостно рапортовал эмиру Трансиордании: «впервые за тысячу лет в Старом городе не осталось евреев. Сюда они больше никогда не вернутся». (Пророчество Абдуллы продержалось 19 лет: евреи вернулись в июне 1967-го — Р. Г.)

Западный Иерусалим все еще удерживался силами самообороны, хотя дорога, по которой в город поступало продовольствие и оружие, была перерезана.

Суббота, 22 мая. Еврейскому государству исполнилось восемь дней. У евреев согласно Торе новорожденному мальчику на восьмой день делают обрезание, подтверждая договор, союз, заключенный народом Израиля со Всевышним. Эта процедура переносится на более поздний срок, если младенец физически слаб и может не выдержать обряд. Но выживет ли государство Израиль? Восьмой день его жизни был критическим. Иракский экспедиционный корпус рвался к морю, и, если бы прорыв удался, страна была бы разрезана надвое. На центральном фронте продолжалось наступление Арабского легиона, а на южном и северных фронтах навстречу друг к другу двигались сирийские и египетские войска. Даже в центральном штабе Хаганы один из высших офицеров, подавленный военными неудачами, не выдержав напряжения, воскликнул в отчаянии: «Еще 72 часа — и все будет кончено».

Бен-Гурион сохранял самообладание, хотя единственной хорошей новостью в этот день было прибытие с Кипра корабля с новыми иммигрантами: после снятия англичанами морской блокады он получил возможность причалить к берегам Эрец-Исраэль. Большинство иммигрантов никогда не держали в руках оружия, они говорили на разных языках и не понимали иврита, но Бен-Гуриона это не остановило. Незамедлительно контратаковать — единственная возможность сдержать арабское наступление. Резервов, которые можно было бы бросить в бой, не было, и он потребовал пополнить отряды Хаганы иммигрантами призывного возраста и отправить их на Иерусалимский фронт. Ядин отговаривал его от этой затеи, губительной для новобранцев, но Бен-Гурион настоял, чтобы несколько сотен иммигрантов включили в недавно сформированную 7-ю бригаду, не прошедшую даже элементарной воинской подготовки и получившую приказ контратаковать.

Около двухсот новых иммигрантов, необученных и необстрелянных, на следующий день были отправлены в отчаянную контратаку. Они попали под плотный артиллерийский и пулеметный огонь Арабского легиона и остались лежать на поле боя, лишь несколько дней прожив на Святой земле. В этот день правительство Израиля предложило прекратить огонь и начать мирные переговоры. Арабы ответили отказом, настаивая на безоговорочной капитуляции.

24 мая ситуация немного улучшилась. В тель-авивский порт прибыл корабль, доставивший оружие вермахта, закупленное в Чехословакии. На его борту были самолеты — четыре разобранных истребителя «Мессершмитт». За ночь пятеро чешских механиков их собрали, и на следующий день самолеты были брошены в бой, демонстрируя противнику, что завершилось господство египетских летчиков в небе Израиля. Из боя вернулся один, три самолета было потеряно, но появление истребителей оказало на египтян психологическое воздействие. Египетские войска находились в 32 километрах от Тель-Авива, но, завидев самолеты, они в нерешительности остановились. 25 мая можно считать днем рождения ВВС Израиля.

В эти дни Советский Союз был единственной страной, защищавшей на международной арене интересы еврейского государства. 25 мая газета «Правда», отражавшая официальную позицию Советского Союза, писала в передовой статье: «При всем своем сочувствии к национально-освободительному движению арабских народов советская общественность не может не осудить агрессию арабских государств, направленную против государства Израиль и против прав еврейского народа на создание своего государства в соответствии с решением Генеральной Ассамблеи ООН».

27 — 28 мая состоялись прения в Совете Безопасности ООН. Выступая в защиту Израиля, Андрей Громыко в резких выражениях осудил арабскую агрессию: «Предатели и квислинги со всего мира стекаются в Палестину и принимают участие в борьбе на стороне арабов, среди них подонки Андерса, боснийские мусульмане из лагерей перемещенных лиц в Германии, военнопленные немцы, бежавшие из лагерей в Египте, «добровольцы» из франкистской Испании. Страны Арабской лиги, выполняя решения совета Лиги, засылают в Палестину многочисленные вооруженные отряды арабов, которые передвигаются на автомобилях и имеют на вооружении минометы и автоматические ружья. Вооружение арабы получают из арабских стран, которые снабжаются Англией»[63], — Сталин прямо обвинял. Англию в разжигании войны в Палестине.

Такой в 1948 году была ближневосточная политика Советского Союза. Социалист Бен-Гурион, в окружении которого было немало коммунистов, в глазах Сталина выглядел «своим человеком». Затем, вплоть до наступления горбачевской гласности, официальные советские лица и средства массовой информации не только замалчивали позицию и роль Советского Союза в создании государства Израиль, но и откровенно лгали, дезинформируя и зомбируя своих граждан[64].

… 1 июня израильские самолеты нанесли удар по Амману. В этот день в столице Трансиордании проходило заседание Лиги Арабских Государств, и появление над Амманом израильских самолетов повергло в шок лидеров арабских стран.

В начале июня, благодаря поставкам оружия и прибытию новых иммигрантов, пополнявших Армию обороны Израиля, ситуация на фронтах начала изменяться. На некоторых участках израильская армия перешла в контрнаступление. Появление у израильтян авиации, заставшее арабов врасплох, и успешные действия ЦАХАЛа заставили их согласиться на предложение графа Бернадота и заключить с 11 июня одномесячное перемирие.

* * *

Первое перемирие, действовавшее с 11 июня по 9 июля 1948 года, стороны использовали по-разному. Арабские силы усилились суданскими войсками, в израильскую армию влилось до четырех тысяч ветеранов Второй мировой войны из армий союзников, среди которых главным приобретением были боевые летчики, американские евреи-добровольцы, севшие за штурвал самолетов. Из СССР в Израиль тайно переправлялись евреи, главным образом офицеры, имевшие боевой опыт. Их точное количество до сих пор неизвестно. Одни воевали по своим советским документам, другие якобы дезертировали из Советской армии, дислоцированной в Центральной Европе. Млечин, ссылаясь на мнение британских спецслужб, утверждает, что Советским Союзом были направлены в Израиль восемь тысяч евреев, бывших офицеров Советской армии, — но цифра эта завышена, причем значительно[65]. Кречетников называет иную цифру: из нескольких тысяч евреев, ветеранов ВОВ, обратившихся за разрешением вступить добровольцами в израильскую армию, получили разрешение и уехали около двухсот человек[66].

Но этим советская помощь не ограничилась. На территории Чехословакии проходили подготовку будущие израильские летчики и танкисты.

Резидентом советской внешней разведки, которому поручено было отслеживать политическую ситуацию в Израиле, был назначен полковник Вертипорох. Интернет-сайт Службы Внешней Разведки России информирует, что при личном участии полковника Вертипороха в Израиле была создана эффективная агентурная сеть, решавшая разведывательные задачи по многим странам, включая США[67].

Какое задание выполняли и с кем сотрудничали в 1948–1949 годах командированные Судоплатовым офицеры МГБ — Гарбуз, Колесников[68] и Семенов, — неизвестно, как и неизвестно, какое пополнение было послано к ним по линии разведывательного управления: информация о деятельности советской разведки в Израиле появлялась только с провалом очередного шпиона[69].

…Начало перемирия было омрачено трагической гибелью Давида Маркуса.

28 мая он был назначен командующим иерусалимским фронтом. Благодаря его умелым действиям удалось потеснить Арабский легион с занимаемых позиций и снять блокаду Западного Иерусалима.

В ночь на 11 июня Маркус решил лично проверить боевые посты. Он вышел за пределы лагеря и подошел к охранению с другой стороны. Часовой окликнул его, но вместо отзыва на иврите услышал английскую речь и, растерявшись, нажал на курок…

Специальным указом Бен-Гурион посмертно присвоил Давиду Маркусу звание генерала Армии обороны Израиля. Он стал первым генералом израильской армии. Бен-Гурион ему доверял, прислушивался к его мнению. Возможно, если бы не нелепая гибель Маркуса, через одиннадцать дней не произошли бы события, ставшие позором Бен-Гуриона: расстрел «Альталены».

Следующая глава рассказывает о едва ли не самой трагичной странице истории современного Израиля. О конфликте между левыми и правыми, о личном противостоянии Бен-Гуриона и Бегина, рассказывалось в главе ««Давид и Голиаф» — Бен-Гурион и Бегин», но даже тогда, когда Хагана и Пальмах силовыми методами давили на оппонентов, никто не мог предположить, что наступит день, когда новорожденное еврейское государство окажется на грани Гражданской войны.

Позор Бен-Гуриона: расстрел «Альталены»

Первые шаги Бен-Гуриона на посту лидера государства Сталину понравились: Бен-Гурион решительно разгромил правую оппозицию. Так некогда поступил Ленин, расправившись с «попутчиками», левыми и правыми эсерами. Израильские левые, когда им представилась возможность ударить по ненавистному Иргу-ну, ею воспользовались.

В день провозглашения Независимости Бегин вышел из подполья. Он выступил с балкона перед своими сторонниками и, выполняя обещание, ранее данное представителям Бен-Гуриона, через две недели подписал с замминистром обороны Израиля, Исраэлем Галили, соглашение о сотрудничестве. Галили представлял Пальмах, усердствовавший в 1944-м в гонениях на Иргун, но Бегин закрыл на это глаза, считая: когда на карту поставлено существование государства, идеологические разногласия следует отложить до лучших времен.

За день до подписания договоренности, 31 мая 1948 года, Хагана была преобразована в регулярную Армию обороны Израиля (ЦАХАЛ). В соответствии с соглашением, вооруженные отряды Иргун и ЛЕХИ были расформированы и интегрированы в Армию обороны Израиля. Исключение составили подразделения Пальмах, находившиеся в составе Хаганы на особом положении в качестве отдельной административной единицы, и отряды Иргун в Иерусалиме, продолжавшие действовать самостоятельно, поскольку на Иерусалим в соответствии с планом раздела Палестины не распространялся суверенитет Израиля.

Трагедия произошла во время первого перемирия. На период прекращения огня конфликтующие стороны обязались соблюдать резолюцию Совета Безопасности о прекращении импорта вооружения. Негласно она нарушалась обеими сторонами, но в случае с «Альталеной» у Бегина имелись смягчающие обстоятельства. Закупка оружия была произведена еще до провозглашения независимости и с согласия Хаганы и не являлась нарушением резолюции Совета Безопасности, принятой позднее, 29 мая. Вторым смягчающим обстоятельством была дата отплытия. Корабль с оружием и новыми эмигрантами отплыл из Франции 11 июня, в день, когда было заключено перемирие, и команда не знала, что в условия прекращения огня включено обязательство сторон выполнять резолюцию Совета Безопасности. Тем не менее доставка оружия в зону конфликта во время перемирия формально являлась его нарушением.

Все время, пока «Альталена» приближалась к берегам Израиля, представители Бен-Гуриона вели с Бегином интенсивные переговоры. Дневник Бен-Гуриона свидетельствует, что он не связывал себе руки резолюцией Совбеза и сознательно шел на ее нарушение, желая лишь втайне доставить оружие: «Галили и Эшколь встретились вчера с Бегином. Завтра-послезавтра прибудет их корабль, привезет 800–900 человек, 5000 винтовок, 250 бренов, 5 млн патронов, 50 противотанковых базук (пиат), 10 бронетранспортеров. Зифштейн (директор тель-авивского порта) полагает, что можно разгрузить за одну ночь. Я считаю, что нельзя подвергать опасности Тель-Авив. Не следует возвращать корабль. Надо привести его к неизвестному берегу».

Опытный конспиратор планировал использовать опыт нелегальной эмиграции, и «неизвестным берегом», к которому Галили попросил Бегина с «максимальной быстротой» причалить корабль, было поселение Кфар-Виткин.

Бен-Гурион никогда не был «белым и пушистым», свято соблюдавшим договоренности. Ему, как и Сталину, импонировало троцкистско-ленинское мышление, и, хотя Бен-Гурион никогда не произносил фраз, подобных макиавеллиевской «цель оправдывает средства», многим его поступкам этот лозунг не был чужд. Он его переформулировал: «Если вы положите на одну чашу весов все идеалы на свете, а на другую — существование Израиля, я выберу второе». Он был аппаратчиком и, как все аппаратчики, для достижения цели не брезговал ничем: поступал так, как было выгодно в данный конкретный момент. Формально споры вокруг «Альталены» начались из-за того, кому достанется доставленное оружие. Но на самом деле их подоплекой была внутриполитическая борьба, и споры быстро переросли в желание учинить расправу над идеологическим противником. Повод был найден.

Бегин предложил передать двадцать процентов оружия своим отрядам в Иерусалиме, а остальное распределить по батальонам Эцель, влившимся в ЦАХАЛ, но Бен-Гурион, науськанный коммунистически настроенными офицерами Пальмах, ненавидевшими Бегина и пугавшими премьера угрозой правого мятежа, потребовал безоговорочно сдать все оружие. Бегин же, думая о предстоящих выборах в Учредительное Собрание (Кнесетом израильский парламент стал называться с 16 февраля, через два дня после его первого заседания), хотел зафиксировать в глазах избирателей замалчиваемые правительством заслуги Эцель. Вначале он предложил временно поместить оружие на склады Эцель, затем, уступая давлению, согласился передать его на склады ЦАХАЛа, в охране которого символически участвовал хотя бы один часовой от Эцель. Затем он снял и это условие, попросив, чтобы в Иерусалиме на церемонии передачи оружия выступил его представитель.

Ультралевых это не устраивало — они не доверяли Бегину и искали повод с ним расправиться. Подозрения и недоверие привели к тому, что 19 июня Галили доложил Бен-Гуриону, что Бегин хитрит и стремится «сохранить отдельную военную организацию в рамках государства» (как будто таковой структурой не был Пальмах, сохранивший параллельное командование), — на это Бен-Гурион резко отреагировал: «В одном государстве двум армиям не бывать!»

В последующие дни Галили внушал Бен-Гуриону мысль об угрозе правого путча, в которую тот охотно поверил (в социалисте, склонном к радикальным поступкам, заговорил большевик).

Когда судно прибыло в Кфар-Виткин, где, желая помочь с разгрузкой оружия, его радостно встретили сотни членов Эцель, оставившие свои подразделения, окружение Бен-Гуриона и его самого обуяли прежние страхи о государственном перевороте, якобы подготавливаемом Бегином. Бен-Гурион стал заложником собственных мыслей и угодил в ловушку, расставленную МАПАМ, мечтавшим устранить с политической арены идеологического противника.

Прежняя неприязнь возобладала, и Бен-Гурион заявил на заседании кабинета министров: «Мы не позволим Бегину делать все, что ему заблагорассудится». Из его уст прозвучали слова о необходимости физического уничтожения оппонентов: «В случае неподчинения нашему требованию мы откроем огонь!»

В демократической стране такими методами с оппозицией не борются, и Бен-Гурион вынужден был пояснить: «Инцидент подвергает опасности наше военное усилие, и это главное, не говоря уже, что он опасен для государства. Это попытка разрушить армию. Это попытка уничтожить государство <… > Они должны сдать корабль и выполнять решения правительства <…> Мы все хотим избежать кровопролития», — неискренне сказал он и добавил, исключив всякую возможность компромисса: «Но никаких переговоров»[70].

Обвинив Бегина в сепаратизме, Бен-Гурион расправился с идеологическим противником большевистскими методами. Бегину был предъявлен 10-минутный ультиматум, который даже технически выполнить было невозможно. Когда они истекли, Бен-Гурион отдал приказ открыть по судну огонь…

Как часто бывает, по прошествии лет непосредственные исполнители преступных распоряжений, оказавшись под огнем критики, пытаются себя обелить, прикрываясь телами вышестоящих начальников, служебным долгом и дисциплинированностью. Ига-эль Ядин, начальник оперативного отдела ЦАХАЛ, поступил так же: «Бен-Гурион вызвал меня и приказал открыть по судну артиллерийский огонь, потому что это единственный путь заставить их сдаться. Я попросил отдать приказ в письменном виде».

Но не все оказались такими покладистыми. Не так легко было найти евреев, готовых стрелять по евреям. Американские летчики, к которым обратился Хейман Шамир, один из высших офицеров ВВС, категорически отказались выполнить приказ и бомбить «Альталену». Вильям Лихтман, командир эскадрильи, сдержанно ответил: «Я приехал сюда, чтобы драться с арабами. Это то, что я знаю, и это то, что меня интересует». Когда Шамир настойчиво потребовал выполнить приказ, Лихтман вскипел, закричав: «Сволочи! Вы думаете, что я приехал сюда убивать евреев?! Вы можете забрать ваши сраные приказы и проглотить их! Но если хоть один из моих летчиков согласится, то я всажу ему пулю в глотку. Это будет лучшее, что я сделаю в своей жизни».

Другой американский пилот-доброволец ответил Шамиру прямолинейно, но достаточно ясно: «Поцелуй меня задницу. Я прилетел сюда за десять тысяч миль и потерял четырех товарищей не для того, чтобы бросать бомбы на евреев».

И тогда начали уговаривать артиллеристов. Иосиф Аксен, бывший офицер-артиллерист Советской Армии, отказался выполнить приказ Бен-Гуриона и командовать расстрелом, зато другой бывший советский офицер, Айзек Вайнштейн, согласился и корректировал огонь единственного орудия, которым на глазах сотен тельавивцев была потоплена «Альталена»[71].

Этот корабль прожил короткую жи знь. Он был построен в США для высадки десанта в Нормандии, после войны списан и приобретен ревизионистами, переименовавшими его в «Альталена» — в память о Жаботинском, использовавшем в юности это имя в качестве газетного псевдонима.

Так газетный Альталена, баловень Одессы и Рима, погиб дважды: первый раз от инфаркта в лагере Бейтар, в Нью-Йорке, в августе 1940-го, и второй раз — 22 июня 1948 года в Тель-Авиве, вместе с боевыми товарищами! И расстрелял его социалист Бен-Гурион, до своего самого последнего дня бывший поклонником Ленина и его методов руководства!

Израиль оказался на пороге гражданской войны, и только благоразумие Бегина спасло его от братоубийственной бойни. Горячие головы, командиры Иргун, призывали Бегина начать ответные действия. Полтора часа после гибели «Альталены» Бегин экспансивно выступал по радио Иргун, обвинял правительство Бен-Гуриона в двурушничестве, а его самого называл «идиотом и дураком». Обстрел и потопление «Альталены» он назвал «преступлением, глупостью и слепотой» и в запальчивости заявил, что, когда по кораблю был открыт орудийный огонь, ему достаточно было «лишь пошевелить пальцем», чтобы уничтожить Бен-Гуриона.

Бен-Гурион слушал его речь в штабе Пальмах, находясь в приподнятом настроении, перебрасываясь шутками с высшими офицерами. В конце эмоциональной речи Бегин одумался. Здравомыслие взяло вверх, и он запретил применять оружие против евреев. «Ни при каких обстоятельствах, — твердо сказал он, — Иргун не откроет огонь по своим. Не будет гражданской войны, когда враг стоит у ворот!»

В тот же вечер Бен-Гурион выступил перед депутатами Народного Совета и, поясняя жесткую и твердую позицию, занятую правительством, и свою лично как премьера и министра обороны, в запальчивости произнес фразу, которую ему не простили два поколения правых, для которых «Альталена» и все связанное с ней стало священным: «Благословенна пушка, потопившая этот корабль».

Празднуя победу, Бен-Гурион радостно записал в ежедневнике: «День Эцель. То, что должно было случиться, случилось, в конце концов». Так 22 июня 1948 года, день ликования социалиста Бен-Гуриона, стал самым черным днем государства Израиль.

После потопления «Альталены» отряды Пальмах приступили к арестам эцельников, которые, подчиняясь своему командиру, сопротивления не оказывали. Гонения продолжались несколько дней, пока под давлением министров-религиозников, части депутатского корпуса и мэров крупных городов Бен-Гурион не был вынужден пойти на попятную. На заседании Временного государственного совета он путано объяснял надуманную версию попытки правого мятежа, в которую никто не поверил. Левые партии и Пальмах во имя классовой борьбы и коммунистических идеалов готовы были пролить еврейскую кровь. Бен-Гурион считал это допустимым. Только благодаря сдержанности Бегина разгром Эцель обошелся «относительно малой кровью». Бен-Гурион вышел из этой истории запятнанным кровью, но не настолько, чтобы, как Сталин, опутавший всю страну ГУЛАГом, залить свое имя несмываемой красной краской.

Память человеческая коротка, и чужая боль безболезненна. Сталин в сознании большинства россиян — мудрый Верховный Главнокомандующий, выигравший войну с фашистской Германией, а о ГУЛАГе вспоминают не так охотно; Бен-Гурион в глазах многих израильтян — «отец» государства Израиль, его первый премьер и министр обороны, одержавший победу в Войне за независимость. Трагедия «Альталены» на фоне этих двух значимых событий левым электоратом ему была прощена, правым — никогда не забыта.

Впоследствии, оправдывая своего лидера, однопартийцы Бен-Гуриона говорили, что тот был дезинформирован офицерами Пальмах, введшими его в заблуждение утверждением, будто бы Бегин готовит государственный переворот. Все это так. Ядин и Галили, за которым стояли коммунисты и МАПАМ, снабжали Бен-Гуриона недостоверной информацией, которую он «проглотил», поскольку она соответствовала его политическим целям. Но факт остается фактом. В дважды трагический день, 22 июня, Бен-Гурион отдал приказ стрелять по евреям, взяв на себя грех, от которого трудно отмыться.

Эта история, получившая международную огласку, заставила западные страны, встревоженные усилением советского военного присутствия в Палестине (с советским блоком связывались поставки оружия в Израиль), внести в Совет Безопасности проект резолюции «О проникновении вооружений морским и сухопутным путем в Палестину». Громыко воспользовался правом вето и воспрепятствовал принятию антиизраильской резолюции.

Второй этап войны

Одномесячное перемирие, омраченное гибелью «Альталены», завершилось 9 июля. За 36 часов до его окончания началось наступление египетских войск, сумевших вытеснить израильтян с ряда второстепенных позиций. Но за последующие десять дней боев, продолжавшихся до 18 июля, ЦАХАЛу удалось переломить ситуацию, вторгнуться в Негев, расклинить арабские войска в районе Газы и Иудеи, овладеть городами Рамла и Лод, взяв под контроль крупнейший аэропорт Палестины, а на севере завладеть всей Нижней Галилеей от Хайфы до Кинерета. Получая болезненные удары, арабские страны запросили о перемирии, которое было установлено 18 июля и продлилось до 15 октября.

Ликвидация Пальмах

Пальмах недолго праздновал победу над идеологическим противником. Во время второго перемирия Бен-Гурион продолжил разбираться с попутчиками. Уничтожив правую оппозицию, он предсказуемо ударил по ультралевым — ведь говорил же высшим офицерам Пальмах, когда расправлялся с Эцель, что в одном государстве двум армиям не бывать. 9 сентября он уведомил начальника генерального штаба ЦАХАЛ о роспуске штаба Пальмах.

Это была вторая попытка устранить гегемонию коммунистов и МАПАМ в вооруженных силах. Весной 1947 года Бен-Гурион назначил Галили, начальника штаба Пальмах, руководителем национального командования (эта структура находилась в подчинении Еврейского агентства). Через год из-за длительной болезни главнокомандующего, Яакова Дори, его обязанности автоматически перешли к Галили. За короткое время тот стал влиятельной политической фигурой. Его авторитет в армии позволил ему принимать решения, не согласовывая их с министром обороны, и Бен-Гурион начал опасаться, что ультралевые, имея мощный кулак в армии и идеологически преданного им главнокомандующего, совершат государственный переворот. Опасаясь мятежа, за двенадцать дней до провозглашения независимости он заявил, что упраздняет должность главнокомандующего и берет его функции на себя.

Первая попытка отстранить Галили от управления армией обернулась «бунтом генералов» — угрозой коллективной отставки руководителей отделов и служб Хаганы, — и 6 мая, накануне войны, Бен-Гурион вынужденно дал «задний ход». Он отложил кадровые реорганизации и вернул Галили в штаб Хаганы.

На начальном этапе войны Пальмах действовал как отдельная армия внутри Хаганы. Его не затронуло преобразование Хаганы в Армию обороны Израиля. Пальмах сохранил свои структуры и параллельное командование. Но история с «Альталеной», когда Алон и Галили навязали Бен-Гуриону свое мнение, а отряды Пальмах господствовали на улицах Тель-Авива, заставила премьера задуматься. Этими же методами впоследствии Пальмах мог совершить коммунистическую революцию и убрать социалистов. Ленин и Троцкий действовали ведь так же — имея бронированный кулак, латышских стрелков и кронштадтских матросов, они совершили октябрьский переворот и разогнали Учредительное Собрание.

Перемирие Бен-Гурион использовал для ликвидации неподвластных ему военных формирований и отдаления от власти Алона и Галили. Действовал он осторожно, памятуя о «бунте генералов». Вначале речь не шла о расформировании Пальмах. Прошедшие бои показали неэффективность существующей системы командования, и Бен-Гурион объявил причиной роспуска штаба Пальмах и переподчинения бригад Пальмах начальнику генерального штаба ЦАХАЛ намерением устранить вредный с точки зрения государства параллелизм в системе руководства войсками.

Вновь разразилась политическая буря. Партийная печать МАПАМ метала в его адрес громы и молнии, напоминала об «особых» заслугах Пальмах в разгроме «планировавшегося Бегиным правого путча» и утверждала, что без верных правительству бригад «еврейский фашизм» быстро поднимет голову. Бен-Аарон, лидер МАПАМ, попытался организовать правительственный кризис, заявив на заседании политической комиссии партии: «Бен-Гуриону видится штаб из одних мапайников. Он выводит из штаба всех наших товарищей, забирает Пальмах из наших рук. Наши товарищи в правительстве должны потребовать отставки Бен-Гуриона».

Но МАПАМ не обладал правительственным большинством. На заседании кабинета министров Бен-Гурион настоял на своем решении и добился отстранения Галили от руководства Пальмах. В сентябре Галили уволился из армии. 7 ноября штаб Пальмах провел последнее заседание. Ультралевые лишились оплота в армии. Политический баланс был восстановлен. Страну ждали первые выборы в Учредительное Собрание, по итогам которых решалось, какую политическую дорогу выберет молодое еврейское государство.

Кто убил графа Бернадота?

Сталин был недоволен Бен-Гурионом, но он не спешил с принятием окончательного решения по ЕАК, полагая, что после выборов в Израиле будет сформировано правительство, состоящее из коммунистов и социалистов, и тогда сидящие в тюрьме выдающиеся представители еврейской интеллигенции — поэты, писатели и артисты — могут еще понадобиться. Ведь пригодился же маршал Рокоссовский, перед войной сидевший в тюрьме НКВД. Стал министром обороны Польши!

Во время второго перемирия, когда под предлогом установления в армии единоначалия Бен-Гурион расформировал Пальмах, 17 сентября в Иерусалиме боевиками ЛЕХИ был убит граф Бернадот, член королевского дома Швеции и спецпосланник ООН на Ближнем Востоке.

Три непосредственных исполнителя убийства скрылись. На ЛЕХИ и Эцель обрушился гнев Бен-Гуриона — праворадикальные организации были запрещены и, по разным данным, были арестованы от 300 до 400 их членов.

Убийство Арлозорова — почти сплошь белое пятно: вопросов здесь больше, чем ответов. В убийстве графа Бернадота белых пятен меньше, но, тем не менее, осталось множество невыясненных вопросов. Как на территории крошечного государства убийцам удалось скрыться, если полиции были известны их имена и организация, в какой они состояли? Действовал ЛЕХИ самостоятельно — или для осуществления громкого теракта воспользовался помощью внешних сил?

Западные спецслужбы были убеждены, что нити заговора тянутся в Кремль. Далеки ли они были от истины? Вспомним признание Судоплатова, что еще в 1937 году Серебрянский, начальник Особой группы внешней разведки, завербовал агента в праворадикальной организации Штерн, позже переименованной в ЛЕХИ, и что командированные в Палестину в 1946 году офицеры МГБ Семенов и Колесников создали две независимые друг от друга агентурные сети. Конечно же, они контактировали с ЛЕХИ, не прекращавшей вооруженной борьбы против Англии.

Млечин писал о реакции США, последовавшей после убийства посланника ООН, не указав источника информации, — но у автора нет повода не доверять ему:

«Исполнявший обязанности госсекретаря США Роберт Ловетт образовал рабочую группу для разбора дела о покушении на Бернадота. Американские дипломаты сообщили из Иерусалима, что в день убийства чешские консульства в Иерусалиме и Хайфе работали до полуночи, оформляя тридцать виз для израильских боевиков, замешанных в этом деле. На следующий день боевики вылетели в Прагу. Американский военно-воздушный атташе в Чехословакии получил из Вашингтона указание проверить списки пассажиров всех авиарейсов из Израиля. Американцы предполагали, что убийство организовано советскими и чехословацкими спецслужбами»[72].

Далее Млечин писал, что когда через два дня после гибели Бернадота военный атташе США майор Николас Андронович находился в иерусалимском спортклубе, он подслушал разговор за соседним столиком: группа израильтян обсуждала недавнее покушение. Один из них сказал: «Следующий на очереди — американский консул. Скоро он свое получит».

Это могла быть беседа обывателей, в которой некто безо всякого умысла высказал свои соображения о текущих событиях, — или, напротив, разговор «шел на публику», если израильтяне узнали в сидящем за соседним столиком военного атташе США. Но Андронович был не на шутку встревожен и доложил о подслушанном разговоре генеральному консулу Джеймсу Гровер Макдональду, который воспринял угрозу всерьез и телеграфировал в Вашингтон. Убийство графа Бернадота произошло в разгар Берлинского кризиса, и Госдепартамент не стал рисковать жизнью консула, обратившись к министру обороны с просьбой вдвое увеличить охрану американского консульства в Иерусалиме.

«На воре шапка горит». В ответ на подозрения Запада о причастности СССР к убийству спецпосланника ООН Кремль «устами» журнала «Новое время» обвинил в убийстве шведского дипломата… англичан.

Однако было еще одно обстоятельство, насторожившее следователей, расследовавших убийство. Главный исполнитель теракта, Иехошуа Коэн, знал графа в лицо, и он не мог ошибиться. Но когда автомобиль Бернадота остановился перед неожиданно выскочившим из-за поворота джипом с номерами израильской полиции, преградившим ему дорогу, Коэн направился с автоматом к машине дипломата и первыми выстрелами расстрелял в упор не его, а сидевшего рядом французского полковника Андрэ Серо. Почему так?

Андрэ Серо, заместитель Бернадота, представлял правительство Франции в руководстве многонациональных сил ООН в Иерусалиме. Мало кто знал, что по совместительству он был сотрудником французской контрразведки. Но полковник, оказывается, «подрабатывал» и на «Интеллидженс сервис». Об этой страничке его биографии через много лет итальянскому еженедельнику «Эуропео» поведал Барух Надель, непосредственный организатор убийства.

С его слов, незадолго до выезда из миссии ООН Бернадот, подозревая о готовящемся на него покушении (он неоднократно получал угрозы от ЛЕХИ), изменил маршрут следования. Он созвал ближайших сотрудников и сообщил о намерении ехать по улице Катамон. Полковник Серо, услышав об изменении маршрута, выбежал в соседнее помещение, торопливо набрал номер телефона дома, где руководители ЛЕХИ ожидали подтверждающего звонка, произнес одно лишь слово — «Катамон» — и повесил трубку.

Ну, а дальше — азбука всех преступлений: соучастников, которые могут проговориться и превратиться в свидетелей, заставляют навечно умолкнуть. Поэтому первые пули были предназначены полковнику Серо.

Но не воспользовалась ли плодами его работы советская разведка? С 1947 по 1949 годы советский разведчик Ким Филби возглавлял английскую разведку в Стамбуле. Адо этого, с 1944 года, он руководил 9-м отделом SIS, ответственным за контрразведывательные операции против советской разведки на территории Великобритании. Полковник Серо, передавая секретную информацию человеку из ЛЕХИ, выдававшему себя за связника Кима Филби (версия автора, исходящая из уже известных фактов), думал, что он работает на англичан, не подозревая, что его втемную использует советская разведка.

А что же Бен-Гурион? Бар-Зохар писал, что через час после покушения на Бернадота, получив телеграмму из Иерусалима, разгневанный Бен-Гурион отдал приказ начальнику службы внутренней безопасности и коменданту военной полиции арестовать всех членов ЛЕХИ, а заодно и членов иерусалимского отделения Эцель, оставшихся на свободе после июньских событий. Но он же через семнадцать лет обнаружил в дневнике Бен-Гуриона, на странице, датированной 19 сентября 1948 года, фамилии трех членов ЛЕХИ, разыскиваемых полицией по подозрению в убийстве.

Бар-Зохар был поражен: среди них оказалась фамилия человека, с которым последующие годы Бен-Гуриона связывала долгая и тесная дружба. Иегошуа Коэн, непосредственный исполнитель двойного убийства, сумевший скрыться и уйти в подполье, стал впоследствии сотрудником Шабак (Шин-бет, израильская контрразведка), начальником личной охраны Бен-Гуриона и его личным другом.

Когда Бар-Зохар показал Бен-Гуриону эту страничку его дневника и задал вопрос: «Вы знали об этом?» — тот разыграл удивление: «Нет, конечно. Спросим его самого».

Через некоторое время Бен-Гурион сообщил Бар-Зохару: «Он признался». На календаре был 1965 год, и уже не имеет значения, когда Бен-Гурион солгал, выгораживая себя и своего друга. Помимо страшной тайны, бывшего премьер-министра и бывшего террориста связывала многолетняя дружба.

Остается добавить, что после выборов в Кнесет, в феврале 1949-го, все арестованные члены Эцель и ЛЕХИ были амнистированы и выпущены из тюрьмы. Непосредственные исполнители теракта никогда не были арестованы, а самый главный, как выяснилось, долгие годы ежедневно виделся с Бен-Гурионом, и премьер с самого начала знал о его роли в событиях, случившихся 17 сентября 1948 года в Иерусалиме на улице Катамон.

А какова роль Советского Союза в убийстве спецпосланника ООН на Ближнем Востоке? Придет время, и она прояснится…

Третий, победный этап войны

26 сентября, в преддверии возобновления боевых действий, Бен-Гурион представил кабинету министров план, предусматривающий захват Старого города и Хевронских гор, всей Иудеи, включая Хеврон, западное побережье Мертвого моря и переправы через реку Иордан возле Иерихона. Если бы правительство согласилось принять этот план, последующие военные успехи были бы более значительными, но на этот раз переубедить кабинет министров Бен-Гуриону не удалось. Пятеро проголосовали «за», семеро, осторожных и нерешительных, опасавшихся резко отрицательной реакции Организации Объединенных Наций, были категорически против. Они опасались, что в случае больших территориальных приобретений Соединенные Штаты наложат на Израиль санкции и запретят американским евреям оказывать еврейскому государству финансовую поддержку, а арабы не смирятся со столь чувствительным поражением и не согласятся на перемирие.

Бен-Гурион бушевал. Он заявил, что непринятие его плана является «непоправимой ошибкой», и напоминал о тактике свершившегося факта, неоднократно приносившей успех. Отказ, пугал он, навлечет позор на министров, проголосовавших против захвата Старого города и Хевронских гор, и чреват политической и военной катастрофой, которая станет проблемой для последующих поколений (так оно и случилось в дальнейшем), но его доводы не приняли во внимание, и Хеврон, где находятся могилы патриархов, не вошел в территорию, после заключения перемирия ставшую международно признанными границами государства Израиль. Войну начали арабские страны, и территориальные приобретения, полученные Израилем по ее завершению, ничем не отличаются от территориальных приобретений СССР по итогам Второй мировой войны: Восточной Пруссии (Калининградской области), Карельского перешейка, южного Сахалина и основной группы Курильских островов; или территориальных приобретений Польши: Западной Пруссии и Силезии.

15 октября, воспользовавшись многократными нарушениями египетской стороной положений соглашения о прекращении огня, израильская армия начала наступление. Его результатом стало установление полного контроля над Негевом, захват Беер-Шевы и Ашдода, разгром сирийцев на севере и разблокирование Западного Иерусалима.

В конце декабря израильские войска на Синайском полуострове пересекли египетскую границу и вышли к военно-морской базе Эль-Ариш. Англичане всполошились. 31 декабря генеральный консул США Джеймс Гровер Макдональд, по совместительству представлявший в Иерусалиме интересы Великобритании, передал Бен-Гуриону срочное сообщение: если израильская армия не покинет Синайский полуостров, то на основании англо-египетского договора о взаимопомощи Великобритания вынуждена будет вмешаться в военный конфликт. Угроза подействовала. Опасаясь прямого вступления Великобритании в войну на стороне Египта, Бен-Гурион незамедлительно отдал приказ об отводе войск. Трумэн солидаризировался с Лондоном. Не зная о приказе Бен-Гуриона, в этот же день он поручил Макдональду лично передать премьер-министру официальную ноту-ультиматум с требованием немедленного вывода израильских войск с территории Египта и предупреждением, что в случае его невыполнения «правительство Соединенных Штатов Америки будет вынужденно пересмотреть свое отношение к вступлению государства Израиль в ООН». Этого составителям ноты показалось недостаточно, и они предупредили о готовности пересмотра «характера отношений с государством Израиль».

Вечером 31 декабря Макдональд вторично посетил Бен-Гуриона и вручил ему послание президента. Бен-Гурион не был удивлен политикой двойных стандартов. Когда в мае 1948 года египетские войска находились в 32 километрах от Тель-Авива, Америка соблюдала нейтралитет и не высылала королю Египта угрожающих нот с требованием отвести войска с территории, отведенной решением ООН еврейскому государству. Задетый оскорбительным тоном письма, Бен-Гурион спросил консула: «Следует ли Великой державе обращаться подобным образом к маленькому и слабому государству?» Макдональд смутился. Он признался, что удивлен тоном письма и, оправдывая Трумэна, высказал предположение, что тот писал его под сильным давлением.

Бен-Гурион беседует с президентом США Гарри Труменом. В центре — Абба Эбан, посол Израиля в США

Ситуация накалилась. Британское командование, желая удостовериться, что Израиль действительно начал отвод войск, направило истребители-бомбардировщики «Спитфайер» в разведывательный полет над израильскими позициями. Противовоздушные батареи открыли зенитный огонь, а израильские истребители вылетели на перехват. В воздушном бою англичане потеряли три самолета. Это их не облагоразумило. Через несколько часов состоялся новый воздушный бой, в котором королевские ВВС потеряли еще две машины.

Бен-Гурион опасался разрастания конфликта и военной конфронтации с Великобританией, но тут подоспело заявление Трумэна, резко осудившего полеты британских ВВС над зоной военного конфликта, провоцирующие ответные действия израильских ПВО. Это остудило воинственный пыл британского министра обороны.

7 января Египет запросил перемирие…

Третья великая держава поддерживала в эти дни Израиль. Несмотря на разгром ЕАК и набирающий силу государственный антисемитизм, внешняя политика СССР осенью 1948 — зимой 1949-го оставалась прежней. В разгар израильско-британского кризиса Советский Союз был всецело на стороне Израиля и настраивал против англичан общественное мнение. 5 января 1949 года газета «Правда» опубликовала возмущенную статью: «Англичане стремятся не допустить разгрома в Негеве и помешать окончательному изгнанию остатков египетской армии, вторгшейся на территорию государства Израиль».

Заголовки в «Правде» И января 1949 года: «Конфликт между Англией и Израилем», «Протест правительства государства Израиль против высадки английских войск в Акабе», «Английские военные поставки Египту».

Война завершилась победой Израиля. На острове Родос, в 1948 году вернувшемся в состав Греции, под эгидой ООН начались прямые переговоры между Израилем и его воинствующими соседями. Ирак, не имеющий общей границы с еврейским государством, участвовать в них отказался. Наступила череда дипломатических признаний. 25 января 1949 года Франция признала Государство Израиль. 31 января Соединенные Штаты, окончательно уверовав в поражение арабов, сменили «де-факто» на «де-юре», и Джеймс Гровер Макдональд стал первым послом США в Израиле.

На Родосе подписываются мирные соглашения, стороны договариваются о линии прекращения огня, ставшей, поскольку война навязана была Израилю арабскими странами, международно признанными границами еврейского государства. 24 февраля подписано перемирие с Египтом, 23 марта — с Ливаном, 3 апреля — с Трансиорданией. 20 июля 1949 года соглашением с Сирией завершилась самая кровопролитная война в истории современного Израиля, унесшая почти шесть тысяч жизней. Но это происходило уже в разгар антисемитской кампании, публично стартовавшей в СССР в феврале 1949-го. На первом этапе она велась под вывеской борьбы с космополитизмом. До «дела врачей» и разрыва дипломатических отношений с Израилем оставалось четыре года.

…А палестинское арабское государство из-за войны, развязанной арабскими странами, так и не было создано. Около половины территории, выделенной для него «Резолюцией о разделе», и Западный Иерусалим, который предполагалось интернационализировать, перешли под контроль Израиля. Остальные территории — Западный берег реки Иордан, сектор Газа и Восточный Иерусалим — поделили между собой Египет и Трансиордания. В их планы не входило создание еще одной арабской страны. Все помыслы лидеров арабских стран были направлены на уничтожение еврейского государства.

Разрыв с Советским Союзам

Весь 1948 год в правительстве Израиля старались не замечать изменений во внутренней политике СССР, начавшихся после убийства Михоэлса в январе 1948-го, радуясь военно-политической поддержке, оказываемой Советским Союзом. Голда Меир, первый посол Израиля в Москве, писала позже, вспоминая значение помощи, оказанной Сталиным сионистам: «Как бы радикально ни изменилось советское отношение к нам за последующие двадцать пять лет, я не могу забыть картину, которая представлялась мне тогда. Кто знает, устояли бы мы, если бы не оружие и боеприпасы, которые мы смогли закупить в Чехословакии?»[73]

На кону была судьба государства. Руководствуясь «высшими интересами», Бен-Гурион промолчал, когда после убийства Михо-элса начались аресты руководителей ЕАК. 20 ноября 1948 года Бюро Совета министров СССР приняло решение о закрытии «Еврейского антифашистского комитета», на которое правительство Израиля также официально не отреагировало. «Как показывают факты, — писалось в постановлении Совмина, — этот комитет является центром антисоветской пропаганды и регулярно поставляет антисоветскую информацию органам иностранной разведки». Однако, несмотря на обвинение в шпионаже, за которым должны были бы последовать аресты, этим же постановлением Министерство Госбезопасности получило строгое указание: «Пока никого не арестовывать».

Не арестовывать — так не арестовывать. Как знать, может, в зависимости от исхода январских парламентских выборов в Израиле, «антисоветские элементы» еще пригодятся.

Внешняя политика СССР также претерпела изменения. С лета 1947 года, после отказа Советского Союза от участия в «плане Маршалла»[74], взаимоотношения с США осложнились. Летом 1948-го начался Берлинский кризис. Между бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции возникла угроза вооруженного противостояния. Моше Снэ, верный друг СССР, которого Сталин хотел бы видеть министром обороны Израиля, слепо повторял риторику газеты «Правда». США он назвал «тюрьмой народов».

Бен-Гурион оказался в сложной ситуации. Поддержка Советского Союза значила многое, и глава правительства не мог делать безответственные заявления. Не желая вовлекать страну в конфликт между Великими державами, он лавировал, не высказывая вслух поддержку ни одной из сторон. Сталина это не устраивало. В январе 1949-го аресты бывших руководителей ЕАК вспыхнули с прежней силой. По времени они совпали с выборами в Учредительное Собрание. Бен-Гуриону давали понять: у Сталина в заложниках находится около двух миллионов советских евреев. Так не лучше ли сионистам-социалистам публично осудить американских империалистов и присоединиться к «дружной семье советских народов»?

12 января в Лефортово оказались главврач Боткинской больницы Борис Шимелиович и директор издательства «Советская энциклопедия» Иосиф Юзефович. Через 6 дней была арестована директор Института физиологии АН СССР академик Лина Штерн. 21 января 1949 года — Полина Жемчужина, жена министра иностранных дел Молотова. 26 января эта же участь постигла Соломона Лозовского, члена ЦК КПСС, в ранге заместителя наркома иностранных дел возглавлявшего в годы войны Совинформбюро.

…25 января 1949 года в Израиле прошли выборы в Учредительное Собрание. В борьбе за депутатские кресла участвовало более двадцати партий, но победу на выборах одержали социалистические, получившие более половины голосов избирателей.

«Рабочая партия Эрец-Исраэль» (МАПАЙ), возглавляемая Бен-Гурионом, получила 35,7 процентов голосов избирателей и 46 мандатов. «Объединенная рабочая партия» (МАПАМ), поддерживаемая Советским Союзом и руководимая Моше Снэ, заняла второе место — 14,7 процентов голосов и девятнадцать мест. Коммунисты получили 4 мандата.

Херут, созданный Бегином на руинах Эцель, не был у избирателей на слуху, и новая партия к финишу пришла четвертой, набрав 11,5 процентов голосов и получив 14 депутатских мест. Ревизионистов опередил «Объединенный религиозный фронт» с 16 мандатами.

Бен-Гурион мог быть доволен итогами: результат выборов позволял ему создать правительство, состоящее исключительно из социалистов и коммунистов. Левые партии получили 69 мандатов и набрали более пятидесяти процентов голосов избирателей. Создание Израильской Советской Социалистической республики стало реальностью. Начались переговоры о формировании коалиции. Коммунисты оговорили условия вхождения в правительство такими требованиями, на которые Бен-Гурион согласиться не мог. Когда переговоры зашли в тупик, «награда» за непослушание не заставила себя ждать: Сталин ударил по еврейским писателям. 8 февраля «Правда» опубликовала решение Политбюро «О роспуске объединений еврейских писателей и о закрытии альманахов на еврейском языке».

Через три дня последовал новый удар. 11 февраля всем советским евреям приклеили ярлык, резко ограничивший их в гражданских правах и свободах. На страницах газеты «Правда» впервые в мировой истории на евреях поставлено было клеймо: «безродный космополит». Тем, кто не знал, что это означает, разъяснили: это «люди без роду и племени». В СССР началась ведомая «Правдой» антисемитская истерия, по размаху превосходившая все дотоле известные антисемитские кампании самодержавной России.

Вначале антисемитская кампания была направлена против деятелей культуры и искусства, но затем сталинский гнев распространился на членов Комитета по информации, ответственных за состояние дел в Израиле. За «недосмотр» 4 марта были сняты со своих постов министр иностранных дел Молотов (его жена, член ЕАК, второй месяц находилась в тюрьме), министр вооруженных сил Булганин и министр внешней торговли Микоян. Им пока еще тюрьма не грозила, они остались заместителями Сталина по Совету Министров и членами Политбюро. Вплоть до смерти Сталина Молотов и Микоян находились в опале. Их положение стало шатким после октябрьского пленума ЦК КПСС (1952 год), когда Сталин, копаясь в генеалогическом древе товарищей по партии в поисках еврейских корней, обрушился на них с жесткой критикой, публично выразив недоверие. Лишь несколько месяцев отделяли их от подвалов Лубянки.

Когда в Москве начались аресты лидеров ЕАК и Бен-Гурион окончательно определил выбор Израиля: союз с западной демократией, — ему пришлось выдержать яростный натиск слева. Сталина в МАПАМ, несмотря на антисемитскую кампанию, развязанную в СССР, по-прежнему называли «солнцем народов». На одном из заседаний Кнесета Яаков Хазан, депутат от МАПАМ, заявил, что он видит в Советской России свою «вторую Родину».

Другой депутат от МАПАМ, Меир Яари, назвал СССР «надеждой народов на национальную социалистическую свободу». Съезд партии пошел еще дальше и провозгласил себя «частью мирового социалистического лагеря, во главе которого стоит Советский Союз».

Но с МАПАМ Бен-Гурион все же пытался найти общий язык. «Любая коалиция, кроме МАКИ (коммунисты) и Херута», — заявил он, отказываясь заключать союз с коммунистами из-за их антисионистской идеологии и с Херутом, правыми сионистами. Еврейское государство, считал он, должно придерживаться социалистической идеологии. Но когда переговоры зашли в тупик, Бен-Гурион заявил, что не позволит «ультралевому меньшинству диктовать свою волю большинству», и заключил союз с мелкими партиями, готовыми поддержать правительство в обмен на несколько министерских портфелей, и с религиозными сионистами, отстаивавшими интересы религиозного сектора и не оспаривавшими гегемонию социалистов на власть. Восьмого марта Бен-Гурион представил Кнесету первое правительство Израиля. Голда Меир заняла в нем пост министра труда. На этом она завершила свою каденцию в Москве в качестве израильского посла. Напомним малоизвестный факт: первые заседания Кнесета в 1949 году велись на русском языке — это был единственный язык, которым одинаково хорошо владели все депутаты…

Бен-Гурион отмел попытки коммунистов и МАПАМ превратить Израиль в шестнадцатую советскую республику. Такое непослушание Сталин не мог простить. Советских евреев ожидало «дело врачей» и коллективное наказание, из-за смерти Сталина не случившееся, — депортация в Сибирь, по аналогии с наказанием, которому подверглись репрессированные народы, чеченцы, калмыки, ингуши… — список внушительный — а карой Израилю стал отказ в военно-политической поддержке и молчание в ответ на просьбы о продовольственной и финансовой помощи.

Битва за Иерусалим. Переезд Кнесета и правительства

Как и у каждого политического деятеля, у Бен-Гуриона были победы и поражения. Но одна из его самых больших побед, к тому же достигнутая «малой кровью», — международное признание суверенитета Израиля над Западным Иерусалимом. Одержана она была тогда, когда после формирования левоцентристского правительства Израиль лишился политической поддержки Советского Союза и остался в одиночестве на международной арене. Многих волновал тогда вопрос: способна ли крошечная, экономически слабая страна, оказавшись в изоляции, выстоять под международным давлением? Первый экзамен на прочность Бен-Гуриону пришлось сдавать в декабре 1949 года.

Согласно плану раздела Палестины, утвержденному в 1947 году Генеральной Ассамблеей ООН, Иерусалим планировалось интернационализировать. В ходе арабо-еврейской войны город был разделен надвое. Западный Иерусалим перешел под контроль Израиля. Восточный Иерусалим, включавший Старый город и религиозные святыни трех религий, оказался во владениях эмира Трансиордании. Тот решил узаконить приобретение. 13 декабря 1948 года, через восемь месяцев после заключения перемирия, парламент Трансиордании аннексировал оккупированные территории (Западный берег реки Иордан и Восточный Иерусалим) и переименовал Трансиорданию в королевство Иордания. Эмир пошел на повышение — стал именоваться королем. Великобритания закрыла на это глаза. «Международное сообщество» промолчало, не желая ссориться «по мелочам» ни с Лондоном, ни с нефтедобывающими странами[75].

Другое дело — Израиль. В крошечную страну, не обладающую экспортными энергоресурсами, грех камень не бросить. По инициативе Великобритании ООН начала давить на Израиль, чтобы заставить его покинуть Западный Иерусалим. Через год после аннексии Трансиорданией Восточного Иерусалима, в декабре 1949-го, вопрос об интернационализации города был внесен в повестку дня Генеральной Ассамблеи ООН.

5 декабря Шарет отправил Бен-Гуриону из Нью-Йорка тревожную телеграмму. Он прогнозировал, что большинством голосом Генеральная Ассамблея подтвердит прежнее решение об интернационализации города, и, чтобы не оказаться в международной изоляции, Израилю придется отказаться от суверенитета над Западным Иерусалимом.

Израиль был слишком слаб, чтобы без поддержки какой-либо великой державы, имеющей право вето в Совете Безопасности, в одиночку противостоять международному давлению, но в вопросе об Иерусалиме Бен-Гурион не намерен был отступать. Он предложил Шарету выдвинуть встречное предложение: в Иерусалиме сохраняется статус-кво, но Святые места, близкие сердцу трех авраамических религий, переходят под юрисдикцию ООН. Шарет ответил с грустным юмором, не допуская возможности каким-либо образом удержать Западный Иерусалим: «Это предложение получит только один голос, да и то наш собственный».

Бен-Гурион читал Тору, когда его секретарь зашел к нему, чтобы зачитать телеграмму министра иностранных дел. Не отвлекаясь от чтения, Бен-Гурион выслушал сообщение и невозмутимо ответил: «Но этот голос стоит многого».

Шарет оказался прав, предсказывая ооновское единодушие. 10 декабря Генеральная Ассамблея приняла резолюцию, подтверждающую решение двухлетней давности: переход Иерусалима и его окрестностей под международный контроль. Бен-Гуриона это не смутило — его неожиданным союзником без заключения каких-либо соглашений о партнерстве стала Иордания: ведь, согласно принятой резолюции, королю вежливо предлагалось ретироваться из Восточного Иерусалима. Бен-Гурион перешел в наступление.

На следующий день на заседании кабинета министров Бен-Гурион поставил вопрос о переносе столицы Израиля в Иерусалим. Представители религиозного блока встретили это предложение с воодушевлением, но министры-однопартийцы, опасаясь международной изоляции, его не поддержали. У Шарета не выдержали нервы. Протестуя против решения, как ему казалось, губительного для Израиля, он телеграфировал премьеру о своей отставке.

Бен-Гурион привык действовать стремительно, не считаясь ни с чьим мнением, и нередко демонстрировал замашки диктатора, если оказывался в меньшинстве. Так он пос тупил и на этот раз. Он не сообщил министрам о телеграмме Шарета, отклонил его заявление об отставке и обратился к Кнесету с речью, в которой заявил, что в Тель-Авиве правительство находилось временно, на период войны: «У еврейского государства нет и не будет другой столицы, кроме Вечного города Иерусалима. <…> Едва завершились бои, мы начали переводить правительство в Иерусалим. <… > Теперь ничто не мешает тому, чтобы и Кнесет перебрался в Иерусалим, в связи с чем мы просим вас принять соответствующее решение».

13 декабря Кнесет принял резолюцию о переезде в Иерусалим, вызвавшую на Израиль громы и молнии. Негодовали католические страны и Ватикан, но Бен-Гурион был непоколебим. Если уж он принял решение, то действовал напролом, не обращая внимания на летящие в него стрелы, вовсю используя не раз приносившую успех тактику свершившегося факта. На этот раз его расчет оказался верным. Католический мир бушевал и гневался несколько дней, пока грузовики перевозили в Иерусалим имущество Кнесета и правительства, а затем сбавил риторику — на Корейском полуострове надвигались события, грозящие перерасти в новую мировую войну. Через месяц, когда поутихла волна возмущений, 23 января 1950 года, Кнесет провозгласил Иерусалим столицей Израиля.

Через много лет Бен-Гурион так пояснил Бар-Зохару свое решение бросить вызов ООН: «Почему я решил, что это нам удастся? Прежде всего, я знал, что у нас есть союзник — Трансиордания. И если ИМ позволили остаться в Иерусалиме, то почему должны запретить НАМ? Трансиордания никому не позволила выставить ее из Иерусалима; следовательно, никто не сможет и нас заставить это сделать. <…> Я был твердо убежден, что все предостережения, которые делала ООН, не больше чем пустые слова».

Так невольно король Иордании помог Бен-Гуриону выиграть битву за Западный Иерусалим.

Общая позиция по Иерусалиму сблизила позиции Израиля и Иордании. В день, когда Кнесет принял решение о переносе столицы в Иерусалим и переезде туда правительственных и государственных учреждений, в Аммане состоялись секретные израильско-иорданские переговоры о заключении мирного соглашения и взаимном признании границ. Подписывая документ о намерениях, король Абдалла ибн Хусейн обмолвился: «Я не единственный хозяин в своем доме, и мне нужно на это получить согласие британского представителя в Иордании».

Согласие получено не было. Опасаясь вовлечения Израиля в орбиту советской внешней политики и преследуя собственные геополитические интересы на Ближнем Востоке, Англия воспрепятствовала проведению мирных переговоров и подписанию мирного соглашения. Англия — вот кто виновник того, что палестинский вопрос и поныне остается головной болью мирового сообщества! Сорванное соглашение о взаимном признании границ привело к длительному арабо-израильскому территориальному конфликту, которого бы не было, если бы стороны достигли договоренности в декабре 1949 года. Ближневосточный мир был как никогда близок!

В октябре 1950-го секретные переговоры с Иорданией возобновились. Но Лондон упрямо отказывался признать государство Израиль (это было сделано лишь 27 апреля 1950 года, когда дальнейшее упирательство уже граничило с глупостью) и препятствовал заключению соглашения. В доверительном разговоре со своими сотрудниками Бен-Гурион вынужден был признать, что мира не будет, пока этого не захочет Великобритания, и пояснил, что король полностью зависит от Лондона: «Арабский легион входит в состав британской армии, и Абдалла находится на содержании Англии».

Абдалле желание заключить мир стоило жизни. 20 июля 1951 года король Иордании был убит в Восточном Иерусалиме при выходе из мечети Эль-Акса фанатичным поклонником муфтия. Но действовал ли убийца в одиночку, как утверждало следствие, быстро закончившееся? Причастна ли Великобритания к убийству короля, склоняющегося к заключению мира с Израилем? Знала ли о готовящемся покушении британская разведка? Был ли убийца секретным агентом «Интеллидженс сервис»?

Ответы на эти вопросы получены будут не скоро. Исповедуя принцип, провозглашенный в 1856 году премьер-министром Палмерстоном («У нас нет ни вечных союзников, ни постоянных врагов, а есть лишь постоянные и вечные интересы, которые мы должны защищать»), правительство Великобритании на долгие десятилетия засекретило документы, постыдные для британской короны.

Много удивительных открытий ожидает наших потомков, когда уйдут поколения, заинтересованные в сокрытии архивов и зловещих тайн, к которым причастны их прадеды. Бенджамин Дизраэли, 40-й и 42-й премьер-министр Великобритании (в 1868 и 1874–1880 годах), стал автором неумирающего афоризма, касающегося историй всех государств и народов: «Если помнить выгодно, никто не будет забыт».

Человечество помнит то, что ему выгодно. Общественная мораль такова, что о многом содеянном в прошедшие века выгоднее забыть — или упоминать весьма скупо. Английские политики и общественные деятели «забыли», что Великобритания воспрепятствовала в 1949 году заключению мирного договора между Иорданией и Израилем, и в результате в последующие годы отношения между соседями омрачились двумя войнами, в 1967 и 1973-м. Шестидневной войны, по итогам которой Восточный Иерусалим перешел под контроль государства Израиль, не было бы — если бы не имперская политика Великобритании.

Мирный договор между Иорданией и Израилем был подписан лишь в 1982 году. Но за два года до его подписания, 30 июля 1980 года, Кнесет принял «Закон об Иерусалиме», объявивший город, бывший еще в XI веке до н. э. столицей Израильского царства, единой и неделимой столицей Израиля. Статус Восточного Иерусалима оспаривается арабами и является предметом будущих израильско-палестинских мирных переговоров, которые состоятся рано или поздно. Но хотя позиции сторон ныне противоположные, суверенитет Израиля над Западным Иерусалимом международным сообществом сомнению не подвергается. Это заслуга Бен-Гуриона, проявившего в 1949 году мудрость, твердость, выдержку и хладнокровие, не поддавшегося панике и давлению.

Павел Ершов, посол СССР в Израиле, стал первым иностранным дипломатом, вручившим верительные грамоты президенту Израиля в Иерусалиме, установив прецедент в дипломатической процедуре вручения верительных грамот зарубежными послами именно в Иерусалиме (позже, после изменения советской внешней политики, факт признания Советским Союзом Западного Иерусалима столицей еврейского государства утаивался).

Никого не удивит теперь обыденное сообщение новостных лент: «17 октября 2012 года новые послы Иордании и Египта прибыли в Иерусалим и вручили верительные грамоты президенту Израиля Шимону Пересу. В тот же день вручили президенту верительные грамоты послы Армении, Мальты, Италии и Кот д'Ивуара». Таков результат политической и дипломатической победы Бен-Гуриона.

В поисках союзника

Возглавив еврейское государство и защищая его суверенитет от влияния внешних сил, Бен-Гурион выбрал западную модель демократии и отказался от ориентации на коммунистический блок. В декабре 1949-го, когда «все прогрессивное человечество» праздновало 70-летие со дня рождения товарища Сталина (израильские коммунисты, на радостях забыв о бушующей в СССР кампании против космополитов, выпустили в его честь плакат, на котором вождь и учитель был изображен на фоне символа миролюбия — пикассовской голубки), Бен-Гурион принял американского посла.

Макдональд был озабочен. В Восточной Европе во всех странах, оказавшихся под советским влиянием, к власти пришли коммунистические правительства. Госдепартамент опасался, что Израиль, в котором были велики симпатии к Советскому Союзу, последует их примеру, примкнет к советскому блоку и станет придатком Кремля.

Бен-Гурион его успокоил. Он стремился к установлению со США стратегического партнерства и напомнил послу, что в Израиле, в отличие от Италии и Франции, коммунисты не входят в правительство, и поэтому «скорее Рим станет коммунистическим, чем Иерусалим»[76].

Естественно, после таких высказываний израильского премьера, подкрепленных реальной политикой (Израиль заявил о неприсоединении к военно-политическим блокам), все последующие просьбы, обращенные к С светскому Союзу — о поставках оружия, нефти и о предоставлении валютных займов — остались безответными. Но до разрыва дипломатических отношений дело не доходило. Без личного указания Сталина такое решение не могло быть принято, а вождь не вовремя заболел. В октябре 1949-го его свалил второй микроинсульт, сопровождавшийся частичной потерей речи. К руководству страной Сталин вернулся в январе 1950-го, и одним из его первых распоряжений стало указание Генштабу приступить к подготовке военной операции в Корее.

В эти дни из-за недальновидности Шарета, опасавшегося негативной реакции США, поддерживавших Гоминьдан, внешнеполитическое ведомство Израиля совершило ошибку, потеряв возможность в долгосрочном плане приобрести сильного союзника. Когда начался спор «двух Китаев», на сессии Генеральной Ассамблеи представитель Израиля совместно с советским блоком голосовал за исключение из ООН чанкайшистов и принятие в международное сообщество Китайской Народной Республики (она была провозглашена Мао Цзэдуном 1 октября 1949 года, еще до окончания боевых действий в южных провинциях Китая). В знак благодарности в январе 1950-го Мао предложил Шарету установить между Израилем и КНР полноценные дипломатические отношения. Шарет этой возможностью не воспользовался и тем самым совершил одну из своих самых больших ошибок — опасаясь гнева Госдепартамента, он отклонил это предложение[77].

Этот промах Бен-Гурион не смог Шарету простить. В письме жене он трезво оценивал деловые качества Шарета: «Этот человек не провидец. Иногда он теряется в сложных ситуациях <…> не способен решать вопросы, требующие большого интеллектуального и морального мужества. Но он знает свое дело, у него множество талантов <…> и я полагаю, он знает, что нуждается в поводыре». Бен-Гурион имел в виду себя, когда писал о поводыре, помня события, предшествующие провозглашению государства Израиль.

А Сталин, едва оправившись после болезни, также совершил дипломатическую ошибку. Привыкший к беспрекословному подчинению внутри страны, он не понимал существующих реалий. 13 января 1950 года СССР объявил бойкот заседаниям Совета Безопасности ООН. Сталин отозвал Постоянного представителя СССР Якова Малика[78], отказался сотрудничать с ООН и признавать любые его решения.

Причина этого политического безумия (другими словами назвать такой шаг сложно) заключалась в отказе Совета Безопасности удовлетворить ультиматум Советского Союза об исключении из ООН представителей острова Формоза (ныне Тайвань)[79].

25 июня 1950 года началась корейская война. В отсутствие советского представителя (Малик вернулся в зал заседаний 1 августа 1950 года) Совет Безопасности, обсудив ситуацию, сложившуюся на Корейском полуострове, принял резолюцию о создании многонациональных сил, действующих под флагом ООН, и обратился к Соединенным Штатам с просьбой назначить командующего. Резолюция была принята единогласно — Сталин сам лишил себя права вето.

В условиях, когда локальный конфликт грозил перерасти в мировую войну, Госдепартамент запросил все страны ООН об их позиции в конфликте между ООН, США и Советским Союзом и по отношению к событиям на Корейском полуострове. Бен-Гурион, не желая окончательно ссориться с Советским Союзом, пытался лавировать. В конце июля он уведомил США о частичном нейтралитете: «Хотя в условиях мира мы пытаемся сохранить политическую независимость, в случае войны мы будем полностью на стороне Запада»[80].

53 страны, большинство членов ООН[81], поддержали решение Совета Безопасности. Когда разгорелась корейская война, правительство Бен-Гуриона приняло сторону ООН и США. На митинге в Тель-Авиве в апреле 1951-го, в разгар военного противостояния в Корее вооруженных сил ООН и советского блока, Бен-Гурион заявил: «Рабочие Эрец-Исраэль должны сделать выбор: либо Кремль, либо Иерусалим»[82]. Свой выбор он уже сделал…

Для Сталина это было равносильно предательству, и он дал отмашку госбезопасности довести до суда дело ЕАК. Суд состоялся при закрытых дверях с 8 мая по 18 июля 1952 года, без участия представителей государственного обвинения и защиты, и завершился смертным приговором всем обвиняемым (кроме академика Лины Штерн). 12 августа тринадцать руководителей ЕАК были расстреляны.

Тем не менее Бен-Гурион старался не обострять отношения с Советским Союзом и по случаю 35-й годовщины Октябрьской революции (7 ноября 1952 года) направил на имя Сталина поздравительную телеграмму. На следующий день в Тель-Авиве был торжественно открыт Дом дружбы Израиля с СССР.

Бен-Гурион, конечно, не знал, что расстрел руководства ЕАК, как и расстрел одиннадцати высокопоставленных чешских коммунистов-евреев, обвиненных в пособничестве сионистам на пражском процессе, проходившем с 20 по 27 ноября 1952 года, как и «дело врачей», инициированное в СССР в январе 1953-го, — плата за отказ Израиля присоединиться к советскому блоку. Но с зимы 1949-го, когда Бен-Гурион сформировал правительство левого центра, Израиль, потеряв поддержку СССР, оказался в одиночестве на международной арене.

…Мирные соглашения, заключенные по завершении первой арабо-израильской войны, не привели к установлению долгосрочного мира. С территорий, оккупированных Египтом, Иорданией и Сирией, начались вылазки террористических банд. Террористы устанавливали на дорогах мины, взрывали водокачки, столбы линий электропередач, убивали мирных жителей… ЦАХАЛ отвечал акциями возмездия. В любой момент затяжная война, война на истощение, могла перерасти в широкомасштабную. Лишившись поддержки Советского Союза, Бен-Гурион искал державу-союзника, обладающую правом вето в Совете Безопасности ООН, готовую помочь молодому государству стать на ноги, а в случае войны быть гарантом его безопасности. Ради этого он готов был совершать чудеса изворотливости.

Вновь следует повторить азбучную истину: в политике нет ничего невозможного. Вчерашние враги могут стать союзниками, и наоборот. Случай обрести новых стратегических партнеров представился Бен-Гуриону в разгар корейской войны, грозившей перерасти в третью мировую. Официально Советский Союз в войне не участвовал и ограничился военными советниками (их количество, включая летчиков и зенитчиков, достигло 26 тысяч). Анализируя ситуацию, британские военные стратеги предположили, что если СССР отважится напрямую вступить в войну, то Сталин через Иран двинет танковые армии на Ирак, а оттуда рукой подать до стран Персидского залива — и тогда без нефти, мотора войны, заглохнут двигатели танков и самолетов войск ооновской коалиции.

Мы не скоро узнаем, был ли сценарий советского вторжения на Аравийский полуостров плодом воображения британских стратегов, или Secret Intelligence Service имела документальные доказательства наличия таких планов — советские архивы времен корейской войны, которые могли бы опровергнуть или подтвердить эти планы, пока еще недоступны. Но англичане, считавшие себя хозяевами Среднего Востока, намеревались в случае «Большой войны» нанести по Советскому Союзу ответный удар и через Иран ударить по советским нефтепромыслам; затем, установив контроль над Кавказом и Каспием (неосуществленная мечта фюрера), окончить войну победителем.

Планируя наступательную операцию, 17 февраля 1951 года Брайан Робертсон, командующий Средневосточными сухопутными войсками Великобритании[83], прибыл в Израиль для переговоров с руководством страны. Цель его визита была предельно ясна: «прощупать» Бен-Гуриона, с кем он — со Сталиным или с ООН? В ходе беседы Бен-Гурион поинтересовался: «Каковы намерения коалиции в случае войны с Советским Союзом?» Робертсон ответил не задумываясь — не сомневаясь, что он является хозяином положения: «Мы двинемся на север с наших баз в Египте через Израиль, Иорданию и Ирак».

Бен-Гурион взорвался от возмущения, услышав, что Англия, разрабатывая план введения войны с использованием территории Израиля, игнорирует мнение израильского правительства:

«Как вы смеете так говорить?!.. Вы принимаете нас за британскую колонию? Или за государство, которое, как Иордания, находится под вашим контролем? Израиль маленькая, но независимая страна, — напомнил он генералу, — прежде чем она станет транзитным коридором для ваших войск, вы должны получить на это наше согласие».

Шарет, привыкший взвешивать каждое слово, прежде чем оно будет произнесено, не знал, как сгладить гневную вспышку премьера. Он взволнованно переводил глаза с Бен-Гуриона на Робертсона, вынужденного оправдываться: «Я лишь солдат и выполняю указания политиков». Но тут Бен-Гурион удивил всех присутствовавших на встрече, сделав заявление, никогда ранее не звучавшее из его уст и ни разу не обсуждавшееся израильскими политиками. Он сделал неожиданный ход, использовав визит командующего для озвучивания предложения о стратегическом партнерстве, и через Робертсона обратился к правительству Англии с предложением установить доверительные двухсторонние отношения по типу тех, что связывают Британию и Новую Зеландию.

Положение Израиля требовало от премьера принятия смелых решений, и, «забыв» о циничной политике Великобритании, закрывшей перед евреями ворота Палестины, когда нацисты загоняли их в газовые камеры, Бен-Гурион заговорил о возможности вступления Израиля в Содружество Наций, подчеркнув, что «у нас с вами намного больше общего, чем с Цейлоном»[84].

Это суждение перекликалось с давним предложением Жаботинского о создании седьмого британского доминиона наподобие Канады, Ирландии и Новой Зеландии, но в 1928 году были другие времена. Британия тогда еще не запятнала себя отказом спасти беженцев из Европы и открыть ворота Палестины. Джон Шакберг, помощник заместителя министра по делам колоний (в 1928 году он занимал должность начальника Ближневосточного отдела в министерстве колоний), еще не называл поступающую в Англию информацию о планомерном уничтожении евреев нацистами «бессовестной сионистской попыткой выжимания слез». И еще не наступил июнь 1946 года, когда Верховный комиссар Палестины подписал ордер на арест руководителей Еврейского агентства и Национального комитета.

Что ж, настолько отчаянным было положение Израиля, что после многочисленных антиеврейских поступков, не делающих чести великой державе, прагматик Бен-Гурион ради выживания государства был готов перевернуть мрачные страницы истории и с белого листа начать строить с Англией межправительственные и государственные отношения.

Робертсон увез в Лондон предложение Бен-Гуриона, а в израильском руководстве мнения, как всегда, разделились: большинство высказалось против этой идеи, опасаясь, что членство в Содружестве Наций окажется новой формой зависимости от Великобритании. Однако беспокоиться было незачем. Английское правительство, обрадованное желанием Бен-Гуриона ориентироваться на Запад, не скоро ответило на его предложение, рассудив, что в случае новой арабо-израильской войны оно будет вынуждено оказывать Израилю военно-политическую поддержку. Хотя арабские страны — Египет, Ирак, Бахрейн, Иордания, Кувейт и Оман, — также имевшие формальное право стать членами Содружества, никогда не проявляли такого желания, Британия свой выбор уже сделала. В пользу нефти.

Последовавший за этим неторопливый обмен письмами между премьерами ни к чему не привел. Англичане отвечали в привычной для себя манере, отделываясь общими фразами и избегая конкретики. А когда Израиль заговорил об оказании военно-экономической помощи, дело ограничилось отправкой в Тель-Авив в октябре 1952-го британской миссии и бесплодными разговорами. Бен-Гурион понял: на берегах туманного Альбиона обрести союзника невозможно. Тогда он обратил взоры на Вашингтон.

После двадцатилетнего перерыва, в январе 1953-го президентом США стал республиканец, Дуайт Эйзенхауэр, в годы Второй мировой войны бывший Верховным главнокомандующим экспедиционными силами в Европе, а затем, вплоть до президентских выборов в ноябре 1952-го, командовавший объединенными вооруженными силами НАТО.

Означал ли приход республиканцев к власти начало новой эры в американо-израильских отношениях? Это зависело от позиции нового госсекретаря, Джона Даллеса, в мае 1953-го отправившегося в ознакомительную поездку на Ближний Восток. Накануне его визита на заседании Политического комитета МАПАЙ Бен-Гурион изложил свое видение внешней политики Израиля (она, по его мнению, должна была стать проамериканской) и принцип, которым впоследствии руководствовались все израильские политики независимо от идеологических убеждений: в ближневосточном регионе Израиль является оплотом западной демократии. Бен-Гурион намеревался убедить госсекретаря, что именно на этой основе США должны строить свои отношения с Израилем.

Ранее Шарет и его сторонники, любовь которых к СССР осталась неразделенной, возражали против ориентации Израиля на страны Запада. Когда начался конфликт между Западом и Востоком («холодная война» и Берлинский кризис), возглавляемое Шаретом внешнеполитическое ведомство заявляло о нейтралитете Израиля к европейским событиям. Шарет все еще надеялся восстановить советско-израильскую дружбу, несмотря на антисионистскую пропаганду и государственный антисемитизм, с зимы 1949-го бурно расцветавший в СССР. Но после того как в разгар «дела врачей», 11 февраля 1953 года, воспользовавшись провокационным взрывом бомбы в саду посольства СССР в Тель-Авиве, Советский Союз разорвал дипломатические отношения с Израилем, не приняв немедленно принесенные извинения, аргументов у Шарета и его сторонников поубавилось. Израиль искал союзника, и в партийном руководстве возобладала позиция Бен-Гуриона.

Премьер встретился с госсекретарем, провел с ним длительную беседу, но его дипломатические усилия оказались тщетными: протянутая рука дружбы осталась висеть в воздухе. Джон Даллес, прохладно относившийся к леволиберальному Израилю, прибыл на Ближний Восток для продвижения и защиты экономических интересов нефтяных компаний и, вернувшись в Вашингтон, на заседании комиссии Сената по иностранным делам провозгласил стратегическими интересами США улучшение отношений с мусульманскими странами и государствами Западной Европы. Израиль не был включен в число друзей США. В соответствии с доктриной Даллеса, Великобритания создала на Ближнем и Среднем Востоке новую военно-политическую группировку, Багдадский пакт[85], и хотя США официально в нем не участвовали, спрятавшись за британской спиной, американские представители заседали в основных комитетах.

С приходом Эйзенхауэра в Белый Дом в США наступила политическая эпоха братьев Даллес, Джона и Аллена. Младший брат госсекретаря, Аллен, руководивший во время Второй мировой войны американской разведывательной резидентурой в Берне (Швейцария), в администрации Эйзенхауэра возглавил Центральное Разведывательное Управление. Братья Даллес формировали внешнюю политику США, и их усилиями официальный Вашингтон вторично отвернулся от еврейского государства. Этим объясняется дальнейшая антиизраильская внешняя политика США, проявившаяся во время Суэцкого кризиса в 1956 году, когда США и Советский Союз единым фронтом выступили на стороне Египта, предъявив ультиматум Израилю.

Глава «В поисках союзника» подошла к концу. Осталось подвести итоги.

В отличие от Советского Союза, в 1948 году твердо стоявшего на стороне Израиля, вплоть до 1972 года израильская политика США была большей частью проарабской и откровенно антиизраильской. Вопреки расхожему ныне мнению, что Израиль существует благодаря американской поддержке, без которой он и дня не проживет, напомним, что становление еврейского государства происходило без помощи США. Все, чего Израиль достиг в военной и экономической сфере, создано без заокеанской поддержки. Четверть века со дня провозглашения государства Израиль между Иерусалимом и Вашингтоном не было «особых отношений», о которых ныне любят твердить израильские и американские политики. У США «особые отношения» были только с мусульманскими странами, и лучшими друзьями Америки были иранский шах Мохаммед Реза Пехлеви, иракский король, Турция и нефтедобывающие монархии стран Персидского залива, представлявшиеся тогдашним администрациям Белого Дома стратегическими союзниками США на Ближнем Востоке.

Во время Шестидневной войны в июне 1967 года произошел эпизод, характерный для тогдашней внешней политики США. Американское судно радиоэлектронной разведки «Либерти» вошло в территориальные воды Израиля и открыто начало передавать египтянам радиоперехваты разговоров израильских генералов и информацию о передвижениях войск. Это вынудило ВВС Израиля атаковать американский корабль. Президент был разгневан и готовился к решительному заявлению, но его остудил израильский посол, явившийся в Белый Дом через два часа после воздушной атаки и положивший на его стол радиоперехваты, свидетельствующие, что вооруженные силы США фактически вступили в войну на стороне враждебного Израилю государства. Во избежание скандала Линдон Джонсон попросил это умолчать, объявив обстрел американского корабля ошибкой пилотов, и взял обязательство возместить ущерб семьям погибших и не предъявлять к Израилю юридических исков. На этом инцидент был исчерпан. Но до 1972 года ни разу представитель США в Совете Безопасности ООН не применял право вето, чтобы блокировать очередную антиизраильскую резолюцию.

Хотя с февраля 1949 года ближневосточная политика СССР изменилась на сто восемьдесят градусов, став проарабской, — в споре, кто чаще использовал в Совете Безопасности право вето в защиту Израиля четверть века преимуществом владел Советский Союз, и лишь после войны Судного дня (октябрь 1973-го) США изменили свое отношение. Но только во время афганской войны, когда началась военно-политическая конфронтация СССР и США, отношение Белого Дома к Израилю претерпело качественное изменение, чему соответствовала концепция «стратегического консенсуса», выдвинутая в США в начале 1981 года, объединявшая под американским «зонтиком» Израиль и прозападные арабские страны.

А что англичане? Начиная с середины пятидесятых, их поочередно выгнали из Египта, Ирака, Ирана, Омана… Но британские лорды быстро проглотили обиду. Лишь во время Суэцкого кризиса, когда Насер национализировал Суэцкий канал, ударил по британскому кошельку и переориентировался на советский блок, Англия кратковременно стала союзником Израиля.

Советский Союз? Кратковременная дружба с Израилем завершилась в январе 1949 года. Дипломатические отношения, разорванные в феврале 1953-го, хоть и были восстановлены вскоре после смерти Сталина, 6 июля 1953 года (восстановлены тихо, без особой огласки), — но союзником или хотя бы другом Израиля Советский Союз уже никогда не был. Он последовательно выступал на стороне арабского мира и снабжал его современным оружием, а 10 июня 1967 вновь разорвал дипломатические отношения с Израилем, заставив все страны Варшавского договора (Румыния заупрямилась) повторить этот шаг.

Вооруженные силы СССР, дивизия ПВО и истребительная авиация участвовали в боях на стороне Сирии и Египта — в том числе в войне Судного дня. В небе над Суэцким каналом и над Голландскими высотами израильские летчики сражались с советскими пилотами, летавшими на сирийских и египетских самолетах советского производства[86].

Много ли в долгосрочном плане выиграл от этого Советский Союз и его правопреемник, Россия? Для ответа на этот вопрос достаточно взглянуть на карту Ближнего Востока. У России нет друзей и союзников в арабском мире. А Израиль остается единственной страной ближневосточного региона, в которой в силу исторических и культурных связей (напомним, что каждый пятый израильтянин говорит на русском языке) сильны к ней искренние чувства дружбы и симпатии. Долгие годы они были односторонними… Восстановлены дипломатические отношения были 18 октября 1991 года, за два месяца до распада СССР.

Германские репарации

На Ялтинской и Потсдамской конференции, обсуждая послевоенное устройство мира, союзники немало времени уделили репарациям, стараясь компенсировать потери, понесенные в ходе войны. Они распределяли земли, перекраивали межгосударственные границы, делили имущество и военные трофеи побежденной Германии — не задумываясь, что среди перешедших к ним валютных и культурных ценностей есть собственность, отобранная у жертв Холокоста. Дискутируя на конференциях о размерах будущих репараций, они позаботились о поляках и щедро вознаградили их территориями, но «народ без земли» выпал из их поля зрения. Союзники не планировали ни по завершению войны, ни в отдаленном будущем выделить денежные или иные компенсации евреям, чье имущество было разграблено нацистами и их пособниками. Шесть миллионов погибших евреев права голоса на Ялтинской и Потсдамской конференциях не имели. Потребовать справедливости они не могли, за переговорным столом не было никого, кто мог бы говорить от их имени. Но с момента образования еврейского государства Израиль получил это право.

…Экономическое и финансовое положение молодого еврейского государства было критическим. Со дня провозглашения независимости до конца 1948 года в страну прибыло более 100 тысяч репатриантов, в основном бывших узников нацистских концлагерей, на следующий год приехало еще 240 тысяч — подавляющее большинство составляли беженцы из арабских стран. Население 650-тысячного государства за полтора года выросло наполовину и не в состоянии было себя прокормить. Жилья не хватало. Новоприбывшие жили в палаточных лагерях с минимумом санитарно-гигиенических удобств. Страна голодала. Однако у Бен-Гуриона даже мысли не возникало временно приостановить иммиграцию.

5 июля 1950 года Кнесет принял Закон о возвращении, провозгласивший право каждого еврея на репатриацию на историческую Родину и отражавший идеологическую доктрину сионизма, лежащую в основе образования государства Израиль. Руководствуясь им, правительство распахнуло двери для неограниченной репатриации и незамедлительно столкнулось с проблемой массового принятия и абсорбцией иммигрантов. Это стало его головной болью.

Первая волна, 1948 года, состояла из беженцев из Европы, переживших Холокост и скопившихся на Кипре. Вторая волна хлынула в 1949 году из арабских стран и стран Северной Африки. Евреев принуждали покинуть жилища, конфисковав нажитое имущество, дома и земли, находящиеся в их частной собственности[87].

В Израиль устремилась многоязыкая алия из уроженцев семидесяти стран, не говорящая на иврите, — среди них было немало инвалидов, стариков и детей, за которыми требовался уход, их надо было обеспечить едой, одеждой, временными жилищами, работой, медицинским обеспечением, детей определить в учебные заведения…

Наплыв иммигрантов привел к глубокому экономическому кризису, и в поисках источников финансирования социальных программ правительство Израиля решило напомнить великим державам, что в репарациях, взимаемых ими с Германии, есть и их доля.

Германия уничтожила шесть миллионов евреев и присвоила их собственность, частично перешедшую в руки союзников (частично, как выяснилось позднее, она была превращена в золото и осела в хранилищах швейцарских банков)[88].

12 марта 1951 года Шарет обратился с нотой к четырем оккупационным державам (США, Советскому Союзу, Великобритании и Франции) с требованием выплатить компенсации в размере полутора миллиардов долларов из средств, получаемых ими в качестве репараций, для покрытия расходов по устройству в Израиле полумиллиона жертв нацистских преследований.

Однако, какая неслыханная дерзость — требовать что-либо от великих держав!

Не желая разгневать арабов, оккупационные державы не стали делиться даже малой толикой репараций, но поступили они по-разному. Советское правительство, рассерженное независимой политикой Бен-Гуриона, проигнорировало израильскую ноту. Западные державы выступили с совместным заявлением. Зная о нежелании еврейских организаций общаться с немцами, они, тем не менее, предложили Израилю и Западной Германии[89] уладить этот вопрос путем прямых переговоров.

Израильскому правительству оставалось уповать на финансовую помощь евреев диаспоры, в первую очередь американских, и те вновь не подкачали, откликнувшись на призыв (для сбора денег в 1951 году Бен-Гурион лично выезжал в США). Но для долгосрочной стабилизации экономики страны собранных средств не хватало.

Чуть ли не каждый вопрос, стоящий в эти годы перед правительством Израиля, был вопросом выживания, вопросом жизни и смерти. В одних случаях Бен-Гурион соглашался на уступки — так, при формировании правительства он заключил союз с религиозными сионистами, в других, когда речь касалась государственного суверенитета Израиля, он стоял насмерть. Он рассорился с раввином Сильвером, возглавлявшим Сионистскую организацию США, и отверг возможность участия еврейских организаций стран диаспоры в управлении страной, в определении ее внутренней и внешней политики. Те функции сионистского движения, которые до создания еврейского государства в рамках Всемирной сионистской организации осуществляло Еврейское агентство, он возложил на правительство Израиля. Но после совместного заявления трех оккупационных держав, отказавших Израилю в финансовой поддержке, Бен-Гуриону предстояло принять трудное решение — ведь абсолютно все израильские партии и движения бойкотировали любые контакты с Германией. В ООН на сессиях Генеральной Ассамблеи представитель Израиля голосовал за расширение международного сообщества и принятие стран западного и восточного блока, но он же двумя руками голосовал против возвращения Германии в международное содружество.

Конрад Аденауэр, канцлер ФРГ, понимал, что для признания Германии цивилизованным государством и возвращения страны в мировое сообщество ему надо наладить сотрудничество с международными еврейскими организациями и с Израилем, и первым шагом должна стать выплата репараций за ущерб, причиненный еврейскому народу. Получив сигнал от западных оккупационных держав, в сентябре 1951-го он с трибуны бундестага заявил о готовности Германии на длительной основе выплачивать денежную компенсацию Израилю за преступления нацистского режима.

Отношение евреев к репарациям было разное. Одни еще в годы войны говорили, что после Победы необходимо обязать Германию выплатить компенсацию жертвам нацизма (в сентябре 1945-го в меморандуме четырем оккупационным державам от имени Еврейского агентства Вейцман потребовал включить этот вопрос в повестку дня переговоров по репарациям); другие считали безнравственным обсуждать какие-либо репарации. Никакими деньгами, говорили они, нельзя откупиться за газовые камеры и лагеря смерти[90].

Это был болезненный вопрос. Репарации не могли компенсировать утрату шести миллионов еврейских жизней и еще большего количества искалеченных судеб, но они помогли бы пережившим Холокост вернуться к полноценной жизни и наладить послевоенный быт на исторической Родине. Все это понимали, но в то же время многие евреи выступали против прямых контактов с немцами.

Однако помимо болезненных эмоций была реальность, которую приходилось учитывать главе кабинета министров:

1. Оккупационные державы отказались делиться репарациями.

2. «План Маршалла» — выделение Соединенными Штатами финансовой помощи для восстановления экономики послевоенной Европы — касался всех стран, пострадавших в войне, включая проигравших (даже идеологические противники, СССР и страны Восточного блока, получили приглашение в нем участвовать). Этот план касался всех, кроме Израиля, поскольку ЛАГ пригрозили бойкотом странам, протянувшим руку помощи еврейскому государству.

3. Израиль был на грани экономической катастрофы. Денег, собранных среди евреев диаспоры, было недостаточно, чтобы закупить продовольствие, стабилизировать экономику, улучшить финансовое положение страны и абсорбировать новых эмигрантов (в конце 1951 года количество репатриантов достигло 690 тысяч, превысив численность ишува накануне провозглашения государства).

Бен-Гурион, понимая, что ради выживания государства придется принимать непопулярное решение, после выступления Аденауэра обратился к Нахуму Гольдману, председателю исполнительного комитета Всемирной сионистской организации, с просьбой тайно встретиться с канцлером. В первых числах декабря он согласовал с Гольдманом условие, при котором Израиль готов начать переговоры о репарациях: они могут начаться при предварительном согласии Западной Германии выплатить Израилю около миллиарда долларов репараций в качестве компенсаций жертвам нацизма (еще 500 миллионов долларов Израиль требовал от Восточной Германии).

Тайная встреча Аденауэра и Гольдмана состоялась в Лондоне 6 декабря 1951 года. Канцлер без колебаний выразил готовность выплатить Израилю около миллиарда долларов репараций и подтвердил это в личном письме к Бен-Гуриону.

Бен-Гурион понимал, какой взрыв эмоций вызовет сообщение о тайных контактах представителей правительства с немцами, и все же, заручившись письмом канцлера, он решил обратиться к Кнесету за получением разрешения на проведение переговоров. Но вряд ли он предполагал, что общественное негодование, вспыхнувшее после оглашения этой новости, объединит против него и левых, и правых, и вызовет протесты, по своему накалу самые мощные за всю историю современного Израиля.

По мере приближения январского заседания Кнесета, на котором предстояло обсудить вопрос репараций, МАПАМ и Херут организовали демонстрации протеста, в которых участвовали сотни тысяч израильтян. Эти партии, обладавшие в сумме 33 мандатами и бывшие непримиримыми идеологическими противниками, объединили свои усилия (напомню, отряды Пальмах, руководимые офицерами, членами МАПАМ, потопили «Альталену» и разгромили Эцель). Непримиримую оппозицию возглавил Бегин, лидер Херута. Но и среди однопартийцев Бен-Гуриона не было единогласия. Многие его сторонники также выступили против немецких денег, которые они называли «кровавыми», и, требуя отказаться от прямых переговоров с наследниками убийц, приводили дополнительный довод: соглашение позволит Германии частично реабилитировать себя в глазах мирового сообщества и откроет ей дорогу в международные организации.

Бен-Гурион это понимал, но, будучи прагматиком, принял одно из самых трудных решений, которое ему пришлось принимать на посту премьер-министра Израиля — решение, потребовавшее от него немалого морального мужества.

7 января 1952 года Бен-Гурион выступил перед Кнесетом. Подчеркнув, что речь идет исключительно о компенсации стоимости награбленного еврейского имущества, а не о «деньгах за кровь» и что материальные претензии к Германии не закрывают «исторического счета», ни разу не произнося слова «прямые переговоры» (это подразумевалось в контексте сказанного), он попросил депутатов в принципе одобрить получение репараций с Германии.

Свою речь он закончил призывом не позволить наследникам убийц продолжать пользоваться плодами грабежей и разбоя: «Никакая материальная компенсация не может покрыть это преступление чудовищных размеров. Как бы значительна ни была компенсация, она не заменит потерянных человеческих жизней, не сможет искупить страдания и муки мужчин, женщин, младенцев, стариков и детей. Но и после гитлеровского режима немецкий народ <…> продолжает наслаждаться плодами резни и разбоя, ограблений и грабежей имущества уничтоженных евреев. Правительство Израиля чувствует себя обязанным потребовать от немецкого народа возврата украденного и похищенного. И пусть награбленное не принесет добра убийцам нашего народа!»

В то время, когда он произносил речь, в Иерусалиме на площади Сион, находящейся в 150 метрах от Кнесета, с гневом и страстью Бегин выступал с балкона второго этажа перед огромным стечением народа:

«Этого не будет никогда, в противном случае это будет настоящая война не на жизнь, а на смерть. Правительство Израиля, которое договорится с немцами о выплате репараций, не будет иметь права называться не только еврейским правительством, но и просто правительством <…> Мы расстанемся с нашими женами и детьми, возможно, мы опять будем голодать, возможно, вновь пойдем на виселицы, но никогда, никогда этого не произойдет в Израиле».

Бурное обсуждение в Кнесете продолжалось три дня, с 7 по 9 января. Бегин вывел своих сторонников на улицу и, стремясь сорвать голосование, призвал их к штурму Кнесета. Бен-Гурион подготовился к уличным столкновениям. Улица Кинг Джордж была перекрыта колючей проволокой, за ней разгневанную толпу встречали сотни полицейских, вооруженных дубинками и гранатами со слезоточивым газом. Бегин призвал демонстрантов штурмовать Кнесет, и для разгона многотысячной толпы полиция применила слезоточивый газ. Жесткими мерами Бен-Гурион удержал ситуацию под контролем.

Поименным голосованием (шестьдесят один голос против пятидесяти, пятеро воздержавшихся), Кнесет одобрил предложение правительства о переносе окончательного решения в парламентскую комиссию по иностранным делам и обороне, в которой у Бен-Гуриона было подавляющее большинство. «За» соглашение проголосовали депутаты МАПАИ, несионистских религиозных партий и Прогрессивной партии. «Против» — депутаты от Херут, МАПАМ, Национальной религиозной партии и общие сионисты[91].

…21 марта 1952 года в Гааге начались израильско-немецкие переговоры о репарациях, продолжавшиеся до сентября. Правительство Израиля представлял Давид Горовиц, генеральный директор министерства финансов Израиля. В первый же день переговоров западногерманское правительство признало, что обязано компенсировать стоимость имущества, потерянного евреями за годы правления нацистского режима.

10 сентября 1952 года в Люксембурге было заключено соглашение, со стороны ФРГ подписанное Аденауэром, со стороны Израиля — Шаретом и Гольдманом по которому Западная Германия обязалась в течение 12–14 лет выплатить государству Израиль 845 миллионов долларов. На самом деле, это были американские деньги, выплачиваемые Западной Германией из субсидий, полученных по «плану Маршалла». (Требование Израиля к Восточной Германии выплатить 500 миллионов долларов осталось безответным, оно было выполнено лишь после объединения Германии.)

При подписании Люксембургского соглашения израильская делегация заявила, что эти репарации, «минимальные по размеру и символические по характеру», не закрывают «исторического счета». В этот же день правительство Израиля опубликовало заявление, что подпись его представителей под соглашением о репарациях никоим образом не означает примирения с немецким народом или дипломатическое признание какого-либо германского государства[92].

Битва за репарации отняла у Бен-Гуриона немало сил, физических и эмоциональных.

Первое полугодие 1953 года было нервным. Дипломатические отношения с Советским Союзом хоть и были восстановлены вскоре после смерти Сталина, на прежний уровень уже не вышли. Но после подписания Люксембургского соглашения стало ясно: вопросы экономического выживания государства сняты с повестки дня. Это позволило Бен-Гуриону 19 июля 1953 года уйти в трехмесячный отпуск, который частично он решил посвятить инспекционным поездкам по воинским частям страны и созданию программы по «реорганизации высшего командования армией и укреплению вооруженных сил». Обязанности премьера на время отпуска были возложены на министра иностранных дел Моше Шарета (по совместительству он продолжил возглавлять МИД), а портфель министра обороны перешел к Пинхасу Лавону, первому заместителю министра обороны.

В сентябре 1953-го, когда Бен-Гурион находился в отпуске, бундестаг ратифицировал Люксембургское соглашение, проигнорировав угрозу бойкота со стороны арабских стран, увидевших в репарациях гарант экономической стабильности Израиля. Незамедлительно вступившее в силу, оно позволило Израилю избежать экономического коллапса. Треть суммы специально созданная Государственная компания по немецким репарациям потратила на закупку нефти, остальная часть пошла на механизацию сельского хозяйства, развитие промышленности, транспорта и электроснабжения, на создание торгового флота и поставку жизненно необходимых товаров.

Люксембургское соглашение действовало до 1965 года и было скрупулезно выполнено Федеративной Республикой Германии. При отсутствии зарубежной помощи, экономической и финансовой, при отсутствии собственных энергоресурсов — до 20 процентов ежегодного импорта осуществлялось в счет репараций. Они помогли стабилизировать экономику в первые годы становления государства, пока она не заработала и страна не перешла на самообеспечение.

Первое «дело Лавона»

Трехмесячный отпуск подходил к концу, но Бен-Гурион не чувствовал, что готов вернуться к полноценной политической деятельности. 5 октября 1953 года он известил министров от Рабочей партии о намерении продлить отпуск на два года. Последующие дни все министры, представляющие МАПАЙ, включая Шарета, отговаривали его. Вопрос об отставке повис в воздухе. К тому же во время его отпуска выяснилось, что Шарет не в силах консолидировать правительство и не пользуется авторитетом в армии. Это наглядно продемонстрировало первое «дело Лавона».

Началось оно 12 октября 1953 года, когда банда террористов проникла в пограничный поселок Йехуд и забросала гранатами жилой дом. Погибла женщина и двое ее детей. Остальные члены семьи получили ранения разной тяжести. Трагедия в Йехуде всколыхнула Израиль.

В день теракта Бен-Гурион находился в отпуске. Однако, продолжая заниматься армейской реформой, он присутствовал на военных маневрах, проходивших на севере Израиля. Когда Лавон получил сообщение о теракте в Йехуде, вкупе с информацией, что собаки, взяв след, привели пограничников к иорданской границе, — он провел импровизированное совещание вместе с Маклефом, начальником Генерального штаба, и Моше Даяном, командующим маневрами. На теракт они решили ответить акцией возмездия. Бен-Гурион присутствовал на обсуждении, не принимая участия (формально он находился в отпуске), но по выражению его лица Лавон понял, что тот одобрил их план. Будь он не согласен — надо знать характер Бен-Гуриона — он бы не промолчали решительно возражал, невзирая на статус отпускника.

В качестве цели была выбрана иорданская деревня Кибия, откуда террористы зачастую совершали набеги на территорию Израиля. Планировалось, что в ходе операции 101-й спецотряд (антитеррористическое подразделение, созданное Бен-Гурионом в июле 1953-го, будущий спецназ ЦАХАЛа) взорвет в Кибии несколько жилых домов и убьет около 10 иорданцев. Операция была намечена в ночь с 14 на 15 октября. Перед ее началом, соблюдая формальность, Лавон известил Шарета о своих планах. А когда Шарет, противник силовых действий, сопряженных с жертвами среди гражданского населения, высказался против, Лавон возразил ему, сославшись на авторитет Старика: «Бен-Гурион с вами не согласен».

У Шарета сдали нервы. Оскорбленный и обиженный, чувствуя, что он не в состоянии воздействовать на Лавона, Шарет написал премьеру письмо, заявив, что отказывается председательствовать на воскресном заседании кабинета министров, и попросил его срочно выйти из отпуска. Тем временем Лавон без одобрения Шарета отдал приказ провести операцию возмездия.

Акция в Кибии завершилась не так, как планировалось. Десантники, которыми командовал майор Ариэль Шарон (будущий легендарный генерал и 15-й премьер-министр Израиля), допустили оплошность. Посчитав, что жители деревни в панике ее покинули (большинство действительно бежало, когда начался бой), солдаты заминировали дома самых богатых и зажиточных сельчан, не проверив чердаки и подвалы, в которых укрылись мирные жители, и взорвали их. На следующее утро выяснилось, что под обломками домов погибло 69 человек.

Операция в Кибии вызвала крайне негативную реакцию в ООН. Без внимания осталось заявление Аббы Эбана, израильского представителя в Совете Безопасности, что «Израиль является фронтовым государством, арабские правительства не желают мирного сосуществования». Была принята осуждающая Израиль резолюция Совбеза, предложенная англо-американцами, в которой признавалось, что с иорданской территории также совершаются «частые акты насилия» против граждан Израиля. Несмотря на натянутые советско-израильские отношения, при голосовании советский представитель воздержался от осуждения Израиля.

Запад принял версию арабских стран, утверждавших, что арабские группировки, совершающие террористические атаки, действуют без ведома правительства, по собственной инициативе. Поскольку ответная акция была произведена регулярной армией, то ответственность за человеческие жертвы легла на израильское правительство, вынужденное предпринять меры, сглаживавшие негативный эффект.

Прервав отпуск, 18 октября Бен-Гурион вернулся в Иерусалим. Он вызвал Шарона и подробно расспросил об операции в Кибии. По воспоминаниям Шарона, Старик одобрил его действия, несмотря на большое количество жертв среди гражданского населения. Прощаясь с майором, тот напутствовал: «Неважно, что мир говорит об Израиле, неважно, что они говорят о нас вообще. Единственное, что важно, — это наше присутствие на родной земле, которая завещана нам нашими предками. Важно, что мы показали арабам, что им придется платить огромную цену за убийство евреев. Без этого мы не выживем. И с этой точки зрения операция увенчалась успехом».

В этот же день Бен-Гурион председательствовал на воскресном заседании кабинета министров. Ему был задан вопрос, знал ли он о готовящейся акции, — он ответил уклончиво (он-то ведь присутствовал при дискуссии): «Я был в отпуске, и никто не спрашивал моего мнения на этот счет. Но если бы меня спросили, я бы ответил: «Действуйте!» В то же время он не мог публично этого признать и, чтобы отвести обвинения от армии, являющейся государственной структурой, предложил возложить ответственность на неких неназванных поселенцев, действовавших по собственной инициативе, назвав их действия ответными. По его настоянию, в таком ключе было составлено правительственное коммюнике, переданное в средства массовой информации.

Шарет был категорически против преднамеренной лжи, которую он считал аморальной, но Бен-Гуриона эти «тонкости» не смущали. Он считал, что при определенных обстоятельствах, когда затронуты интересы государства, ложь оправдана. Выступая по радио, Бен-Гурион заявил:

«<Еврейские> поселенцы на границе Израиля <…> справедливо требовали от правительства защиты собственных жизней, и правительство Израиля снабдило их оружием и обучило их, чтобы они могли защищать себя. Но вооруженные силы Трансиордании не прекратили свои криминальные действия. В приграничных поселениях потеряли терпение, и после убийства матери и двух детей в Йехуде, поселенцы на прошлой неделе атаковали деревню Кибия… Все сожалеют и страдают, когда где бы то ни было проливается кровь, и правительство Израиля сожалеет о факте гибели невиновных людей во время акта возмездия в Кибии. Однако вся ответственность за это лежит на правительстве Трансиордании, которое много лет <…> поощряло грабительские и смертоносные атаки <…> против граждан Израиля». Никогда Бен-Гурион не сомневался в правильности этих действий, считая, что ложь во имя спасения человеческих жизней оценивается по другим меркам и морально оправдана.

Лавон, превысивший свои полномочия и отдавший приказ о проведении военной операции на территории суверенного государства без согласования с главой кабинета министров, был выведен из-под огня критики. Внутреннее расследование не было произведено, оргвыводы не были сделаны, и армейское руководство, единожды превысившее свои полномочия и оставшееся безнаказанным, рано или поздно вновь прокололось бы. Так оно и случилось. Вскоре чувство вседозволенности привело ко второму «делу Лавона» — в Израиле оно долгое время имело другое название, «Грязное дело», — имевшему трагические последствия.

Отставка

16 октября 1953 года Бен-Гуриону исполнилось 67 лет. Он не чувствовал в себе прежних сил, его раздражали внутрипартийные склоки и дрязги, непрекращающиеся конфликты в министерствах, в разрешении которых ему приходилось участвовать, необходимость лгать и выкручиваться после излишне суровой операции возмездия, проведенной с его молчаливого согласия. Эмоционально он был выпотрошен. Сознание того, что его миссия выполнена, заставило его через две недели после выхода из отпуска подать в отставку со всех занимаемых должностей. Для большинства израильтян, не только для членов Рабочей партии, это было подобно грому среди ясного неба. Несмотря на уговоры, он решил уйти. Старик, так четверть века его называли в партийных кругах, морально устал.

Первое пребывание Бен-Гуриона на посту премьера продлилось пять лет и восемь месяцев (точнее, 5 лет и 258 дней), с 14 мая 1948 по 26 января 1954 года. В эти годы, ставшие годами становления и выживания государства, у Израиля не было союзников — лишь в 1948 году страна ощущала поддержку СССР. Однако за короткий исторический период твердой рукой Бен-Гуриону удалось создать жизнедеятельное государство.

Его часто подвергали критике за, казалось бы, непоследовательные шаги. После его смерти (в 1973 году) Ицхак Навон, секретарь Бен-Гуриона, так пояснил поступки премьера, многим казавшиеся противоречивыми, аморальными и безнравственными (среди них был вопрос о репарациях): «Если бы меня спросили, на какой идее зиждились все деяния Бен-Гуриона, то я бы ответил одной фразой: обеспечить существование народа Израиля».

7 декабря Бен-Гурион выступил по радио с краткой прощальной речью. Через неделю, 14 декабря 1953 года, вместе с женой он переехал из Тель-Авива в пустыню Негев, в кибуц Сде-Бокер, в барак, построенный по его заказу. Это была его давняя мечта, на старости лет поселиться в Негеве. Формально он покинул пост через месяц, 26 января 1954 года, когда Шарет, исполнявший обязанности премьер-министра, официально вступил в должность. Полуторамесячная задержка с его утверждением была вызвана позицией Бен-Гуриона, не видевшего Шарета своим преемником. Три отпускных месяца, прежде чем заявить о намерении уйти из политики, он как будто присматривался, в надежные ли руки передает он страну. После теракта в Иехуде и ответной акции в Кибии, убедившись в очередной раз, что Шарет из-за нерешительного характера не может быть лидером государства, находящегося в состоянии необъявленной войны с соседями, он рекомендовал центральному комитету Рабочей партии выдвинуть на эту должность Леви Эшколя. Пост министра обороны он предлагал сохранить за Лавоном. Но…

Эшколь не решился возглавить правительство, и центральный комитет вынужден был создать комиссию из трех человек для тщательного отбора кандидатуры премьера. После длительных дискуссий комиссия отдала предпочтение Шарету (у него был внушительный послужной список и дипломатический опыт, к тому же остальные кандидаты взяли самоотвод) и убедила Бен-Гуриона поддержать этот выбор. С кандидатурой министра обороны проблем не возникло, центральный комитет согласился с рекомендацией Бен-Гуриона и оставил на этом посту Пинхаса Лавона.

А Бен-Гурион во исполнение давней мечты стал кибуцником. Наконец-то он смог позволить себе жить в свое удовольствие. Его юношеская мечта — создание еврейского государства, мечта, ради которой он пожертвовал первой любовью, самой сильной в его жизни; поздно обзавелся семьей, которую видел не часто; записался в еврейский легион, мотался по странам и континентам; рассорился с друзьями и приобрел множество врагов — была достигнута. Он мог записать себе в актив, что под его руководством еврейское государство, созданное в мае 1948 года, вопреки пессимистическим прогнозам сумело себя защитить, а затем выкарабкаться из вороха финансовых и экономических проблем. Первые годы его премьерства были битвой за выживание. И он эту битву выиграл.

На этой мажорной ноте можно было бы подвести черту и удовлетворенно вздохнуть. Но, как оказалось, рано еще ставить точку.

С отъездом Бен-Гуриона в кибуц его эпоха не завершилась. Ему еще предстояло вернуться в большую политику, и хотя он этого никогда не говорил, в вопросах безопасности государства его позиция стала сближаться с позицией Жаботинского. Надежды на заключение скорого мира растаяли. Четверть века назад он резко критиковал Жаботинского за призывы отвечать на террор против мирного населения «акциями возмездия» такой же силы и направленности. Теперь же он склонялся к проведению активной политики.

«Грязное дело». Никогда не говори «никогда»

Лгут знаки Зодиака или не лгут — но Бен-Гурион и Шарет, два первых премьера Израиля, были полной противоположностью друг другу. Различие их характеров и политических линий предопределило необходимость скорого возвращения на пост главы государства и министра обороны лидера, способного противостоять внешним угрозам. Израиль, находившийся в состоянии необъявленной войны со своими соседями, нуждался в сильной руке.

Возвращению Бен-Гуриона предшествовало «Грязное дело» (позже его назвали второе «дело Лавона») и распри, в отсутствие авторитетного лидера раздиравшие правительство и руководство Рабочей партии. Министры, политики, военачальники, журналисты, депутаты Кнесета, недовольные слабохарактерностью Шарета, неспособного решительными действиями обуздать террор, развернувшийся в пограничных районах, зачастили в Сде-Бокер за советом и с жалобами, призывая Старика вернуться в большую политику.

Сложилась ситуация, когда по каждому пустяку партийная элита МАПАЙ мчалась за советом к Бен-Гуриону. В военных кругах сформировалась партия приверженцев твердого курса. Пинхас Лавон, министр обороны, Биньямин Джибли, начальник военной разведки, и Моше Даян, новый начальник Генерального штаба — выдвиженцы и сторонники Бен-Гуриона — не считались с мнением Шарета и зачастую в последний момент ставили его в известность о своих действиях.

Однако Бен-Гурион не намерен был возвращаться в политику и наотрез отказывался: «Я приехал в Сде-Бокер, чтобы здесь остаться». Он был упрям, и никто не в силах был его уговорить, когда он говорил «нет».

Ситуация в приграничных районах Израиля ухудшалась. Не прекращались проникновения террористических банд и периодические пограничные столкновения регулярных армий. Политическая нестабильность внутри Израиля и международное давление не позволяли правительству выработать твердую оборонную стратегию, но Бен-Гурион, наблюдая за этим со стороны, решительно отвечал визитерам: «Я не вернусь».

Несомненно, он знал писания Ветхозаветных мудрецов: «Никогда не говори никогда», и понимал, что жизненные обстоятельства подчас сильнее мирских желаний. Ведь сказано в книге Екклесиаста: «Не торопись языком твоим, и сердце твое да не спешит произнести слово пред Богом, потому что Бог — на Небе, а ты — на Земле». Так вскоре и случилось: реальная жизнь подтвердила многовековую мудрость, заставив его принять решение, которого от него ждали.

Еще в бытность Бен-Гуриона главой правительства в соседних с Израилем странах сменились политические режимы. В июле 1952-го в Египте пала монархия. Короля Фаруха, придерживавшегося пробританской ориентации, выслали из страны. К власти пришло движение «Свободные офицеры», основанное летом 1949 года подполковником Гамалем Насером, провозгласившее Египет республикой. Новое правительство решило национализировать Суэцкий канал и выдворить из страны англичан.

Когда Бен-Гурион ушел из политики, он считал, что его прежние обязанности возложены на преемников, у которых достаточно сил, чтобы самостоятельно справиться с внутренними проблемами и внешними угрозами. Он воплотил юношескую мечту, наслаждался жизнью и с удовольствием выполнял обязанности члена кибуца, соответствующие его возрасту: пас овец, работал на метеорологической станции, читал книги и писал статьи. Что еще надо в шестидесятисемилетнем возрасте, как не наслаждаться старостью и нянчиться с внуками? Его жизнь так сложилась, что он почти не занимался воспитанием детей, но теперь у него появилась возможность уделить внимание внукам. Ранана, его младшая дочь, вспоминала, как будучи 80-летним стариком он приезжал из Сде-Бокера в Тель-Авив, чтобы привезти Ури, ее единственному сыну, яйцо всмятку, сваренное женой. Он был счастлив, когда ему удавалось самому накормить внука. В прежние годы, мотаясь между Палестиной, США и Англией, он мало времени уделял семье. Уйдя в отставку, он стремился восполнить перед ней свой долг — мужа, отца, дедушки.

С уходом Бен-Гуриона из политики характер взаимоотношений Шарета и Лавона не изменился, хотя оба отбросили от своей должности приставку «врио». Их продолжали раздирать личная неприязнь и разногласия по принципиальным вопросам безопасности и внешней политики государства. Лавон, как и Бен-Гурион, тяготел к авторитарному стилю руководства, был человеком действия, ратовавшим за активное силовое противодействие террористическим атакам, и был полной противоположностью Шарета. Их соперничество, начавшееся во время отпуска Бен-Гуриона, — каждый претендовал на роль лидера — разрослось до огромных масштабов, когда после отставки Бен-Гуриона в отсутствие властной и авторитетной руки они стали самостоятельно управлять государством. Взаимная неприязнь и личное соперничество завели конфликт между ними чересчур далеко. Их противостоянию содействовало то, что прежде пост министра обороны занимал Бен-Гурион, и эта должность считалась (и по сей день считается) второй по значимости в израильском правительстве. Считая себя вторым лицом в государстве, Лавон игнорировал мнение Шарета и зачастую не информировал его о своих действиях. Анархия способствовала ухудшению политического климата и привела к трагическим последствиям.

Внешняя политика — прерогатива МИД и премьер-министра — с уходом Бен-Гуриона сосредоточилась в руках Шарета, совмещавшего оба поста. Конфликтуя с ним, Лавон вышел за рамки полномочий министра обороны. При поддержке сторонников активного курса, генерала Моше Даяна и Шимона Переса, генерального инспектора министерства обороны, он начал самостоятельно планировать военные операции, не ставя в известность премьер-министра. Нередко Шарет узнавал о них только после завершения операции или из радиосообщений.

В июле 1954-го по настоянию Насера начались египетско-британские переговоры об условиях эвакуации британских войск из зоны Суэцкого канала. Военная разведка Израиля докладывала правительству, что с уходом англичан Насеру перейдет огромный военный потенциал: аэродромы, военные базы, оборонительные сооружения, склады оружия и боеприпасов — и, усилившись, он может начать войну.

Биньямин Джибли, руководитель военной разведки и близкий друг Лавона, разделявший его политику «жестких мер», решил любой ценой этому воспрепятствовать. Он задумал осуществить в Египте серию террористических актов, направленных против дипломатических представительств Запада и их культурных центров. Взрывы и поджоги должны были, по его мнению, продемонстрировать неспособность египетских властей обеспечить общественный порядок и заставить англичан из-за опасения грядущего неминуемого хаоса прервать переговоры о выводе войск. Диверсионная операция планировалась за спиной Шарета, даже нюхом не чуявшего о намерении Джибли дестабилизировать ситуацию в Египте. Лавон был информирован об этих планах, но приказа начать операцию не давал. Тем не менее вся ответственность лежала на нем. Джибли, привыкший к авантюрным и самостоятельным действиям министра обороны, проявил преступную инициативу и втянул страну в международный конфликт.

Операция военной разведки, начавшаяся в июне 1954 года, завершилась грандиозным провалом с губительными для Израиля внешнеполитическими последствиями. 6 октября все израильские газеты под крупными заголовками опубликовали переданное по каирскому радио выступление министра внутренних дел Египта, Захария Мухи эд-Дина, о раскрытии израильской шпионской сети.

Крупнейшая ежедневная израильская газета «Маарив» писала:

«<…> Мухи эд-Дин сказал, что, когда подошел срок подписания британско-египетского соглашения об эвакуации англичан из зоны Суэцкого канала, агентурной сети был отдан приказ действовать, чтобы доказать шаткость внутреннего положения Египта, испортить американо-египетские отношения и сорвать подписание соглашения. Мухи эд-Дин сказал также, что израильские агенты подложили 14-го июля зажигательные бомбы в секретариате американского посольства в Каире, а также в справочном бюро; 23-го июля такие же бомбы были подложены в кинотеатрах Каира и Александрии. По словам Мухи эд-Дина, один из этих зарядов, брошенный евреем Филиппом Натансоном, взорвался у каирского кинотеатра «Рио» и ранил его самого. В ходе расследования удалось задержать всю шпионскую сеть. По словам Мухи эд-Дина, члены организации прошли соответствующую подготовку в Израиле, где их специально обучали военному делу и радиоделу, фотографии и картографии»[93].

Всего было арестовано 13 человек. Одиннадцатого декабря они предстали в Каире перед военным судом, проходившим под аккомпанемент мощной антиеврейской кампании, направленной против египетских евреев, которых Насер объявил пособниками «сионистского врага».

В правительстве Израиля разразился скандал, когда выяснилось, что премьер-министр не был информирован о крупномасштабной операции военной разведки. Лавон пробовал доказать свою непричастность, и по его требованию 2 января 1955 года Шарет назначил специальную комиссию для выяснения обстоятельств дела и степени ответственности лиц, виновных в проведении операции, не санкционированной правительством и премьер-министром. Комиссия работала в глубочайшем секрете, о ее деятельности знала только политическая верхушка Рабочей партии. Министры от других партий и рядовые депутаты Кнесета о создании комиссии оповещены не были.

В ходе расследования Джибли и Лавон перекладывали друг на друга ответственность за провал операции. Джибли, фальсифицировав документы, доказывал, что он выполнял приказ министра обороны. Лавон это отрицал, утверждая, что Джибли действовал самостоятельно.

Официальное решение комиссии было расплывчатым. Имея противоречивые свидетельства, она не решилась возложить вину на кого-либо одного, но Шарет, желая сохранить в тайне итог разбирательства, отдал распоряжение прекратить расследование, не сняв обвинений в превышении должностных полномочий ни с одного, ни со второго.

27 января суд в Каире приговорил двух арестованных к смертной казни, шестерых — к длительным срокам тюремного заключения, от семи лет до пожизненного.

Едва стало известно о чудовищном провале военной разведки и безответственности Лавона, создавшего благодатные условия для самодеятельности своих подчиненных, соратники Бен-Гуриона удвоили усилия, уговаривая его вернуться в правительство.

1 февраля делегация высокопоставленных членов Рабочей партии приехала в Сде-Бокер и доложила Бен-Гуриону о приговоре каирского суда и о выводах комиссии. До фиаско в Каире Старик всегда поддерживал своего протеже. Когда партийная комиссия приступила к работе, он изменил свое мнение и высказался, что «не пристало министру обороны действовать в сфере, целиком и полностью относящейся к политике». На этот раз, выслушав гостей, он заявил твердо и однозначно: «Лавон должен уйти!»

Для Лавона, когда ему сообщили слова Бен-Гуриона, это стало последним ударом — он надеялся, что при поддержке Старика ему удастся доказать свою невиновность. 16 февраля 1955 года он подал в отставку. Никто из видных деятелей Рабочей партии не желал взвалить на себя ответственность за безопасность страны и занять освободившуюся должность министра обороны. После бесконечных визитов в Сде-Бокер лидеров Рабочей партии, обеспокоенных тем, что правительственный кризис угрожает стабильности в обществе, Бен-Гурион сдался. Уступив уговорам, он безрадостно записал в своем дневнике: «Уход Лавона очевиден, но нет никого, кто занял бы его место. Они уговаривают меня. Я не выдержал и решил, что должен уступить их настояниям и вернуться на пост министра обороны. Оборона и армия превыше всего».

В 68 лет он вновь взвалил на себя груз ответственности. Более полувека Бен-Гурион отдал реализации сионисткой мечты, и в сложившей ситуации превыше всего для него оказались общественный долг и забота о безопасности еврейского государства.

Шарет, обрадованный избавлением от Лавона и завершением правительственного кризиса, написал Бен-Гуриону благодарственное письмо: «Я восхищаюсь вашим решением как примером гражданственности и свидетельством глубокого товарищеского отношения к нам. Пусть восторг армии и нации послужит вам утешением. Буду у вас в воскресенье, после заседания Совета министров. Крепитесь!»

Журналисты оказались прозорливее Шарета. Когда стало известно о возвращении сде-бокерского отшельника, «Гаарец», ежедневная израильская газета, написала: «Уже давно было ясно, что Бен-Гурион вот-вот вернется на политическую арену… Ясно также и то, что его возвращение в правительство, хоть официально он и не возглавит его, знаменует собой на деле конец правительства Шарета»[94].

Главный редактор газеты «Маарив» 20 февраля, за день до возвращения Бен-Гуриона в Иерусалим, едко прокомментировал сложившуюся ситуацию:

«Пинхас Лавон пал жертвой сговора его самых близких друзей…

<…> Однако при создавшейся ситуации народ все поймет. Он всегда с готовностью принимал Бен-Гуриона как руководителя государства. Он с такой же готовностью принимал и его отставку, когда Бен-Гуриону вдруг хотелось предаваться интеллектуальным занятиям или проявлять халуцианскую инициативу. Но в последние месяцы не было ни того, ни другого. Он не жил ни в Сде-Бокере, ни в Иерусалиме, не работал ни за плутом, ни за рулем государства. Официально он был занят своим хозяйством в Негеве, неофициально — управлением государства. <…>

Но нельзя, как отару овец, разгонять руководителей партии и собирать их снова, когда вздумается, чтобы, скажем, внести изменения в избирательную систему. Нельзя быть «простым гражданином» и в то же время проводить совещания, публиковать заявления и выносить решения, обязывающие правительство».

21 февраля 1955 года вместе с Полиной Бен-Гурион вернулся в Иерусалим. В кресле министра обороны Израиля его не было четырнадцать месяцев. Как видно из вышеприведенных выдержек из центральных израильских газет, многие видели его в кресле премьера, в роли спасителя государства. Дни Шарета на посту главы правительства были сочтены.

Бен-Гурион в мундире Жаботинского

Возвращению Бен-Гуриона в кресло министра обороны предшествовала жесткая переписка с Шаретом, в которой он ультимативно потребовал, прежде чем займет этот пост, четко разграничить полномочия министра иностранных дел и министра обороны. Раньше, когда он был премьер-министром, в этом не было необходимости. Теперь же, когда, находясь на посту премьера, Шарет продолжал руководить министерством иностранных дел, дабы предотвратить межминистерский конфликт, который мог бы возникнуть в будущем, он потребовал, чтобы сотрудники МИДа, включая министра иностранных дел, не вмешивались в сферу обороны. Министр обороны подчиняется только премьер-министру.

Действовать Бен-Гурион решил твердо, не оставляя без адекватного ответа ни одну террористическую вылазку, повлекшую гибель или ранения израильтян. Шарет, долгие годы бывший его близким другом, на посту премьера его разочаровал. Бен-Гурион говорил, что Шарет находится не на своем месте, и в день возвращения в Иерусалим заявил в частной беседе секретарю правительства: «Шарет порождает поколение трусов. Но я этого не допущу. Враг стоит на тропе войны, и мы снова прячемся от страха. Этого я тоже не допущу».

Суть их разногласий свелась к разным подходам по вопросу безопасности государства. Бен-Гурион считал, что мир сохранит только военная мощь Израиля, способного болезненно ответить ударом на удар — но никак не иллюзорные гарантии великих держав, а Шарет предпочитал дипломатические маневры, переговоры, лавирование и компромиссы. Он осторожничал и придерживался политики сдержанности, болезненно воспринимал критику ООН в адрес Израиля, опасался отрицательной реакции США на внешнеполитические шаги Израиля, шедшие вразрез с американскими интересами, и, лавируя между великими державами, допустил стратегическую ошибку, имевшую далеко идущие последствия, отклонив предложение маоистского Китая установить с Израилем дипломатические отношения.

Но это был не единственный случай, когда Шарет оказался близоруким политиком. Он сопротивлялся усилиям Бен-Гуриона сблизиться с западными странами и, не принимая во внимание антисемитские кампании, начавшиеся в СССР с борьбы с «безродными космополитами», все еще надеялся вернуть былое расположение Советского Союза. В результате его недальновидной политики Израиль, не получая поддержки от стран восточного блока, был лишен военной, финансовой и экономической помощи Запада. После провозглашения «доктрины Трумэна»[95] и Берлинского кризиса Запад опасался, что еврейское государство, возглавляемое социалистами, является потенциальным союзником СССР — и Шарет не предпринимал усилий, чтобы его в этом переубедить.

Бен-Гуриона в эти годы можно характеризовать как политика с «горячими руками» и «холодной головой». Он считал, что делать надлежит то, что отвечает стратегическим интересам Израиля. На первом месте — оборона страны, все остальные соображения отходят на второй план. Это был уже не тот Бен-Гурион, который в тридцатых годах воевал с Жаботинским и призывал хагану к сдержанности. Когда Государство Израиль стало реальностью, с ним произошла эволюция: Бен-Гурион надел военный мундир Жаботинского.

Вскоре ему пришлось делом подтверждать слова, сказанные секретарю правительства, и ответить на вылазку египетской разведывательно-диверсионной группы, в ночь на 23 января проникшей из Газы на территорию Израиля, — причем ответить так, чтобы впредь Насеру стало ясно: даже гибель одного еврея не останется безнаказанной. Совместно с Моше Даяном, начальником Генерального штаба, он убедил Шарета дать согласие атаковать египетскую военную базу, расположенную неподалеку от Газы. Отрядом десантников вновь командовал майор Ариэль Шарон (он, как и Моше Даян, входил в число любимчиков Бен-Гуриона). Планировалось, что число жертв с египетской стороны не превысит двенадцать человек.

Однако ночное сражение оказалось непредсказуемо кровопролитным. Египтяне вызвали подкрепление, и десантникам пришлось «потрудиться»: наутро выяснилось, что на поле боя осталось сорок два трупа. Потери израильтян составили восемь убитых.

Бен-Гурион и Шарет по-разному оценивали итог операции. Министр обороны был воодушевлен. Шарет находился в панике, опасаясь негативной международной реакции. В ответ на его записку Бен-Гуриону, в которой он выразил опасение, что из-за чрезмерного применения силы страна окажется в международной изоляции, Старик огрызнулся резкой отпиской, упрекнув его в политической близорукости и безволии: «Наша изоляция не является следствием боевой операции. Она возникла раньше, когда мы были невинны как голуби».

Тем не менее затишье не наступило. Египет ответил нападением на жителей деревни Патиш, евреев-эмигрантов из иракского Курдистана, праздновавших многолюдную свадьбу.

Бен-Гурион был настроен воинственно. Не желая новой войны с Египтом, он считал, что только демонстрация силы и неотвратимое возмездие в ответ на каждую враждебную вылазку позволит предотвратить войну. 25 марта он предложил Шарету разработанный Генштабом план крупномасштабной военной операции с целью захвата и взятия под контроль сектора Газы, откуда террористы постоянно атаковали Израиль. Однако Шарет не решился атаковать Газу. Тогда по требованию Бен-Гуриона этот вопрос был вынесен на обсуждение кабинета министров. Оно, к удивлению Бен-Гуриона, завершилось его поражением. «Умеренные» члены правительства, опасавшиеся непредсказуемых военных и политических последствий, оказались в большинстве.

Личные отношения между премьером и министром обороны после этого резко обострились. Бен-Гуриону было не привыкать идти против мнения большинства, когда он был уверен в своей правоте. Он пришел к твердому убеждению, что политика Шарета в вопросах обороны негативным образом сказывается на способности государства противостоять внешней угрозе, а поскольку в настоящий момент в Рабочей партии нет авторитетной кандидатуры, способной ему противостоять, — значит, именно ему, Бен-Гуриону, придется взвалить на себя ответственность за безопасность Израиля. Он решил вновь взять в свои руки бразды правления.

Приближались выборы в Кнесет 3-го созыва, намеченные на июль 1955-го. Еще несколько месяцев, соблюдая партийную и министерскую дисциплину, Бен-Гурион подчинялся Шарету, но ближе к выборам он заявил однопартийцам о намерении возглавить правительство. Излагая программу действий, Бен-Гурион заговорил о нравственном факторе, ставшем стержнем его политики, не без основания называемой его критиками воинственной: «Евреи приезжают в Израиль из стран, где их кровь осталась неотомщенной, где разрешалось жестоко обращаться с ними, мучить и бить… Они всегда были беспомощными жертвами. Мы должны показать им, что у еврейского народа есть государство и армия, которые не допустят, чтобы с ними впредь обращались грубо».

Третий премьер-министр Израиля. Предвоенный год

Второе премьерство Бен-Гуриона растянулось на семь лет и 229 дня, с 3 ноября 1955 года по 26 июня 1963-го. За этот период в мире произошло множество событий, конфликтов и потрясений. Вот самые значительные из них, запечатлевшиеся в памяти миллионов: в 1961 году — строительство Берлинской стены, а в 1962-м — Карибский кризис, поставивший мир на грань ядерной войны. В СССР запомнились два других ярких события: в 1956 году завершился XX съезд КПСС, положивший начало разоблачению культа личности Сталина, и яркий, незабываемый день 12 апреля 1961 года, — полет в космос Юрия Гагарина, опередившего на три недели американского астронавта Алана Шепарда.

В историческом календаре Израиля первым из двух самых значительных событий второго премьерства Бен-Гуриона стала Синайская кампания 1956 года, придавшая уверенность израильтянам и изменившая психологию лидеров арабского мира, считавших, что они легко сотрут Израиль с политической карты. Вторым по значимости событием стала поимка в 1960 году Адольфа Эйхмана, ответственного в гитлеровской Германии за «окончательное решение еврейского вопроса».

Первые пять лет второго премьерства Бен-Гуриона стали вершиной его славы и политического триумфа и совпали с золотым веком истории Государства Израиль, все достижения которого прямо или косвенно связаны с именем Бен-Гуриона. (Об этом подробно рассказывается в главе «Мирное десятилетие. Годы расцвета».)

Синайская кампания уникальна расстановкой сил. Она была единственной за все годы существования Израиля, когда Франция и Англия объединили с Израилем военные усилия против Египта, а супердержавы, Советский Союз и США — лидеры противоборствующих блоков, НАТО и Варшавского договора, находившиеся в конфронтации из-за проходивших в эти же дни венгерских событий, — выступили на стороне Египта. Это еще раз подтверждает истину, что в политике нет ничего невозможного и бывают ситуации, когда (пусть даже на короткий период) у идеологических антагонистов совпадают политические и экономические интересы.

26 июля 1955 года состоялись выборы в Кнесет 3-го созыва. МАПАЙ победила и на этот раз, но с меньшим преимуществом — усилились позиции правого лагеря, блока Херут, возглавляемого Бегином. Бен-Гурион считал, что во многом это было связано с невнятной и боязливой оборонной политикой, проводимой Ша-ретом. Условием возвращения на пост премьера, к которому его призывало большинство лидеров Рабочей партии, он поставил поддержку своей военной политики. Когда это условие было принято, 12 августа Бен-Гурион приступил к формированию кабинета министров. Этот процесс затянулся на три месяца, во время которых Шарет возглавлял правительство переходного периода. С их учетом он пробыл на посту премьер-министра 1 год и 281 день — одиннадцатый результат среди двенадцати премьеров Израиля (на начало 2014 года). Меньше него — 1 год и 245 дней — премьерствовал Эхуд Барак, и с приставкой и.о. — Игаль Алон (19 дней), заменявший до внеочередных выборов внезапно умершего Эшколя.

Вторично Бен-Гурион возглавил страну, когда над Израилем нависла угроза уничтожения.

Весь 1955 год вокруг Израиля сгущались тучи. Советский Союз в 1947–1948 годах был надежным союзником сионистов и, несмотря на последующий разрыв дружеских отношений, не предпринимал на международной арене ярко выраженных действий против еврейского государства. Но, когда представилась возможность влезть в недоступный для него регион, он на сто восемьдесят градусов изменил свою ближневосточную политику[96].

В 1955 году, с 18 по 34 апреля, в Бандунге (Индонезия) проходила конференция стран Азии и Африки, ставшая предшественницей движения неприсоединения. Инициаторами ее проведения выступили Бирма, Индия, Индонезия, Пакистан и Цейлон (ныне Шри-Ланка). На конференции присутствовали представители 29 государств, в том числе Египет и КНР. По политическим соображениям на конференцию не были допущены некоторые страны, пожелавшие в ней участвовать: СССР, Австралия и Новая Зеландия, Израиль, обе Кореи, Тайвань и ЮАР. Тон на конференции задавали Индонезия, страна-организатор, и две крупнейшие азиатские державы — Индия и КНР.

Китайскую делегацию возглавлял премьер Госсовета Чжоу Эньлай, египетскую — Гамаль Насер, к этому времени ставший премьер-министром. В кулуарах конференции проходили двухсторонние встречи, устанавливались личные контакты. Насер воспользовался удобным случаем и, встретившись с Чжоу Эньлаем, зная о советско-китайской дружбе, поинтересовался, может ли тот помочь ему приобрести оружие в СССР (после свержения монархии западные страны отказались от военного сотрудничества с Египтом). Китай, не связанный договорными обязательствами с Израилем (вот когда впервые сказалась недальновидность Шарета), вызвался ему посодействовать — ведь Насер сладко говорил о социалистическом пути развития, выбранном Египтом, и о борьбе с империализмом.

Хрущев охотно откликнулся на просьбу Насера, и уже в мае в Каире начались советско-египетские переговоры. Но, как и в 1948 году, не желая напрямую поставлять оружие на Ближний Восток и быть обвиненным в разжигании конфликта, Советский Союз задействовал для этих целей Чехословакию. Секретные переговоры длились несколько месяцев. В сентябре 1955-го было подписано чешско-египетское соглашение о военном сотрудничестве. Насер получил огромную на тот момент партию вооружения, резко изменившую баланс сил в регионе: около двухсот военных самолетов, истребителей и бомбардировщиков, более двухсот танков, самоходные пушки, шесть подводных лодок, эсминцы и противолодочные корабли, автоматическое стрелковое оружие и боеприпасы.

Помимо советского оружия, Насеру досталось английское снаряжение и военные базы, оставшиеся после эвакуации британских войск, и, вооружившись до зубов, имея за спиной людские ресурсы, многократно превосходящие израильские, он жаждал реванша. Каирское радио ежедневно передавало угрозы в адрес Израиля. На границе не прекращались вооруженные столкновения. Новая война стремительно надвигалась.

Тревожное волнение охватило Израиль, когда стали известны масштабы количественного и качественного увеличения мощи египетской армии. Израильтяне жертвовали деньги и драгоценности в Фонд Обороны. Но этого было недостаточно. Оружие надо было еще где-то прибрести. Страна находилась в тягостном ожидании. Надвигалась кровопролитная битва, а силы сторон, учитывая военную мощь и людские резервы, были в пользу Египта. Каирское радио, открыто угрожая уничтожить Израиль, призывало к резне — наподобие той, что уже была в начале века в Османской империи, когда турки вырезали более миллиона армян.

Израильские дипломаты и эмиссары министерства обороны, стараясь восстановить нарушенный баланс сил, в поисках поставщиков оружия срочно разъехались по столицам западных государств. Бен-Гурион возлагал большие надежды на Вашингтон. Вернувшись в феврале на пост министра обороны, он поддержал предложение Аббы Эбана, израильского представителя в ООН, заключить оборонительный договор с США, в рамках которого Израиль обязуется не прибегать к силе для изменения своих границ, а Президент Эйзенхауэр обещает оказать помощь Израилю в рамках его конституционных полномочий. Переговоры, шедшие все лето, закончились безрезультатно.

Шарет предпринял новую попытку. Он лично вылетел в Европу на встречу министров иностранных дел великих держав, но они остались глухи к его доводам, и ему не удалось даже добиться отмены или хотя бы замораживания чешского контракта на поставку оружия.

В обстановке непрекращающихся вооруженных конфликтов на северных и южных границах, грозящих в любой момент перерасти в большую войну, 2 ноября Бен-Гурион представил Кнесету новое правительство. Он сохранил за собой пост министра обороны. Шарет остался министром иностранных дел.

Весь 1955 год Бен-Гурион пытался избежать вооруженного конфликта с Египтом, понимая, что широкомасштабная война может быть губительной для Израиля. Но нежелание Эйзенхауэра гарантировать территориальную целостность еврейского государства и отказ продать оружие для уравновешивания баланса сил (с такой просьбой в апреле 1955-го Шарет обратился к Госсекретарю Даллесу) толкнуло его на тропу войны. Теперь она казалась ему неизбежной. Неясно было только, когда она разразится.

Свою «тронную речь» Бен-Гурион посвятил предстоящей войне. Выбор у него был небольшой. Или продолжить политику сдерживания — для этого надо было закупить современное оружие, лишить Египет военного преимущества и демонстрацией силы предостеречь Насера от нападения, — или проводить воинственную политику, на которой настаивал начальник Генштаба Моше Даян, предлагавший молниеносной превентивной войной нанести ощутимый ущерб Египту — и тем самым надолго остудить агрессивный пыл Насера. По поручению Бен-Гуриона Генштаб подготовил план наступательной операции, целью которой было разблокирование Тиранского пролива (Насер объявил о блокаде 12 сентября, после череды воздушных и наземных боев, неудачных для египтян), обеспечение судоходства в Красном море и взятие под полный контроль Газы. ЦАХАЛ ждал приказа политического руководства страны.

Воинственное выступление Бен-Гуриона оказало воздействие на администрацию Белого Дома, до которой наконец-то дошло, что лучший способ предотвратить войну — восстановить баланс сил в регионе и лишить Насера военного преимущества. 9 ноября Белый Дом опубликовал заявление Эйзенхауэра о готовности США рассмотреть израильскую просьбу о поставках оборонительного оружия. Заявление подействовало. У Бен-Гуриона воскресла надежда заключить соглашение с США, и он предложил отложить на месяц начало проведения операции.

Настроение Моше Даяна не изменилось. Он полагал, что заявление Эйзенхауэра — очередная затяжка времени, выгодная лишь Насеру, продолжающему вооружаться, и военное столкновение неизбежно. Выждав месяц, начальник Генштаба вновь поднял вопрос о проведении военной операции. 5 декабря Бен-Гурион представил его план кабинету министров, на котором возобладала позиция Шарета, считавшего, что не все мирные усилия исчерпаны и с военной операцией надо повременить. Однако и Бен-Гурион окончательно еще не определился. Осенью и зимой он разрывался между военным решением, предлагаемым высшими армейскими командирами, к которому постепенно склонялся, и надеждой сохранить хрупкий мир.

В декабре 1955-го Сирия обстреляла израильские судна на озере Кинерет. Бен-Гурион приказал нанести ответный удар. Все говорило о том, что Израилю, вытянувшемуся полоской вдоль Средиземного моря (ширина в центре страны в самом узком месте составляла около 15 километров), предстояло воевать на два фронта, и возможностей для тактических отступлений Генштаб не имел. Все планы боевых действий строились на одном — действовать на опережение.

Сдерживая рвущегося в бой Моше Даяна, Бен-Гурион знал то, чего не знал ни начальник Генштаба, ни члены кабинета министров. Эйзенхауэр, обеспокоенный сближением Москвы и Каира и угрозой проникновения на Ближний Восток коммунистической идеологии, задался целью примирить Израиль с Египтом и в январе направил своего личного друга, Роберта Андерсена, с письмами к Насеру и Бен-Гуриону.

Под глубочайшим секретом эмиссар Эйзенхауэра курсировал между Каиром и Иерусалимом. У Бен-Гуриона после первой встречи с Андерсеном возникла иллюзия, что, оказавшись за одним столом с египетским президентом, они сумеют решить накопившиеся проблемы, и через Андерсена он передал Насеру предложение провести в Каире тайную встречу один на один — или с ним, или с Шаретом — и сопроводил его сверхоптимистической фразой, что «вопрос о мире можно решить за десять дней» (эти слова повторяли затем все израильские премьеры, включая Нетаниаху, предлагая противоположной стороне начать прямые переговоры). Он поманил Насера конфеткой, сказав, что «готов предложить то, о чем тот даже не мечтает. Нечто очень важное».

Не станем гадать, на какие болезненные уступки ради заключения мирного договора готов был пойти Бен-Гурион, но Насер конфетку не проглотил и ответил так, как отвечали на аналогичный призыв все его предшественники и последователи. Он выдвинул два предварительных условия — заведомо неприемлемых, — без принятия которых отказался вести переговоры. Израиль, заявил он, должен объявить перед началом переговоров, что предоставит территориальный коридор между Иорданией и Газой (то есть пойдет на территориальные уступки) и предоставит палестинским беженцам право самостоятельного выбора между денежной компенсацией и возвратом в свои жилища. Вопрос о еврейских беженцах из арабских стран им даже не поднимался.

Попытка через посредника наладить тайные переговоры провалилась. Главной причиной, не позволившей начать переговоры о мире, стало отсутствие с египетской стороны сильного лидера, готового ради заключения мирного договора пойти наперекор общеарабскому мнению. Насер признался, беседуя 25 января с Андерсеном, что не хочет разделить судьбу Абдаллаха. Он не зря опасался, вспоминая короля Иордании, убитого в Восточном Иерусалиме 20 июля 1951 года при выходе из мечети Эль-Акса. Его преемнику, Анвару Садату, бывшему при Насере вице-президентом Египта, заключение мирного договора с Израилем стоило жизни[97].

Стороны продолжили обмениваться ударами. Обычным делом стали пограничные стычки на Синайском полуострове. На вылазки египетских диверсантов Израиль отвечал акциями спецназа ЦАХАЛ, а на артиллерийские обстрелы израильской территории — наиболее мощные были в апреле 1956-го — Египет подвергал обстрелам Газу. Сирия синхронизировала с Египтом военные действия, давая израильтянам понять: когда начнется война, тыла у них не будет.

Луч надежды сверкнул из Франции. 1 февраля 1956 года к власти пришло социалистическое правительство Ги Молле. Два фактора способствовали сближению Израиля с Францией. В ноябре 1954-го началась алжирская война, испортившая отношение Франции с арабским миром, в первую очередь с Египтом, снабжавшим повстанцев оружием. Вторым фактором стала идеологическая близость — в обеих странах правительство возглавляли лидеры братских партий, членов Социалистического интернационала.

Шимон Перес, генеральный директор министерства обороны и доверенное лицо Бен-Гуриона, в феврале и в марте совершил серию краткосрочных визитов в Париж. Их результатом стало подписание соглашения о поставке 24 истребителей-бомбардировщиков Mystere IV. Первые самолеты в обстановке глубокой секретности начали прибывать в мае.

Следующим шагом военного сотрудничества стало заключение секретного договора, направленного против общего врага, — Египет перекочевал в стан врагов Франции, когда Насер начал поставки оружия партизанам. В рамках соглашения между министерствами обороны, совершенного по инициативе и посредничестве Переса и при полном одобрении Бен-Гуриона, стороны договорились о поставках в Израиль военного снаряжения. Шарет, в вопросах обороны исповедующий убеждения, противоположные взглядам Бен-Гуриона, об этих контактах не был оповещен. Но чтобы в дальнейшем он не мог помешать их развитию, Бен-Гурион совершил маленькую рокировку и, воспользовавшись выборами нового генерального секретаря Рабочей партии, добился того, чтобы Шарет занял кресло, с которого не мог принимать участие в заседаниях кабинета министров. Он оставался членом Кнесета, но оказался не у дел: портфель министра иностранных дел по предложению Бен-Гуриона перешел к Голде Меир, давней соратнице премьера. Теперь Шарет не мог влиять на решения узкого кабинета министров.

Голда Меир возглавила МИД 19 июня 1956 года. Позиция сторонников силового давления на Египет укрепилась. Через три дня Моше Даян, Шимон Перес и Йегошафат Гаркави, начальник военной разведки, вылетели в Париж для совещания с высшим командованием французской армии. В повестке дня был один вопрос: как приструнить Насера. Французы с пониманием отнеслись к просьбе о поставках военной техники и боеприпасов и, дав согласие продать запрашиваемые виды вооружения и договорившись о тесном взаимодействии спецслужб, условились в случае войны с Египтом координировать военные операции.

25 июня делегация вернулась в Израиль. Бен-Гурион восторженно потирал руки, когда ему доложили об ошеломляющих результатах достигнутого соглашения. Это было больше чем восстановление баланса сил. Казалось, Израиль вновь обретает могущественного союзника, обладающего в Совете Безопасности правом вето. Кроме Бен-Гуриона и членов делегации, о результатах переговоров знали еще двое: Голда Меир и министр финансов Леви Эшколь — какой бы ни была дружба братских соцпартий, бизнес есть бизнес, и для оплаты военных поставок министр финансов должен был срочно изыскать в казне 80 миллионов долларов. Братская помощь не была безвозмездной.

Синайская кампания

Ровно через месяц, в ночь на 25 июля, первое судно с оружием пришло в Израиль. Его разгрузили за ночь в обстановке полной секретности. Корабль пришел вовремя: на следующий день Насер поджег бикфордов шнур, ведущий к войне, объявив о национализации Суэцкого канала.

Лондон и Париж встретили эту новость с негодованием и подсчитывали убытки — ведь через канал проходила четверть морских перевозок Англии и до восьми процентов внешней торговли Франции. Реакция была скорой. Военные ведомства получили приказ разработать план совместного вторжения в Каир и Александрию, и для устрашения Насера (вдруг образумится?) привели войска в боевую готовность. Военная операция намечалась на сентябрь, но первым, кого европейцы напугали своими действиями, был президент США Дуайт Эйзенхауэр.

Он боролся за переизбрание на второй президентский срок и предвыборную кампанию проводил под лозунгом «Мир любой ценой». В 1952 году он победил кандидата от демократов обещанием прекратить корейскую войну, унесшую более пятидесяти тысяч американских жизней, и теперь он вновь эксплуатировал этот лозунг. Президентские выборы были намечены на ноябрь. Европейские великие державы дышали войной. Англия и Франция были вовлечены в Суэцкий кризис, СССР — в венгерские события, и на их фоне генерал Эйзенхауэр выглядел голубем.

Госдепартамент призывал Англию и Францию к благоразумию — и дважды, в августе и в сентябре, созывал конференцию для выработки приемлемых для Насера условий международного управления Суэцким каналом; оба раза западным странам не удалось убедить египетского президента пойти на уступки. А когда Даллес весьма несвоевременно заявил об отказе США применить силу для проводки морских конвоев, Насер совсем осмелел.

Англия, уступив давлению США, передумала воевать. Франция, не решаясь атаковать в одиночку, обратила свой взор на Израиль, а Насер, не получив отпор, сделал следующий воинственный шаг, вызвавший восторг арабского мира: объявило закрытии Тиранского пролива для прохождения израильских судов. Он чувствовал себя победителем. В глазах арабского мира он выглядел сильным лидером, сумевшим в одиночку противостоять империалистическому Западу.

Политическая ситуация благоприятствовала развитию франко-израильского сотрудничества. Второй год продолжалась алжирская война. Желание Франции низвергнуть Насера (Ги Моллю казалось, что с его свержением прекратится египетская помощь партизанам и война быстро закончится) и сдержанная политика США, убедившая Англию зачехлить пушки, заставили Париж искать нового союзника. Им мог быть только Израиль, которого Франция, чтобы втянуть в войну, готова была довооружить.

Но Парижу этого было мало. Не желая выглядеть агрессором в глазах мирового сообщества, французы уговаривали Бен-Гуриона под любым предлогом атаковать Египет, обещая через пару дней присоединиться к боевым действиям. Бен-Гурион, несмотря на уговоры Моше Даяна, на это не соглашался. Старый и мудрый лев опасался, что французы его обманут. Его пугала угроза бомбардировки египетскими самолетами израильских городов, чему слабая ПВО страны не могла противостоять, и одно дело — локальные пограничные столкновения, а другое — крупномасштабная война.

Франко-израильские переговоры шли трудно. Бен-Гурион хотел получить современное оружие, дабы восстановить баланс сил, но он не желал подставляться под удары египетской авиации и требовал от Франции гарантии активного и немедленного присоединения к боевым действиям, если Израиль примет французское предложение и атакует Египет. Он опасался вступления Иордании в войну на стороне Египта и требовал от французов, если такое произойдет и Израиль вынужден будет контратаковать, добиться от Англии обязательства воздержаться от выполнения иордано-английского договора об обороне.

В Совете Безопасности тем временем продолжались ожесточенные дебаты. Последняя попытка предотвратить войну провалилась 13 октября, когда Советский Союз наложил вето на франко-английское предложение об интернационализации Суэцкого канала.

17 октября по просьбе Ги Молле Бен-Гурион вылетел во Францию. В Севре, в юго-западном предместье Парижа, начались секретные франко-израильские переговоры на высшем уровне, к которым из-за требования Израиля гарантий ненападения весьма неохотно присоединилась Англия. Трехдневное обсуждение, проходившее с 22 по 24 октября, несколько раз находилось на грани срыва. Бен-Гурион, опасаясь военной мощи Египта, настаивал на синхронизации военных усилий; Франция не хотела атаковать в одиночку и в случае провала переговоров готова была отказаться от военной операции; Англия, не избавившаяся от неприязни к еврейскому государству и лично к Бен-Гуриону, не горела желанием присоединяться к коалиции, сколачиваемой французами. В дни, когда в Севре решалось, быть ли новой войне на Ближнем Востоке, внимание всего мира было приковано к Венгрии: 23 октября для подавления народной революции Советский Союз ввел в Будапешт танки.

24 октября в Севре был подписан трехсторонний договор. Ему предшествовали челночные поездки в Лондон министра иностранных дел Франции, сумевшего уговорить Идена войти в коалицию, и уступки Бен-Гуриона, понимавшего, что еще полгода назад Израиль находился на мировой арене в полном одиночестве и лишь мечтал о могущественном союзнике.

Бен-Гурион много повидал на своем веку: предательство, отказ от ранее принятых обязательств, лицемерие и обман. В Севре ему предстояло принять сложное решение, от которого зависело будущее страны. Мог ли он довериться порядочности партнеров? Он помнил, что 1939 году Англия и Франция лишь декларативно выполнили свои обязательства перед Польшей и в действительности не защитили ее от гитлеровского нашествия. Как будет на этот раз? Согласно англо-французскому плану, Израиль должен был первым атаковать Египет, за два дня выйти к Суэцкому каналу — и лишь затем, якобы для предотвращения эскалации конфликта, Франция и Англия введут войска в Каир и Александрию. А если они передумают, или ЦАХАЛу не удастся сломить сопротивление египетской армии и выйти к каналу? Что тогда? Как защитить израильские города от налетов египетской авиации, пилотируемой советскими «добровольцами»? Ответственность за судьбу страны давила на Бен-Гуриона: неверный и поспешный шаг мог привести к катастрофе. Что произойдет, если, уступив американскому давлению, Англия и Франция раздумают воевать и Израиль останется один на один с Египтом и его союзниками — Сирией, Иорданией и Ираком? Укрывшись на вилле, предоставленной французским правительством, после мучительных размышлений Бен-Гурион записал в своем дневнике:

«Я взвесил все «за» и «против». Если в течение одного-двух первых дней, до того как французы и англичане начнут бомбить египетские аэродромы, принять эффективные меры по защите нас с воздуха, то, я думаю, операция необходима. Для двух держав (Англии и Франции) это единственная возможность устранить Насера, а для нас — не оказаться с Насером один на один, поскольку он сильнее и завоюет все арабские государства».

План операции, подписанный тремя делегациями, остался прежним: 29 октября вечером израильская армия начинает наступление и прорывается к каналу. Затем Англия и Франция предъявят воюющим сторонам двенадцатичасовый ультиматум, требуя на 15 километров отвести войска от канала, а поскольку Насер его не выполнит, то для обеспечения свободы судоходства они введут в Египет войска. Трехстороннее соглашение сняло опасение Бен-Гуриона: отдельным пунктом было оговорено, что если Иордания атакует Израиль и Израиль вынужден будет дать адекватный ответ — Англия не станет выполнять иордано-английский договор об обороне.

Договор вступал в силу после его ратификации правительствами трех стран, но, не дожидаясь его одобрения, Моше Даян отдал приказ о мобилизации.

26 октября Бен-Гуриону сообщили о ратификации Севрского соглашения правительствами Англии и Франции. Первым делом он собрал министров-однопартийцев, членов Рабочей партии, и ознакомил их с деталями договора. Он утаил поездку в Севр (о ней знала только Голда Меир) и, сообщив о предстоящем голосовании в правительстве, обязал министров хранить полученную информацию втайне. Зная о любви коллег к Советскому Союзу (он и сам переболел этой болезнью), Бен-Гурион опасался утечки секретной информации, полагая, что она тут же станет достоянием египтян.

Утром 28 октября на заседании кабинета министров Бен-Гурион поставил на голосование вопрос о проведении военной операции на Синае; большинство министров, включая оппозицию, этот план поддержали. Возражали только министры от МАПАИ (за исключением Голды Меир), успевшие получить инструкции от Шарета.

К вечеру Бен-Гурион свалился с высокой температурой. Несмотря на недомогание, он не сумел сомкнуть глаз. Сначала его на дому навестил посол США, принесший телеграмму от Эйзенхауэра, взволнованного мобилизацией войск, — президент ошибочно полагал, что Израиль готовится атаковать Иорданию, и призывал его к сдержанности. Затем его квартиру, выражая поддержку принятому решению, посетили лидеры оппозиционных партий, не входящих в правительство. Среди них не было коммунистов, зато у постели больного оказался его давний враг, Бегин, умевший ради национального единства простить (но не забыть) прошлые конфликты. Посетители как будто забыли, что накануне (16 октября) Бен-Гуриону исполнилось 70 лет — в таком возрасте болезнь протекает тяжелее, и больному следует предоставить отдых.

Утром 29 октября секретарь принес Бен-Гуриону новое послание Эйзенхауэра. Президент не догадывался, что удар будет нанесен по самому могущественному противнику Израиля, и по-прежнему призывал Бен-Гуриона к сдержанности.

29 октября в 5 часов вечера первый батальон 202-й воздушно-десантной бригады под командованием подполковника Рафаэля Эйтана высадился в районе перевала Митла на Центральном Синае, захватил дорогу на Эль-Тамад и удерживал ее до рванувших навстречу двух десантных и двух механизированных батальонов 202-й бригады (ею командовал полковник Ариэль Шарон). Ночью 202-я бригада вошла в египетский город Эль-Тамад. Несмотря на численное превосходство — египетская пехота в 15 раз превосходила израильскую, а по общим вооружениям, включая авиацию, соотношение сил составляло один к четырем в пользу Египта, — египтяне были деморализованы.

…В один и тот же день в мире происходит множество событий, праздничных для одних (свадьбы и появление на свет новорожденных) и грустных для других (разводы и похороны). В день, когда парашютисты Эйтана высаживались у Митлы, советские танки, к ликованию венгров, начали покидать Будапешт. Тогда никто еще не знал, что через десять дней они будут введены вновь и зальют кровью улицы Будапешта. Но вывод войск внушал оптимизм поборникам мира. В Совете Безопасности ООН советский и американский представители разработали совместный проект резолюции, резко осуждающий Израиль и требующий немедленного прекращения огня и вывода войск.

Резолюция была заблокирована Англией и Францией. С почти суточной задержкой они предъявили воюющим сторонам двенадцатичасовый ультиматум об отводе войск, заставив Бен-Гуриона понервничать — он не доверял Идену и опасался подключения к войне Сирии, Иордании и Ирака. Как и ожидалось, в отличие от израильтян, Насер отказался выполнить ультиматум, но лишь вечером 31 октября англо-французская авиация перешла к действиям. Только тогда Эйзенхауэр понял, что союзники по НАТО его одурачили, и, ослабив давление на Бен-Гуриона, он переключился на Идена.

Боевые действия в исполнении Англии и Франции отчасти напоминали «странную войну», которой они пугали Гитлера с сентября 1939-го по май 1940-го. Лишь 5 ноября, на восьмой день боев, когда Синайский полуостров полностью перешел под контроль израильтян, англо-французские парашютисты десантировались у северной границы Суэцкого канала, в районе города Порт-Саид.

Между тем, события в Венгрии разворачивались не так, как хотелось Кремлю, и Хрущев вспомнил сталинские силовые методы. 4 ноября в Венгрию была введена мощная группировка советских войск, получившая приказ подавить восстание (руководство операцией было возложено на министра обороны СССР маршала Жукова). Суэцкий кризис был выгоден Советскому Союзу. Благодаря нему удалось отвлечь внимание мировой общественности от кровавого подавления венгерского восстания. 5 ноября Булганин, Председатель Совета Министров СССР, совершил отвлекающий маневр: направил ноты правительствам Англии и Франции, намекнув о возможности применения ядерного оружия. Никто не знал, то ли это шантаж — то ли действительно Советский Союз готов сделать безумный шаг. Внимание переключилось на Суэцкий кризис: ведь Советский Союз заговорил о ядерной войне.

Бен-Гуриону Булганин направил иное послание. Отбросив дипломатический этикет, он назвал правительство Израиля агрессором, ставящим под сомнение вопрос существования Израиля как государства, и недвусмысленно угрожал подключением Советского Союза к военному конфликту. Стараясь сохранить хладнокровие, Бен-Гурион записал в этот вечер в своем дневнике:

«Если бы в конце ноты не стояла подпись Булганина, я бы подумал, что она написана Гитлером, хотя между этими двумя палачами нет большой разницы. (Называя Булганина палачом, Бен-Гурион имел в виду кровавое подавление советскими войсками народного выступления в Венгрии — Р. Г.) Меня беспокоит то, что Сирия наводнена советским оружием, и можно предположить, что оно прибыло туда в сопровождении «добровольцев».

За десятилетия политической деятельности Бен-Гурион привык к угрозам, санкциям и репрессиям, научился преодолевать препятствия, жить под давлением, в атмосфере негодования и неприязни. И на этот раз он не стал впадать в панику, хотя ООН, напуганная ужасами Хиросимы и Нагасаки, была готова заплатить любую цену, лишь бы предотвратить ядерную войну. Не оправившись полностью от болезни, 7 ноября Бен-Гурион выступил в Кнесете. Советскую угрозу он проигнорировал и доложил депутатам о военной победе, одержанной в ходе Синайской кампании, о шести тысячах пленных и о выполнении главной задачи операции — снятии блокады Эйлата и уничтожении артиллерийских орудий, контролирующих вход в Тиранский пролив. Опьяненный быстрой победой, он объявил, что демаркационной линии между Израилем и Египтом больше не существует, и намекнул о намерении аннексировать Синай и остров Тиран, расположенный в устье Акабского залива.

Эйфорический эффект от выступления Бен-Гуриона продлился в Израиле сутки, — затем на умы возымел действие советский ядерный шантаж.

Можно понять стремление Эйзенхауэра перед президентскими выборами, проходящими в ноябре високосного года, любой ценой сохранить мир. В канун выборов действующий Президент старается не принимать решений, способных отпугнуть избирателей. В 1956 году выборы пришлись на 6 ноября, и в ожидании этого дня Эйзенхауэр не желал ввязываться в венгерские события и со стороны наблюдал, как советские танки расстреливали восставших жителей Будапешта.

Египетские войска, защищавшие Порт-Саид, — советская пропаганда высокопарно назвала его египетским Сталинградом — продержались 24 часа. 6 ноября город перешел под полный контроль англо-французского десанта.

Объяснима предвыборная политика Эйзенхауэра, после корейской войны не желавшего новых сражений и выступившего против своих главных союзников по североатлантическому блоку, Франции и Англии: если бы они подверглись советскому нападению, США как союзнику пришлось бы их защищать.

Выборы завершились убедительной победой Эйзенхауэра, но в Венгрии его миролюбивая политика потерпела фиаско. Второй горячей точкой оставался Ближний Восток. Однако вместо того чтобы усадить конфликтующие стороны за стол переговоров и добиться заключения мирного договора между Израилем и Египтом (не было бы тогда двух последующих войн, в 1967 и 1973 году), он продолжил свою политику и 8 ноября направил Бен-Гуриону резкую ноту. К давлению на Израиль, требуя безоговорочно начать вывод войск, подключился Госдепартамент. Абба Эбан, посол Израиля в США и ООН, был приглашен на встречу с заместителем Госсекретаря, обрушившим на него поток угроз. В состоянии паники Эбан позвонил Старику. Вечером 8 ноября, подводя итоги дня, Бен-Гурион записал в дневнике:

«Мне позвонил испуганный Эбан. Даже его телеграммы источают страх и ужас. Гувер предупредил мистера Шилоаха (Реувен Шилоах, первый директор внешней разведки «Моссад», 1949–1952, после отставки был назначен первым секретарем израильского посольства в Вашингтоне — Р. Г.), что они прервут с нами всякие отношения, откажутся от всякой военной помощи и, может быть, даже исключат из состава ООН. Похоже, они напуганы Россией…»

Такие угрозы покажутся странными, если вспомнить о громадной услуге, сделанной американцам несколькими месяцами ранее. ЦРУ с ног сбилось, пытаясь добыть секретный доклад Хрущева на XX съезде КПСС «О разоблачении культа личности Сталина», зачитанный 25 февраля 1956 года на закрытом заседании съезда. Это удалось сделать военной разведке Израиля. По личному указанию Бен-Гуриона 17 апреля 1956 года спецкурьер МИД вылетел в Вашингтон и положил секретный доклад на стол Аллена Даллеса, директора ЦРУ. Доклад был передан бескорыстно, с единственным условием — не разглашать источник его появления. В тот же день документ оказался на столе Эйзенхауэра. Все лавры достались ЦРУ. Прошло полгода, и Эйзенхауэр «отблагодарил» Бен-Гуриона за подарок, названный позже Даллесом «самым большим достижением в моей многолетней работе», угрозой исключить Израиль из ООН.

Бен-Гуриону были чужды сантименты, и, продолжая анализировать в дневнике события прошедшего дня, он не вспоминал о делах полугодовой давности.

«<…> Это был кошмарный день. Из Рима, Парижа и Вашингтона одно за другим шли сообщения о потоке в Сирию советских самолетов и «добровольцев» и об обещании разбомбить Израиль — его города, аэродромы <…> (Это не было пустой угрозой, весь мир знал о советских «добровольцах», воевавших в корейской войне — Р. Г.) Возможно, что многое в этих донесениях преувеличено, но нота, которую прислал мне Булганин, и подавление Венгрии танками показывают, на что способны коммунистические нацисты».

Словосочетание «коммунистические нацисты» 8 ноября 1956 года, в 39-ю годовщину октябрьской революции в России, написал человек, поклонявшийся когда-то Ленину, Сталину и Советскому Союзу. Его политические взгляды подверглись эволюции.

Дезинформация, информационная война и ядерный шантаж — три вида оружия, используемые СССР в годы «холодной войны», — сработали и на этот раз. Англия и Франция объявили о прекращении боевых действий. Израиль остался в одиночестве. Над его городами нависла угроза бомбардировок советской авиацией (эти слухи, нагнетая панику, из кулуаров ООН перекочевали в газеты). Продолжая оказывать давление на Бен-Гуриона, Эйзенхауэр известил его, чтобы в случае нападения он не рассчитывал на американскую помощь. Израиль оказался в дипломатической изоляции.

Бен-Гурион сдерживал эмоции и не поддавался панике, хотя многие министры призывали его не подвергать страну смертельной опасности и объявить об отводе войск. Понимая, что нельзя пренебречь советской угрозой и придется отступить (события в Венгрии продемонстрировали готовность Кремля применить силу), Бен-Гурион ответил Булганину холодной нотой, сдержанно, с чувством достоинства, ни давая никаких обязательств. В то же время в переговорах с американцами он попытался выторговать приемлемые для Израиля условия отступления. По его поручению Яков Герцог[98] позвонил Эбану и предложил увязать согласие на отвод войск с заменой их на международные силы, находящиеся под эгидой ООН. Госдепартамент принял это предложение. Теперь это уже не было безоговорочным отступлением, как того требовала Генеральная Ассамблея.

15 ноября Бен-Гурион объявил об отступлении к границам 1949 года. Он старался его растянуть, отходя еженедельно на 25 миль, надеясь, что страх перед Советским Союзом улетучится и мировое сообщество займет по отношению к Израилю политику, учитывающую вопросы его безопасности. Моше Даяну он высказал надежду, что, возможно, тактика мелких шажков позволит сохранить за Израилем сектор Газы и остров Тиран, контролирующий Тиранский пролив.

Таким образом, только к середине января 1957 года ЦАХАЛ покинул Синай, оставаясь на территории Газы, из которой Бен-Гурион не намерен был отступать.

Действия Англии и Франции ослабили позицию Израиля. Не достигнув ни одной цели, установленной перед началом военной операции, 22 декабря они вывели войска из Египта. Это позволило Эйзенхауэру усилить нажим на Израиль. Через две недели он направил Бен-Гуриону раздраженное письмо, сопровождаемое угрозами: «Я искренне надеюсь, что для завершения вывода войск новых сроков не потребуется. Дальнейшее игнорирование мнения наций, выраженного в резолюциях ООН, вызвало бы серьезные последствия со стороны ООН и побудило бы ее выполнить некоторые процедуры, что могло бы нарушить отношения между Израилем и другими странами — членами ООН, в том числе и США».

Тон письма американского президента привел Бен-Гуриона в ярость. В ответном письме он напомнил Эйзенхауэру, что граждане Израиля имеют право на безопасность и что Египет неоднократно игнорировал решения ООН, однако никто не угрожал ему подобными санкциями. Это не подействовало. Эйзенхауэр продолжил давление, объявив в телерадиообращении к американскому народу о возможных санкциях против еврейского государства. Бен-Гурион оставался непреклонным. 26 февраля открылась Генеральная Ассамблея, на которой США намеревались поставить на голосование вопрос о членстве Израиля в ООН.

Столкнувшись с упорством Бен-Гуриона, президент и Госдепартамент прибегли к хитрости. Им удалось его обмануть. Непроизвольно американцам помог Ги Молле. Пытаясь предотвратить запуск процедуры исключения Израиля из ООН, в день открытия Генеральной Ассамблеи премьер-министр Франции предложил компромиссное решение, с которым Госдеп согласился. Его суть сводилась к объявлению Израилем вывода войск из Газы, исходя из предварительной договоренности, что они будут заменены многонациональными силами ООН, которые будут осуществлять управление сектором до заключения мирного договора между Израилем и Египтом. По плану Ги Молле египетская администрация может вернуться в Газу только после заключения мирного договора.

27 февраля рано утром Бен-Гурион получил детали французского предложения. В тот же день израильское правительство одобрило этот план. Голда Меир, глава израильской делегации, согласовала с Госсекретарем детали соглашения. Следуя им, 1 марта с трибуны Генеральной Ассамблеи она объявила о решении правительства о выводе войск из Газы, ожидая, что, в соответствии с договоренностью, выступая следом за ней, американский представитель заявит о замене их на международные силы ООН.

Генри Лодж, постоянный представитель США в ООН, поднялся на трибуну. Он приветствовал решение израильского правительства, заявил о свободе судоходства через Тиранский пролив и, нарушив уговор, ни словом не обмолвился о силах ООН. Когда Голда Меир поняла, что она оказалась в ловушке, уже было поздно что-либо предпринять. Бен-Гуриону ничего не оставалось, как выполнить публично провозглашенное обязательство, и к 8 марта отвести войска к линии перемирия 1949 года.

Военную победу не удалось закрепить ни территориальными приобретениями, ни мирным договором, который установил бы египетско-израильскую границу, но Синайская кампания, ставшая возможной только потому, что государственный руль оказался в руках сильного лидера, почти на десятилетие обеспечила Израилю спокойную жизнь. Биографы Бен-Гуриона, оценивая его деятельность, могут записать ее в его достижения и смело сказать, что на всех этапах Суэцкого кризиса (его называют еще второй арабо-израильской войной) он действовал в духе Жаботинского.

Хотя победа окончательно толкнула Египет и Сирию в объятия СССР, ее результат обернулся для Израиля десятью мирными годами. Радикально настроенные арабские лидеры осознали силу и боевой дух израильской армии и поняли, что не в силах уничтожить еврейское государство. Израиль добился свободы судоходства в Акабском заливе и прекращения атак федаинов из Газы. Быстротечная победная кампания придала уверенности израильтянам. Они убедились, что численное превосходство арабских соседей не является решающим фактором: ЦАХАЛ в состоянии их защитить. Военно-техническое сотрудничество с Францией, начавшееся перед Синайской кампанией, в течение десяти последующих лет обеспечило ЦАХАЛ французским оружием. Франция оказала Израилю существенную помощь в строительстве ядерного реактора в Димоне. Но был еще один итог октябрьско-ноябрьских событий 1956 года.

Эйзенхауэр подвергся критике за бездействие во время кровавого подавления венгерского восстания, во время которого погибло 2652 венгра, ранено 19 226 и арестовано около 26 тысяч человек. Около двухсот тысяч венгров, пять процентов населения страны, стали беженцами. Венгерские события побудили его в послании к Конгрессу 5 января 1957-го года заявить об изменении американской внешней политики. Доктрина Эйзенхауэра, через год заработавшая в Ливане, гласила: «Американские войска готовы обеспечивать и защищать территориальную целостность и политическую независимость стран, подвергнувшихся военной агрессии со стороны государств, контролируемых международным коммунизмом». До декабря 1961 года, когда согласно его доктрине в Южный Вьетнам были введены первые военные подразделения, положившие начало постепенному вовлечению США во вьетнамскую войну, оставалось 5 лет…

А Бен-Гуриону по итогам войны можно поставить в вину лишь странную забывчивость (впрочем, не ему одному). Израиль захватил более шести тысяч пленных, среди которых был губернатор Газы, председательствовавший в январе 1955-го на суде в Каире, приговорившем шестерых израильских агентов к длительным срокам тюремного заключения. В руках же египтян был один-единственный пленный: сбитый израильский летчик, лейтенант Ионатан Эткас. Однако, когда производился обмен пленными (6185 за одного), в него не включили каирских узников, хотя Насер, как свидетельствуют египетские источники, к этому был готов. Причина, увы, прискорбная. Лидеры Рабочей партии опасались, что узники, прибыв в Израиль, заговорят, и «Грязное дело», закрытое для общественности, станет достоянием гласности.

Такая же ситуация сложилась и в 1967 году. После победоносной Шестидневной войны правительство Эшколя не включило каирских узников в новый обмен пленными (5500 за 15). Освобождены они были лишь в 1968 году благодаря усилиям Меира Амита, директора Моссада, причем Насеру почему-то было обещано, что их освобождение будет храниться в тайне. Рабочая партия тщательно оберегала свои тайны, и впервые Израиль увидел лица каирских узников на экране телевизоров лишь в 1975 году…

Мирное десятилетие. Годы расцвета

Как-то незаметно за считаные годы после Синайской кампании малюсенький Израиль, сотканный как будто из лоскутков, населенный иммигрантами, говорящими на множествах языков и прибывшими из разных культур, превратился в крупную региональную страну и стал примером для подражания для новых и развивающихся государств Азии и Африки. И, как результат, постепенно стал складываться альянс с Турцией и Ираном, который при нынешней политической конфронтации кажется немыслимым.

История привыкла к тому, что даже в демократических странах, не говоря уже о недемократических, новые правители ее «немножечко» переписывают, и в каждой стране ее читают (интерпретируют) по-своему. В России Бородинскую битву считают победой русского оружия, а во Франции недоумевают, когда слышат об этом: Москву-то французы взяли в 1812 году. Так кто же победил на поле Бородино: Кутузов или Наполеон? Но, говоря о пятидесятых годах двадцатого века, как бы ни изменились через полвека межгосударственные отношения — что было, то было: желание противостоять Насеру и экспансии Советского Союза и коммунистической идеологии объединило Израиль, Эфиопию и мусульманские неарабские страны, Турцию и Иран. Бен-Гурион, инициатор создания антинасеровского союза, установил личные дружеские отношения и с шахом Пехлеви, и с императором Эфиопии, и с турецким и французским премьерами.

Но должна была начаться гражданская война в Ливане между христианской и мусульманской общинами (в мае 1958 года) и произойти военный переворот в Ираке (14 июля 1958-го), чтобы Эйзенхауэр впервые применил новую доктрину. Откликнувшись на призыв президента Ливана, христианина-маронита, 15 июля 1958 года он ввел войска в Бейрут. Они пробыли там до 25 октября.

Усиление Насера волновало Турцию, она всерьез опасалась советской угрозы. Два столетия Турция воевала с Россией. Два столетия царская, а затем и Советская Россия претендовала на черноморские проливы. Анкара помнила, что в 1940 году в Берлине на переговорах с Риббентропом, когда Молотов озвучивал условия присоединения СССР к оси Рим-Берлин-Токио, одним из его требований было создание советской военно-морской базы в районе Босфора и Дарданелл.

С 1952 года Турция находилась под защитой НАТО. В 1957 году, когда начались поставки советского оружия в Сирию, Аднан Мендерес[99], премьер-министр Турции, забеспокоился, опасаясь вторжения со стороны южного соседа. Эйзенхауэр успокоил его обещанием, что США будут защищать неприкосновенность границ (Израилю, несмотря на все усилия израильской дипломатии, гарантии безопасности не давались), но Мендерес считал американские гарантии недостаточными и понимал, что дружба с Израилем, мощной региональной державой, сумевшей уже победить Насера, пойдет Турции на пользу.

Через пять дней после переворота в Ираке министр иностранных дел Турции пригласил в свою резиденцию эмиссара Бен-Гуриона и предложил ему организовать в Анкаре тайную встречу руководителей двух стран на уровне премьер-министров. На следующий день это предложение в обстановке секретности обсуждалось на квартире Голды Меир. «У зкому штабу» Бен-Гурион представил план создания союза с Турцией, Ираном и Эфиопией — союза, способного при содействии США противостоять насеровской и советской экспансии. Однако для его реализации, учитывая членство Турции в НАТО, требовалось заручиться поддержкой американского президента. Получив одобрение коллег, этим же вечером Бен-Гурион написал письмо Эйзенхауэру. Подвергнув анализу ситуацию в регионе, он изложил цели и задачи «Периферийного союза» (так он назвал в письме новое объединение):

«Нашей целью является создание группы стран, чей союз не обязательно будет носить официальный и гласный характер. Их задача — остановить расползание в нашем регионе советского влияния, проводником которого является Насер, и спасти свободу Ливана, а со временем, возможно, и Сирии. В этот союз будут входить две мусульманские неарабские страны (Иран и Турция) и одна христианская (Эфиопия), а также Государство Израиль».

Он старался убедить президента, что Израиль является оплотом Запада на Ближнем Востоке и нуждается в его поддержке. 24 июля Абба Эбан вручил это послание Даллесу. Международная ситуация заставила Даллеса задуматься. На следующий день Эйзенхауэр отправил Бен-Гуриону личное письмо, в котором писал: «Ваш всеобъемлющий подход к серьезным проблемам, с которыми столкнулся свободный мир на Ближнем Востоке и за его пределами, произвел на меня глубокое впечатление». Письмо Бен-Гуриона совпадало по смыслу с новой доктриной Эйзенхауэра, и это заставило президента пересмотреть американскую внешнюю политику в отношении Израиля и впервые письменно обещать израильскому премьеру, что «США заинтересованы в целостности и независимости государства Израиль».

На этом Эйзенхауэр остановился. Он осторожничал и, дав добро израильским планам, не спешил приглашать Бен-Гуриона в Белый Дом и обещать военную помощь. Однако он одобрил его намерение посетить Анкару. Тайный визит состоялся в августе 1958 года. Переговоры на высшем уровне привели к установлению дипломатических отношений между двумя странами, и израильско-турецкий договор почти на полвека закрепил дружеские связи и сотрудничество во всех сферах, включая военную. Длительное израильско-турецкое сотрудничество продемонстрировало всему миру, что нет территориального или любого иного конфликта между Израилем и мусульманскими неарабскими странами (к ним следует добавить Иран, с которым вплоть до исламской революции и прихода к власти аятоллы Хомейни в январе 1979 года у Израиля были дружеские отношения).

В Европе у Израиля оставался один союзник — Франция. Сотрудничество, начатое социалистическим правительством Ги Молле, продолжили его преемники. Генералде Голль, занявший 1 июня 1958 года пост премьер-министра Франции, исключительно любезно принял в Елисейском дворце Голду Меир и заверил ее в «вечной дружбе с Израилем».

Вечность, увы, понятие растяжимое. (После завершения в 1962 году алжирской войны Франция приняла миллионы алжирцев, и ныне, с изменением демографии страны, она и не враг, и не друг Израиля — Р. Г.)

Не было видимого прогресса только в израильско-американских отношениях. Президент Эйзенхауэр ориентировался на арабские страны и, дружески удерживая Бен-Гуриона на расстоянии вытянутой руки, отделывался теплыми, ни к чему не обязывающими словами. Он не проявлял интереса к личной встрече, и Бен-Гурион ждал повода, чтобы приехать в США с частным визитом и все-таки встретиться с президентом.

Удобный момент наступил в марте 1960-го, когда университет Брайдейса избрал Бен-Гуриона почетным доктором и пригласил в США. Госдепартамент был извещен о его поездке. В этой ситуации Даллес вынужден был проинформировать израильский МИД, что в один из дней будет организована встреча премьер-министра и Эйзенхауэра. Бен-Гурион придавал ей большое значение. Он надеялся, что при личной встрече ему удастся убедить президента в важности стратегического союза с Израилем.

Ждать пришлось около недели. Президент демонстративно откладывал встречу, а когда она все же состоялась, то не привела к результатам, на которые рассчитывал Бен-Гурион. Эйзенхауэр ограничился устным обещанием защитить суверенитет Израиля, но когда дело дошло до конкретики, отказал в просьбе продать оружие, не обращая внимания на поток советского вооружения в Сирию и Египет.

Рукопожатие Бен-Гуриона и Аденауэра

Визит Бен-Гуриона в США преследовал еще одну цель: в Нью-Йорке его ждало рандеву с Аденауэром. Понимая, что только примирение с еврейским народом позволит Германии вернуться в международное сообщество, и зная, насколько болезненно воспринимаются в Израиле любые контакты с представителями Германии, Аденауэр искал встречи с Бен-Гурионом и для переговоров предлагал уединиться на нейтральной территории, называя остров Родос, Афины или Тегеран. Узнав, что в марте Бен-Гурион приедет в Нью-Йорк, Аденауэр в те же самые сроки отправился в США и по обоюдной договоренности остановился в той же гостинице, что и Бен-Гурион: в «Уолдорф-Астория», несколькими этажами ниже. Внешне это выглядело случайным совпадением.

Первая через пятнадцать лет после Холокоста встреча израильского премьера с канцлером Германии состоялась 14 марта 1960 года. Предварительно Шимон Перес обговорил со Штраусом, министром обороны Германии, перечень оружия, которое в порядке оказания помощи Германия безвозмездно передаст Израилю или продаст по символическим ценам — за десять процентов от стоимости. Однако для его утверждения требовалось согласие канцлера. Аденауэр не только одобрил внушительный список, включавший самолеты, вертолеты и подводные лодки (это позволило Израилю дифференцировать поставки оружия и не зависеть от Франции), но и положительно откликнулся на просьбу Бен-Гуриона предоставить кредит в полмиллиарда долларов. К журналистам канцлер и премьер вышли, пожимая друг другу руки. Это было историческое рукопожатие, не означавшее, однако, прощения за преступления нацистского режима. Бен-Гурион напомнил об этом журналистам, предостерегая их от излишнего оптимизма по поводу нормализации отношений: «Мы не забываем то, что было, но не позволим прошлому влиять на наши отношения».

Бен-Гурион знал, о чем говорил. Летом 1959-го его решение продать Германии некоторые виды оружия, производимого в Израиле, завершилось правительственным кризисом. Бен-Гурион вынужден был подать в отставку. Ицхак Бен-Цви, президент Израиля, назначил дату новых выборов, на которых МАПАЙ одержала уверенную победу. Теперь, пожимая Аденауэру руку, он заявил журналистам, напоминая о прошлогодних дебатах в Кнесете и обвинениях в беспринципности и аморальности, обрушенных на него оппозицией: «Прошлым летом я говорил в Кнесете, что сегодняшняя Германия не имеет ничего общего со вчерашней. После встречи с канцлером ФРГ я еще раз убедился в правильности такого суждения».

И хотя 14 марта 1960 года был сделан важный шаг к примирению еврейского народа с постнацистской Германией, стремившейся отречься от нацистского прошлого, оба лидера понимали, что время для установления дипломатических отношений между двумя странами еще не пришло.

…Десятилетие, прошедшее между Синайской кампанией и Шестидневной войной, называют золотым веком в истории государства Израиль. Страна окрепла экономически. Развивалось франко-израильское сотрудничество. Завязалась дружба с Эфиопией, Турцией и Ираном, началось сближение с США и нормализация отношений с Германией.

Чем больший срок отделяет нас от минувших событий, тем беспристрастнее их оценки. Многие достижения и проблемы нынешнего Израиля — говоря о проблемах, это, в первую очередь, противоречия между светским и религиозным сектором, — связаны с именем Бен-Гуриона. Но, возвращаясь в «золотое десятилетие» и говоря о достижениях, — бурном экономическом росте и успехах на дипломатическом поприще, — необходимо признать, что они также связаны с его именем. Оставив Голде Меир периферийные направления, он лично руководил внешней политикой в направлениях, которые считал стратегическими.

Поимка Эйхмана

Бен-Гурион купался в лучах славы. Ее апогей пришелся на 22 мая 1960 года, когда он объявил на заседании Кнесета, что Адольф Эйхман, самый разыскиваемый нацистский преступник, находится в Израиле и в скором времени предстанет перед судом.

Вскоре стали известны подробности его задержания. Адольф Эйхман, оберштурмбаннфюрер СС, ответственный в гитлеровской Германии за «окончательное решение еврейского вопроса», после войны сумел скрыться от наказания. Охота за ним длилась 15 лет. Он был выслежен в Аргентине. На кону стояло многое, и арест Эйхмана был единственным случаем в истории спецслужб, когда с разрешения главы правительства руководитель разведывательной службы (главой Моссада был Иссер Харель) лично участвовал в зарубежной операции, осуществляя общее руководство. 11 мая Эйхман был схвачен на улице Буэнос-Айреса. Через девять дней его тайно доставили в Израиль на самолете «Эль-Аль», на котором в столицу Аргентины прибыла израильская делегация, участвовавшая в праздновании 150-летия независимости страны. Эйхману был сделан укол транквилизатора, из страны его вывезли под видом заболевшего члена экипажа самолета.

Так мир впервые узнал о Моссаде. До ареста Эйхмана о существовании политической разведки Израиля, созданной в декабре 1949 года по распоряжению Бен-Гуриона и лично ему подчинявшейся, не было никакой информации.

После провала военной разведки в Египте и последовавшего за этим «Грязного дела» все в Израиле понимали, что для проведения разведывательной операции на территории суверенного государства требовалось личное разрешение премьер-министра. Как вскоре выяснилось, Моссад создавался по личному распоряжению Бен-Гуриона. Секретное письмо, отправленное Бен-Гурионом 13 декабря 1949 года министру иностранных дел Шарету об организационном объединении всех разведывательных служб с личным подчинением их премьер-министру, можно считать датой рождения Моссада. Через два десятилетия оно было предано гласности:

«По моему распоряжению создано Ведомство по концентрации и координации деятельности разведывательных служб государства (разведывательного отдела армии, политического отдела Министерства иностранных дел, службы общей безопасности и др.).

Я поручил Реувену Шилоаху, советнику по особым делам при Министерстве иностранных дел, организовать и возглавить это ведомство. Реувен Шилоах будет подчиняться лично мне, действовать согласно моим указаниям и будет регулярно представлять мне отчеты о своей работе. Однако административно его ведомство будет находиться в рамках Министерства иностранных дел.

Я предоставил руководству Министерства иностранных дел штатное предписание и бюджет на 1950–1951 год в размере 20 000 израильских лир. При этом 5000 израильских лир из данной суммы предназначены для выполнения особых заданий при обязательном предварительном утверждении мною лично.

Прошу добавить указанный бюджет к бюджету Министерства иностранных дел на 1950–1951 год».

Арест Эйхмана стал одним из особых заданий, выполненных Моссадом по приказу Бен-Гуриона. По завершении судебного процесса 15 декабря 1961 года Эйхману зачитали приговор. Он был признан военным преступником, виновным в преступлениях против еврейского народа и против человечности. В Израиле нет смертной казни, но для Эйхмана сделали исключение. Он был повешен в ночь с 31 мая на 1 июня 1962 года (ему предоставили право подать президенту страны прошение на помилование, которым он воспользовался), и это был второй — и последний — случай применения в Израиле смертной казни, приведенной в исполнение по приговору суда[100].

Всему когда-то приходит конец

Всему когда-то приходит конец: и хорошему, и плохому. Закат политической карьеры Бен-Гуриона начался в мае 1960-го, в дни его триумфа, связанного с поимкой Эйхмана, и виной тому стало вновь разгоревшееся «Грязное дело».

Хотя тревожный звонок, который должен был его насторожить, прогремел годом ранее — летом 1959-го, когда из-за непопулярного решения «узкого кабинета министров» продать Германии некоторые виды производимого в Израиле оружия разразился парламентский кризис, вынудивший Бен-Гуриона подать президенту страны прошение об отставке и инициировать новые выборы в кнесет. Именно тогда у него появились мысли о необходимости «освежить» партийное руководство и правительство новыми лицами и о выдвижении на политическую арену «молодежи»: Шимона Переса, Моше Даяна, Аббы Эбана и Игаэля Ядина. Кадровые новации не понравились «старой гвардии». Началась борьба поколений, обычная для любой партии, длительное время находящейся у власти и сформировавшей касту неприкасаемых, крепко держащихся за свои кресла. Бен-Гурион к этому был готов.

Планируя кадровую революцию, он записал в дневнике: «Я намерен на следующей конференции Рабочей партии говорить о необходимости выдвижения нового поколения в руководящие органы власти… Эти перемены неизбежно вызовут возражения в партии, но их надо будет преодолеть».

Бен-Гурион не мог предположить, что борьба поколений вызовет раскол партии, а его личный рейтинг, находившийся на пике популярности, резко снизится, и он вынужден будет уйти из МА-ПАЙ, уведя за собой «молодежь». Такой поворот событий было сложно предвидеть — ведь осенние выборы в Кнесет 4-го созыва, прошедшие на фоне бурного экономического роста и внешнеполитических побед, позволили МАПАЙ одержать убедительную победу, наивысшую в истории Рабочей партии: она набрала более 38 процентов голосов избирателей и получила 47 депутатских мандатов! Это был триумф! Подопечные Бен-Гуриона, внесенные им в партийный избирательный список, благодаря внушительной победе впервые получили депутатские мандаты.

Однако, когда Старик ознакомил ветеранов партии с планами омолодить высший эшелон власти, они взбунтовались. Голда Меир отказалась войти в состав нового кабинета, и Бен-Гуриону пришлось приложить немало усилий, чтобы удержать ее на посту министра иностранных дел.

3 ноября 1959 года он сформировал новое правительство. На второстепенных постах появились новые лица (в мирное время кадровые революции быстро не происходят). Генерал Моше Даян, несмотря на уговоры Бен-Гуриона остаться в армии на посту начальника Генштаба, выбрал политическую карьеру и стал депутатом Кнесета. В новом правительстве он получил кресло министра сельского хозяйства, Шимон Перес — пост заместителя министра обороны, а Абба Эбан — должность министра без портфеля. В его обязанности Бен-Гурион включил разъяснение за рубежом внешней политики государства и, сам того не желая, спровоцировал новый конфликт, когда попросил Голду Меир выделить ему кабинет в здании МИД. Этому она категорически воспротивилась, разглядев в Эбане претендента на ее кресло.

Внутрипартийный конфликт, который точнее было бы назвать «конфликтом поколений», медленно тлел. «Старики», почувствовав, что бен-гурионовские выдвиженцы угрожают их положению на иерархической лестнице, начали отворачиваться от своего лидера. Внутрипартийную оппозицию возглавил Шарет, не простивший Бен-Гуриону потерю портфеля министра иностранных дел, но и «преданная Голда», уязвленная продвижением Эбана, все чаще выражала недовольство, которое не выходило пока еще за рамки дружеской полемики.

Два политических кризиса, последовавшие один за другим, подкосили Бен-Гуриона: во-первых, «Грязное дело», заново вспыхнувшее в Рабочей партии в мае 1960-го и последующие пять лет будоражавшее партию, Кнесет и все израильское общество; во-вторых — информация, добытая Моссадом, что Египет при активном содействии западногерманских фирм работает над созданием ракет, способных достичь территории Израиля.

«Грязное дело» превратилось в многоактную драму. Никто из главных действующих лиц, в ней задействованных, не предполагал, какие последствия их ожидают в финальном акте. Изначально Бен-Гурион не был в него вовлечен. В 1954 году, когда оно началось, он полностью отошел от дел и как частное лицо жил в Сде-Бокере; недруги могли поставить ему в вину лишь благосклонное отношение к Лавону — когда тот, психологически раздавленный незаслуженными обвинениями, подал в отставку с поста министра обороны, Бен-Гурион его морально поддерживал и, вопреки мнению Шарета, рекомендовал на должность генерального секретаря Гистадрута и ввел в высшее руководство Рабочей партии.

Первый акт драмы, затеянной Лавоном для своей реабилитации, не предвещал неприятностей ни для него, ни для Бен-Гуриона. В мае 1960-го службой безопасности (Шабак) был разоблачен и арестован Аври Элат, в 1954 году возглавлявший разведывательную сеть израильтян в Египте и оказавшийся двойным агентом. На допросе он сообщил, что Биньямин Джибли, бывший начальник военной разведки, сфальсифицировал документы и свидетельские показания и спихнул на Лавона ответственность за провал израильской разведки в Египте. Лавон, окрыленный вновь открывшимися обстоятельствами, потребовал пересмотра дела и снятия ранее выдвинутых обвинений. Бен-Гурион пошел в этом деле ему навстречу. По его распоряжению 12 сентября расследование было передано в парламентскую комиссию по иностранным делам и обороне с поручением заново рассмотреть события шестилетней давности.

Акт второй также не предвещал политической бури. Лавон, тяжело переживавший висевшие над ним незаслуженные обвинения, не желал нового разбирательства. Он полагал, что Бен-Гурион обладает всеми полномочиями, чтобы кулуарно закрыть дело. 21 сентября он явился к премьер-министру и, пользуясь дружеским расположением, попросил объявить его невиновным и закрыть дело без разбирательств в комиссии. Это противоречило представлениям Бен-Гуриона о принципах демократии. Он считал, что не имеет права принимать единоличные решения, подменяя суд и министерскую комиссию, и не согласился на закулисную сделку. И здесь Лавон совершил непростительную ошибку. Опасаясь, что члены комиссии станут выгораживать Джибли, он предал огласке в Кнесете и в газетах историю шестилетней давности и нынешние материалы дела.

Акт третий: грязная буря. Теперь все, что шестьлет скрывалось, ежедневно публиковалось в газетах в сопровождении взаимных обвинений замешанных в скандале сторон. Грязное белье было вывешено для всеобщего обозрения, страна стала свидетелем склок и закулисных интриг в высшем руководстве Рабочей партии. Грязь, потоком лившаяся с газетных страниц, лишь косвенно касалась Бен-Гуриона, но с разных сторон в этом деле были замешаны его протеже: Шимон Перес, Моше Даян и Пинхус Лавон. Сам он долгое время не проявлял видимого интереса к работе комиссии и демонстрировал нейтралитет, показывая всем своим видом, что не желает своим авторитетом влиять на ход расследования. В этой ситуации руководство Рабочей партии, обеспокоенное падением рейтинга, решило взять дело под свой контроль и потихонечку спустить его на тормозах. Кабинет министров, в котором преобладали представители Рабочей партии, проголосовал за создание комиссии из семи министров, куда были переданы материалы дела. По сути, это была комиссия МАПАИ, которую возглавил министр финансов Леви Эшколь.

Акт четвертый: разбитые горшки. В партийных интересах Эш-коль принял решение оправдать Лавона и без разбирательства тихо закрыть дело, но тут Бен-Гурион неожиданно взбунтовался и ринулся в бой. Требуя тщательного расследования, которое поставит в этом деле точку, он набросился на Лавона, на Эшколя — когда он был в гневе, то чувства меры не знал и даже по отношению к друзьям был беспощаден в словах и поступках — и потребовал довести расследование до конца. Центральный комитет МАПАЙ его не поддержал, и тогда в январе 1961 года он подал в отставку, принятую президентом страны.

Компромисс был найден с трудом. Решение комиссии, оправдывающее Лавона, осталось в силе, но в наказание за то, что Лавон вынес сор из избы, Центральный комитет сместил его с поста генерального секретаря Гистадрута. А Бен-Гурион, резко потеряв в популярности и нажив в партии новых врагов, с приставкой «врио» до парламентских выборов остался во главе кабинета министров.

Со стороны ситуация выглядела абсурдной. Политики обменивались взаимными обвинениями, правительство пало, страна находилась накануне новых парламентских выборов, а общественность так и не была ознакомлена с официальной версией событий, спровоцировавших политический кризис. В августе 1961-го состоялись выборы в Кнесет 5-го созыва. МАПАЙ вновь победила (хотя и потеряла пять депутатских мест благодаря тоннам грязи, вылитых на избирателей), и Бен-Гурион вновь возглавил правительство. Но эта победа была кратковременной. Пропасть между ним и «старой гвардией» увеличилась. Финальный аккорд в этой драме завершился расколом партии в июле 1965 года. Но перед этим прошла вторая волна кризиса, и первая волна, как оказалось, еще вернулась.

* * *

Вторая волна обычно гораздо сильнее первой. Второй политический кризис ударил по престижу Бен-Гуриона и выбил его из седла. Начался он с выступления Насера 21 июля 1962 года, ошеломившего мир сообщением, что Египет провел успешные испытания ракет дальностью 280 и 560 километров, способных достичь столицы Израиля. Когда выяснилось, что в разработке ракетного оружия приняли участие западногерманские фирмы и сотни немецких инженеров трудятся в Египте, создавая для Насера наступательное вооружение, то это напрямую ударило по Бен-Гуриону. Его формула о «новой Германии», в которую он искренне верил, себя скомпрометировала.

Иссер Харель, глава Моссада, принадлежал к тем, кто ненавидел немцев, выискивая в каждом его нацистское прошлое. Слишком свежа была память о Холокосте, слишком болезненно воспринималось все, связанное с Германией, и всего лишь два месяца прошло после казни Адольфа Эйхмана. «Ничто не научило Германию, — писали газеты, когда стало известно о новой угрозе, нависшей над Израилем. — Теперь наследники Гитлера тайно вооружают Насера, стремящегося уничтожить еврейское государство».

Тяжелые чувства одолевали Хареля, когда он предложил Бен-Гуриону лично обратиться к Аденауэру и потребовать от него прекратить военное сотрудничество с Египтом. Но премьер мыслил иными категориями. Помня о больших партиях высокотехнологического немецкого оружия, поставляемого в Израиль почти бесплатно, он предпочел действовать закулисными методами и поручил Пересу уладить вопрос, переговорив со Штраусом, министром обороны Германии.

Штраус отпираться не стал. Он ответил, что государство не несет ответственность за предпринимательскую деятельность частных фирм и лиц. Тогда Голда Меир и Шимон Перес предприняли попытки воздействовать на Аденауэра через нового президента США, Джона Кеннеди. Дважды они обращались к нему за помощью — и дважды получали отказ: Кеннеди не желал встревать в израильско-немецкие отношения. Как и раньше, еврейское государство должно было само позаботиться о своей безопасности.

И тогда с благословения Бен-Гуриона (Моссад все-таки был в прямом подчинении премьер-министра) с сентября Харель начал силовое воздействие на немецких ученых и инженеров, работающих в Египте, вынуждая их покинуть страну. Методы принуждения были разные: от запугивания и угроз — до террористических актов, когда иные методы были исчерпаны. Газеты, израильские и зарубежные, обсуждали террористические акты (некоторые осуществлялись на территории ФРГ), и, хотя никто не брал на себя ответственность за их проведение, всем было ясно, откуда «растут ноги».

Метод запугивания себя оправдал: немецкие ученые и инженеры начали покидать Египет.

Работа разведчиков всегда сопряжена с риском провала. В марте 1963 года швейцарская полиция сообщила об аресте двух израильских агентов, участвующих в давлении на немецких инженеров. Поскольку улик против них не было, швейцарская полиция обвинила арестованных в попытке изнасилования дочери немецкого инженера.

Бен-Гурион в это время находился в отпуске. Голда Меир, замещавшая его на посту премьера, разделяла антигерманские настроения Хареля и через него передала Бен-Гуриону просьбу предпринять активные шаги к освобождению арестованных — но он, руководствуясь лишь ему одному известными стратегическими интересами Израиля, не хотел навредить им, делая громкое заявление. Его заботили грядущие переговоры с Аденауэром о новом кредите. Не подозревая, что недомолвками он вызовет на себя огонь оппозиции, Старик рекомендовал Харелю прокомментировать арест агентов в газетах, не упоминая при этом о немецких ракетах.

Харель созвал редакторов ежедневных газет и проинструктировал их, как следует освещать в печати произведенные аресты. После этого он уже не в силах был контролировать журналистов — хотя, похоже, в глубине души рад был тому, что случилось позднее. Газеты, в том числе зарубежные, заполнились шквалом статей одна страшнее другой, в которых авторы, не имея достоверной информации, дали волю воображению, пугая читателей египетскими ракетами, несущими боеголовки с химическим или бактериологическим оружием и за считанные минуты способными долететь до столицы Израиля. Отмечалось, что ракетная программа Египта осуществляется при поддержке Германии, на совести которой газовые камеры и шесть миллионов еврейских жизней.

Оппозиция усилила натиск на премьер-министра, называя его аморальным и беспринципным. Газеты припомнили ему рукопожатие с Аденауэром, возмущенно писали, что Ганс Глобке, статс-секретарь аденауэровской канцелярии, в 1936 году был комментатором Нюрнбергских расовых законов, а Теодор Оберлендер, министр по делам беженцев, переселенцев и пострадавших от войны, был политическим руководителем батальона украинских националистов «Нахтигаль». Премьеру напомнили, что в государственных учреждениях «новой Германии» — любимое выражение Бен-Гуриона, ставшее предметом для издевательств и едких комментариев, — служат бывшие нацисты, а две трети сотрудников западногерманского МИД во времена рейха состояли в НСДАП. Симпатиями к нацистскому прошлому некоторые газеты объясняли нежелание немецкого правительства прекратить деятельность своих граждан, враждебную еврейскому народу.

Правительство Израиля уже не могло отмалчиваться, понимая, какие негативные чувства вызывает у евреев одно лишь слово «Германия». Но поскольку Бен-Гурион по-прежнему находился в отпуске, кабинет министров поручил Голде Меир выступить в Кнесете с публичным заявлением, разъясняющим позицию правительства.

20 марта она вынесла на обсуждение депутатов Кнесета текст резолюции, обращенной к народам мира и осуждающей немецких ученых, работающих на Египет. Сдержанное заявление породило скандальные дебаты. Бегин, лидер Херута, с трибуны Кнесета срывался на крик, обвиняя МАПАЙ в предательстве интересов Израиля: «Вы поставляете им наши автоматы «Узи», а немцы снабжают наших врагов бактериологическим оружием!» Голда Меир вынуждена была отвечать Бегину в той же тональности, резко и грубо, но она ни словом не обмолвилась, чтобы защитить от нападок германскую политику Бен-Гуриона, с которой была несогласна.

Лишь 24 марта, осознав, что он совершает ошибку, не уделяя должного внимания критике своей германской политики, Бен-Гурион прервал отпуск и вернулся в Тель-Авив. Ему шел 77-й год, политическое чутье и интуиция стали заметно ослабевать, прежней энергетики, силы воли и авторитета, способных подавлять собеседников, уже не было — оставались одни лишь эмоции и уверенность в своей правоте и непогрешимости. Только этим можно объяснить то, что вместо успокоения израильтян, напуганных броскими газетными заголовками, он сконцентрировался на сведении счетов с Бегином — одержимый навязчивой идеей, что если Херут победит на выборах, то наступит конец Израиля. Выступая в Кнесете 13 мая, он сделал чудовищное заявление, свидетельствующее о потере способности реально оценивать ситуацию. «Если Бегин придет к власти, — предрекал он, предостерегая, как ему казалось, страну от чудовищных последствий, — то он заменит командование армией и полицией своими людьми и станет править страной так же, как Гитлер правил Германией, прибегая к грубой силе для подавления рабочего движения, он разрушит государство».

Казалось, конфликтуя с Бегином, он потерял ощущение реальности (хотя чувства меры в полемике у него никогда не было), но тем удивительнее станет примирение заклятых врагов (об этом в следующей главе, «Примирение с Бегином»), подтверждающей, что в жизни, как и в политике, нет ничего невозможного. Ждать примирения осталось недолго, каких-то четыре года.

15 июня 1963 года взволнованная Голда Меир ворвалась в кабинет Бен-Гуриона и гневно обрушилась на него: она, второе лицо в правительстве, получила сообщение из западногерманской печати (от нее это скрывалось!), что израильские солдаты на военных полигонах Германии учатся овладевать новой техникой. Понимая, какое возмущение назавтра вызовет эта информация в израильском обществе, если будет опубликована, она потребовала дать указание военной цензуре изымать любое упоминание о пребывании израильских солдат на немецкой территории. К ее удивлению, Бен-Гурион отказался от этого шага, заявив, что не может превышать свои полномочия. Она резко высказалась по поводу его германской политики и в ярости ушла, думая, что ей следует предпринять, чтобы предотвратить новую бурю.

Ей не придется ничего предпринимать. После бурного разговора с Голдой у Старика сдали нервы. На следующий день, утром 16 июня 1963 года, он подал в отставку, продиктовав секретарю два коротких письма: одно — адресованное президенту страны (Ицхака Бен-Цви, умершего 23 апреля 1963 года, сменил Залман Шазар), и второе — председателю Кнесета. Обоих он известил о своем уходе. Никто, кроме нескольких генералов, среди которых был Ицках Рабин, будущий премьер-министр Израиля, не уговаривал его остаться.

В 1963 году Бен-Гуриону исполнилось 77 лет. Его эпохи подо шла к концу. Она завершила период становления и возмужания государства Израиль. Своему преемнику, Леви Эшколю, он передал государство, твердо стоящее на ногах.

В этот год подошла к концу и эпоха первого канцлера ФРГ Конрада Аденауэра. После 14 лет пребывания на посту канцлера он добровольно покинул его в 87-летнем возрасте, когда почувствовал, что по состоянию здоровья не в состоянии эффективно выполнять обязанности главы кабинета министров. Он ушел с политической арены в день рождения Бен-Гуриона, 16 октября. Хотя совпадение символичное, не думаю, что этим он хотел сделать ему подарок.

* * *

Из большой политики, как и из большого спорта, надо уходить вовремя. Триумф Бен-Гуриона весной 1960-го и скандальную отставку летом 1963-го разделяют три года, в которых уместились два политических кризиса.

За волной большой разрушительной силы обычно следует меньшая волна, которая также может сопровождаться жертвами. На следующий день после подачи Бен-Гурионом прошения об отставке (он остался депутатом Кнесета и членом Центрального комитета МАПАЙ), Хагая Эшед, журналист, которого он попросил тщательно изучить «Грязное дело», вручил ему плод своего труда: книгу «Кто отдал приказ?» Эту книгу ныне назвали бы альтернативной версией нашумевших событий и отнеслись бы к ней так же, как к книгам Суворова на тему, кто первым начал Великую Отечественную войну. Но в шестидесятых годах прошлого века этот жанр еще не был в моде, и Бен-Гурион серьезно отнесся к его работе. В отличие от комиссии Эшколя, оправдавшей Лавона, Эшед возложил на него вину — и этим спровоцировал Бен-Гуриона на продолжение битвы.

Сложно сказать, чем руководствовался Эшед, когда писал книгу, — но, ознакомившись с ней, Бен-Гурион вновь ринулся в бой. Ему следовало бы поостыть и в тиши домашнего кабинета осмыслить события последних месяцев, приведших его к фиаско. Ведь масштаб «дела» семилетней давности не соответствовал буре, которая уже семь лет трясла Рабочую партию. Но социалист Бен-Гурион, борец за социальную справедливость, свято веривший в формулу, что «справедливость стоит того, чтобы за нее умереть», продолжил сражение, не нужное никому, кроме него самого. Возраст и непокладистый характер сделали свое дело, и он потребовал от Эшколя возобновить следствие. Тот отказался. Бен-Гуриона это не остановило. В октябре он предоставил министру юстиции собранное им досье и добился его согласия возобновить расследование. Партию вновь заколошматило.

Финальный аккорд внутрипартийной драмы пришелся на середину февраля 1965 года. Бен-Гурион вынес «второе дело Лавона» на съезд Рабочей партии. «Истина — вот за что я воюю, воевал и буду воевать всю жизнь», — с пафосом заявил он на съезде, объясняя мотивы своей неуступчивости и принципиальности.

Бен-Гурион привык к критике слева и справа, но теперь на него обрушились коллеги по партии, которым надоели бесконечные склоки. Неизлечимо больной раком Шарет, прикованный к инвалидной коляске (жить ему оставалось около пяти месяцев, до 7 июля 1965 года), приехал из больницы, чтобы заявить: «По какому моральному праву он перекладывает это дело на партию? Какое он имеет право делать это основной темой съезда, обходя стороной серьезные вопросы, стоящие перед нами?»

Затем на трибуну поднялась Голда Меир — его преданный друг Голда Меир…

Бен-Гурион никогда не отличался сентиментальностью. Вчерашние друзья стали политическими противниками? Ну что ж: тем хуже для них. Он всю жизнь привык яростно драться: с Жаботинским, с Вейцманом, с Бегином, ссорился с друзьями — Шаретом, Эшколем, Лавоном… и не щадил их. Но когда «преданная Голда», которая могла спорить с ним один на один или в узком кругу партийцев, но никогда — громогласно, выступила против него с яростной и язвительной речью, он обомлел, потерял дар речи и способность сопротивляться. Подавленный ее «вероломством», он удивленно слушал, ее, сидя в президиуме на краю стола, а затем, ни слова не говоря, встал и молча вышел из зала, хотя по регламенту следующим было его выступление. Он сдался… Но ненадолго…

…Страсти со временем улеглись. В мае 1965-го Израиль и ФРГ установили полноценные дипломатические отношения, и, хотя девять арабских стран немедленно разорвали с ФРГ дипломатические отношения, это не остановило Людвига Эрхарда, преемника Аденауэра на посту канцлера. 19 августа 1965 года, через двадцать лет после завершения Второй мировой войны, немецкий посол вручил президенту Израиля верительные грамоты. Но Бен-Гуриона в эти дни уже не было в рядах Рабочей партии.

…Срок жизни Кнесета 5-го созыва подходил к концу. Хотя страна готовилась к новым выборам, никто из молодых сторонников Бен-Гуриона, которых Старик собрал у себя на квартире 29 июня 1965 года, не ожидал заявления, что он пригласил их для того, чтобы объявить о создании нового избирательного списка. Через несколько дней Бен-Гурион вышел из МАПАЙ. В новую рабочую партию, созданную им, — РАФИ, «Список рабочих Израиля», перешли почти все его молодые сторонники, в том числе Моше Даян и Шимон Перес, ставший генеральным секретарем.

На выборах в Кнесет новая партия получила 10 депутатских мандатов. МАПАЙ потеряла 8 мест и получила 34 мандата, оставшись самой крупной партией Кнесета. Это позволило Эшколю сформировать коалиционное правительство с религиозными сионистами и мелкими партиями. РАФИ перешла в оппозицию.

Примирение с Бегином

Бен-Гуриону потребовалось несколько часов, чтобы потопить «Альталену», и девятнадцать лет, чтобы примириться с Бегином. Произошло это в канун Шестидневной войны, когда египетский президент с санкции Советского Союза начал переброску войск на Синай, объявил блокаду Тиранского пролива и израильского порта Эйлат, что было первым шагом к началу войны. Насер сколотил и возглавил арабскую военную коалицию. Демонстрируя намерение уничтожить Израиль, арабские страны объявили мобилизацию.

Политика Израиля накануне войны была сдержанной. Леви Эшколь, совмещавший посты премьера и министра обороны, оправдывал многочисленные анекдоты о своей нерешительности[101]. Он был в растерянности и проводил бесчисленные совещания. В ответ на агрессивные действия арабских соседей, открыто грозивших войной, объявил мобилизацию — и этим ограничился. Он не решался нанести превентивный удар и покорно ждал развития событий.

Для Бегина, лидера парламентской оппозиции — блока Гахал, созданного в 1965 году на базе Херута и Либеральной партии и получившего на выборах в Кнесет 26 мандатов, — было ясно: Эш-коль не способен в военное время руководить армией и страной. Он принял смелое решение, удивившее всех, кто был в курсе его давних неприязненных отношений с Бен-Гурионом. Вместе с группой депутатов блока Гахал Бегин встретился с бывшим премьером и предложил ему возглавить правительство национального единства. Бен-Гурион согласился. Вот как описывает Моше Даян, депутат Кнесета от РАФИ, последующие события[102]:

«Получив согласие Бен-Гуриона, Бегин отправился к Эшколю и сказал ему: «Господин премьер-министр, я знаю, что произошло между вами и Бен-Гурионом и насколько отравлены ваши отношения. Но прошу вас вспомнить, что произошло между ним и мною! И все же я готов забыть все что было, только бы наш народ объединился перед лицом врага».

Эшколь отказался уйти в отставку и передать Бен-Гуриону бразды правления. Тогда Бегин апеллировал к Кнесету: «Мы предложили, чтобы самый непреклонный противник нашей партии, Бен-Гурион, был назначен премьер-министром, но блок рабочих партий Маарах отклонил это предложение. Если бы правительство Эшколя вышло в отставку сегодня ночью, я рекомендовал бы президенту поручить формирование нового правительства Бен-Гуриону».

В глазах израильтян, помнивших решительность Бен-Гуриона во время Синайской кампании и желавших видеть его во главе армии и страны, он был символом сопротивления. Но 81-летний Бен-Гурион не чувствовал в себе физических сил вновь возглавить страну. Он предложил назначить премьер-министром и министром обороны Моше Даяна. Себе он отвел роль советника.

Эшколь пошел на компромисс. Он остался на посту премьера, но согласился создать правительство национального единства, в которое вошли три новых министра, два из которых — Менахем Бегин и Иосеф Сапир, от блока Гахал — стали министрами без портфелей. Генерал Моше Даян получил портфель министра обороны. Через четыре дня, 5 июня 1967 года, он отдал приказ израильским ВВС нанести превентивный удар по египетским аэродромам, начавший Шестидневную войну…

А Бен-Гурион, который девятнадцать лет не мог произнести вслух слово «Бегин» и в Кнесете называл его «человек, сидящий рядом с депутатом Бадером», в феврале 1969 года, когда между давними недругами установились теплые отношения, написал Бегину примирительное письмо, в котором, среди прочего, вспоминая Жаботинского, заговорил о своей эволюции:

«<…> Моя Поля всегда была Вашей поклонницей, неизвестно почему. Я же всегда был противником Вашего пути, иногда слишком яростным и жестким противником. Это было как до создания государства, так и после мая 1948 года. В той же мере я противился и всему тому, о чем говорил и писал Жаботинский.

Когда в 1933 годуя был избран в Директорат Еврейского агентства, я пытался найти пути к этому человеку, и мы даже стали друзьями <…> Хотя наше соглашение с ним в 1934 году было отвергнуто моими коллегами по партии <…>

Я же всегда выступал — иногда очень жестко — против выбранного Вами пути. Я не сожалею об этом, потому что считал и считаю, что правда была на моей стороне. (Каждый человек может ошибаться, иногда даже не чувствуя этого.) Но личной неприязни я к Вам никогда не испытывал. В последние же годы, узнав вас ближе, я стал все больше ценить Вас, к радости моей Поли <…>»

Он не лукавил, когда написал «к радости моей Поли». Полина Бен-Гурион никогда не разделяла чувств, которые ее вспыльчивый и упрямый супруг испытывал к Менахему Бегину, и она не раз прерывала его гневные тирады с оскорбительными эпитетами, которыми он награждал недруга, словами: «А все же Бегин — благородный человек».

Последний бой

Накануне Шестидневной войны состоялось примирение Бегина с Бен-Гурионом. В Израиле впервые было создано правительство национального единства, в которое вошли представители правых партий. Так была разрушена «магическая» формула «ревизионизм = фашизм», которой социалисты размахивали с тридцатых годов, и устами Бен-Гуриона сравнивали Жаботинского, а затем и Бегина, с Гитлером.

Моше Даян, любимец Бен-Гуриона, в коалиционном правительстве ставший министром обороны, понимал, что Бен-Гурион уже не тот, каким его привыкла видеть страна. Чтобы не обижать Старика, Даян сказал ему, что будет с ним на связи (Бен-Гурион полагал, что станет его советником), и ежедневно направлял к нему одного из генералов, который кратко информировал его о событиях на фронтах. Но не более того. В его советах Даян не нуждался, понимая, что перед ним — усталый воин, лишенный былой хватки и проницательности. Он грустно говорил о Бен-Гурионе: «Он живет в несуществующем мире, восхищается де Голлем, преувеличивает силу Насера и не способен оценить реальную силу израильской армии».

Бен-Гурион медленно уходил из политики. РАФИ просуществовала недолго и в 1968 году объединилась с МАПАИ в «Израильскую партию труда» (Авода). Бен-Гурион не вернулся. Его характер не изменился. Он зациклился на Лавоне, и даже когда после перенесенного инсульта тот лежал парализованный и полуживой, когда в 1968 году к Бен-Гуриону приехали только что освободившиеся каирские узники, упрямо твердил им: «Одно вы должны знать: вас предали, и Лавон лгал… Вы должны написать книгу. Не допускайте, чтобы все это забылось»[103].

На выборах в Кнесет в октябре 1969 года он возглавил «Государственный список», получивший четыре мандата. Пробыл в Кнесете он недолго, на следующий год сдал мандат, покинул Кнесет, уединился в Сде-Бокере и посвятил себя написанию мемуаров и журналистике. Он помирился и с теми, с кем воевал десятилетиями, и с теми, с кем рассорился, покидая Рабочую партию. В феврале 1971 года он участвовал в проходившей в Брюсселе Первой Всемирной еврейской конференции, посвященной защите прав советских евреев на выезд из страны, на которой выступил с речью перед полутора тысячами делегатов из тридцати восьми стран.

Будучи на пенсии, он писал о конфликте с арабами: «Не существует вообще никакого исторического права, но история нашего народа и земли нашей — единственная в своем роде. Нет народа, который, будучи оторван от своей родины и рассеян среди других народов, чувствовал бы после двух тысячелетий изгнания непрерывную связь с нею. У арабов есть право на Эрец Исраэль, но нет такого права у арабской нации. Только один народ имеет право на Эрец Исраэль — ибо нет у него другой страны…»

В последние годы жизни у него появились провалы в памяти, он стал забывать даты и имена. Его 87-й день рождения совпал с войной Судного дня. 18 ноября 1973 года, через три недели после завершения войны, его свалил инсульт, сопровождавшийся частичным параличом и потерей речи. Он был в полном сознании и реагировал на гостей, навещавших его в госпитале. Среди них была Голда Меир, премьер-министр Израиля.

Вся страна следила за его борьбой со смертью. 23 ноября его состояние ухудшилось. 1 декабря 1973 года Бен-Гурион умер. Согласно его завещанию, он был захоронен в Сде-Бокер рядом с женой, умершей в 1968 году. Ей он посвятил книгу: «Письма Пауле и детям».

Бен-Гурион глазами Голды Меир

По прошествии лет, когда от выдающейся личности, оставившей след в истории, остаются сухие строки автобиографии, сборники цитат и речей, календарные даты и исторические события, им сопутствующие, она превращается в легенду, от которой тяжело отделить реального человека. Подлинные события усилиями кино и художественной литературы переплетаются с вымыслом, в котором акцент делается на личную жизнь. К созданию легенды причастны друзья, родные и близкие, и каждый сознательно или подсознательно преследует одну цель — рассказать о себе. Я (с большой буквы) — и Он (тоже с большой буквы).

Уинстону Черчиллю принадлежит афоризм: «Правда настолько драгоценна, что ее сопровождает эскорт из лжи». Это изречение заслуживает того, чтобы стать эпиграфом к большинству мемуаров, без которых биографу обойтись невозможно. Воспоминания не всегда соответствуют действительности. Авторы вольно или невольно находятся во власти личных симпатий и антипатий, которые надо учитывать, прежде чем, складывая мозаичное панно, создать портрет, близкий к реальности.

Голда Меир знала Бен-Гуриона, когда он еще был Грином. В девичестве она им восхищалась. Под его духовным влиянием переехала в Палестину, работала в кибуце. Бен-Гурион привлек ее к работе в Гистатруде, и она стала главой политического комитета, а затем в отсутствие Шарета замещала его в должности начальника политического департамента Еврейского агентства. Она была соратницей Бен-Гуриона, неоднократно по его поручению выполняла сложнейшие политические миссии, и именно ее Бен-Гурион назначил в 1948 году первым послом Израиля в Советском Союзе. Голду Меир называли «Железная Леди» — позже так стали именовать Маргарет Тэтчер. Вершина ее политической карьеры — пост 5-го премьер-министра Израиля (с 17 марта 1969 по 3 июня 1974 года). Она оставила о Бен-Гурионе воспоминания, дополнившие портрет человека, с именем которого ассоциируются достижения «молодого» Израиля:

«Первое, что приходит мне в голову сейчас, когда я о нем пишу, — с Бен-Гурионом невозможна тесная близость. Не только для меня — для всех это было невозможно, за исключением, может быть, его жены Поли и, возможно, его дочери Рананы. Все мы — Берл <Кацнельсон>, Шазар, Ремез, Эшколь — были не только товарищами по оружию, но и любили общество друг друга: мы заходили друг к другу просто поговорить — не только о важных политических и экономических делах, но о людях, о себе, о своих семьях. Но только не Бен-Гурион.

<…> Мне и в голову не могло прийти, например, позвонить Бен-Гуриону и сказать: «Слушай, а если я вечером забегу?» Или у тебя было к нему какое-нибудь дело, которое ты хотел обговорить, или же не было, и тогда ты оставался дома. Он не нуждался в людях так, как все остальные. Ему хватало себя самого — не то что нам. И потому он знал о людях немного, хотя страшно сердился на меня, когда я ему это говорила.

<…> Я думаю, что немалую роль в том, что ему никто не был нужен, сыграло то, что ему было очень трудно беседовать. Он совершенно не умел просто разговаривать, болтать. Как-то он сказал мне, что в 1906 году, когда он только приехал в Палестину, он почти всю ночь проходил по улицам Иерусалима с Рахел Янаит и не сказал ей ни единого слова.

<…> я не могу представить, чтобы он с кем-нибудь разговаривал о своей женитьбе, или о детях, или о чем-нибудь подобном. Для него это была бы пустая трата времени.

<…> С другой стороны, то, что его интересовало или представлялось важным, он делал с полной самоотдачей — и это не все и не всегда могли оценить и понять.

<…> Через несколько дней после того, как он вышел на работу[104], он меня вызвал. «Голда, — сказал он, — зайди. Я хочу с тобой поговорить». Он ходил взад и вперед по своему большому кабинету на верхнем этаже. «Слушай, — сказал он, — мне кажется, что я схожу с ума. Что с нами будет? Я уверен, что арабы нападут, а мы к этому не готовы. У нас ничего нет. Что с нами будет?»

Он был вне себя от волнения. Мы сели и начали разговаривать, и я рассказала, как боится будущего один из наших партийных коллег, который был всегда против бен-гурионовского «активизма», а теперь, в темные годы нашей открытой борьбы против англичан, — и подавно. Бен-Гурион слушал очень внимательно. «Знаешь, нужна большая храбрость, чтобы бояться, — и еще большая, чтобы признаться в этом», — сказал он.

<…> Бен-Гурион вовсе не был грубым или бессердечным человеком, но он знал, что иногда необходимо принимать решения, которые стоят человеческих жизней.

<…> В те времена, когда многие в ишуве думали, что мы не в состоянии создать государство Израиль и наладить его эффективную оборону, Бен-Гурион не видел другого решения, — и я была с ним согласна. Даже у таких людей, как Ремез[105], были серьезные сомнения. Однажды ночью в 1948 году мы сидели с ним у меня на балконе, смотрели на море и беседовали о будущем. Ремез отчеканил: «Вы с Бен-Гурионом разобьете последнюю надежду еврейского народа». Тем не менее, Бен-Гурион осуществил создание еврейского государства. Не один, разумеется, но сомневаюсь, чтобы оно могло быть создано, если бы не его руководство.

<…> Были ли у него диктаторские замашки? В сущности, нет. Говорить, что люди его боялись, — преувеличение, но уж, конечно, он не был человеком, которому легко перечить.

<…> Он терпеть не мог, когда его обвиняли в том, что он руководит партией, а позже — правительством, с авторитарных позиций. Как-то на партийном собрании, услышав это обвинение, он воззвал к министру, которого считал безупречным в смысле интеллектуальной честности и который, как Бен-Гурион слишком хорошо знал, нисколько его не боялся. «Скажи, Нафтали, — спросил он, — разве я веду партийные собрания недемократично?»

Перец Нафтали минуту глядел на него, улыбнулся своей чарующей улыбкой и задумчиво ответил: «Нет, я бы не сказал. Я бы скорее сказал, что партия, самым демократичным образом, всегда голосует так, как ты хочешь».

Поскольку у Бен-Гуриона совершенно не было чувства юмора (не помню ни одного случая, когда бы он шутил), то его полностью удовлетворил этот ответ — кстати сказать, не грешивший неточностью».

Она могла бы добавить, говоря об отсутствии чувства юмора, что Бен-Гурион никогда не ходил в кино, считая это бесполезным занятием и пустой тратой времени, и свободное время посвящал чтению книг.

Бен-Гурион глазами Рананы,

младшей дочери

Профессор биологии Ранана Бен-Гурион-Лешем, долгие годы проработавшая заместителем директора НИИ биологии в Нес-Ционе, затем в Париже в Институте Пастера и в Тель-Авивском университете на кафедре микробиологии, считается одним из ведущих ученых-эпидемиологов. Свою жизнь младшая дочь Бен-Гуриона посвятила борьбе со смертоносными вирусами инфекционных заболеваний.

Как и ее брат и сестра, она была далека от политики и не давала обстоятельных интервью. Приближаясь к 80-летнему юбилею, Рананале (так называл ее отец) сделала исключение для израильского журналиста Рони Адара. В обширном интервью она помянула недобрым словом его друзей, маму, сестру… (сказался возраст, когда под тяжестью недугов пожилой человек становится бурчлив и мрачен). Отца она боготворила и призналась: «Я очень тоскую по отцу».

Отрывки из воспоминаний Рананы Бен-Гурион-Лешем:

«Со мной он был очень теплым, мягким и добрым. Таким общественность его не знала. Отец он был очень любящий, хоть иногда и забывал о моем дне рождения. Мне ведь никогда не справляли дни рождения <…> От матери я ни разу не получила подарка ни надень рождения, ни на праздник. Когда отец помнил, то привозил мне книгу, купленную в его любимой лавке на «блошином рынке». Он, в отличие от мамы, всегда обнимал и целовал меня, а она — ни разу за всю жизнь, даже когда я стала взрослой. Ни разу! Она была очень холодна и сурова со мной. Когда я спорила с матерью и наши точки зрения не совпадали, отец всегда мне говорил: «Но это ведь ма-ма!» И всегда рассказывал мне, что его мать умерла, когда ему было пять лет, и он даже не помнит ее лица. Как можно спорить с матерью?! Для него само понятие «мать» было свято!

Я должна была быть для всех образцом, и детство у меня было достаточно нелегкое, суровое. К счастью, на моей стороне был отец. Наверное, из-за матери я сама долго не хотела иметь детей (единственного сына Ранана родила в 43 года — Р. Г.). Отец был феминистом тогда, когда никто не имел представления о том, что это такое. Когда он возвращался с заседаний правительства после полудня или в час ночи, он шел к крану и помогал маме мыть посуду, а я, маленькая, стояла рядом и вытирала <…>»

Рони Адар решил копнуть глубже и деликатно поинтересовался: «Былли отец посвящен в ваши сердечные дела?» Она не ушла от вопроса, ее лицо озарила улыбка:

«Когда после обеда или вечерами я уходила с кем-то из молодых людей на прогулку или в кино, отец, закрыв за мной дверь, выглядывал через занавеску окна в библиотеке на втором этаже, с кем его младшая дочь выходит из дома. А я делала вид, что этого не вижу. Он был настоящий «аба полани», «польский папа», очень заботливый. Он любил говорить с моими друзьями, слушать их, быть в курсе событий их жизни. Может, в этом был секрет его силы <…>»

— Вас называли «принцессой Израиля», — отметил журналист, не подозревая, по-видимому, что дочь Сталина зачастую называли «кремлевской принцессой», и это вызывало у нее негодование. Такая же реакция была у дочери Бен-Гуриона. Она возмутилась:

«Меня? Принцессой? Вы бы видели, в какой одежке и платьях я ходила в школу! В свитерах, которые я сама латала. Мать за всю жизнь не купила мне ни одного нормального платья. Дома не было денег! Я приходила из гимназии и сразу должна была выстирать платье, чтобы оно высохло до следующего утра. Я не бывала на гимназических вечерах и находила всякие поводы для отказа парням, потому что дочери Бен-Гуриона стыдно было говорить, что ей нечего надеть. У матери не было денег, чтобы дать мне на автобус, и от улицы Керен-Каемет до здания гимназии «Герцлия» я шла пешком — час в одну сторону и час в другую. Мать это совсем не волновало, как и то, что мне нечего надеть!»

Интервьюер удивился, но, зная об уравниловке в оплате труда и о законах коммунаров, господствующих в Гистадруте и кибуцах, спросил:

— У вас дома были финансовые проблемы? Отец мало зарабатывал?

Ранана идеализировала отца. В ответ прозвучало:

«Он был наивен. Зарабатывал 13 лир в месяц. Как представитель Гистадрута в Еврейском агентстве, он должен был строго соблюдать закон. Моше Шарет, который был «под ним», получал от Сохнута 40 лир в месяц. Мать все время жаловалась отцу, все уши ему прожужжала: чем соблюдать принципы, лучше приноси домой нормальную зарплату. Ей ведь тоже нечего было надеть. Из мизерной зарплаты она умудрялась выкраивать деньги на учителя-скрипача для Амоса и на уроки игры на фортепиано для меня».

Таковы воспоминания младшей дочери Бен-Гуриона, дополнившие его портрет.

Отношение к религиозным партиям

Как и все социалисты, Бен-Гурион был светским человеком. Однако в период борьбы за создание еврейского государства он понимал, что без поддержки религиозных партий и религиозных сионистов ему тяжело будет добиться желаемого результата, и в вопросе взаимоотношений государства и религии мыслил так же, как Жаботинский.

2 мая 1935 года Жаботинский писал Бен-Гуриону о религии, социализме и характере будущего еврейского государства: «Я уверен, что есть сионисты, которым безразлична социальная окраска государства; я один из них. Если бы я убедился, что нет иного пути к государству, как социализм, или даже что это ускорит создание государства на одно поколение, я был бы готов. Более того, государство религиозных фанатиков, в котором меня заставят есть фаршированную рыбу с утра до ночи (ну, нет другого пути), — согласен. Еще хуже: идишистское государство, что для меня означает конец очарования, — ну, нет иного пути — согласен. Я оставлю завещание сыну, чтобы совершили революцию, но на конверте напишу: «Открыть через пять лет после создания еврейского государства».

Этого же мнения придерживался и Бен-Гурион. В сентябре 1947 года в обмен на поддержку он письменно обещал лидерам влиятельной ортодоксально-иудаистской организации Агудат Исраэль соблюсти при создании еврейского государства принципиальные для религиозных евреев условия: провозглашение субботы выходным днем, отказ от института гражданского брака и государственная поддержка системе традиционного религиозного образования.

Разбираться во взаимоотношениях между религией и государством, думал он, будем потом, когда еврейское государство твердо будет стоять на ногах. Но так получилось, что социалистом Бен-Гурионом были заложены конфликты, и ныне сотрясающие Израиль (нет ни одного демократического государства, в котором не было бы института гражданского брака).

А отношение Бен-Гуриона к различным ветвям иудаизма (ортодоксальный, реформаторский, консервативный и хасидизм) выражено во фразе: «Я не хожу в синагогу, но синагога, в которую я не хожу, — ортодоксальная синагога».

Послесловие ко второй части

Роль личности в истории велика. Но если бы не было Бен-Гуриона, еврейское государство все равно было бы создано на его исторических землях. В 1903 году евреи отвергли «план Уганды», а в 1944-м — план заселения Восточной Пруссии. Веками они мечтали о возвращении в Сион, в город, основанный царем Давидом, — и как только появилась такая возможность, в XIII столетии, сразу же после изгнания крестоносцев воссоздали в Иерусалиме еврейский квартал. Он находится там и поныне, в Старом городе…

Бен-Гурион был противоречивой личностью и допускал крупные просчеты, но его оппонентам не повезло, что им противостоял лидер такого масштаба. Заслуга Бен-Гуриона в том, что еврейское государство было создано в 1948 году и сумело победить в войне за Независимость, когда шансы победить были сведены к минимуму, когда почти никто, кроме отчаянной горстки палестинских евреев, не верил, что оно сумеет продержаться под натиском многомиллионного враждебного окружения.

Он был неординарной и сильной личностью, ссорившейся с самыми близкими друзьями, непримиримым и жестким по отношению к политическим оппонентам, — и в то же время способным к примирению, когда, по его пониманию, того требовали обстоятельства. У него были друзья и враги в обоих лагерях, левом и правом.

Шимон Перес, девятый президент Израиля, знавший Бен-Гуриона и Эшколя с 1947 года, признался однажды, что усвоил два завета от своих учителей. Первый исходил от Бен-Гуриона: «Важно то, что ты делаешь, а не то, что ты говоришь». Второй — от Эшколя: «Необходимо уметь делать различие между отвагой и авантюрой».

50-шекелевая купюра с портретом Бен-Гуриона

Бен-Гурион часто пускался на авантюру (достаточно вспомнить, как в марте 1948-го, оголив фронты и оставив беззащитными поселения, он бросил все силы на прорыв блокады Иерусалима). Но что бы он ни говорил, какие бы деяния ни совершал, все его поступки были направлены на создание и строительство еврейского государства. Он по праву считается одним из его отцов-основателей. Больше, чем кто-либо — 13 лет и 112 дней — он возглавлял правительство государства Израиль. Этот рекорд будет побит не скоро.

Часть III

ПИСАТЕЛЬ И ПОЭТ

Два разных человека: Самсон Жаботинский, общественный деятель, — и Владимир Жаботинский, писатель; солдат — и поэт. Они жили в одной комнате, но их рабочие столы были по разные стены. Один напротив другого. У них были разные друзья. Общими были сын и жена.

Литературное наследство Жаботинского огромное: проза, пьесы, стихи, публицистика, переводы — в конце 1950-х годах на иврите вышло 18 томов его сочинений. Хотя большая часть произведений Жаботинского написана на русском языке, стараниями советской цензуры для русскоязычного читателя его творчество долгое время оставалось terra incognita. В советское время ни одна из книг Жаботинского не была опубликована. Русская эмиграция первой и второй волны им мало интересовалась, она имела иных вождей и иные приоритеты и мечтала, как под барабан цветаевского «Лебединого стана» «взойдет в Столицу — Белый полк» и вобьет «черные гвозди в ребра Антихристу».

Большинство довоенных читателей Жаботинского — польские и литовские евреи, для которых он был кумиром, сожжены в Майданеке и Освенциме… Его польские бейтаровцы, которые в 1939 году должны были поднять восстание в Палестине, погибли в 1943-м, сражаясь в Варшавском гетто.

Пик литературного творчества Жаботинского пришелся на период между Первой и Второй мировой войной. Были опубликованы романы «Самсон Назорей» (1926) и «Пятеро» (1936), мемуары «Повесть моих дней» и «Слово о полку» (1928), «Правда об острове Тристан да Рунья» — сборник статей и эссе, написанных до революции (Париж, 1930), и поэтический сборник (Париж, 1931)…

Но все это было урывками. Зачастую рабочий стол писателя пустовал. Тем, кто призывал его оставить политическую деятельность и вернуться в литературу, он отвечал: «Мое сердце поделено на две части — одна отдана народу, другая — культуре, литературе, перу. Своими собственными руками я запер вторые ворота, дабы не мешали работе во имя моего народа, и бросил ключ в бездну». Другой Жаботинский, солдат, в эти же годы создавал союз сионистов-ревизионистов, Иргун, Бейтар, сражался против «Белой книги»… и эта работа была для него наиглавнейшей.

После развала СССР небольшими тиражами книги Жаботинского стали публиковаться в России, в Украине и в Белоруссии — его запоздалое возвращение к русскоязычному читателю пришлось на девяностые годы. Для многих имя Жаботинского ассоциируется лишь с сионизмом. Но вот что в 1930 году в журнале «Рассвет» писал о Жаботинском-писателе Михаил Осоргин, бывший редактор «Московских ведомостей»: «В русской литературе много талантливых евреев, живущих — и пламенно живущих — только российскими интересами. При моем полном к ним уважении, я все-таки большой процент пламенных связал бы веревочкой и отдал Вам в обмен на одного холодно-любезного к нам Жаботинского».

В России имя Михаила Осоргина[106] неизвестно. Его романы, написанные в эмиграции, в России не издавались; для многих его мнение не авторитетно. Иное дело — Корней Чуковский. Он любим всеми, и взрослыми, и детьми. Отрывки из частных писем Чуковского о Жаботинском[107]:

«Он ввел меня в литературу. Я был в то время очень сумбурным подростком: прочтя Михайловского, Спенсера, Шопенгауэра, Плеханова, Энгельса, Ницше, я создал свою собственную «философскую систему» — совершенно безумную, которую я проповедовал всем, кто хотел меня слушать. Но никто не хотел меня слушать, кроме пьяного дворника Савелия, у которого я жил, и одной девушки, на которой я впоследствии женился. С вою «философию» я излагал на обороте старых афиш, другой бумаги у меня не было. И вдруг я встретил его. Он выслушал мои философские бредни и повел меня к Израилю Моисеевичу Хейфецу, редактору «Одесских новостей», и убедил его напечатать отрывок из моей нескончаемой рукописи. Хейфец напечатал. Это случилось 6 октября 1901 г.

После первой я принес Altalen'e вторую, третью — он пристроил в газете и эти статейки. Получив первый гонорар, я купил себе новые брюки (старые были позорно изодраны) и вообще стал из оборванца — писателем. Это совершенно перевернуло мою жизнь. Главное — я получил возможность часто встречаться с Владимиром Евгеньевичем, бывать у него <…>

<…> От всей личности Владимира Евгеньевича шла какая-то духовная радиация, в нем было что-то от пушкинского Моцарта, да, пожалуй, и от самого Пушкина. Рядом с ним я чувствовал себя невеждой, бездарностью, меня восхищало в нем все: и его голос, и его смех, и его густые черные-черные волосы, свисавшие чубом над высоким лбом, и его широкие пушистые брови, и африканские губы, и подбородок, выдающийся вперед, что придавало ему вид задиры, бойца, драчуна.

<…> Теперь это покажется странным, но главные наши разговоры тогда были об эстетике. В.Е. писал тогда много стихов, — и я, живший в неинтеллигентной среде, впервые увидел, что люди могут взволнованно говорить о ритмике, об ассонансах, о рифмоидах <…>

Писатель Зеев Жаботинский

<…> От него первого я узнал о Роберте Броунинге, о Данте Габриеле Россетти, о великих итальянских поэтах. Вообще он был полон любви к европейской культуре, и мне порой казалось, что здесь главный интерес его жизни. Габриеле Д'Аннунцио, Гауптман, Ницше, Оскар Уайльд — книги на всех языках загромождали его маленький письменный стол. Тут же были сложены узкие полоски бумаги, на которых он писал свои замечательные фельетоны под заглавием «Вскользь» <…> Писал он эти фельетоны с величайшей легкостью, которая казалась мне чудом. Присядет к столу, взъерошит свои пышные волосы и ровным почерком, без остановки пишет строку за строкой.

<… > Мало что он вовлек меня в литературу, он уговорил редакцию «Одесских новостей» послать меня корреспондентом в Лондон. Это было в 1903 году. Корреспондентом я оказался плохим — но здесь не вина Владимира Евгеньевича. Он почему-то верил в меня, и мне больно, что я не оправдал его доверия. В 1916 году я снова был в Лондоне. Жаботинский пришел ко мне в гостиницу, мы провели с ним вечер, он оставил в моем рукописном альманахе короткую дружескую запись — и я долго бродил с ним по Лондону. Он живо ийтересовался литературой, расспрашивал меня об Ал. Толстом, о Леониде Андрееве, — но чувствовалось, что его волнует другое и что общих интересов у нас нет <…> Думаю, даже враги его должны признать, что все его поступки были бескорыстны, что он всегда был светел душой и что он был грандиозно талантлив».

* * *

Помимо романов, фельетонов и публицистики литературное наследие Жаботинского включает стихи — собственного сочинения и переводы. Он переводил Бялика, Франсуа Вийона, Фредерика Мистраля, Эдгара По… Некоторые переводы были собраны им в книге «Стихи, переводы, плагиаты» (Париж, 1931 год).

Наибольшую известность Жаботинскому как переводчику принес перевод «Ворона». Писательницу Нину Берберову, эмигрировавшую из России в 21-летнем возрасте, по ее словам, связывали с Жаботинским «многолетние дружеские отношения». Она писала в автобиографической книге «Курсив мой»[108]: «Я знала наизусть его перевод «Ворона» Эдгара По, который он сделал, когда ему, кажется, еще не было двадцати лет, и который мне попался в каком-то «Чтеце-декламаторе», когда мне самой было пятнадцать. Этот перевод во много раз лучше брюсовского и лучше перевода Бальмонта, хотя у Бальмонта есть свои достоинства».

Известно более двух десятков переводов «Ворона», среди переводчиков были Бальмонт, Брюсов, Мережковский… Перевод Жаботинского, считающийся лучшим из всех известных, приведен по парижскому сборнику:

Как-то в полночь, утомленный, развернул я, полусонный,

Книгу странного ученья (мир забыл уже его) —

И взяла меня дремота; вдруг я вздрогнул отчего-то,

Словно стукнул тихо кто-то у порога моего.

«То стучится, — прошептал я, — гость у входа моего —

Путник, больше ничего».

Ясно помню все, как было: осень плакала уныло,

И в камине пламя стыло, под золой почти мертво…

Не светало… Что за муки! Не принес дурман науки

Мне забвенья о разлуке с девой сердца моего —

О Леноре: в Божьем хоре дева сердца моего —

Здесь, со мною — никого…

Шелест шелка, шум и шорох в мягких пурпуровых шторах

Жуткой, чуткой странной дрожью проникал меня всего;

И, борясь с тревогой смутной, заглушая страх минутный,

Повторил я: «Бесприютный там у входа моего —

Поздний странник постучался у порога моего —

Гость, и больше ничего».

Стихло сердце понемногу. Я направился к порогу,

Восклицая: «Вы простите — я промедлил оттого,

Что дремал в унылой скуке и проснулся лишь при стуке —

При неясном, легком звуке у порога моего».

И широко распахнул я дверь жилища моего:

Мрак, и больше ничего.

Мрак бездонный озирая, там стоял я, замирая,

Полный дум, быть может,

смертным незнакомых до того;

Но царила тьма сурово средь безмолвия ночного,

И единственное слово чуть прорезало его —

Зов: «Ленора…» — Только эхо повторило мне его —

Эхо, больше ничего…

И, встревожен непонятно, я лишь шаг ступил обратно —

Снова стук, уже слышнее, чем звучал он до того.

Я промолвил: «Это ставнем на шарнире стародавнем

Хлопнул ветер; вся беда в нем, весь секрет и колдовство.

Отпереть — и снова просто разрешится колдовство:

Ветер, больше ничего».

Распахнул я створ оконный —

и, как царь в палате тронной,

Старый, статный черный Ворон важно выплыл из него,

Без поклона, плавно, гордо, он вступил легко и твердо, —

Воспарил, с осанкой лорда, к верху входа моего —

И вверху на бюст Паллады у порога моего

Сел — и больше ничего.

Черный гость на белом бюсте —

я, глядя сквозь дымку грусти,

Усмехнулся — так он строго на меня глядел в упор.

«Вихрь измял тебя, но, право, ты взираешь величаво,

Словно князь ты, чья держава — ночь Плутоновых озер.

Как зовут тебя, владыка черных адовых озер?»

Он прокаркал: «Nevermore».

Изумился я немало: слово ясно прозвучало —

«Никогда»… Но что за имя?! И бывало ль до сих пор,

Чтобы в доме средь пустыни сел на бледный бюст богини

Странный призрак черно-синий

и вперил недвижный взор, —

Странный, хмурый, черный ворон,

мрачный, вещий, тяжкий взор,

И названье: «Nevermore»?

Но, прокаркав это слово, вновь молчал уж он сурово,

Словно всю в нем вылил душу — и замкнул ее затвор.

Он сидел легко и статно, и шепнул я еле внятно:

«Завтра утром невозвратно улетит он на простор —

Как друзья — как все надежды — улетит он на простор…»

Каркнул Ворон: «Nevermore».

Содрогнулся я при этом, поражен таким ответом,

И сказал ему: «Наверно, господин твой с давних пор

Беспощадно и жестоко был постигнут гневом Рока,

И, изверившись глубоко, Небесам послал укор

И твердил, взамен молитвы, этот горестный укор,

Этот возглас… «Nevermore».

Он сидел на белом бюсте; я смотрел с улыбкой грусти —

Опустился тихо в кресла — дал мечте своей простор;

Мчались думы в беспорядке — и на бархатные складки

Я поник, ища разгадки: что принес он в мой шатер —

Что за правду мне привел он в сиротливый мой шатер

Этим скорбным «Nevermore»?

Я сидел, объятый думой, молчаливый и угрюмый,

И смотрел в его горящий, пепелящий душу взор.

Мысль одна сменялась новой; в креслах замер я, суровый.

И на бархат их лиловый лампа свет лила в упор…

Не склониться Ей на бархат, светом залитый в упор,

Не склониться — «Nevermore»…

Чу — провеяли незримо, словно крылья серафима —

Звон кадила — волны дыма — шорох ног о мой ковер…

«Это Небо за моленья шлет мне чашу исцеленья,

Чашу мира и забвенья, сердцу волю и простор!

Дай — я выпью и забуду, и верну душе простор!»

Каркнул Ворон: «Nevermore».

«Адский дух иль тварь земная, — произнес я, замирая, —

Кто бы, сам тебя ли Дьявол или вихрей буйный спор

Ни занес, пророк пернатый, в этот дом навек проклятый,

Над которым в час утраты грянул Божий приговор, —

Отвечай мне: есть прощенье? истечет ли приговор?»

Каркнул Ворон: «Nevermore».

«Адский дух иль тварь земная, — повторил я замирая, —

Отвечай мне: там, за гранью,

в Небесах, где все — простор,

И лазурь, и свет янтарный, — там найду ль я, благодарный,

Душу девы лучезарной, взятой Богом в Божий хор, —

Душу той, кого Ленорой именует Божий хор?»

Каркнул Ворон: «Nevermore».

Я вскочил: «Ты лжешь, Нечистый!

В царство Ночи вновь умчись ты,

Унеси во тьму с собою ненавистный свой убор. —

Этих перьев цвет надгробный,

черной лжи твоей подобный, —

Этот жуткий, едкий, злобный, пепелящий душу взор!

Дай мне мир моей пустыни,

дай забыть твой клич и взор!»

Каркнул Ворон: «Nevermore».

И сидит, сидит с тех пор он, неподвижный черный Ворон —

Над дверьми, на белом бюсте он сидит еще с тех пор,

Злыми взорами блистая — верно, так, о злом мечтая,

Смотрит демон; тень густая грузно пала на ковер,

И душе из этой тени, что ложится на ковер,

Не подняться — «Nevermore».

В книге «Курсив мой» Нина Берберова рассказала о первой встрече с Жаботинским в редакции парижской газеты «Последние новости»[109], куда он часто захаживал:

«Прощаясь, он совершенно серьезно сказал мне:

— Запишите в поклонники.

— Запишите в поклонницы, — смеясь, ответила я».

Она оставила его портрет: «Он был небольшого роста с некрасивым умным лицом, энергичным и оригинальным, лицом, «обожженным» не европейским солнцем. Выправка была военная. Он был одним из умнейших людей, каких я знала, если умным человеком называть такого, который, во-первых, с полуслова понимает собеседника и, во-вторых, сам, в течение любого разговора, живет, меняется, творит, меняет других и «говорит глазами». У него был юмор, внимание, даже жадность к собеседнику, и я часто буквально пила его речь, живую, острую, яркую, своеобразную, как и его мысль».

Литературное наследие Жаботинского, личный архив, письма (их около семи тысяч), многочисленные документы (их около миллиона), а так же любые издания, ему посвященные, хранятся в Тель-Авиве, в институте имени Жаботинского, частью которого является музей Жаботинского.

Таким запомнила Жаботинского

Нина Берберова

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

С Завершен рассказ о двух уроженцах Российской империи, олицетворяющих современный Израиль, антиподах Жабо-тинском и Бен-Гурионе, возглавивших два крыла, левый и правый лагерь, — яростно враждовавших, но следовавших к одной цели. Оба были бескомпромиссны, схожи по характеру, склонны к активным и решительным действиям, и оба общественную жизнь поставили выше личной.

* * *

8 ноября 2012 года на обеде в Кремле, данном Путиным в честь делегации государства Израиль, приехавшей в Москву для участия в торжественной церемонии открытия Еврейского музея и центра толерантности, была подана бутылка французского вина урожая 1948 года. Провозглашая тост за здоровье Шимона Переса, президента Израиля, Путин отметил, что это вино произведено в год провозглашения государства Израиль, и предложил добавить к названию музея слово «Российский».

В его предложении заложен особый смысл, и не только потому, что еврейское государство было создано при активной поддержке Советского Союза, а Шимон Перес, уроженец Российской империи, участвовал в войне за независимость…

65 лет вместе и врозь — такова история межгосударственных отношений России, правопреемника СССР, и Израиля. 18 октября 1991 года подписанием соглашения о восстановлении дипломатических отношений была закрыта страница конфронтации, когда Советский Союз после короткого периода дружественных отношений повернулся спиной к Израилю и активно поддерживал государства, враждебно к нему настроенные.

Ушли в прошлое идеологические стереотипы 50-х — конца 80-х годов, когда советское руководство считало любые отношения с Израилем идеологически вредными. Годы врозь — временное явление. В исторической перспективе Россия и Израиль — друзья и стратегические партнеры, такие же, как Англия и Франция или США и Канада. На сегодняшний день семеро из двенадцати премьер-министров Израиля и пятеро из девяти президентов, включая действующего, — уроженцы Российской империи, а с учетом миллионной алии 90-х годов еще не один будущий израильский премьер или президент обнаружит свои корни на территории, некогда называвшейся Советский Союз.

Навряд ли прозвучит: «Русские французы: президенты и премьер-министры Франции», или: «Русские немцы: президенты и Канцлеры Германии»… Но автор не удивится появлению когда-нибудь книги: «Русские евреи: президенты и премьер-министры Израиля». Это словосочетание уникальное и немыслимое для иных культур и народов.

Использованная литература

Бар-Зохар М. Бен-Гурион. — Ростов-на-Дону: Феникс, 1998.

Боровой Я. Л. Ариэль Шарон. — М.: ТЕРРА, 2007.

Бругман Р. А. Владимир Жаботинский, неукротимый Самсон. — Герцлия: Isradon, 2010.

Бругман Р. А. Советский квадрат: Сталин-Хрущев-Берия-Горбачев. — СПб: Питер, 2011.

Жаботинский З. Повесть моих дней. — Библиотека-Алия, 1985.

Жаботинский З. Слово о полку. — Библиотека-Алия, 1985.

Жаботинский З. Избранные статьи и речи. — Гешарим и Мисдар Жаботински, Иерусалим, 1991

Жаботинский В. (Зеев) Сочинения в 9 томах. — Т.1. — Минск: Мет, 2007.

Меир Г. Моя жизнь. — Библиотека-Алия, 1985.

Иванова В. Е. Чуковский и Жаботинский. История отношений в текстах и комментариях. — Мосты культуры / Гешарим, 2004.

Недава И. Зеев Жаботинский. Вехи жизни. — Гешарим и Мисдар Жаботински, Иерусалим, 1991.

Ледер М. Афера // Время и мы. — 1976. — № 11–12.

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. — Т. 2. — М.: Иностранная литература, 1957.

Маор И. Сионистское движение в России. — Иерусалим, 1977.

Мильшпейн У. Рабин: рождение мифа. — Иерусалим: Сридут, 1997.

Млечин Л. М. Зачем Сталин создал Израиль. — М.: Эксмо, 2005.

Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1997.

Bar-Zohar М. Ben Gurion: a biography (centennial edition). — New York: Adama Books, 1986.

Ben-Gurion D. Rebirth and Destiny of Israel. — New York: The Philosophical Library, 1954.

Netanyahu B. A place among the nations: Israel and the world. — Bantam Books, 1993.

Sachar H. A History of Israel from the Rize of Zionism to Our Time. — New York: Alfred Knoff, 2002.

Sachar H. Israel and Europe: An Appraisal in History. — New York: Vintage, 2000.

Segev T. One Palestine Complite. Jews and Arabs Under the British Mandate. — New York: Henry Holt, 2001.

Silver E. Begin: the Haunted Propnet. — New York: Random House, 1984.

UN Debate Regarding the Special Committee on Palestine: Gromyko Statement. 14 May 1947 77th Plenary Meeting Document A/2/PV.77

Официальные отчеты Генеральной Ассамблеи, вторая сессия. Дополнение № 11. Документ А/364 (Доклад Специальной комиссии Организации Объединенных Наций по вопросам Палестины).

INFO

УДК 94(569.4)

ББК 63.3(5Изр)

КТК 033

Гругман, Рафаэль.

Г90 Жаботинский и Бен-Гурион: правый и левый полюсы Израиля / Рафаэль Гругман. — Ростов н/Д: Феникс, 2014. — 398, [1] с. — (Исторические силуэты).

ISBN 978-5-222-22663-6

…………………..

FB2 — mefysto, 2022

Текст на задней обложке

Рафаэль Гругман родился в Одессе, учился в Новосибирске, работал в IBM. С 1997 года — профессор нью-йоркского колледжа.

Автор художественных и исторических книг, изданных на русском и английском языках (Россия, Украина, США, Израиль).

Российскому читателю знакомы следующие книги автора:

«Владимир Жаботинский, неукротимый Самсон»,

«Советский квадрат: Сталин-Хрущёв-Берия-Г орбачёв»,

«Светлана Аллилуева. Пять жизней».

_____

«Жаботинский и Бен-Гурион: правый и левый полюсы Израиля» — историческое исследование и остросюжетное повествование: политическая биография двух уроженцев Российской империи, повлиявших на становление современного Израиля, лидера правого лагеря — выдающегося общественного деятеля, писателя, поэта и переводчика Владимира Жаботинского и левого — первого премьер-министра и министра обороны, Бен-Гуриона.

В книге рассказывается об их политическом противостоянии, а так же об интересах царской, а затем и Советской России в Палестине, о причинах, побудивших Сталина поддержать сионистов, — читателя ждет множество сенсаций, ранее не публиковавшихся.

Причастна ли советская разведка к убийству в Иерусалиме графа Бернадота, члена королевского дома Швеции и спецпосланника ООН на Ближнем Востоке? Планировал ли Сталин после войны переселить в еврейское государство 2,5 миллиона советских евреев? Могло ли еврейское государство быть создано в Европе на землях Восточной Пруссии и должен ли Сталин благодарить Бен-Гуриона за отказ от Кенигсберга?

Ответы на эти вопросы прозвучат в книге «Жаботинский и Бен-Гурион: правый и левый полюсы Израиля».

Примечания

1

Bar-Zohar, Michael. Ben Gurion: a biography (centennial edition). — New York: Adama Books, 1986.

2

Сион — гора в Иерусалиме, ставшая для евреев символом Иерусалима и Земли обетованной.

3

Бунд — еврейская социалистическая партия, занимавшая антисионис-тскую позицию, духовно примыкала к РСДРП.

4

Вторая алия — волна еврейской эмиграции в Палестину, начавшаяся после кишиневского погрома и датируемая предвоенным десятилетием, 1904–1914 годами. Помимо религиозных сионистов она включала и социалистов, основавших кибуцное движение.

5

Христианский сионизм зародился в XVII веке в Великобритании. В 1621 году Генри Финч, член Британской палаты общин, заявил, что евреи вернутся в Палестину, завладеют землей, некогда им принадлежавшей, и останутся там до Судного дня. Христиане-евангелисты считают, что Господь обещал Аврааму: Он благословит народы, которые помогают евреям, и проклянет тех, кто их проклинает. Они веруют, что любовь Господа по отношению к кому-либо проходит через Его любовь к евреям и что второе пришествие Христа произойдет, когда евреи вернутся в Сион, на Землю обетованную.

6

В романе «Самсон Назорей» (1926 год) много «отсебятины», не схожей с библейским сюжетом. Жаботинский, отождествляя себя с библейским Самсоном, вкладывал в его уста собственные пророчества.

7

Сорин Николай Вениаминович (1879–1945). Адвокат, общественный деятель, литератор, с 1923 года входил в Союз сионистов-ревизионистов.

8

Галут (в переводе с иврита — изгнание) — вынужденное пребывание еврейского народа вне Эрец-Исраэль, период со времени изгнания и разрушения Второго храма (70 год н. э.) до создания Государства Израиль.

9

Ицхак Бен-Цви — Ицхок Шимшелевич, уроженец Полтавы (14.10.1884 — 23.4.1963) — второй президент государства Израиль, с 16 декабря 1952 по 23 апреля 1963 года.

10

Роман Лью Уоллеса Ben-Hur: A Tale of the Christ экранизировался трижды, в 1907, 1925 и 1959 годах. В 1959 году фильм «Бен-Гур» завоевал Оскаров — столько же, как «Титаник» и «Властелин колец».

11

Киракосян Джон. Алексей Дживелегов и его историко-публицистическое наследие. — Ереван: Институт истории НАН РА, 2007.

12

Соломон Зальцман, в сионизме ставший «крестным отцом» Жаботинского, в 1925 году переехал в Тель-Авив, где в 1936 году издал на иврите однотомник его сочинений.

13

Первая Балканская война, с 8 октября 1912 по 30 мая 1913 года: война Балканского союза (Болгарии, Греции, Сербии, Черногории) против Османской империи. Вторая Балканская война, с 29 июня по 29 июля 1913 года: война за раздел Македонии между Болгарией — с одной стороны, и Черногорией, Сербией и Грецией — с другой; к ним впоследствии присоединились Румыния и Османская империя.

14

Центральные державы — военно-политический союз государств, противостоящих странам Антанты.

15

Русский генерал фон Тотлебен прославился взятием Берлина в октябре 1760 года; героями войны 1812 года стали этнические немцы генералы Барклай-де-Толли, Бенкендорф, Беннигсен, Витгенштейн, Энгельгардт; великими русскими мореплавателями были адмиралы Крузенштерн и Беллинсгаузен, капитан Беринг, а первым председателем Совета министров Российской империи был граф Витте.

16

Фамилию Меир она приняла в 1956 году по настоянию Бен-Гуриона. Голда Меерсон была в числе двух женщин, подписавших Декларацию независимости Израиля. Второй была бывшая одесситка Рахель Коэн-Коган (1888–1982), Председатель женской Международной сионистской организации (WIZO).

17

Яаков Зрубавел (1886–1967) — уроженец Полтавы, писатель, один из лидеров «Поалей Цион», вместе с Бен-Гурионом входил в редколлегию газеты «Ха-ахдут».

18

Ben-Gurion. Letters to Paula. — University of Pittsburg Press, 1968.

19

Продолжение — в главе «Гистадрут — дитя Бен-Гуриона».

20

В сентябре 1921 года решением 12-го Сионистского конгресса Сионистская комиссия была ликвидирована; ее функции перешли к бюро Правления Всемирной сионистской организации в Иерусалиме.

21

О «большевизации Одессы» и «красном терроре» рассказывает повесть Катаева «Уже написан Вертер».

22

3 января 1919 года эмир Фейсал (первый король Сирии, а с августа 1921 по сентябрь 1933 король Ирака) подписал с Вейцманом соглашение о признании «расовой близости и давних связей арабского и еврейского народов». В соглашении содержался призыв «поощрения наиболее широкой иммиграции евреев в Палестину и, по возможности, наиболее быстрого расселения иммигрантов на землях с предпочтением компактных поселений и интенсивного земледелия». Соглашение забылось, когда французы, получив мандат Лиги Наций на управление Сирией, изгнали Фейсала. Англичане посадили его на иракский трон, на котором он уже не нуждался в поддержке палестинских евреев. Прежние договоренности забылись.

23

благодарить евреев за их доброту. Мы вместе работаем на дело возрождения и реформирования Ближнего Востока, и наши движения дополняют друг друга. Еврейское движение является национальным и не империалистическим, наше движение национальное и не империалистическое, и в Сирии нам всем хватит места. Более того, я думаю, что один без другого мы не добьемся успеха.

Игнорируя необходимость сотрудничества арабов и сионистов, люди менее информированные и менее ответственные, чем наши лидеры, пытались и пытаются эксплуатировать локальные трудности, которые неизбежно возникают в Палестине на ранних стадиях работы. Кое-кто из них, я боюсь, в ложном свете представил арабскому крестьянству ваши цели, а наши цели неверно объяснил простым евреям. И все это для того, чтобы создать себе капитал на том, что они называют нашими противоречиями.

Мне хочется донести до вас мое твердое убеждение, что наши разногласия касаются не принципиальных вопросов, а лишь незначительных пунктов, споры по которым неизбежно возникают между соседними народами и легко улаживаются при обоюдной доброй воле. Все они, я уверен, исчезнут, благодаря дальнейшему распространению информации и знаний».

24

В октябре 1922 года с санкции Лиги Наций Трансиордания (Восточная Палестина) была исключена из сферы действия параграфов мандата о создании еврейского национального очага, на нее был утвержден отдельный британский мандат. В марте 1946 года Великобритания признала независимость Трансиордании, действие мандата было прекращено. В мае Абдалла ибн Хусейн объявил себя королем, а эмират — королевством. В 1946 году в Трансиордании палестинские арабы получили государственную независимость.

25

В 1930 году обе партии объединились, и новая партия, МАПАЙ, стала крупнейшей рабочей партией Палестины.

26

Религиозный сионизм — направление ортодоксального модернизма. Первые партии религиозных сионистов были основаны в США в XIX веке, они естественные союзники правых партий, для которых приоритетными являются не классовые, а национальные интересы.

27

Иехуда-Лейб Фишман в 1948 году стал одним из 37 подписантов Декларации независимости; он вошел в первое правительство страны, заняв пост министра по делам религий и жертв войны.

28

В послужном списке Верховного муфтия: руководство погромами 1929 года, участие в 1940 году в прогерманском перевороте в Ираке, встреча в 1941 году с Гитлером, на которой он заявил: «Германия и арабы — естественные союзники, так как имеют общих врагов — англичан, евреев и коммунистов». В 1943 году он помогал нацистам в формировании эсэсовской дивизии из мусульман-боснийцев, а в 1944 году по «Радио Берлина» призвал исламский мир к джихаду против евреев: «Арабы! Убивайте евреев, где вы только их ни найдете. Это угодно Богу, истории и религии».

29

Подтверждая тезис о «железной стене»: мирный договор с Египтом был подписан в 1978 году, через пять лет после завершения войны Судного дня, когда египетский президент понял, что только за столом переговоров можно вернуть территории, утраченные в ходе Шестидневной войны.

30

Через пятнадцать лет, в 1942 году, в Билтморской программе Бен-Гурион объявил целью сионистского движения создание еврейского государства.

31

Макгольм Макдональд (1901–1981), в 1935,1938–1940 годах — министр по делам колоний. Он автор «Белой книги» 1939 года, косвенно объявившей об отказе Великобритании выполнять обязательства, вытекающие из условий мандата Лиги Нации.

32

После гибели Арлозорова начальником политического отдела Еврейского агентства стал его заместитель Моше Черток (Шарет). Он занимал эту должность до провозглашения в мае 1948 года государства Израиль.

33

Meissner, Hans Otto. Magda Goebbels, Pirst Lady of the Third Reich. — New York: The Dial Press, 1980.

34

Здесь и позже отрывки из дневника Бен-Гуриона приводятся по книге Bar-Zohar, Michael. Ben Gurion: a biography. — New York: Adama Books, 1986.

35

Джордж, Ллойд. Правда о мирных договорах. — Т. 2. — М.: Иностранная литература, 1957.

36

Вопреки давлению фюрера, Муссолини отказался участвовать в уничтожении итальянских евреев; отправка в концлагеря началась в октябре 1943 года после ввода немецких войск в Италию, когда Муссолини фактически потерял власть. Непричастны к Холокосту и некоторые другие союзники Гитлера — Испания и Болгария. В то же время фашистская Румыния, активный участник Холокоста, на совести которой более полумиллиона жертв, благодаря поддержке СССР избежала суда народов. Преступления против человечности не имеют срока давности, и автор надеется, что историческая справедливость восторжествует, и наступит день, когда вновь соберется международный военный трибунал, представляющий четыре великие державы, осудит высших руководителей и государственные структуры фашистской Румынии и оценит роль в Холокосте короля Румынии Михая I — того самого, который в 1942 году выезжал на Сталинградский фронт подбадривать румынских солдат и которого, тем не менее, Сталин простил и вопреки здравому смыслу наградил орденом «Победы».

37

В октябре 2011 года Сенат США принял резолюцию, в которой принес извинения за дискриминационные иммиграционные законы, действовавшие против китайских иммигрантов в 1882–1904 годах, замораживавшие на Юлетпроцедуру натурализации. Эти законы были отменены в 1943 году. Через 130 лет после прошедших событий и через 70 лет после отмены дискриминационных законов Сенат посчитал нужным извиниться перед четвертым поколением американских китайцев.

Сколько же должно пройти времени, чтобы Сенат извинился за отказ принять в 1939 году судно «Сент-Луис», возвращенное в Европу по указанию Рузвельта и с согласия обеих палат Конгресса? Прозвучит ли извинение за отказ разбомбить железнодорожные пути в Освенцим и Бухенвальд и остановить «поезда смерти»? (США и Англия поясняли, что авиация занята выполнением более важных задач: поставив целью сломить немцев как нацию, союзники проводили массированные бомбардировки немецких городов.)

38

Рудольф Гесс повесился (или убит — есть и такая версия) в 1987 году в западноберлинской тюрьме Шпандау накануне передачи охраны Международной тюрьмы Советскому Союзу. Известно, что Горбачев хотел проявить милосердие к узнику века. Но что скрывает правительство Англии, обещая лишь в 2017 году рассекретить стенограммы его допросов? Неужели Гесс действительно проинформировал Черчилля о планах Гитлера напасть на Советский Союз, предложив поучаствовать в совместном походе против большевиков и будущий союзник Сталина, лауреат Нобелевской премии по литературе, обрадовавшись возможности чужими руками сокрушить «кремлевского горца», скрыл заманчивое предложение от Москвы, а позднее и от читателей? Неужели желание уничтожить руками фюрера ненавистный большевистский режим у Черчилля превысило ненависть к фашизму? Потерпим до 2017 года, ждать осталось недолго. Но сдержат ли английские джентльмены свое слово на этот раз?

39

Пасхальная Агада — рассказ об Исходе из Египта, которым сопровождается праздник Песах.

40

Ицхак Шамир — восьмой и десятый премьер-министр Израиля, 10 октября 1983 — 14 сентября 1984, 20 октября 1986 — 13 июля 1992.

41

17 августа 1942 года Александров, начальник Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), направил в секретариат ЦК докладную записку, в которой выразил беспокойство, что «в управлениях Комитета по делам искусств во главе учреждений русского искусства оказались нерусские люди (преимущественно евреи)», и предлагал «произвести уже сейчас частичное обновление руководящих кадров в ряде учреждений искусства». Его инициатива была признана несвоевременной. Но осенью 1944-го, когда война покатилась на Запад, Сталин созвал в Кремле совещание с участием членов Политбюро и Секретариата ЦК, первых секретарей республиканских и областных комитетов партии, руководителей оборонной промышленности, армии и государственной безопасности, и высказался за «более осторожное» назначение евреев на должности в государственных и партийных органах. Выступивший за ним Маленков подробно обосновал необходимость «повышения бдительности» по отношению к евреям. Едва совещание завершило свою работу, он разослал во все партийные организации секретную директиву с указанием должностей, на которых не должно быть евреев.

42

Шофар — древний еврейский ритуальный духовой музыкальный инструмент, сделанный из рога животного. История и традиции его использования восходят к временам Моисея. Шофар использовался как сигнальный инструмент для созыва народа, возвещения важных событий, а также во время войны. В шофар трубили в 1967 году во время боев за Храмовую гору.

43

Anti-Jewich Riots in Poland. The New York Times, July 6, 1946.

44

Бен-Гуриону пришлось обратиться к этому примеру еще раз в 1955 году, во время приезда в США. Госсекретарь Джон Даллес ехидно спросил его: «Скажите, господин премьер-министр, кого вы и ваше государство представляете? Возможно, вы представляете евреев Польши, возможно, Йемена, Румынии, Марокко, Ирака, России или, возможно, Бразилии? После 2000 лет изгнания можно ли говорить о единой нации, единой культуре? Можете ли вы говорить о едином наследии или, возможно, о единой еврейской традиции?»

Бен-Гурион напомнил ему историю парусника «Мейфлауэр», а затем попросил: «А теперь сделайте мне одолжение — выйдите на улицу, найдите 10 американских детей и задайте им следующие вопросы: «Как звали капитана «Мейфлауэр»? Как долго длился рейс? Что за люди плыли на корабле? Каковы были условия плавания во время путешествия?»

Я уверен, что Вы согласитесь со мной — у Вас есть все шансы не получить верных ответов на эти вопросы.

Прошу вас, господин Секретарь, в каждой из Ваших многочисленных поездок по всему миру, попытаться встретить 10 еврейских детей в разных странах и спросить их: «Как было имя лидера, который вывел евреев из Египта? Сколько времени потребовалось евреям, прежде чем они добрались до земли Израиля? Что они ели в период нахождения в пустыне? Что произошло с морем, когда они пересекали его?» Как только Вы получите ответы на эти вопросы, пожалуйста, еще раз тщательно обдумайте ответ на мою просьбу!»

45

UN Debate Regarding the Special Committee on Palestine: Gromyko Statement. 14 May 1947 77th Plenary Meeting Document A/2/PV. 77

46

Официальные отчеты Генеральной Ассамблеи, вторая сессия. Дополнение № 11. Документ А/364 (Доклад Специальной комиссии Организации Объединенных Наций по вопросам Палестины).

47

Официальные отчеты Генеральной Ассамблеи, вторая сессия. Дополнение № 11. Документ А/364 (Доклад Специальной комиссии Организации Объединенных Наций по вопросам Палестины).

48

Официальные отчеты Генеральной Ассамблеи, вторая сессия. Дополнение № 11. Документ А/364 (Доклад Специальной комиссии Организации Объединенных Наций по вопросам Палестины).

49

Героическая эпопея «Эксодуса» легла в основу одноименного романа американского писателя Леона Юриса. Книга, написанная в 1958 году, была переведена на 50 языков, ее суммарный тираж превысил 7 млн.

50

Официальные отчеты Генеральной Ассамблеи, вторая сессия. Дополнение № 11. Документ А/364 (Доклад Специальной комиссии Организации Объединенных Наций по вопросам Палестины).

51

В 1947 году в ООН входило 56 государств. Страны, считавшиеся в минувшей войне агрессорами (Германия, Япония, Италия, Австрия, Венгрия, Румыния и др.), были за бортом ООН.

52

ГАДНА — аббревиатура «гдудей-ноар» — «молодежные отряды», созданные для начальной военной подготовки старшеклассников.

53

Гордиевский О. КГБ. Разведывательные операции от Ленина до Горбачева. — М.: NOTA BENE, 1992.

54

Меир, Голда. Моя жизнь. — Библиотека-Алия, 1985.

55

Во время войны в армии США служило 556 тысяч американских евреев — 13 процентов еврейского населения страны.

56

Мильштейн У. Рабин: рождение мифа. — Иерусалим: Сридут, 1997.

57

Begin, Menachem. The Revolt. — Los Angeles: Nash, 1972. — P. 348

58

Ben-Gurion David. Rebirth and Destiny of Israel. — New York: The Philosophical Library, 1954. — P. 419.

59

Sachar Н. М. A History of Israel from Rise of Zionism to Our Time. — New York: Alfred A. Knopf, 2002.

60

Меир, Голда. Моя жизнь. — Библиотека-Алия, 1985.

61

Меир, Голда. Моя жизнь. — Библиотека-Алия, 1985.

62

Великобритания упорствовала и признала государство Израиль позже всех, 27 апреля 1950 года, через два года фактического существования Израиля, с 11 мая 1949 года ставшего полноправным членом ООН.

63

Млечин Л. М. Зачем Сталин создал Израиль. — М.: Эксмо, 2005

64

Один из примеров лжи: в книге Анатолия Агарышева «Насер», изданной в 1979 году стотысячным тиражом в серии ЖЗЛ, писалось:

«Вопрос о положении в Палестине был поставлен на обсуждение в ООН. Советский Союз требовал отмены английского мандата над Палестиной и создания единого федеративного государства с предоставлением равных прав, как арабам, так и евреям…Однако Англия и США продолжали свои интриги. Арабские государства, во главе которых стояли в те годы реакционные режимы, не одобрили вовремя советского предложения, а сионистские банды по-прежнему совершали террористические акты. В этих условиях СССР проголосовал за резолюцию об отмене английского мандата и разделе Палестины на два независимых государства — арабское и еврейское…

…В мае 1948 года… английские и американские империалистические круги в сговоре с израильской правящей верхушкой спровоцировали войну между Израилем и арабскими странами».

В прединтернетовскую эпоху в условиях «железного занавеса», жесткой цензуры и засилья КГБ, отправлявшего инакомыслящих в психушки и лагеря, легко можно было лгать и подтасовывать факты…

65

Млечин Л. М. Зачем Сталин создал Израиль. — М.: Эксмо, 2005.

66

Кречетников Артем, Би-би-си, Москва, 17 октября 2006.

67

http://svr.gov.ru/history/ver.htni

68

Герой Советского Союза полковник КГБ Юрий Антонович Колесников (подлинное имя — Иона Тойвович Гольдштейн) впоследствии стал писателем. В 1983 году, выполняя задание КГБ, он стал заместителем председателя созданного на Лубянке Антисионистского комитета советской общественности.

69

Советский разведчик, известный под именем Исраэль Беер, дослужился до чина полковника и стал начальником оперативного отдела Генштаба израильской армии. Он был арестован в 1961 году и в марте 1962 осужден на 15 лет. Умер в тюрьме. Айзенберг Д., Дан У., Ландау Э. Моссад. Секретная разведывательная служба Израиля. — М., 1993.

Бывший генерал КГБ Калугин в статье «Мы внедрили в Израиле сотни агентов» писал: «Только через «мои руки» прошли 200 агентов» (Газета «Гаарец», И октября 1996).

Александр Бовин, первый посол России в Израиле, писал, что Валерий Каменский, арестованный 22 марта 1995 года, был 60-м агентом, пойманным в Израиле с 1970 года.

70

Мильштейн У. Рабин: рождение мифа. — Иерусалим: Сридут, 1997,

71

Мильштейн У. Рабин: рождение мифа — Иерусалим: Сридут, 1997.

72

Млечин Л. М. Зачем Сталин создал Израиль. — М.: Эксмо, 2005.

73

Меир Г. Моя жизнь. — Библиотека-Алия, 1985.

74

План получил название по имени Госсекретаря США, выступившего 5 июня 1947 года с предложением оказать европейским странам финансовую помощь для экономического восстановления. Советский Союз согласился участвовать в этом плане при условии предоставления ему права самостоятельно решать, на что и на какие цели потратить выделяемые кредиты. Когда в этом было отказано (США опасались, что кредиты пойдут на гонку вооружений), Советский Союз от участия отказался, заявив, что план Маршалла противоречит национальным интересам и суверенитету европейских стран.

75

До 1967 года, когда территория, отведенная по плану раздела арабскому государству, была поделена между Иорданией и Египтом и не бы до препятствий к созданию еще одного арабского государства — палестинского, со столицей в Иерусалиме, — в международном политическом словаре не существовало слов «палестинские беженцы» и «палестинское арабское государство». «Европейские правозащитники», обвинявшие после 1967 года Израиль в оккупации палестинских земель, девятнадцать лет не произносили слово «оккупация» в адрес Иордании и Египта.

76

Бялер У. Становление судебной системы и внешнеполитической ориентации Израиля. — Тель-Авив: Открытый Университет Израиля, 2001.

77

Недальновидность Шарета не позволила Израилю установить с КНР стратегическое сотрудничество. «Золотое время» было упущено. Дипломатические отношения были установлены через 42 года, 24 января 1992 года, когда Китай вырос до уровня супердержавы. К этому времени у КНР уже сложились тесные экономические и политические связи со странами, конфликтующими с Израилем.

78

Яков Малик — заместитель министра иностранных дел СССР, в 1948–1952 и 1967–1967 годах — Постоянный представитель СССР в ООН и в Совете Безопасности ООН.

79

Тайвань был исключен из ООН лишь в октябре 1971 года. Его место было отдано КНР, после чего в феврале 1972 года состоялся первый визит американского президента в Китай.

80

Бялер У. Становление судебной системы и внешнеполитической ориентации Израиля. — Тель- Увив: Открытый Университет Израиля, 2001.

81

Израиль стал членом ООН 11 мая 1949 года.

82

Бялер У. Становление судебной системы и внешнеполитической ориентации Израиля. — Тель-Авив: Открытый Университет Израиля, 2001.

83

Средневосточное командование (с 1946 года — Средневосточные сухопутные войска Великобритании) создано в 1939 году для координации обороны Среднего Востока, Египта и британских колоний в Восточной Африке. Расформировано 28 ноября 1967 года.

84

Цейлон (с 1972 года — Шри-Ланка) в 1948 году стал членом Содружества Наций, межгосударственного объединения стран, имеющих колониальные или конституционные связи с Великобританией. В его состав вошли бывшие британские доминионы, колонии и протектораты, и формально Израиль мог претендовать на членство в Содружестве.

85

Багдадский пакт (Багдадский договор) действовал с 1955 по 1975 годы. Помимо Великобритании, в него входили Иран, Ирак, Турция и Пакистан.

86

Окороков А. В. Секретные войны Советского Союза. — М.: Яуза, Эксмо, 2008.

87

На момент создания Государства Израиль в арабских странах проживало 950 тысяч евреев, около полумиллиона к 1960 году стали беженцами. Еврейских общин Египта, Ирака, Алжира, Ливии и Ливана больше не существует. Ныне в арабских странах проживает около 5 тысяч евреев, из них большая часть — около 4 тысяч — проживает в Марокко. В частной собственности евреев, до 1948 года проживавших в арабских странах, находились земли общей площадью 104 тысячи квадратных километров, конфискованные правительственными указами, — это впятеро больше территории нынешнего Израиля.

88

8 января 1998 года охранник швейцарского банка среди бумаг, подлежащих уничтожению, обнаружил бухгалтерские книги, в которых оказались записи о «принудительной продаже недвижимого имущества с публичного торга еврейской собственности» в 1939 и 1942 годах. После изучения обнаруженных документов выяснилось, что швейцарские банки тесно сотрудничали с нацистами и наживались на жертвах Холокоста. Некоторые банки передали нацистам финансовые вклады узников гетто и концлагерей.

89

Западная Германия (Федеративная Республика Германия, ФРГ) была создана в сентябре 1949 года на территории британской, американской и французской оккупационных зон и просуществовала до 3 октября 1990 года (до воссоединения с Германской Демократической Республикой и Западным Берлином).

90

Этот вопрос остается болезненным и через 67 лет после окончания Второй мировой войны. В мае 2012-го генерал-майор ВВС Израиля Амир Эшель, родственники которого были убиты нацистами, отказался от немецкой машины Volkswagen, предоставленной ему в соответствии с уставом после получения генеральского звания, и попросил заменить Volkswagen на Chevrolet. В 2003 году Эшель участвовал в символическом пролете израильских истребителей над Освенцимом, во время которого пилоты зачитывали в радиоэфире имена евреев, погибших в концлагере, и клялись хранить память о жертвах Холокоста.

91

Организация «Общих сионистов» была создана в 1922 году на фоне раскола Всемирной сионистской организации. Сионисты, не присоединившиеся ни к социалистам, ни к ревизионистам, создали внутри ВСО собственную организацию. Её правое крыло в последующем вошло в Либеральную партию, затем в блок Галах, возглавляемый Бегином, а затем и в Ликуд.

92

Полноценные дипломатические отношения между Израилем и Федеративной Республикой Германией были установлены лишь в 1965 году, через двадцать лет после окончания Второй мировой войны.

93

Ледер Михаил. Афера // Журнал «Время и мы». — № 11, сентябрь. — 1976 года, Тель-Авив.

94

Ледер Михаил. Афера // Журнал «Время и мы». — № 12, сентябрь. — 1976 года, Тель-Авив.

95

Доктрина Трумэна — внешнеполитическая программа правительства США, изложенная в послании президента Гарри Трумэна конгрессу 12 марта 1947 года. В ее основе лежала политика «сдерживания» в отношении СССР.

96

29 марта 1954 года советский представитель в ООН приятно удивил Насера: наложил вето на проект резолюции, призывавшей Египет выполнить резолюцию Совета Безопасности о свободе судоходства через Суэцкий канал. Прежде Советский Союз всегда поддерживал в этом вопросе Израиль.

97

Садат был убит исламскими фундаменталистами во время военного парада в Каире 6 октября 1981 года.

98

Яков Герцог (1921–1972), в 1955–1957 годах — директор отдела США в Министерстве иностранных дел Израиля. Младший брат Хаима Герцога, 6-го президента Израиля.

99

Аднан Мендерес — премьер министр Турции в 1950–1960 гг. Во время его правления в сентябре 1955 года произошел Стамбульский погром, направленный против христианского (греческого) меньшинства, который западноевропейская общественность предпочла не заметить.

100

Первый случай вынесения смертной казни произошел 30 июня 1948 года, через полтора месяца после провозглашения Государства Израиль. Его причиной стала неразбериха, вы званная военными событиями, и несовершенная на тот момент судебная система страны. В этот день по приговору суда по обвинению в предательстве был расстрелян капитан Меир Тувианский. Суд, проходивший в разгар конфликта между Пальмах и Эцель, через восемь дней после расстрела «Альталены», был поспешным. Приговор незамедлительно привели в исполнение (впоследствии он был признан ошибочным). Тувианскому даже не позволили подать апелляцию, написать прощальное письмо жене и оправдательное — Бен Гуриону, которого он знал лично.

101

Один из анекдотов гласил: «В гостях Эшколя спрашивают, что ему подать, чай или кофе. Он отвечает: «Хэци-тэ, хеци-кофе». (Подразумевается: в одной чашке — наполовину чай, наполовину кофе).

102

Моше Даян. Жить с Библией. — Библиотека-Алия, 1986.

103

Ледер Михаил. Афера // журнал «Время и мы». — № 13, январь 1977 года, Тель-Авив.

104

Этот отрывок из воспоминаний Голды Меир относится к 1947 году.

105

Давид Ремез, с 1935 по 1946 годы — генеральный секретарь Гистадрута, с 1944 по 1948 — председатель Национального комитета, исполнительного органа Собрания депутатов ишува.

106

Осоргин, Михаил Андреевич (1878–1942), русский писатель и журналист, выслан из СССР 29 сентября 1922 года на пароходе «Обер-бургомистр Хакен». В списке интеллигенции, депортируемой за инакомыслие, было немало философов, благодаря им эта акция получила собирательное название — «Философский пароход».

107

Иванова В. Е. Чуковский и Жаботинский. История отношений в текстах и комментариях. — Мосты культуры / Гешарим, 2004.

108

Книга опубликована в США в 1969 году на английском языке «The Italics Are Mine»; в 1972 году в США — на русском языке под названием «Курсив мой». В России впервые издана в 1996 году.

109

Ежедневная газета русской эмиграции «Последние новости» основана в Париже в 1920 году, закрылась в 1940, после оккупации Парижа немецкой армией.

Content

Рафаэль Гругман
Жаботинский и Бен-Гурион:
правый и левый полюсы Израиля

Предисловие

Часть I ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ БИОГРАФИИ

Жаботинский. Детство. Одесса. Парк

Давид Грин — еще не Бен-Гурион. Детство и юношество

Жаботинский. Первое пророчество

Рим

Первый арест

Кишиневский погром и самооборона

Шестой Сионистский конгресс

Журнал «Еврейская жизнь»

Давид Грин: начало политической деятельности

Жаботинский. Гельсингфорсская программа

Свадьба

Младотурки и Жаботинский

Младотурки и Давид Грин

Жаботинский: на перепутье

Бен-Гурион — студент Стамбульского университета

The Jewish Regiment, Еврейский легион

Бен-Гурион: долгий путь в легион

Декларация Бальфура

Хагана — иерусалимская самооборона

Жаботинский: британский узник

Гистадрут — дитя Бен-Гуриона

Бен-Гурион: дела семейные

Гистадрут — дитя Бен-Гуриона (продолжение)

Жаботинский: разрыв с Вейцманом

Бейтар, союз Трумпельдора — детище Жаботинского

Бейтар глазами Жаботинского

Союз сионистов-ревизионистов

В Палестине накануне Великой депрессии…

Рождение Сохнута, августовские погромы, «Белая книга» и Иргун

Убийство Арлозорова

Первая любовь сиониста

Жаботинский и Бен-Гурион: раскол

Жаботинский и Бен-Гурион: на пороге несостоявшейся дружбы

В преддверии Катастрофы

Искушение комиссией Пиля

Несостоявшееся восстание

Последний бой Зеева Жаботинского

Послесловие к первой части

Часть II БЕН-ГУРИОН, СОЛДАТ И ПРЕМЬЕР-МИНИСТР

Вторая мировая война

Сталин и сионисты

Билтморская программа

Вейцман и Бен-Гурион

«Давид и Голиаф» — Бен-Гурион и Бегин

«Роман» Сталина с сионистами. Майский и Бен-Гурион

1945 год: великие державы и Палестина

Сионистско-британская война, 1945–1948

Битва в ООН

Строительство армии

На пороге первой арабо-еврейской войны

«Отец» Израиля

Зал слушал его, затаив дыхание

Первый премьер-министр Израиля. Война за независимость

Позор Бен-Гуриона: расстрел «Альталены»

Второй этап войны

Ликвидация Пальмах

Кто убил графа Бернадота?

Третий, победный этап войны

Разрыв с Советским Союзам

Битва за Иерусалим. Переезд Кнесета и правительства

В поисках союзника

Германские репарации

Первое «дело Лавона»

Отставка

«Грязное дело». Никогда не говори «никогда»

Бен-Гурион в мундире Жаботинского

Третий премьер-министр Израиля. Предвоенный год

Синайская кампания

Мирное десятилетие. Годы расцвета

Рукопожатие Бен-Гуриона и Аденауэра

Поимка Эйхмана

Всему когда-то приходит конец

Примирение с Бегином

Последний бой

Бен-Гурион глазами Голды Меир

Бен-Гурион глазами Рананы, младшей дочери

Отношение к религиозным партиям

Послесловие ко второй части

Часть III ПИСАТЕЛЬ И ПОЭТ

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Использованная литература

INFO

Примечания