Анатолий Абрашкин, Галина Макарова

Булгаков и Дьявол: опасные тайны «Мастера и Маргариты»

Предисловие

Сохранилось предание, что последней печалью умирающего Булгакова был роман о Мастере[1]. «Хочу, чтобы они знали…» — прошептал Михаил Афанасьевич наклонившейся над ним жене. Эти предсмертные слова писателя — духовная заповедь живущим понять глубинный смысл его книги, задуматься над судьбой героев и с неотвратимостью осознать, что «праведность бессмертна, а неправда причиняет смерть: нечестивые привлекли ее и руками, и словами, сочли ее другом и заключили союз с нею…» (Книга Премудрости Соломона 1, 15–16).

Елена Сергеевна (последняя жена Булгакова) сохранила роман и добилась его издания. Нам же надлежит постигнуть суть авторского замысла, попытаться косвенным образом найти причины, побудившие Булгакова взяться за перо, почувствовать тончайшие связи между образами персонажей книги и сохранявшимися в душе писателя воспоминаниями о реальных людях и событиях, между видениями, созданными фантазией одного человека, и литературными «тенями», проступающими из глубины времен и эпох.

Многие читатели романа «Мастер и Маргарита» чувствуют, что в тексте скрыты некие тайны, и пытаются разгадать их. Общим в этих поисках является убеждение в том, что Булгаков рассказал о событиях, произошедших в действительности, но придал реалиям форму вымысла, скрыв их от недоброго ума. При таком взгляде сочинение писателя предстает образцом зашифрованной прозы. Но «нет ничего тайного, что не сделалось бы явным… Если кто имеет уши, да услышит!» (Евангелие от Марка 4, 22–23).

«Мастер и Маргарита» читается на одном дыхании. Есть в романе очарование, он написан с любовью к каждому слову, к каждой буковке. Перевернув последнюю страницу, вдруг с восхищением обнаруживаешь, что соприкоснулся с чем-то глубоко цельным, высоким и прекрасным. Но обязательная растерянность наступает, как только задашь себе вопрос — а о чем, собственно, этот роман? Что в нем следует выделить как первостепенное, главное? И кто, наконец, главный герой — Мастер, Воланд, Пилат или, быть может, Иван?

На первый взгляд кажется, что ответ заключен в названии книги. Конечно же, это книга о Мастере, о творчестве и страданиях, с которыми сталкивается гениальный писатель, и о большой и настоящей любви. Но уже в следующее мгновение приходит мысль, что этой паре возлюбленных посвящена лишь мизерная часть текста. Мастер вообще появляется в романе только в 13-й главе. Правда, она называется «Явление героя», и это выглядит как подсказка, но отчего-то не хочется думать, что все так просто. Более того, обратившись к истории создания романа, вдруг обнаруживаешь, что в первоначальном его замысле образ Мастера отсутствовал и что с момента начала работы над книгой в 1928 году вплоть до 1938 года сам автор чаще всего называл ее романом о дьяволе. С появления нечистой силы в Москве начинается действие в романе и описанием прощания со столицей заканчивается. Все события, о которых идет речь, так или иначе связаны с Воландом и его необыкновенной компанией. И если язык не поворачивается назвать черного мага главным героем, то нельзя не признать, что тема дьявола является доминирующей. Это особенность булгаковского сочинения, его «изюминка». Но откуда проистекал этот интерес к «темной» стороне мира, какие идеи питали фантазию Михаила Афанасьевича?..

Глава 1

Первые опыты демонологии

В сентябре 1922 года в литературном приложении к газете «Накануне» появилось небольшое сочинение Михаила Афанасьевича под названием «Похождения Чичикова». Современные литературоведы квалифицируют его как фельетон или маленькая сатирическая повесть. Но сам автор снабдил свое произведение подзаголовком «Поэма в десяти пунктах с прологом и эпилогом». Такое уточнение указывает на то, что молодой писатель подражает Гоголю. «Диковинный сон… Будто бы в царстве теней, над входом в которое мерцает неугасимая лампада с надписью: «Мертвые души», шутник-сатана открыл двери. Зашевелилось мертвое царство, и потянулась из него бесконечная вереница. <…> И двинулась вся ватага на Русь…». Чудный зачин! Двумя фразами Булгаков определил то направление, которое будет определяющим в его творчестве — Русь и одолевающая ее нечисть.

Гоголевский Чичиков охотится за мертвыми душами, он намеревается стать, а в ходе действия и становится хозяином призраков, мертвецов. В этом своем качестве он, безусловно, выступает посредником между тем и этим мирами, посланником сатаны. Да и фамилия его, как нам думается, возникла от слова «шишига», одного из имен черта. Набоков также находил Чичикова не просто дьявольским пошляком, но прямым агентом Вельзевула: «Да и сам Чичиков — всего лишь низко оплачиваемый агент дьявола, адский коммивояжер: «наш господин Чичиков», как могли бы называть в акционерном обществе «Сатана и К°» этого добродушного, упитанного, но внутренне дрожащего представителя. Пошлость, которую олицетворяет Чичиков, — одно из главных отличительных свойств дьявола, в чье существование, надо добавить, Гоголь верил куда больше, чем в существование бога. Трещина в доспехах Чичикова, эта ржавая дыра, откуда несет гнусной вонью (как из пробитой банки крабов, которую покалечил и забыл в чулане какой-нибудь ротозей), — непременная щель в забрале дьявола».

Булгаковский Чичиков — тоже своеобразный предтеча Воланда, он появляется в Москве невесть откуда и также производит нечто из ряда вон выходящее: трест для выделки железа из деревянных опилок, колбасу из дохлого мяса, липовую электрификацию и т. д. В эпилоге все его жульнические проделки выдаются за сон, но у читателя не остается никаких сомнений, что Чичиковы и ноздревы были явью нэповской России. В «Мастере и Маргарите» Воланд и его компания будут куролесить и дурить головы московским гражданам, подобно Чичикову. Но чем не запятнал себя, в отличие от них, Павел Иванович, так это поджогами и убийствами.

К той же эпохе относится и действие «Дьяволиады», изданной в 1924 году. Сам писатель оценивал ее в своем дневнике как «дурацкую, ни к черту не годную». Но нам важен сам выбор темы и поиск изобразительных средств для описания человеческого умопомрачения. У «Дьяволиады» тоже есть подзаголовок — «Повесть о том, как близнецы погубили делопроизводителя». Он крайне важен для читателя, так как попеременное появление перед делопроизводителем Коротковым братьев Кальсонеров, один из которых имеет бороду, а другой нет, способно помутить самый трезвый рассудок. Положение усугубляется еще тем, что у Короткова есть свой «двойник» — гражданин Колобков, чрезвычайно схожий с ним, только с усиками. Будучи не в силах разгадать ребус с Кальсонерами и принимаемый, где надо и не надо, за Колобкова Коротков все больше и больше погружается в бездну безумия.

Вдобавок ко всему у него крадут документы, и он как бы исключается из числа живущих на этом свете. Булгаков обыгрывает эту ситуацию, описывая попытку получить Коротковым новый документ у председателя домового комитета. «На двери флигеля было написано: «Домовой». Рука Короткова уже протянулась к кнопке, как глаза его прочитали: «По случаю смерти свидетельства не выдаются». По случаю чьей смерти? Домового? Смешно. А может, по случаю смерти самого Короткова? Еще смешнее, но очень похоже на правду. Живой труп, мертвая душа. Коротков именно так себя и ощущает, признаваясь: «<…> я неизвестно кто. Кончено. Ни арестовать, ни женить меня нельзя».

У «Дьяволиады» был литературный источник — повесть Ф.М. Достоевского «Двойник», вышедшая с подзаголовком «Петербургская поэма». Она посвящена описанию явления черта титулярному советнику Якову Петровичу Голядкину. Черт этот, на удивление, не похож на то привычное рогатое чудище, которое рисует нам народная традиция. Он объявляется перед читателем в человеческом образе, причем оказывается, что он как две капли воды схож с героем поэмы. Писатель именует его Голядкин-младший или Голядкин-второй. Это двойник Голядкина-старшего, Голядкина-человека, который имел несчастье влюбиться. Приключения, которые пережил Яков Петрович, не поддаются пересказу, о них стоит подробно прочитать. Самое любопытное, что они настолько же фантастичны, насколько и реальны. Одно слово — поэма! Мастерство и творческий метод Достоевского таковы, что читатель постоянно колеблется от неверия к вере, от ощущения небывальщины к самой суровой правде. Писатель как бы проверяет на прочность его психику, показывает ему возможные пути нисхождения в умственный ад. Но все то же можно сказать и о булгаковской повести, где близнецы-Кальсонеры вконец расстроили разум делопроизводителя.

В одном из писем брату Достоевский, упоминая о «Двойнике», признается: «Тебе он понравится больше «Мертвых душ». Налицо желание Федора Михайловича превзойти гениального мастера по части более глубокого проникновения в мир нечистой силы. Достоевский изучал бесов, скрытых в человеческих душах. Точно таким же путем поначалу двигался и Булгаков. «Похождения Чичикова» и «Дьяволиада» вполне реалистичны и лишены мистики. В них, собственно, нет дьявола. Он появится в более поздних сочинениях. И гоголевское миросозерцание в творчестве Булгакова перевесит духовные искания Достоевского. Продолжая именно гоголевскую традицию изображения нечистой силы, Михаил Афанасьевич придет к своим знаменитым демоническим персонажам из «Мастера и Маргариты».

Но и влияние Достоевского даст себя знать. Одиннадцатая глава «Мастера и Маргариты» прямо названа «Раздвоение Ивана». Приведем ее фрагмент, выделив ключевые фразы, будоражащие поэта:

«Теперь Иван лежал в сладкой истоме и поглядывал то на лампочку под абажуром, льющую с потолка смягченный свет, то на луну, выходящую из-за черного бора, и беседовал сам с собою.

— Почему, собственно, я так взволновался из-за того, что Берлиоз попал под трамвай? — рассуждал поэт. — В конечном счете, ну его в болото! Кто я, в самом деле, кум ему или сват? Если как следует провентилировать этот вопрос, выходит, что я, в сущности, даже и не знал-то как следует покойника. В самом деле, что мне о нем было известно? Да ничего, кроме того, что он был лыс и красноречив до ужаса. И далее, граждане, — продолжал свою речь Иван, обращаясь к кому-то, — разберемся вот в чем: чего это я, объясните, взбесился на этого консультанта, мага и профессора с пустым и черным глазом? К чему вся эта нелепая погоня за ним в подштанниках и со свечечкой в руках, а затем и дикая петрушка в ресторане?

— Но-но-но, — вдруг сурово сказал где-то, не то внутри, не то над ухом, прежний Иван Ивану новому, — про то, что голову Берлиозу-то отрежет, ведь он все-таки знал заранее? Как же не взволноваться?

— О чем, товарищи, разговор! — возражал новый Иван ветхому, прежнему Ивану, — что здесь дело нечисто, это понятно даже ребенку. Он личность незаурядная и таинственная на все сто. Но ведь в этом-то самое интересное и есть! Человек лично был знаком с Понтием Пилатом, чего же вам еще интереснее надо? И вместо того, чтобы поднимать глупейшую бузу на Патриарших, не умнее ли было вежливо расспросить о том, что было далее с Пилатом и с этим арестованным Га-Ноцри?

А я черт знает чем занялся! Важное, в самом деле, происшествие — редактора журнала задавило! Да что от этого, журнал, что ли закроется? Ну, что ж поделаешь: человек смертен и, как справедливо сказано было, внезапно смертен. Ну, царство небесное ему! Ну, будет другой редактор и даже, может быть, еще красноречивее прежнего.

Подремав немного, Иван новый ехидно спросил у старого Ивана:

— Так кто же я такой выхожу в этом случае?

— Дурак! — отчетливо сказал где-то бас, не принадлежащий ни одному из Иванов и чрезвычайно похожий на бас консультанта».

Бездомный, самокопаясь, договорился до чертиков. Дьявол как бы материализовался и незримо присутствует рядом с ним. Писатель трижды повторяет «в самом деле». Тем самым он подчеркивает истинность происходящего. Иван неожиданно убеждается в поспешности слов, вылетевших у него на Патриарших:

«— А дьявола тоже нет? — вдруг весело осведомился больной у Ивана Николаевича.

— И дьявола…

— Не противоречь! — одними губами шепнул Берлиоз, обрушиваясь за спину профессора и гримасничая.

— Нету никакого дьявола! — растерявшись от всей этой муры, вскричал Иван Николаевич не то, что нужно, — вот наказание! Перестаньте вы психовать».

Запсиховал, однако, сам Иван, что и заставило Воланда расхохотаться. Но самое забавное, что Иван убеждается в существовании дьявола не на Патриарших, не во время личной встречи, а лишь в больнице, оставшись наедине с собой. Иногда надо «потерять голову», чтобы добраться до истины. Впрочем, если бы Иван рассказал о своих видениях доктору Стравинскому, тот бы ничуть не удивился. Он прочитал бы Бездомному лекцию по психоанализу и объяснил бы, следуя Фрейду, что образ Ивана ветхого следует соотносить с моральными предписаниями, навязываемыми человеку обществом (Сверх-Я), образ Ивана нового — с его собственным сознанием, контролируемым на все сто (это наше Я), а голос консультанта породило его подсознание (бессознательное, фрейдово Оно). Так что никакого дьявола, действительно, нет и быть не может…

Как бы то ни было, Иван столкнулся с тем, что наши сказки называют тридевятым царством, тридесятым государством. Булгаковская сказочка про Ивана стала впечатляющим продолжением его «Дьяволиады». И уж ее-то никак не назовешь дурацкой!

Глава 2

Редакции романа о дьяволе

Каждая идея, образ, вещь, каждое Нечто, доступное нашим чувствам и разуму, имеет свою историю. Это в полной мере относится к роману «Мастер и Маргарита», над которым Булгаков начал думать со второй половины 1928 года. Работа продолжалась вплоть до самой смерти писателя, последовавшей в 1940 году. Весь опыт своей жизни Булгаков вложил в свой «закатный» роман «Мастер и Маргарита», в свою главную книгу.

В центре повествования судьба талантливого писателя, которого обычно соотносят с самим автором. Считается также, что прообразом Маргариты была Елена Сергеевна. Роман во многом автобиографичен. Булгаков испытал и травлю в печати, и унизительные допросы в ОГПУ. Его пьесы периодически запрещались, произведения не печатались. Свой последний роман Булгаков писал, что называется, в стол, практически не надеясь увидеть его опубликованным. Первые редакции романа писатель сжег. Сохранились лишь отдельные главы или фрагменты текста. Видимо, сделал он это из соображений безопасности. В знаменитом обращении Булгакова к Правительству СССР от 28 марта 1930 года есть такие слова: «Ныне я уничтожен… Погибли не только мои прошлые произведения, но и настоящие, и все будущие. И лично я, своими руками, бросил в печь черновик романа о дьяволе». И в последующие годы писатель периодически уничтожал большие куски текста, содержащие излишне смелую сатиру на советскую действительность. Но все же, основываясь на сохранившихся фрагментах, можно проследить общее направление развития замысла Булгакова и выделить важнейшие этапы его работы. Охарактеризуем вкратце различные редакции романа.

Черный маг

(1928–1929)

В этой, первой редакции романа иностранец представляется друзьям Вельяр Вельяровичем Воландом (Велиар — одно из имен дьявола). Действует Воланд поначалу в одиночку, без помощников. Своими провокационными выпадами на Патриарших он доводит Иванушку до состояния безумия, и тот разметает им же на песке нарисованное изображение Христа. Воланд таким образом испытывал не столько Ивана, сколько Берлиоза, которого и призывал остановить своего приятеля от безумного действия. Но хитроумный литератор, понимавший суть происходящего, уклонился от вмешательства и позволил Иванушке совершить роковой шаг. Следующая за этим гибель Берлиоза на трамвайных путях воспринимается как расплата за неслыханное богоборчество. Смерть Берлиоза описана в деталях, с жуткими подробностями.

Всего в данной редакции 15 глав. Ближе к ее концу, в одиннадцатой главе появляется специалист по демонологии Феся, плохо говоривший по-русски, но владевший имением в Подмосковье. После революции этот специалист многие годы читал лекции в Художественных мастерских до того момента, пока в одной из газетных статей не появилось сообщение о том, что Феся в бытность свою помещиком измывался над мужиками в имении. Феся опроверг это сообщение довольно убедительно, заявив, что русского мужика он ни разу не видел в глаза. Впоследствии выяснилось, что одного мужика он все-таки видел, но им оказался… граф Лев Николаевич Толстой:

«Феся был потрясен.

— Клянусь мадонной, — заметил он, — Россия необыкновенная страна! Графы в ней — вылитые мужики!

Таким образом, Феся не солгал».

Булгаков предельно ироничен к своему герою. Это кабинетный червь, утративший связь с реальным миром, жизнью людей. Он автор работ «Категории причинности и каузальная связь», «История как агрегат биографии» (ха-ха!), увлекается мистикой, демонологией и, судя по сохранившимся отрывкам, должен был встретить Воланда. Некоторые литературоведы совершенно неоправданно пытаются видеть в нем предшественника Мастера. Другое дело, что роль Феей как исследователя ведомства дьявола в более поздних редакциях сыграли на пару Мастер и Иван Бездомный. Изначально задуманный образ Феей развивался, тем самым, не прямолинейно, не односторонне, а многопланово.

В тринадцатой главе «Черного мага» в окружении Воланда появляются новые персонажи — рожа с вытекшим глазом и провалившимся носом, маленький человечишко в черном берете, рыжая голая девица, два кота… Буфетчик из Варьете увидел Воланда таким:

«На хозяине было что-то, что буфетчик принял за халат и что на самом деле оказалось католической сутаной, а на ногах черт знает что. Не то черные подштанники, не то трико. Все это, впрочем, буфетчик разглядел плохо. Зато лицо хозяина разглядел. Верхняя губа выбрита до синевы, а борода торчит клином. Глаза буфетчику показались необыкновенно злыми, а рост хозяина, раскинувшегося на этом… ну, бог знает на чем, неимоверным.

— Внушительный мужчина, а рожа кривая, — отметил буфетчик».

Воланд сам разговаривает с буфетчиком. Сифилитик Азазелло здесь представлен уродом, облачившимся в шутовской наряд: «Один глаз вытек, нос провалился. Одета была рожа в короткий камзольчик, а ноги у нее разноцветные, в полосах, и башмаки острые. На голове росли рыжие волосы кустами, а брови были черного цвета, и клыки росли куда попало. Тихий звон сопровождал появление рожи, и немудрено: рукава рожи, равно как и подол камзола, были обшиты бубенчиками. Кроме того, горб».

Действие разворачивается в июне 1935 года.

Копыто инженера

(1929–1930)

Вторая редакция отмечена необычайно глумливым поведением Воланда после гибели Берлиоза (в других редакциях этот текст уже не повторяется):

«Ай, яй, яй — вскричал Воланд, увидев Иванушку, — Иван Николаевич, такой ужас!..

— Нет, — прерывисто заговорил Иванушка. — Нет! Нет… стойте…

Воланд выразил на лице притворное удивление. Иванушка же, придя в бешенство, стал обвинять иностранца в причастности к убийству Берлиоза и вопил: «Признавайтесь!» В ответ Воланд предложил Иванушке выпить валерьяновых капель и, продолжая издеваться, проговорил:

«Горе помутило ваш разум, пролетарский поэт… У меня слабость… Не могу выносить… ауфвидерзеен.

— Злодей, вот кто ты! — глухо и злобно прохрипел Иванушка… — К Кондрату Васильевичу стоит вас отправить. Там разберут, будь покоен!

— Какой ужас, — беспомощно… и плаксиво заныл Воланд… — Молодой человек… некому даже сообщить, не разбираю здесь…»

И тогда Иванушка бросился на Воланда.

«Тот тяжелой рукой сдавил Иванушкину кисть, и… он попал как бы в капкан, рука стала наливаться… обвисла, колени задрожали…

— Брысь, брысь отсюда, — проговорил Воланд, да и чего ты торчишь здесь… Не подают здесь… Божий человек… — В голове завертелось от таких слов у Иванушки, и он сел… И представились ему вокруг пальмы…»

Воланд этой редакции вообще «тянет» на главного героя. Именно он излагает содержание древних глав, которые названы «Евангелие от Воланда». Берлиоз берется даже напечатать некоторые его главы, «правда, при условии некоторых исправлений». В свете воландовского авторства весьма привлекательно и очень смешно выглядит совет Иешуа:

«А я бы тебе, игемон, посоветовал пореже употреблять слово «черт», — заметил арестант.

— Не буду, не буду, не буду, — расхохотавшись, ответил Пилат, — черт возьми, не буду».

В отличие от первой редакции Воланд представляется специалистом по белой магии. Магия, как ее ни назови, все равно магия. Ее «цветность» характеризует цели и задачи, преследуемые исполнителями магических обрядов. Белой магией называют сакральные знания, используемые во благо и на пользу людей. Черной именуют знания, так или иначе связанные с действием нечисти, бесов и сатаны. Носителями белой магии выступают маги, носителями черной — колдуны. Отличие колдуна от мага во всех «ипостасях» последнего (кудесник, волхв, чаровник) состоит в следующем: колдун знается с нечистой силой, через нее получает особые способности, которые и использует во вред окружающим. Подобно ведьмам, колдуны заключают договор с сатаной и продают ему свои души; этот договор скрепляется кровью. От новоявленного колдуна требуется отречься от Бога, то есть снять с шеи крест и спрятать его под правую пятку, или встать ногами на икону, положенную на землю вниз, и богохульствовать. Если колдун не придумает занятия для нечисти, которая подчиняется ему с момента заключения договора, эта нечисть его замучает: отсюда истории о том, как колдуны заставляли чертей вить веревки из воды и т. д. Заключив договор, колдун получает от сатаны черную книгу (почему колдуна еще называют чернокнижником), которая позволяет вызывать бесов. Перед смертью колдун должен отказать кому-либо эту книгу, иначе он будет приходить за ней из могилы.

Булгаков долго и тщательно размышлял над образом Воланда. Называя его черным магом (в первой редакции), писатель закреплял за ним способности и колдуна, и мага. Властвуя в мире демонов, Воланд вполне мог работать и на пользу человеческого общества. Во второй редакции Булгаков «обелил» своего героя, возвел в ранг магов. Он стал называть его инженером (человеческих душ), указав на устремленность Воланда к добрым начинаниям. Видимо, как и в «Роковых яйцах», писатель задумывал вложить в свое произведение известный заряд иронии. В последних редакциях романа, однако, Булгаков вернулся к первоначальному варианту и «назначил» Воланда профессором черной магии. Слово «профессор» здесь таит в себе сразу несколько смысловых значений. Это намек на ограниченность зла (не вседозволенность, не академик же) и на особое пристрастие инженера к науке. С другой стороны, это откровенная насмешка над дьяволом, пекущимся об имидже ученого…

Через некоторое время после уничтожения рукописей и телефонного разговора со Сталиным 18 апреля 1930 г. Булгаков пытался возобновить работу над романом. Но сильнейшее физическое и психическое переутомление не позволило ее продолжить. «Причина моей болезни, — писал Булгаков в письме Сталину 30 мая 1931 г., — многолетняя затравленность, а затем молчание… по ночам стал писать. Но надорвался… Я переутомлен…»

Великий канцлер

(1932–1936)

Возвращение Булгакова к роману о дьяволе состоялось в 1932 г. Литературоведы выделяют третью (1932–1934) и четвертую (1934–1936) редакции романа. Объединенные вместе, они составляют первую рукописную редакцию. В третьей редакции появляются, наконец, поэт (Мастер) и его возлюбленная. Это ведет к необходимости существенных изменений и дополнений в сюжете. Поэтому четвертая редакция всецело продиктована стремлением расширить горизонты для новых героев. Она начинается знаменательной фразой автора: «Дописать раньше, чем умереть».

Князь тьмы

(1937)

В пятой редакции Булгаков окончательно определяется с образом Воланда. Если в «Великом канцлере» глава, посвященная выступлению артистов в Варьете, называлась «Белая магия и ее разоблачение», то теперь она стала именоваться «Черная магия». В окончательном варианте название выглядело так: «Черная магия и ее разоблачение». Эксперимент по оправданию дьявола был, так сказать, признан неудачным. Среди вероятных названий романа:

«Черный маг» → «Инженер с копытом» → «Великий канцлер» → «Князь тьмы»

возобладало, в конечном итоге, наиболее известное и наиболее устоявшееся (в смысле возможных функций и богословских характеристик). Это лишний раз подчеркивает, что Булгаков, создавая образ дьявола, ориентировался на христианскую традицию. Более того, начиная со следующей редакции, роман обретает свое подлинное имя — «Мастер и Маргарита». Дьявол уходит на второй план…

Вторая полная рукописная редакция романа

(1938)

Шестая редакция и все ее последующие правки отмечены знаком кропотливой работы над уже готовым «телом» романа. Булгаков стремился «оживить» его, наполнить нужным настроением, устранить мелкие неточности. Но самое главное в этой окончательной правке осталось невидимым для исследователей.

Булгаков строго разнес действие по определенным дням недели, указал временные границы действия и «привязал» их к дню весеннего полнолуния. Говоря попросту, писатель зашифровал время происходящих событий. Для чего он это сделал? Чтобы рассказать своим потомкам нечто чрезвычайно важное. Чтобы они помнили…

За внешней фабулой романа скрыты реальные исторические события, о которых иносказательно поведал автор. Обратим внимание, и это в высшей степени важно: шифры в романе появились после 1937 года — важнейшего года в нашей отечественной истории. Но не торопитесь делать скороспелые выводы. С Булгаковым все непросто. Достаточно напомнить, что именно в этот страшный год он вывел дьявола из названия романа, сосредоточившись на другой теме, теме Мастера…

Глава 3

Ведомство сатаны

Имя «Воланд» непривычно русскому уху. Оно взято Булгаковым из поэмы Гете «Фауст». Правда, упоминается там лишь однажды. Так называет себя Мефистофель в сцене Вальпургиевой ночи, требуя от нечистой силы дать дорогу: «Дворянин Воланд идет!» В прозаическом переводе А. Соколовского (1902) это место выглядит так:

Мефистофель

Вижу, что мне надо пустить

в дело мои хозяйские права.

Эй, вы! Место! Идет господин Воланд!

Дорогу, почтенная шваль, дорогу!

В комментарии переводчик пояснял, что Воланд было одним из прозвищ черта. Оно произошло от немецкого «Faland» — что значит «обманщик», «лукавый» — и употреблялось уже средневековыми немецкими писателями[2]. Имя «Фаланд», кстати, тоже звучит в романе, когда кассирша из Варьете пытается вспомнить фамилию мага. Булгаков выбрал в качестве одного из источников своего романа трагедию Гете, это важная подсказка, которая поможет нам разгадать тайны романа. Но в булгаковском сочинении есть своя «изюминка» — дьявол в нем уже не одинок, у него целая свита слуг. И они, в отличие от Воланда или того же Мефистофеля, не склонны к философии. Их удел — всячески дурить, мутузить, отравлять и жечь. Только действуют ли они стихийно, по наитию или у них есть конкретный план, за которым стоит мессир?

Так давайте же и мы, как тот «бессонный этаж одного из московских учреждений», проведем расследование преступлений воландовской банды. А их набирается немало — это убийство гражданина Берлиоза и барона Майгеля, таинственная смерть Мастера и Маргариты, исчезновение домработницы Наташи, скандальное выступление в Варьете, пожары в ресторане «Грибоедов» и Торгсине, мошенничество с Никанором Босым и Степой Лиходеевым, попытка свести с ума финдиректора Варьете Римского и странное душевное расстройство Ивана Бездомного. Рассматривая пристально поступки этой «добродетельной» и «добропорядочной» шайки злоумышленников, возглавляемой «морально безупречным» «задумчивым гуманистом»2, мы неизбежно обратимся к изучению «ведомства» того, в ком Мастер опознал сатану.

Наверное, ни один читатель не усомнится в том, что в лице Воланда и его спутников московская публика встретила исключительно умелую организацию. Она неуловима, в чем убедился не только Иван Бездомный, но и московский угрозыск, не оставляет «следов», чему свидетельством пожар в «нехорошей квартире», а также отсутствие каких-либо письменных доказательств местопребывания шайки в Москве. Таинственным образом исчезает договор о найме квартиры и документы зрелищной комиссии. И нет ни одного случайного человека в той цепочке человеческих связей, которую Воланд ловко «потянул», — ведь осведомленность иностранца просто поразительна: имея волшебный глобус, черный маг не нуждается в обыкновенных источниках информации. «Мой глобус, — заявляет он, — гораздо удобнее, тем более, что события мне нужно знать точно» и признается: «…наши возможности довольно велики, они гораздо больше, чем полагают некоторые, не очень зоркие люди…» Наконец, эта организация имеет четкую иерархию. Во главе ее стоит Воланд, на следующей ступени — Коровьев, Бегемот, Азазелло, Гелла и Абадонна, еще ниже — «несколько похожих на Абадонну, черных и молодых». Кроме несколько загадочного имени Воланда и вполне земной фамилии Коровьева, остальные члены шайки носят мифологические имена демонов зла и мрака. Кто же эти создания? И какие отношения могли бы существовать между сатаною и подчиненными ему «князьями тьмы»? За ответом обратимся к мифологии.

Сатана — с древнееврейского «противник в суде, в споре или на войне, противоборствующий, обвинитель, наушник, подстрекатель». Греческий перевод слова «сатана» звучит как «диаволос» (русское — дьявол). Сатана в религиях иудаизма и христианства — главный антагонист Бога и всех верных Богу сил на земле, враг человеческого рода, царь ада и повелитель бесов. Он противопоставлен Богу не на равных, не как антибожество, но как падшее мятежное творение Бога, обращающее против Творца силу, полученную от Него же; в конечном счете, сатана против собственной воли содействует исполнению Божьего замысла.

В библейской «Книге Иова» (1, 6–8) сатана назван в числе «сынов Божиих»: «И был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришел и сатана. И сказал Господь сатане: откуда ты пришел? И отвечал сатана Господу и сказал: я ходил по земле и обошел ее». И далее рассказывается, что дважды давал Господь сатане власть над телом и имуществом Иова, власть искушать веру Иова в Господа различными несчастьями, но не дал Господь сатане власть над душой человека: «…вот в руке твоей, только душу сбереги» (Иов 2, 5). А это значит, что сатане от Бога дана власть при жизни человека влиять на его судьбу, и если окажется человек отступником, хулящим промысел Божий, то после смерти грешника поступить с его душой по заслугам (но, так сказать, в пределах, установленных волею Божией).

Постепенно сатана наделяется новыми чертами. Его начинают представлять не только клеветником на человека перед Богом, но и клеветником на Бога перед человеком. К нему восходит все моральное зло мира. Внеобразный эквивалент сатаны — талмудическое понятие «злого помысла». Поскольку же порождение греха вытекает из злого помысла, а «сделанный грех рождает смерть» (Послание Иакова 1, 15), то и образ сатаны приобретает черты ангела смерти, вынимающего душу человека.

У сатаны несколько имен. Одно из них — христианский дьявол — сложный образ, вмещающий в себя черты различных богов мрака древневосточных религий, богов загробного мира, демонов зла. Дьявол — владыка ада, подземного мира грешных душ, адской бездны, в которой совершается наказание за земные грехи. В «земной» жизни дьявол — повелитель ведьм и колдунов.

В Евангелии от Матфея упоминается еще одно имя «князя бесовского» — Вельзевула. Евсевий Иероним, переводчики комментатор Библии (IV — нач. V в. н. э.) связывает его с именем упоминаемого в Ветхом Завете бога филистимлян Баал-Зебуба (Зевува) — «Повелителя мух». Археологи обнаружили на Ближнем Востоке древние изображения мух, вероятно, амулеты, посвященные Баал-Зебубу. Этот бог считался покровителем и защитником от мух, рои которых были бедствием для людей и животных в жарком климате Востока. Очевидно, это одно из частных проявлений общего сиро-финикийского божества Баала (Ваала).

В библейских книгах Вельзевул встречается в двух неодинаковых смыслах. В Ветхом Завете он упоминается как местное божество филистимлян, пользовавшееся известностью в качестве оракула, и у соседних народов, в том числе у евреев в период их уклонения от истинной религии. В Новом Завете имя «Вельзевул» употребляется в смысле сатаны и главы бесов. Каким образом иудейская демонология отождествляет Вельзевула с сатаной — неизвестно. В современной науке существуют два толкования:

1) по-видимому, в еврейской среде бытовало имя сатаны «Забулус», перешедшее впоследствии в народную христианскую латынь (от искаженного греческого «диаволос»), в таком случае «Вельзевул» значит Ваал (Баал) — дьявол;

2) еврейский глагол, звучащий как «забал» — «вывозить нечистоты» в толковании раввинов использовался как метафора и означал духовную «нечистоту» — отступничество и идолопоклонство. В таком значении «Вельзевул» — «Повелитель скверн».

Таким образом, сатана — это дьявол, это — Вельзевул, это — Ваал-Зебуб. Ваал (первоначально Балу, Баал) значит буквально «господин», «владыка» — в западно-семитской мифологии обычное прозвище богов отдельных местностей и соответствует названию богов у древних евреев. Последние, однако, с незапамятных времен провели резкую разграничительную черту между своим богом и Ваалом, причем термин «Ваал» употреблялся ими для обозначения самого низменного идолопоклонства и никогда не прилагался ими к своему богу, но в обыденной речи имел значение «господин». Баал (Балу) — бог бури, грома и молний, олицетворение оплодотворяющего землю дождя, именовался богатырем, сильнейшим из героев, скачущим на облаке князем (возможно, отсюда библейский Вельзевул); известны его изображения в виде быка (символа плодородия) или воина с копьем-молнией в руках.

Итак, мы для себя, так сказать, идентифицировали того удивительного иностранца, который однажды весенним вечером появился на Патриарших прудах. Вспомним, кстати, каким представал Воланд перед Маргаритой. Впервые увидела она его лежащим в грязной рубахе на постели, с амулетом на шее в виде золотого жука на цепочке, в окружении дьявольского племени — чем же он не «повелитель скверн», не уважающий женщину, творение бога? (Хотя, на наш взгляд, встреча эта более напоминает древний шумеро-аккадский ритуал праздника плодородия — вступление царевны-жрицы богини плодородия в брачный покой бога для совершения священного брака.) И в последний раз увидела она его: «И, наконец, Воланд летел тоже в своем настоящем обличье. Маргарита не могла бы сказать, из чего сделан повод его коня, и думала, что, возможно, это лунные цепочки, и самый конь — только глыба мрака, и грива этого коня — туча, а шпоры всадника — белые пятна звезд». Разве не узнаем мы в нем Вельзевула-Балу?

Теперь о слугах Воланда, об их именах.

Азазель (булгаковский Азазелло) в представлениях иудаизма — демон пустыни (бес), в жертву ему предназначался «козел отпущения», на которого «перелагались» грехи еврейского народа, или падший ангел, упоминаемый в апокрифической «Книге Еноха», совратитель человечества, научивший мужчин военному и оружейному ремеслу, а женщин — блудным искусствам раскрашивания лица и вытравливания плода.

Аваддон (булгаковский Абадонна) — с древнееврейского «погибель», в иудаизме олицетворение поглощающей, скрывающей и бесследно уничтожающей ямы могилы и пропасти преисподней; фигура, близкая к ангелу смерти; Аваддон ведет против человечества карающую рать чудовищ. Имя Аваддон встречается не только в Ветхом Завете, но и в иудейских апокрифах, в литературе талмудического круга, в «Апокалипсисе» Иоанна Богослова.

Этого демона смерти можно сравнить разве что с Молохом. До середины XX в. считалось (на основании Библии), что Молох — это почитавшееся в Палестине, Финикии, Карфагене божество, которому приносились человеческие жертвы, особенно дети… На основании изучения неопунических надписей конца первого тысячелетия до н. э. — первых веков н. э. немецким семитологом О.Эйсфельдом было выдвинуто предположение, что Молох — обозначение самого ритуала сжигания людей или животных, позже принятое за имя божества.

Действия Абадонны под стать ритуалу служения Молоху. За ними читатель может наблюдать вместе с Маргаритой на глобусе Воланда: «Домик, который был размером с горошину, разросся и стал как спичечная коробка. Внезапно и беззвучно крыша этого дома взлетела наверх вместе с клубом черного дыма, а стенки рухнули, так что от двухэтажной коробочки ничего не осталось, кроме кучечки, от которой валил черный дым. Еще приблизив свой глаз, Маргарита разглядела маленькую женскую фигурку, лежавшую на земле, а возле нее в луже крови разметавшего руки маленького ребенка.

— Вот и все, — улыбаясь сказал Воланд, — он не успел нагрешить. Работа Абадонны безукоризненна».

Бегемот — в библейской мифологии сухопутное чудовище «с ногами как медные трубы, и костями, как железные прутья», настолько могучее, что «нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным; на все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости» — таков он, этот символ непостижимости божественного творения, узда для гордости человека: «клади на него руку твою, и помни о борьбе: вперед не будешь» (Иов 40–42).

Гелла — происхождение этого персонажа также должно выдавать ее демоническое происхождение. В древненорманнской и древнегерманской мифологии встречается имя Геллы (Геллии, Гель, Хель) — полубелой и получерной богини (вариант: получерной — полусиней), обитавшей в преисподней и принимавшей там души умерших от болезни или старости. Гелла — дочь Локи, древнескандинавского (древненорманнского) бога истребления, олицетворявшего губительный огонь, коварного духа зла. Ее имя со временем стало обозначать собственно ад в смысле местопребывания умерших.

Булгаковская Гелла своим обликом напоминает нам одну из самых прекрасных богинь древности — Афродиту, олицетворение планеты Венеры. Кстати, Афродита и сын ее Эрот, появляясь на Олимпе или на земле, повергали в трепет и страх богов и людей, боявшихся мук любви. Но классическая Афродита (богиня, вероятно, ближневосточного происхождения) имела когда-то и демонические черты. Она обладала магическим поясом, древним фетишем, в котором «заключалось все»: любовь, желания, слова обольщения, коварство, лесть, обман. Как злой дух, Афродита преследует неподчинившихся ее воле, и какой страх вызывает лук Эрота!

Но прелесть обнаженного тела Афродиты такова, что нагота «одевает» ее как одежды, а «золото волос, окутавшее плечи» (Ронсар), — как украшение к этому наряду. И разве не похож этот портрет на рыжеволосую нагую Геллу, красоту которой портил только багровый шрам на шее? Тем более, что у Геллы, как у Афродиты, есть и свой фетиш — фартучек, единственный предмет туалета, украшавший ее, и свой «Эрот» — Лжеваренуха, вместе с которым Гелла (в облике покойницы, т. е. демона смерти) однажды ночью навестила финдиректора Римского: «И вслед за нею, подпрыгнув и вытянувшись горизонтально в воздухе, напоминая летящего Купидона, выплыл медленно в окно через письменный стол Варенуха». Представление об Эроте (Купидоне) как о демоне-спутнике, а не как о божестве встречается еще у орфиков, давших Эроту, между прочими другими, эпитет «владыка ключей эфира, неба, моря, земли, царства мертвых и тартара».

Гелла напоминает нам и другую богиню — Астарту, также олицетворявшую собой планету Венеру и в эллинистический период отождествлявшуюся с Афродитой. Астарта (Иштар) — богиня плодородия, плотской любви (вечерняя звезда), но она также и богиня войны, смерти, эпитеты ее — «владычица коней и колесниц», «яростная львица». Она часто изображалась в виде нагой всадницы с луком и стрелами (утренняя звезда). Культ Астарты был оргаистическим, в древних храмах практиковалась ритуальная проституция. Существовала и мужская параллель Астарты — Астарот (по некоторым древнесемитским мифам, ее супруг), к которому прилагался эпитет «ужасный». Для евреев он выступал воплощением злого начала.

Из приведенных выше мифологических характеристик демонов, образы которых Булгаков использовал в своем романе, невозможно вывести сколько-нибудь четкого соподчинения их друг другу. В религиозных текстах «остается неясным отношение между сатаною и такими «начальниками» и «князьями тьмы», как Азазель, Вельзевул или Бегемот, они или тождественны ему, или его соратники». Булгаков сам волею автора вводит это соподчинение демонов Воланду — так, по крайней мере, кажется.

Но в истории людей до сих пор существует некая тайная организация, поклоняющаяся таким богам, которые до странности напоминают булгаковских персонажей. Эта организация — «братство вольных каменщиков» (масонов).

С описанием дьявольского пантеона ее главенствующей секты (существует в США со второй половины XIX в.) писатель мог познакомиться, по крайней мере, из двух русских источников[3], которые, в свою очередь, восходят к французскому оригиналу[4]. И вряд ли для Булгакова имела значение история создания этих книг или достоверность содержащихся в них сведений. Можно сказать, что он воспользовался ими как своего рода справочниками по демонологии масонов.

Приведем структуру масонского пантеона. Люциферу (сатане) непосредственно подчинены три верховных дьявола мужского пола — Баал-Зебуб, или Бафомет, Астарот и Молох, а также верховная ведьма Астарта, жена Астарота… Среди придворных Люцифера первыми чинами значатся: Дагон — великий хлебодарь и Бегемот — великий виночерпий, демон же Сюхор-Бенот состоит главнокомандующим над дьяволицами, ведьмами и чертовками.

Попробуем теперь выяснить, насколько иерархия этого пантеона богов соответствует структуре воландовской банды (напомним только, что ранее мы уже проследили тождество Сатана — Вельзевул — Баал-Зебуб):

В соответствии с этой схемой не у дел остается только Астарот, но мы предполагаем, что Булгакову не было необходимости вводить его в роман и тем перегружать сюжет: с работой Астарота вполне справляются Астарта-Гелла и Молох-Абадонна. Люцифера, на наш взгляд, автор отождествил с Баал-Зебубом и зашифровал в романе под именем Воланда. Он занимает главенствующее положение, и ему подчинены все остальные демоны.

Высветим теперь несколько штрихов в портретах Азазелло, Бегемота, Коровьева и Воланда.

Как и демон Сюхор-Бенот, в романе Азазелло — «начальник над ведьмами». Он совершает такие преступления, которые в старину приписывали именно черным и серым ведьмам и чародеям: соблазняет Маргариту на союз с дьяволом и снабжает несчастную женщину волшебной мазью, с помощью которой она и Наташа (еще одна жертва Азазелло) превращаются в ведьм и отправляются на шабаш и на бал к сатане. Причем каждая, как и положено по дьявольскому ритуалу, летит на своем «транспортном средстве» — Маргарита на помеле, а Наташа на обращенном в борова соседе. Азазелло хлопочет за Наташу перед Воландом, чтобы ту оставили ведьмой. Как чародей, обладая даром перевоплощения, он морочит профессора Кузьмина, являясь тому то в образе паскудного воробышка, то женщиной в косынке сестры милосердия.

Азазелло «обрабатывает» Чуму-Аннушку, с помощью Бегемота и Геллы расправляется с Варенухой: насылает на него порчу (лишить тени означает похитить и подчинить душу) и заставляет служить им. Он же преподносит Воланду отрезанную голову Берлиоза и убивает барона Майгеля, предварительно показав тому пропасть преисподней, сокрытую в «дурном глазе» Абадонны. Азазелло — мастер давать советы отравителям и сам угощает отравленным вином Маргариту и ее возлюбленного. Кроме того, этому князю тьмы дано проникать в сокровенные желания людей и предсказывать им будущее. В конце концов, Азазелло предстает «в своем настоящем виде, как демон безводной пустыни, демон-убийца.

А «жутких размеров… кот», «громадный, как боров, черный, как сажа… с отчаянными кавалерийскими усами»? Воистину Бегемот — и именем, и обликом, и поступками чудовище, страшное и непостижимое для человеческого сознания, невероятное обличье зла! И у этого демона свои злодейства для мира людей. Каких только подлых поступков не совершил Бегемот и сам, и в компании то с Азазелло, то с Коровьевым. Но, как придворный сатаны, Бегемот идеально соответствует должности виночерпия.

Именно он на бале распоряжается подачей алкоголя в бассейны. «Бегемот наколдовал чего-то у пасти Нептуна, и тотчас с шипением и грохотом волнующаяся масса шампанского ушла из бассейна, а Нептун стал извергать не играющую, не пенящуюся волну темно-желтого цвета. Дамы с визгом и воплем:

— Коньяк! — кинулись от краев бассейна за колонны. Через несколько секунд бассейн был полон, и кот, трижды перевернувшись в воздухе, обрушился в колыхающийся коньяк».

Как многие причастные к виноразливу, Бегемот не прочь пропустить рюмочку-другую, причем пьет он мастерски: «Бегемот отрезал кусок ананаса, посолил, поперчил его, съел и после этого так залихватски тяпнул вторую стопку спирта, что все зааплодировали». Бегемот, «шут гороховый», умудряется присоединиться к компании Воланда и Степы Лиходеева и, черт (!) знает какой силою, избавляет мага от Степиного присутствия. Перед тем, как спалить «Грибоедов», «окаянный ганс» успевает выпить с Коровьевым пару рюмок прекрасной холодной московской двойной очистки водки. Даже в неравном бою, «истекая кровью», кот помнит, что Азазелло вместо того, чтобы помочь, отправился пропустить стаканчик коньяка.

В рамках нашей версии Коровьева-Фагота следует отождествить с Дагоном — великим хлебода-рем сатаны, и это позволит нам многое объяснить в образе «клетчатого гражданина». Дагон (Даган) — буквально «колос» или «рыба» — древнее семитское божество, известное на территории от Месопотамии до Палестины. В Ветхом Завете упоминается как бог филистимлян. Судя по значению имени — бог-покровитель земледелия или рыбной ловли; первоначально бог-податель пищи, впоследствии бог бури, бог войны. Кроме того, Дагон отождествляется с Энлилем (Шумер, Аккад) — богом плодородия и бури, враждебно относившимся к людям. Дагон-Энлиль имел титулы «владыка, определяющий судьбу» и «Дикий бык», и эти качества, перенесенные автором в романе на Коровьева, позволяют объяснить и странную особенность этого субъекта предсказывать людям судьбу (т. е. жизнь-смерть) и, до некоторой степени, само происхождение его фамилии. Не в насмешку ли над Дагоном — «Диким быком» Булгаков представляет его в образе глумливого человечка с фамилией Коровьев?

Мы предлагаем еще одно объяснение происхождения этой чудной фамилии. В некоторых мифах говорится, что богиня Астарта была супругой не Астарота, а бога Дагона. Эту богиню поклонявшиеся ей финикийцы изображали в виде женщины с коровьими рогами. Видимо, в глубокой древности именно корова считалась воплощением божества «утренней» или «вечерней звезды» — планеты Венеры. В таком случае, Дагон, как супруг Астарты, — «коровий муж» (вариант: «коровий сын»), и это определение могло бы иметь значение имени собственного. Кто же усомнится, что Булгаков, зная об апокрифическом Азазеле, не знал о библейском Дагоне? Безусловно, знал и, надо думать, знал все, что только можно было узнать. А русский язык предоставил ему прекрасный способ придумать фамилию своему герою и одновременно слегка завуалировать его родословную. И автор остроумно воспользовался им: в русском языке образование фамилий от имен собственных, оканчивающихся на — ий, происходит с помощью суффикса — ев, например, Силантий — Силантьев, в таком случае, и «коровий» — «Коровьев».

Податель пищи, а по-нашему покровитель, Коровьев в шайке играет роль благодетеля и казначея: в Варьете устраивает денежный дождь и дамский магазин, расплачивается за все услуги, оказанные Воланду и К°, вместе с Бегемотом «инспектирует» гастрономический и кондитерский отделы Торгсина и ресторан.

Этот бог уничтожения причастен к смерти Берлиоза, доносит на Степу Лиходеева и Никанора Босого, заботится об уничтожении любых документов, которые он вручает своим жертвам. Коровьев предсказывает будущее и заглядывает в прошлое (вспомним, например, буфетчика Сокова, королевское происхождение Марго и рекомендации, которые Коровьев давал гостям на балу). Наконец, вместе с котом устраивает пожары в магазине и ресторане, причем заодно сгорает и редакция МАССОЛИТа.

Остановимся на время и переведем дух, так как самое время подытожить два очень важных вывода для дальнейшего наблюдения.

Первое. Мы убедились, насколько филигранно и изящно соткано полотно «Мастера и Маргариты». Это работа Мастера. В произведении Булгакова присутствует железная логика. Не для того роман зрел и совершенствовался под рукой писателя в течение двенадцати лет, чтобы потом о нем говорили как о неоконченном и недодуманном. Это касается и времени действия, и прототипов, и самого сюжета. Расшифровка романа должна быть цельной и ясной по своей задаче!

И второе. В этой главе мы увидели Михаила Афанасьевича с новой, совершенно необычной стороны. Булгаков — блестящий знаток мифологии. Об этом еще никто не говорил. Это один из сюрпризов, которые приготовил писатель своим читателям. Ничего подобного в других его произведениях вы не найдете.

Вперед же, читатель, за нами…

Глава 4

«Дух зла и повелитель теней»

Снова мы обращаемся к мифологии, теперь к древнегерманской, тем более что немецкие мотивы звучат в романе вполне отчетливо. Сам Воланд говорит, что он «пожалуй, немец» и бывал в Брокенских горах на Чертовой кафедре. Брокен — вершина в горах Гарца (Германия), которую немецкие народные сказания связывают с бесовским шабашом в праздник Вальпургиевой ночи (канун 1 мая). Собирались туда на бал ведьмы и колдуны. А надо сказать, что в Европе повсеместно верили, что колдунами (чародеями) могут быть не только чернокнижники и алхимики, но и кузнецы. Посмотрим, не отыщется ли в германской мифологии кузнец-чародей.

Из «Старшей Эдды» узнаем: Вёлюнд (англосаксонский Виланд) — сын конунга, муж валькирии, чудесный кузнец, учившийся этому искусству у таинственного хозяина источника мудрости Ми-мира и волшебников карликов, властитель альвов. Альвы — низшие природные духи (первоначально, возможно, и души мертвых, имевшие отношение к плодородию). Вёлюнд умел летать с помощью волшебного кольца, подаренного женой-валькирией, но спящим попал в плен к врагам, которые вырезали ему сухожилия под коленями, — так он стал хромым.

Вспомним теперь, что у булгаковского сатаны была боль в колене, оставленная ему на память одной «очаровательной ведьмой» в Брокенских горах. Более того, образ Воланда связан с образом властителя альвов Вёлюнда не только звуковой схожестью имен, но и демонической природой обоих, их ведовством (что нисколько не противоречит родству Воланда с Баал-Зебубом). Итак, Воланд является нам в разных обличьях: и как дух зла и царь ада, и как чародей, имеющий власть над духами и душами мертвых — тенями, которые и у индоевропейцев, и у семитических народов как раз и считались вместилищем души. Страшное могущество Воланда подтверждается обращенными к нему словами Левия Матвея: «Я к тебе, дух зла и повелитель теней».

Михаил Афанасьевич обдумал и обыграл в тексте самые разные ассоциации, связанные с именем «Воланд». Известно также, что он любил игры со словами. Вот простой пример. Всем известна булгаковская пьеса «Кабала святош», посвященная великому Мольеру. Первое слово в названии пьесы пишется с одним «б». Но попробуйте представить его с удвоенным «б», и оно заиграет по-другому… Каббалистические приемы: перестановка букв, изменение одной из них или другая комбинация из одних и тех же согласных, «нашпигованных» измененными гласными, рождают новое слово, шифрованное и потому непонятное для остальных. Оно отпускается автором на волю, продолжая таинственно для всех хранить в себе изначальный смысл. И вполне вероятно, что Булгаков выбрал имя «Воланд», заметив, что оно является чуть измененной анаграммой космического имени чародея — ДИАВОЛ, где буква И заменена на Н. Во всяком случае, эта наша версия более в духе Булгакова — озорника, выдумщика и большого оригинала.

Никакое зло не могло бы совершиться без подстрекательства Воланда. Он глава шайки и тайная пружина всех событий, отдающих «совершенно явственной чертовщиной, да еще с примесью… совершенно отчетливой уголовщины». Какая в его подчинении отлично законспирированная и мощная организация с четкими целями и прекрасно отработанными способами их достижения, сравнимая разве что с тайным обществом вроде масонской ложи! Не надо удивляться нашим словам и говорить себе, что эта компания «симпатичных» негодяев — валютчиков, мошенников, поджигателей и убийц — мало похожа на членов масонской ложи, одной из многих, провозгласивших своей целью благотворительность и просвещение. Отнюдь, репутация масонов как благодетелей человечества давно замарана их уголовными преступлениями. О масонах известно многое такое, что и удивляет: таинственность их организации, сатанинский культ, легенды и мистерии, и тревожит: их тайные цели и методы достижения этих целей, которые подчас просто ужасны. Один из виднейших масонов XIX века, граф Бисконфильд, дал масонским ложам такую характеристику: «Правительства нашего века принуждены считаться с монархами и правительствами других стран, но также и с тайными обществами, которые в последний момент могут разрушить все наши планы; они имеют повсюду своих агентов, притом агентов деятельных, неразборчивых в средствах, способных на убийство и в крайнем случае могущих вызвать целую резню». (Из речи, произнесенной Бисконфильдом в Эйлес-Берри 20 сентября 1878 г. Ирония судьбы: это сказано и министром-обличителем, и членом тайного общества в одном лице.)

Воланду принадлежит ряд масонских атрибутов. Это портсигар, «громадных размеров, червонного золота» с бриллиантовым треугольником на крышке, «большие золотые часы с алмазным треугольником на крышке», а также поставленный на стол «канделябр с гнездами в виде когтистых птичьих лап. В этих семи лапах горели толстые восковые свечи. Был еще один стол… с другим канделябром, ветви которого были сделаны в виде змеи». Конечно, можно и возразить, мол, что из того, что у Воланда какие-то необычные часы, портсигар и светильник? Это еще не доказательство того, что он покровительствует масонскому братству.

Напомним, однако, самые известные из масонских символов. Это череп со скрещенными костями, вписанный в треугольник, циркуль, угольник, молоток, треугольник — «сияющая дельта с именем Яхве», пентаграмма, «звезда Давида», и, наконец, семисвечник из синагоги, который обозначает тесное и неразрывное единство, существующее между всеми братьями-масонами, которые, хотя и разные степени имеют, но действуют по одному правилу и на едином основании созидают. Синий цвет в масонстве означает славу и верность, белый — богатство (золото), когтистые лапы хищной птицы — верховенство, господство, а змея служит символом тайного знания.

Мессир выходит на бал «в том самом виде, в каком был в спальне. Все та же грязная заплатанная сорочка висела на его плечах, ноги были в стоптанных ночных туфлях. Воланд был со шпагой, но этой обнаженной шпагой он пользовался как тростью, опираясь на нее». Так вступает масон-неофит в священную ложу для своего посвящения. Но выпитая кровь барона Майгеля преображает его:

«Тогда произошла метаморфоза. Исчезла заплатанная рубаха и стоптанные туфли. Воланд оказался в какой-то черной хламиде со стальной шпагой на бедре. Он быстро приблизился к Маргарите, поднес ей чашу и повелительно сказал:

— Пей!

У Маргариты закружилась голова, ее шатнуло, но чаша оказалась уже у ее губ, и чьи-то голоса, а чьи — она не разобрала, шепнули в оба уха:

— Не бойтесь, королева… Не бойтесь, королева, кровь давно ушла в землю. И там, где она пролилась, уже растут виноградные гроздья.

Маргарита, не раскрывая глаз, сделала глоток, и сладкий ток пробежал по ее жилам…»

Обычай пить кровь был известен с глубокой древности и связан с гомеопатической магией. Пили кровь живых существ (животных, людей — героев, либо вождей, принесенных в жертву, или побежденных врагов), для того, чтобы их жизненная сила (душа) передавалась пьющему. Пили кровь существа, которого считали воплощением бога и верили, что таким образом вступают в сверхъестественную связь с божеством. В христианстве этот древний обряд превратился в таинство евхаристии. Средневековые маги и алхимики, стремясь получить философский камень или печально знаменитый «эликсир жизни», тоже использовали кровь целомудренных людей или невинных младенцев. Известен процесс маршала Жиля Реца, сподвижника Жанны д’Арк, неустрашимого воина, образованного вельможи, чернокнижника и алхимика, приговоренного к сожжению за то, что «приносил в жертву дьяволу детей», по другой версии — за то, что использовал кровь детей для получения философского камня. Масоны усвоили опыт всех тайных обществ, начиная с пифагорейцев и ессеев и кончая иезуитами и тамплиерами. Эзотерические учения масонов включают в себя Египетские, Еврейские и Халдейские таинства, алхимию, магию и иудейскую каббалу — мистическую философию евреев. В прошлом человеческая кровь была необходимым элементом масонской магии и использовалась в их ритуалах.

Что же касается романа, то можно сказать, что Воланду (дьяволу Бафомету) его слуга Коровьев (Дагон) поднес чашу с жертвенной кровью, которую тот принял и ритуально пригубил, перевоплотившись при этом (новый наряд) в магистра Ордена, масона высшего посвящения. Маргарита пила эту же кровь по требованию Воланда и с ритуальной целью как неофитка-ведьма, приобщаясь к «церкви-сатаны», и с магической — как эликсир, дающий вечную жизнь там, куда она потом отправилась вместе с Мастером (опять же не без помощи дьяволской силы). С ритуально-магической целью совершается и обряд омовения («крещения») Маргариты человеческой кровью перед балом.

Есть еще одно косвенное доказательство того, что масонское божество материализовалось именно в облике масона — иностранца, профессора черной магии. Дело в том, что Булгаков не был оригинальным, сочиняя ту сцену, в которой Воланд утверждает существование Христа и в качестве свидетеля заявляет самого себя, а кроме всего прочего добавляет, что встречался за завтраком с «беспокойным стариком Кантом» и спорил с ним по тому же поводу. И до Булгакова находились люди, сочинявшие такие истории: например, знаменитые авантюристы и масоны граф Сен-Жермен и граф Калиостро. Сен-Жермен утверждал, что встречался с Христом и апостолами, знал секрет философского камня и прочее, а Калиостро, «великий маг египетского масонства», рассказывал своим поклонникам, что родился он через 200 лет после всемирного потопа, что был лично знаком с пророком Моисеем, Иисусом Христом, императорами Нероном, Гелиогабалом и с крестоносцами. Он же распускал слухи, что владеет философским камнем, омолаживающим «первичным веществом» собственного изобретения (пресловутый «бальзам Калиостро») и что имеет дар предсказывать будущее. Попав под суд, Калиостро заявил, что он есть воплощение Юлия Цезаря и признает за собой только одну вину, — а именно то, что он убил Помпея! Был он первоклассным фокусником и… гипнотизером. Как говорили некоторые его современники, занимался даже благотворительностью на денежки поддерживавшего его кардинала Рогана.

Так разве не похож булгаковский «черный маг» на «великого магистра» Калиостро или масона мессира Сен-Жермена? Вечная жизнь, личные знакомства со знаменитыми людьми разных эпох, с самим Спасителем и апостолами, «способность» воплощаться в различных обликах. Истинную же свою цель — кадить «золотому кумиру» и влиять на судьбы человеческие — всегда скрывали все «великие магистры» и просто «братья-масоны» и в прошлом и в настоящем, как скрывают они от непосвященных свою принадлежность к масонским ложам.

Так и с Воландом. Никто не знает, зачем явился в Москву «полоумный немец». Читатели, наверное, обратили внимание на то, что мессир в серьезные разговоры вступает именно с теми, кому вскоре суждено умереть. Исключение составляет только Степа Лиходеев, в других случаях люди, хотя и видят мага, но не понимают смысла его слов, либо он вообще действует через своих приспешников.

Между прочим, христиане иногда представляли себе дьявола в образе эфиопа, негра, а православные на Руси, начиная с XVI века, — ляхом или немцем. Чтобы понять, почему русским (т. е. подданным московской короны) бес казался ляхом, достаточно обратиться к заметкам А.С. Пушкина о «Собрании сочинений Георгия Конисского, архиепископа Белорусского». Что же касается дьявола-немца, то необходимо вспомнить, что именно в Германии в XVI веке рождается Реформация и действует основоположник ее Мартин Лютер, которого еще английский король Генрих VIII, «человек образованный, ученый богослов» (Т.Н. Грановский), в своей книге, написанной в защиту семи таинств католической церкви, называл порождением дьявола. Римский папа издал специальную буллу, в которой Лютера отлучал от церкви, а лютеранство клеймил как еретическое и дьявольское учение. Впоследствии и сам Лютер, расходясь со своими последователями, говорил, что был обманут и вовлечен в сети дьяволом.

Русское государство было не на краю света. Московия имела важные политические и экономические связи с Западной Европой, и в русские земли приезжало немало иностранцев — дипломатов, купцов, путешественников и служителей церкви. Русская православная церковь уже полтора века боролась с широко распространившимися ересями стригольников и жидовствующих, своеобразным русским протестантизмом, и естественно, что немецких протестантов на Руси тоже считали безумными еретиками. Как отголосок этого, в народном сознании возникает образ дьявола-немца. Не потому ли в романе иностранец Воланд именно «полоумный немец», а не француз, поляк, англичанин? Кстати, чего-чего, а уж полоумным (т. е. полу-умным) Воланда никак не назовешь, это форменный поклеп. На самом деле он очень умно дурит (в последнем слове оправданы оба ударения).

Булгаков рассчитывает, что читатели пристально присмотрятся к магу и компании. И сатанинское происхождение членов шайки, выдающее их родство с божествами масонов, и ее жесткая иерархия и конспиративность, и таинственные цели этой группы и их поступки, наконец, чудная история о Иешуа и Пилате, которую Воланд рассказывает Берлиозу и Ивану, сама ужасная смерть Берлиоза, человека «не только начитанного, но и очень хитрого», который вроде бы должен был узнать кого-то в Воланде, и столь же страшная смерть барона Майгеля, наказанного Воландом за то, что его «чрезвычайная любознательность» в соединении с «не менее развитой разговорчивостью» стали «привлекать общее внимание», — все это кажется взаимосвязанным. Известно ведь, что масоны никогда не прощали тех, кто осмеливался выдавать их тайны.

На протяжении многих веков церковь пыталась вписать мысли и думы людей в строгие рамки своих догматов. Инакомыслие преследовалось, еретики сжигались, подвергались пыткам и казням, но остановить пришествие вольнодумства монархия и инквизиция так и не смогли. Вначале «бунтовщик» Лютер расколол Европу на два враждующих лагеря и указал христианам новый путь совершенствования личности, основанный на собственных исканиях Истины. А уж потом, как говорится, пошло и поехало. Появились яркие и оригинальные мыслители, призывавшие к научному взгляду на мир, к утверждению экспериментально обоснованного знания и к более глубокому проникновению в тайны Природы.

На волне Реформации в начале XVII века в ряде европейских стран (Германии, Австрии и других) возникают тайные кружки «Ордена розенкрейцеров» — братства «Розы и Креста». Уже само название, включающее упоминание двух магических символов, указывает, что члены ордена особое значение придавали мистике, магии и оккультным толкованиям природных явлений. В их среде обязательными были занятия алхимией и астрологией, то есть всем тем, против чего активно выступала католическая церковь. Как отмечает немецкий исследователь Георг Шустер, «эти алхимические союзы… на самом деле представляли собой настоящие академии математиков и естествоведов», а заумный (использующий символы и шифры) язык, которым они нередко пользовались, нужен был им, чтобы «замаскировать свои религиозные и научные убеждения… находившиеся в прямом противоречии с господствующим учением церкви».

Католическая церковь обвиняла розенкрейцеров в союзе с сатаной и преследовала их. Это в значительной степени повлияло на конспиративный характер организации. От своих последователей руководители ордена требовали клятвы молчания и беспрекословного подчинения. Одним из его крупнейших филиалов были «чешские братья», тесно связанные с гуситским движением. Как полагают, именно благодаря розенкрейцерам, бежавшим во время Тридцатилетней войны (1618–1648) в Англию под защиту цехов, собственно и стала возможной быстрая эволюция английских строительных братств («free mason» — вольный каменщик) в сообщества духовного характера. «Розенкрейцерское братство постепенно преобразовалось в братский союз франкмасонов, — писал в связи с этим Георг Шустер. — Это случилось в Англии, куда скрылись во время Тридцатилетней войны остатки немецких розенкрейцеров». Как бы то ни было, считается, что именно от розенкрейцеров масоны унаследовали непреходящий интерес к тайному знанию: магии, древнееврейской каббалистике и средневековой алхимии.

Масоны неизменно подчеркивают, что их деятельность носит гуманный и мирный характер. «Масонство, — гласит конституция «Великой ложи Франции», — есть всемирный союз, покоящийся на солидарности. Цель масонства — нравственное совершенствование человечества… Конечное стремление масонов — объединение на основе свободы, равенства и братства всех людей, без различия рас, племен, наций, религий и культур в один всемирный союз для достижения царства Астреи (богини справедливости и «золотого века». — Прим, авт.), царства всеобщей справедливости и земного Эдема». Эта задача настолько же прекрасна, насколько и невыполнима. Рай на земле — утопия, и всякий, прочитавший эти строки из масонской конституции, не может не почувствовать, что его дурят. Перед нами яркий образчик текста, предназначенного для «профанов». К таковым относятся, разумеется, все желающие познакомиться с деятельностью союза или только-только вступающие в него. Основной принцип всех закрытых организаций заключается в том, что тайны деятельности приоткрываются их членам только по мере посвящения во все более и более высокие степени секретности. Соответственно, каждый читающий масонскую конституцию должен говорить про себя — не верь глазам своим, ибо всей правды ты здесь не найдешь.

Такой поверхностной информацией могут удовлетвориться разве что обладатели трех первых степеней посвящения в масонской пирамиде: ученик, подмастерье (товарищ) и мастер. Они составляют самую широкую прослойку масонства, это рабочие пчелы масонского «улья», но они и наименее осведомленные. Их действия, в свою очередь, определяются уже многоступенчатой надстройкой (пирамидой). Еще начиная с 1730-1740-х годов, простое трехступенчатое масонство стало дополняться так называемыми рыцарскими степенями. Выше символических (ученик, подмастерье, мастер) идут средние, или капитулярные, и высшие, или философские. Из капитулярных степеней наиболее важная 18-я, розенкрейцерская. Из философских 30-я степень — «кадош», святой. Три последних степени считаются административными; им и принадлежит реальная власть в ордене. Таким образом, только обладатели высших степеней знают истинные цели и задачи ордена. Все остальные масоны пребывают во тьме неведения, хотя и считают, что им в полной мере доступен свет масонской звезды. И все они связаны единой клятвой, даваемой каждым из них при вступлении в ложу:

«Клянусь перед лицом Великого Архитектора Вселенной, который является Богом (на более высоких ступенях посвящения становится известно, что это титул сатаны, а не Бога. — Прим, авт.), никогда не обнаруживать тайну масонов и масонства ни прямо, ни косвенно; не выдавать ее ни устно, ни письменно, ничего не открывать и не передавать ни знаком, ни жестом, ни иным способом; в случае же нарушения сего да будет мне перерезано горло, выколоты глаза, проколота грудь, вырвано сердце, внутренности сожжены, превращены в пепел и брошены на дно морское или развеяны по ветру на все четыре стороны, чтобы обо мне и памяти не осталось среди людей».

Барона Майгеля погубила его разговорчивость. Очевидно, он обмолвился о неких секретах тайной организации. Воланд им недоволен и ироничен. «Да, кстати, барон, — вдруг интимно понизив голос, проговорил Воланд, — разнеслись слухи о чрезвычайной вашей любознательности. Говорят, что она, в соединении с вашей не менее развитой разговорчивостью, стала привлекать общее внимание. Более того, злые языки уже уронили слово — наушник и шпион. И еще более того, есть предположение, что это приведет вас к печальному концу…» Даже на первый взгляд провинность барона не кажется мелкой. Булгаков не раскрывает прямо, в чем вина литературного барона, но в тексте романа оставлены тайные знаки для тех, кто сумеет увидеть и услышать.

Начнем с фамилии барона. Для исследователей «Мастера и Маргариты» происхождение ее остается неясным. Они действуют прямолинейно, пытаясь обнаружить в окружении Булгакова баронов со схожей фамилией. Однако здесь замешана мистика и мифология. Вспомним о каббале: в агентурной кличке «Майгель» три согласные, они-то и составляют «каркас» настоящего имени барона. Угадывается оно достаточно просто. Майгель — это анаграмма Голема, существа из мифологии иудаизма. В еврейских фольклорных преданиях, связанных с влиянием каббалы, голем — это оживляемый магическими средствами великан. Согласно рецептам практической каббалы, чтобы сделать голема, надо вылепить из красной глины человеческую фигуру, имитируя, таким образом, действие Бога (т. е. действия Яхве, создавшего Адама). Оживить глиняного человека можно либо именем бога, либо словом «жизнь», написав его на лбу голема. Вылепленный в рост 10-летнего отрока, голем быстро достигает исполинского роста и мощи, но он не способен к речи и не обладает человеческой душой. Зато послушно исполняет порученную ему работу, но если вырвется из-под магического контроля своего создателя, то являет собой бездушное слепое своеволие.

Не напоминает ли этот «живой робот» Майгеля, который не произносит ни одного слова в романе. На щеках Майгеля, пришедшего на бал, «горели пятна», будто бы он действительно был слеплен из красной глины. Слушая Воланда, он побледнел, но после приведения смертного приговора в исполнение «алая кровь брызнула у него из груди и залила крахмальную рубашку и жилет». Майгель — красный и в прямом, и в переносном смысле. Конечно, он не великан и внешне ничем не отличался от многочисленных остальных гостей-мужчин на балу, но он высок по своему положению на государственной лестнице, являясь служащим зрелищной комиссии в должности ознакомителя иностранцев с достопримечательностями столицы. В функции зрелищной комиссии входила организация гастролей Воланда в Москве. Вот барон заодно и ознакомил с чем-то кого-то, кроме Воланда и компании. Представляете, существо, лишенное речи, наказано за излишнюю разговорчивость!

Образ барона появился в третьей редакции романа (1933). Поначалу он именовался фон-Май — зеном. В шестой редакции (1938) он уже назван Майгелем, сам ничего не произносит, но Булгаков использует обороты «Майгель пробормал», «Майгель <…> сообщил». В конечном тексте писатель убрал все указания на то, что Майгель может говорить.

Ну, хорошо, Майгель — наушник и шпион. А зачем вообще пожаловал черный маг в Москву? Каковы цели Воланда и К°? Мы знаем только, что ищут они в Москве какую-то Маргариту, а зачем? Всем этим событиям есть объяснение, и мы еще поговорим об этом.

Глава 5

«…Он заслужил покой»

Отрешение Мастера от света свидетельствует о некоем грехе и связанной с ним виной перед Богом. Смысл христианского учения заключается в том, что есть Добро само по себе, Добро как бесконечный дар любви божией к людям. Нравственный подвиг христианина заключается в искании и взращивании в душе Добра как правды, искании, чтобы действительно найти ее. Создав образ Иешуа, несчастного человека, волею обстоятельств обреченного на смерть, Мастер отказался от мысли, что в христианстве смерть Иисуса понимается как осознанное стремление богочеловека утвердить в людях веру в достижимость идеального справедливого (истинного) сообщества людей. В романе Мастера один Пилат, как политик, мог представить себе это Истинное Царство — потому-то так сочувствовал он Иешуа, потому и пытался его спасти.

Искание правды всегда сопряжено со скорбью о собственной духовной нищете: мало знать, что истина скрыта от тебя, надо еще верить каждому слову Господа и неустанно избывать из собственной души ветхого человека. Изменить собственную натуру, следуя учению Христа, провозглашенному в Нагорной проповеди, — вот путь к подлинному добру, вот свет истины, и в награду — вот прекрасный мир хранящих друг друга людей.

Мастер при жизни сам не преодолел этого пути и не стал сопричастным к возрождению мира. Мало того, он не вынес хулы современных фарисеев и спрятался от людей в дом скорби. К концу жизни Мастера Провидение заботливо вернуло его к вратам Истины, но мужество и радость познания уже покинули человека. Он смирился с сумерками разума. Это и есть вина Мастера, когда живущая душа сама отказывается от любви и добра. Но «Христос прощает личные обиды» (В.С. Соловьев), оттого над домом, где страдают люди с больной душой и больным разумом, простирается защита Спасителя.

Вина Мастера перед Богом состоит в том, что он взялся перетолковывать Евангелие.

Но наступит час, будет прощен и Мастер ради великой веры в него и любви Маргариты, будет прощена и сама она, решившаяся на страшный грех ради соединения с возлюбленным, ради возвращения его к жизни среди людей. А пока две эти нераскаявшиеся души убиенных страдальцев заслужили не свет, а покой, и волею Иешуа, но могуществом Воланда отправлены в некий «вечный приют», напоминающий земной рай.

М.О. Чудакова высказала предположение[5], что местом посмертного успокоения душ Мастера и Маргариты стал Дантов Лимб — «уголок» католического ада, служащий приютом для душ ветхозаветных праведников, некрещеных младенцев и всех добродетельных нехристиан. Но уже задолго до романтических фантазий итальянских гуманистов в иранской мифологии сложился прообраз рая-парадиза — места блаженства и успокоения духа. Древние владыки Востока старались воспроизвести этот рай на земле, и часто выглядел их парадиз как чудесный парк с лужайками и павильонами, где можно удовлетворить все свои возвышенные мечты. В начале XX тысячелетия духовные и светские владыки Запада стали подражать восточным деспотам и повелевали создавать для них личные парадизы, воплощенные в архитектуре и садовом искусстве образы рая. В XVIII веке шведский философ-мистик Сведенборг Эммануил, стремившийся дать «истинное» толкование Библии, в своих работах излагал учение о точных «корреспонденциях» (соответствиях) земных явлений и деяний «потусторонних». Он утверждал, что рай подобен земным городам, утопающим в садах, где жизнь души продолжается с теми же радостями и заботами, что и до физической смерти. Так не такой ли парадиз или город-сад стал вечным домом для душ Мастера и Маргариты? Тем более что отправляет их туда именно Воланд, тот, кто как Rex mundi вполне способен создать любую иллюзию материального мира (вспомним, что Маргарите, пораженной внутренним пространством нехорошей квартиры, Коровьев толковал, что это «Самое несложное из всего!.. Тем, кто хорошо знаком с пятым измерением, ничего не стоит раздвинуть помещение до… черт знает каких пределов!»).

Но скорее всего «вечный приют» Мастера и Маргариты — это место посмертных испытаний-мытарств этих душ, на которых проверяются грехи их. Там откроется им то, «чего не видел глаз, и то, чего не слышало ухо, и то, чего не коснулась рука, и то, что не вошло в сердце человека» (Евангелие от Фомы, 18). В вечном приюте останутся их души до воскресения из мертвых, приготовляясь к Страшному суду и обретая покой веры. Искупитель может простить усопшим всякое прегрешение, совершенное помышлением, словом или делом: «Кровь Иисуса Христа… очищает нас от всякого греха» (I Послание Иоанна 1, 7). «Он есть воскресение и живот и покой усопших рабов своих».

Интуитивно чувствуем мы, что Мастер и Маргарита (как Фауст) когда-то будут готовы к жизни вечной; вот и жестокий всадник Понтий Пилат ушел, наконец, туда, где ждал его Судия, дарующий покой и воскресение этой смятенной душе. Булгаков не говорит, как совершится их очищение от грехов, для него, как и для Гете, это великая тайна. Но зато Булгаков говорит нам, где каждый из них заслуживал прощения, и говорит нам вослед за церковью: каждый — в том месте, где ему назначено Высшим Судией.

Глава 6

Роман о Понтии Пилате

Роман был закончен. И тут разразилась катастрофа.

М. Булгаков

Из отдельных признаний Мастера можно понять, что все несчастья посыпались на него после опубликования отрывка романа. Публикация принесла ему дурную славу и, в конце концов, смерть. Поэтому для выяснения причин гибели Мастера обратимся к его сочинению и к оценкам произведения критиками.

Критические статьи обвиняли автора романа, «как воинствующего старообрядца», в попытке «протащить в печать апологию Иисуса Христа» и «пилатчину». Обвинение это значило только одно — позиция Мастера противоречила точке зрения официальной идеологии, стремившейся доказать неисторичность личности Христа — вспомним рассуждения умнейшего Берлиоза. Однако сам Мастер утверждал, что им написан роман о Понтии Пилате. Существование евангельского Пилата подтверждается некоторыми древними историками, теми самыми, на которых ссылался Берлиоз, но они, являясь идейными и политическими врагами Рима, рисуют иной, нежели Мастер, образ пятого прокуратора Иудеи как человека грубого, ограниченного, не понимающего души народа подвластной Риму провинции, тупого римского чиновника.

В романе Мастера образ Пилата поражал своей реалистичностью: бесстрашный воин и умный политик, суровый судья и сострадающий человек — здесь «диалектика души», в которой есть место и нравственному идеалу, и предрассудкам. Этот взгляд Мастера на Пилата и дал критикам романа возможность «крепко ударить по пилатчине» и самому «проклятому богомазу»— сочинителю.

Все критики, от явленных во плоти и до выдуманных латунских, отлично понимают, что вопрос об историчности евангельских событий останется вечно дискуссионным (может, споры по этому поводу нужны им для духовного развития). С этой точки зрения нет причин удивляться тому, зачем Булгаков придумал столь грустный конец литературной деятельности своего героя — не сумел отстоять свою точку зрения — ну, и бог с тобой. Скорее, такой финал — вполне обычная история в литературной среде. Иное дело, если какая-то часть людей верит Евангелиям, а другая стремится уничтожить всякую память об этих событиях. Тогда уж следует поискать причину, а почему, собственно, редактора не интересуют художественные достоинства романа, а больше беспокоит сама тема, почему он пытается узнать у автора, кто это надоумил его «сочинять роман на такую тему». А что странного в ней? Для души, ищущей правду, тема эта естественна.

Никто, кроме возлюбленной, не сочувствовал Мастеру, никто его не щадил — мир его был разрушен газетными цунами. Критики словно объединились в стремлении «добить» литературного выскочку. Сначала Мастер заболел, а потом темной ночью к нему в окно постучали. Он исчез из мира. Где же пропадал Мастер целых три месяца? А был он там, откуда нельзя послать весточки близким, но не в клинике Стравинского — туда Мастер пришел сам.

Кто же был тот первый, кто начал травлю Мастера и кто так боялся возрождения христианской морали? Фамилия того критика — Ариман, и вызывает она любопытные аналогии.

Ариман (Ахриман, Ангро-Манью) в иранской мифологии глава сил зла, тьмы и демонов смерти, символ отрицательных побуждений человеческой психики. В «Младшей Авесте» Ангро-Манью — князь тьмы со свитой злых духов. Действует он сам редко, но мир наполнен его слугами демонами-дэвами, которые не устают творить зло. Вот так сквозь флер мифологий просвечивает удивительная близость между желчным литературным критиком и недоброй компанией Воланда.

Но вспомним, что когда-то для Мастера и Ариман, и Воланд были такой же реальностью, как хлеб и вода, как его злополучный роман. Дружные недоброжелатели отнеслись к роману как к разоблачительному документу, вытаскивающему на свет божий некие события, которые либо когда-то были фальсифицированы, либо приоткрывают тайну других. Посвященные стражи этих тайн, желая расправиться с человеком, намеренно или невольно разгласившим хотя бы часть их секретов, тем не менее боятся лишний раз обнаружить скрываемое — поэтому придают своему нападению вид литературной дискуссии. Оттого Мастер и говорил Ивану: «Мне все кажется — и я не мог от этого отделаться, — что авторы этих статей говорят не то, что сами хотят сказать, и что ярость их вызывается именно этим». Испытанный прием — скомпрометируй автора — и кто ему будет верить?!

Какая же непозволительная аналогия в отрывке так обеспокоила Аримана и присных? Перед читателями предстали вдруг две человеческие личности, сведенные судьбой на краткие, но решающие в жизни мгновения, в кои имена отдельных людей приобретают значение символическое: Иешуа предстал перед судом Пилата. Из множества обвинений, выдвинутых Синедрионом Иерусалима против бродячего философа из Назарета, присутствующих в евангелиях и апокрифах, Мастер выбрал одно — призыв разрушить Иерусалимский храм. «Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ?» — вопрошал Пилат Га-Ноцри.

«— Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.

— Зачем же ты, бродяга… смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?»

Последний вопрос вечен, как мироздание. Однако человеческое сознание всегда находит какой-либо ответ и объявляет его окончательной истиной. Христианство открывает людям идеал справедливого устройства мира — духовное царство Небесное, — и способ достижения его — путь духовного возрождения каждой личности, основанный на искренней вере и «свободном решении сердца» (Ф.М. Достоевский), что есть добро и зло, на послушании (служении делу), не купленном у людей ни хлебом земным, ни чудом, ни обольщением их совести. Разрушить зло в себе самом — вот истина и настоящее дело человека. «Человек, который на своем нравственном недуге, на своей злобе и безумии, основывает право действовать и переделывать мир по-своему, такой человек, каковы бы ни были его внешняя судьба и дела, по самому существу своему есть убийца; он неизбежно будет насиловать и губить других и сам неизбежно погибнет от насилия. Он считает себя сильным, но он во власти чужих сил; он гордится своею свободою, но он раб внешности и случайности. Такой человек не исцелится, пока не сделает первого шага к спасению. Первый шаг к спасению для нас — почувствовать свое бессилие и свою неволю, кто это вполне почувствует, тот уже не будет убийцею…» (В.С. Соловьев).

Между тем противники заветов Христа, и старые, и новые, и явные, и тайные, видели путь спасения мира не в духовном подвиге каждой личности, а в насильственном устранении внешних, чисто экономических и социальных причин. «Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!» — вот что напишут на знамени, которое воздвигнут против тебя (Христа. — Прим, авт.) и которым разрушится храм твой» (Ф.М. Достоевский). Но как, не совершая чуда, накормить всех, не могущих разделить хлеб между собою? Отнять его у немногих имеющих и разделить между всеми голодными! А что в этой битве бывшие «сытые» тоже перейдут в разряд страждущих, и многие из них, ни в чем не повинные, погибнут, и сгинет их наследие — так что же, ведь обещан новый прекрасный мир!

Но разве мало доказательств дала нам история того, что человечество ни разу не было спасено насилием. Сколько же времени надо, чтобы на развалинах мира насилия, разрушенного «до основания», выстроилось нечто, достойное Человека? А затем придут новые поколения недовольных, и вновь исчезнет «старый мир», и нет никакого равенства и братства, а есть только постепенно исчезающая иллюзия достигнутой «свободы» личности. Немало людей посвятили себя познанию и утверждению истины; но откровения мудрецов и пророков стоят им либо чести, либо жизни, ибо сказано ведь, что «нет пророка в отечестве своем», а в борьбе учений, проповедуемых закрытыми союзами (орденами) и тайными обществами, как правило, погибает живая суть божественной истины и остается только ее мертвая форма.

Ложно проповедуемая свобода, извращенная сущность понятия равенства и братства — вот камни, положенные в основание другого «храма истины» — духовного храма Соломона, «возводимого» вольными каменщиками и известного своим противостоянием христианству. Мир для них делится на «посвященных» и «профанов», удел последних, вся их «свобода» — добровольное подчинение тем, кто пришел их свободою овладеть. Братья-масоны могли бы взять паролем слова:

Мы все глядим в Наполеоны,

Двуногих тварей миллионы

Для нас — орудие одно.

Тайные общества лукавых и предприимчивых «детей вдовы», наследников Адонирама и противостоящие им наследники греко-римского мира, впитавшего в себя открытую для всех людей религию любви, — вот кто скрыт в романе Мастера под образами, с одной стороны, Каифы и Синедриона, с другой — Га-Ноцри и Пилата.

Согласно масонской легенде, Мастер Адонирам (Хирам) был сыном вдовы и строителем Иерусалимского храма, так называемого храма Соломона. Храм этот дважды разрушался, второй раз при покорении восставшей Иудеи после осады города римлянами в 70 г. н. э. (хотя римляне храм не разрушали — они просто выселили всех жителей из города, оставив город саморазрушаться, и храм Соломона исчез с лица земли без следа, и через тысячу лет иудейское предание лишь смутно намекало о месте, где он якобы стоял). В последующих временах все новые рыцари-строители «духовного Храма Соломона», начиная со средневековых тамплиеров и заканчивая современными масонами, ревниво охраняют «скрижаль завета», в которой обещается им, что потомки (наследники) Хирама «станут выше Адамова племени и обретут господство над миром».

Итак, в романе Мастера Иешуа обвиняется в том, что предсказывал разрушение храма старой веры, который отождествил с верой иудейских первосвященников и фарисеев, и утверждал новую истину — придет время, когда не будет человек воздвигать преграды на пути другого, и настанет, наконец, царство подлинной свободы. В этом чудном мире каждый будет беречь жизнь другого, ибо каждый будет верить, что в божественном даре человеку — бессмертной душе — заключено только Добро. Людям, доколе уступают они трезвым страстям своим, не понять, что великий и вечный дар они меняют на недолговечные радости собственников: вечно гонятся за мирским счастьем — славой, властью, богатством — и, отнимая их друг у друга, сами творят зло. Но пока люди в безумии своем надеются разменять чистое золото души на медные деньги мира, они отдают свою свободу во власть наиболее расчетливых и жестоких из них.

Поэтому кажется, что нет никаких внутренних (идейно-нравственных) противоречий между судьями Иешуа. Кайфа олицетворяет духовную и светскую власть Синедриона над иудеями, Пилат представляет «великую и прекрасную власть кесаря Тиверия». Оба они — властолюбцы и защитники идеи господства немногих «избранных» над многими обыкновенными.

В чем же несогласие Пилата с Каифой? Почему Пилат так сочувствует Иешуа? Дело, на наш взгляд, заключается в том, что во времена Тиберия римляне еще отлично помнили недавний «золотой век» республики, республиканские идеалы и старинные доблести предков. Именно в республиканскую эпоху были разработаны юридические институты римского гражданства: весьма совершенный по тем временам комплекс имущественных, политических и гражданских прав и свобод римского народа. Всадник Понтий Пилат, как римский гражданин (и как личность, и как субъект права), был воспитан в убеждении, что общество свободных и полноправных людей, граждан римской аристократической республики ближе к нравственному и социальному идеалу, чем подданные царства Иудейского. Потому и проповедь Иешуа о высоких достоинствах истинно свободных «добрых людей» вызывает сочувствие Пилата.

Кроме того, римляне, в отличие от иудеев, никогда не были фанатично религиозны. Свою власть над миром они считали правом сильного, но не стремились утверждать свою «богоизбранность».

Тот закон об оскорблении величества, на котором Мастер построил ситуацию с выбором Пилата после угроз Каифы, на самом деле существовал с древнейших времен римской республики как закон об оскорблении величия римского народа. Другое дело, что во времена кесаря Тиберия этому закону стали придавать другое значение. Для Пилата оскорбление власти кесаря чужеземцами значило, в сущности, то же, что оскорбление римского народа и угроза его интересам.

Пилату, увы, лучше прочих было известно, что Иешуа пришел проповедовать в такой мир, в котором большинство было даже не готово услышать его, а те, кто ждали мессию, с ненавистью и трепетом поспешили объявить Га-Ноцри врагом. Именно Кайфа противостоит и Га-Ноцри и Пилату, именно тот, кому, как всем духовным и светским владыкам над несчастным иудейским народом, было чуждо понятие принципа свободы воли, так как там, где властвует Синедрион и иерусалимские первосвященники, нет граждан, но есть покорные подданные. Ложь в устах его, когда защищает он от поругания римлянами иудейский народ и веру его, требуя казни философа Га-Ноцри и освобождения разбойника-убийцы Варраввана, ложь потому что он — один из тех, кто властвует над племенем своим, попирая саму веру: и пророков, и закон, ложь потому, что в римском мире признавали авторитет и иноземных богов.

Поскольку и римлянин, и первосвященник оба, как стражи, стоят у врат земного рая, имя которому ВЛАСТЬ, то и понятно, почему один позволил другому уничтожить того, кто явился этот рай разрушить. Но учтем и то, что прокуратор и первосвященник противостоят друг другу не на равных: Кайфа — фактически глава, «президент Синедриона», Пилат — чиновник, подчиненный даже не лично Тиберию, а легату Сирии. Оттого-то Кайфа так смело грозит римлянину, оттого-то Пилат обязан принять решение в интересах римского народа. А в эти интересы входило не вызывать бунта в Иудее. На весах судьи — жизнь одного, впервые встреченного бродячего философа, и жизни сотен римлян, преданных соратников, и варваров.

Этим грозным и страшным стражам власти Иешуа явился вооруженный только Словом и сумел доказать, что они не столько свободные господа, сколько пленники власти, которые не в силах отказаться от своего могущества и избавиться от страха лишиться его. Бремя власти — от него и польза, от него и тяготы.

И все-таки из этих двоих: первосвященника и прокуратора, Пилат еще не безраздельный господин над людьми, он сам чувствует над собой власть другого человека и тяготится ею, втайне желая настоящей свободы: обрести спокойствие духа, избавившись от всего, что связано с императорской службой; ведь в отличие от первосвященника Каифы, получившего власть от тестя своего первосвященника Анны каким-то не слишком законным способом, Пилат жертвовал на алтарь власти свою жизнь, кровь и совесть. Разум и совесть побуждали его спасти Иешуа, причастность к власти заставила пожертвовать несчастным философом.

В этой внутренней борьбе душа прокуратора не смирилась с неправым делом: могущество власти еще не захватило его настолько, чтобы спокойно послать «на смерть философа с его мирной проповедью». Но вины за это, за смерть Иешуа на Пилате не было — тот сам оправдал прокуратора, считавшего, что ему дана власть отнять жизнь арестанта, «висевшую на волоске»:

«— Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? — спросил арестант, — если так, то ты очень ошибаешься.

Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы:

— Я могу перерезать этот волосок.

— И в этом ты ошибаешься, — светло улыбаясь… возразил арестант, — согласись, что перерезать волосок наверное может лишь тот, кто подвесил?»

Что же касается самого страшного из человеческих пороков — трусости, то Пилат с его неспокойной совестью думал, не должен ли он принять слова Иешуа на свой счет; но нам не следует забывать, что казненный не назвал того или тех, кого упрекал, — так почему бы не отнести слова Иешуа к Кайфе и Синедриону? «Единственное, что он сказал, это, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость.

— К чему это было сказано?..

— Этого нельзя было понять».

В сущности, Понтий Пилат есть идеальный правитель, уважающий в людях то, что собственно и составляет человеческую суть, что дано было изначально Предвечным Отцом прародителям людей: образ и подобие божие, т. е. божественный разум и свободная воля. Разве Пилат принудил первосвященника изменить решение? Нет, он оставил за Каифой то, что одно равняет нас с божеством, — свободу выбора на путях добра и зла. Разве презирал прокуратор иудеев и разве наказал он их за неправый суд над невинным? Разве смущал Пилат Иешуа лживой надеждой на спасение, заведомо зная, что спасти его можно только насилием над волею многих? Нет, прокуратор должен был воплощать собою античный принцип справедливости. В отношении иудейского народа жестокий всадник его и осуществил.

Одну только ошибку и допустил прокуратор: приговорил к смерти предателя, имевшего только одну страсть — «страсть к деньгам». За это Пилат и ждал оправдания две тысячи лет: не следует человеку заменять собою Божий Промысел, ибо совесть грешника воскрешается не возмездием, а раскаянием, и один здесь путь для судящего и судимого.

Глава 7

«…И эти идолы, ах золотые идолы»

Мы приступаем к рассмотрению детективной линии романа. Подавляющее большинство читателей романа даже не подозревают о ее существовании. Но она есть.

Иностранные артисты прибыли в Москву на гастроли, и потому все их действия, связанные с проживанием в «нехорошей квартире» и выступлениями в Варьете, вполне вписываются в «задание» по командировке. Однако почему они так интересуются писательской организацией и некоторыми ее членами? Ведь не случайно появился Воланд на Патриарших прудах — словно заранее знал, что встретит там Берлиоза и Ивана Бездомного, а потому и захватил «Литературную газету» со стихами Ивана. Согласимся, что для иностранного артиста она не является вещью первостепенной важности. Бежать за ней в киоск сразу по прибытии — это ли не третья странность страшного вечера на Патриарших. Да и первые две странности — полное безлюдье липовой аллеи и тупая игла, впившаяся в сердце Михаила Александровича — разве не доказывают, что сценаристом и режиссером разыгравшейся трагедии был сам Мессир?

Кстати, в ходе разговора с литераторами Воланд объясняет, что он — специалист по черной магии, и в Москву прибыл по приглашению: «Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века. Так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист».

Герберт Аврилакский — это римский папа Сильвестр II (999-1003). Еще не будучи на Священном престоле, он изучал математику у арабских ученых. Существовала легенда, что Герберт уговорил дочь мавританского учителя, у которого он брал уроки, похитить магическую книгу ее отца. С помощью этой книги он вызвал дьявола, а уж дьявол сделал Герберта папой и всегда сопровождал его в образе черного лохматого пса.

Герберт Аврилакский подозревался в занятиях черной магией. Он был одним из прототипов доктора Фауста. Разбором трудов бывшего папы Воланд, однако, не занимался. Но с рукописью московского Фауста профессор действительно познакомился.

Мастер, поиски его и отрешение от жизни и света — главная цель визита Воланда и заезжих гастролеров. Воланд знает тайну романа о Понтии Пилате. Бегемот заблаговременно вытащил ее из небытия, но автора рукописи еще нужно разыскать.

Начиная с некоторого момента, Мастер понимает, что тайный смысл романа раскрыт его недругами, и им овладевает страх. Этот страх не исчезает и после выхода на свободу. Несомненно, что Мастер чувствует себя глубоко больным, беззащитным и несчастным. Возможность спрятаться в клинике для душевнобольных кажется ему спасением. Здесь он недоступен даже Сатане-Воланду, поскольку душевнобольные и блаженные находятся под особым покровительством Господа. Да никому и неведомо, что Мастер находится там. Мастер сжег роман, как свою единственную вину перед членами тайного общества «посвященных», и спрятался от всех, даже от любимой женщины, чтобы сохранить себе жизнь.

Но провинившегося перед сильными мира сего ждет наказание, и для исполнения его в Москву прибывают иностранные визитеры. Они обнаруживают, что Мастер бесследно исчез. Ход их поисков можно восстановить по косвенным обмолвкам автора. Должно быть, через Алоизия Могарыча воландовцы узнают, что у Мастера была возлюбленная Маргарита (Алоизий был представлен ей, а больше никто о даме не знал). Розыски Маргариты оказались весьма затруднительными, недаром Коровьев признается: «сто двадцать одну Маргариту обнаружили мы в Москве и, верите ли… ни одна не подходит. И, наконец, счастливая судьба». О том же, что на этот раз они не ошиблись, воландовцы, по-видимому, выведали у Наташи. «Тут в открытую дверь вбежала Наташа… и закричала Маргарите:

— Будьте счастливы, Маргарита Николаевна! — Она закивала головой Мастеру и опять обратилась к Маргарите: — Я ведь все знала, куда вы ходите.

— Домработницы все знают, — заметил кот, многозначительно поднимая лапу, — это ошибка думать, что они слепые».

Итак, Маргарита обнаружена, но она не представляет, где же Мастер.

И вот тогда — в полном соответствии с законами колдовского мира — Воланд устраивает бал. Приготовление к нему и прибытие Маргариты на бал происходит согласно «еретическому ритуалу», определенному еще в Средние века: сатана вербует и приглашает своих адептов сам или через своих агентов. Агент-соблазнитель (в романе — Азазелло) отыскивает жертву, которой обещает исполнение заветных и тайных желаний и приглашает принять участие в шабаше. Добившись согласия, вербовщик дает соблазненному волшебную мазь и палку от помела и обещает, что сам или с «приятелем» (дьяволом) зайдет за своим «клиентом», чтобы всем вместе отправиться на шабаш. Этот приятель становится «личным наставником» вступившего в преступную колдовскую секту еретика (Булгаков художественно разнообразил эту схему: Азазелло передает Маргарите волшебную мазь и команду на старт по телефону, а уж Марго сама отыскивает себе помело, спутницей Марго становится ведьмочка-домработница Наташа, а «приятель-наставник» Коровьев встречает Марго уже у Воланда). На шабаше неофит или неофитка перед сатаной отрекаются от бога, Христа и окончательно отдают душу лукавому (посвящаются). Взамен демон наделяет посвященного способностью совершать колдовские действия и исполняет его заветное желание.

Таким желанием для Маргариты было соединение с любимым. Ради этого она заключает союз с дьяволом. Сатана редко ошибается.

Появление Мастера перед компанией сатаны ведет к новому приступу болезни: «Мне страшно, Марго! У меня опять начались галлюцинации». Произошло то, чего так боялся Мастер. Но еще больший удар для него — восстановление рукописи романа, заключавшей в себе его грех помышлением и словом. В то время как Маргарита безумно радуется этой встрече, Мастер «неизвестно отчего впал в тоску и беспокойство, поднялся со стула, заломил руки и, обращаясь к далекой луне, вздрагивая, начал бормотать: «И ночью при луне нет покоя, зачем потревожили меня? О боги, боги…» — совсем как герой его Пилат в месте раскаяния. Горе Мастера можно понять — у Воланда в руках доказательство его вины. Это обстоятельство позволяет по-новому взглянуть на изречение сатаны «Рукописи не горят!» — нам напоминается о нетленности человеческих поступков и неизбежности ответа за них.

Но возвратимся к героям романа. Воланд, исполнив просьбу Маргариты, возвращает влюбленных в дом на Арбате, но в ответ на «прощайте» Маргариты говорит: «До свидания». Он-то знает о дальнейшей судьбе этой пары, которая пока еще в неведении о своем будущем.

«— Ты знаешь, — говорила Маргарита, — как раз, когда ты заснул вчера ночью, я читала про тьму, которая пришла со Средиземного моря… и эти идолы, ах золотые идолы. Они почему-то мне все время не дают покоя. Мне кажется, что и сейчас будет дождь. Ты чувствуешь, как свежеет?

— Все это хорошо и мило, — отвечал Мастер, куря и разбивая рукой дым, — и эти идолы, бог с ними, но что дальше получится, уж решительно непонятно!».

Что же это за диковинные золотые идолы?

Для ответа на вопрос дадим сначала небольшую справку.

31 мая 1801 года масон Исаак Лонг основал в городе Чарльстон в штате Южная Каролина «Верховный совет масонов мира», организованный по «шотландскому обряду». Этот обряд состоит из тридцати дополнительных степеней, которые вместе с тремя «голубыми» степенями (ученик, подмастерье, мастер) образуют пирамиду из тридцати трех степеней. Одной из главных целей основателя тайного общества было поклонение властителю ада в образе идола тамплиеров Бафомета — священного козла с женским торсом. Лонг купил его в Шотландии и установил в главном масонском храме в Чарльстоне. В 1870 году главой «Верховного совета масонов мира» стал Альберт Пайк, он же Лиммуд Энсоф. Пайк учредил обряд посвящения и верховного служения Бафомету. Именно об этой организации и ее дьявольском пантеоне, так точно соответствующем структуре шайки Воланда, шла речь в третьей главе нашей книги.

В библиотеке Булгакова была книга М.А. Орлова «История сношений человека с дьяволом» (1904). Там приводится описание храма, принадлежавшего ложе Пайка: «Чарльстонский храм масонов… Принадлежит к числу замечательнейших святилищ этой секты. Общий план его таков. Храм представляет собой громадный квадрат, вся середина которого занята круглым лабиринтом. Вокруг этого лабиринта идут опять-таки квадратом широкие коридоры, а в них открываются двери, ведущие в разные помещения. Правая сторона здания занята помещениями обыкновенного простого масонства, так называемого шотландского толка; левая же половина здания принадлежит демонопоклонникам-палладистам (палладий — статуя вооруженного божества, в данном случае Люцифера. — Прим, авт.). Самая главная святыня храма находится в его задней части, противоположной основному входу. Здесь выстроен очень просторный зал правильной треугольной формы, с необычайно толстыми стенами. В святилище это, которое называется Sanctum Regnum (святое царство), ведет одна только дверь, вся железная, и чрезвычайно массивная и прочная. Вот здесь-то, в заднем восточном углу этого треугольника, и поставлена главная святыня демонопоклонников — та самая статуя Бафомета, которую, по преданию, вручил тамплиерам сам сатана». Другая святыня Чарльстонского храма — «золотое кресло», вещь весьма любопытная; о его происхождении существует следующее сказание. Первоначально это кресло было простым дубовым, и Альберт Пайк сидел на нем, председательствуя в Верховном совете. Когда Пайк основал палладизм и писал его устав, разумеется, по внушению и под диктовку самого сатаны, то эта работа шла у него совершенно благополучно до известного места. Когда же он приступил к этому роковому месту, то перо в его руке на первой же строчке сломалось. Пайк взял другое перо, но его постигла та же участь. Он переменил бумагу. Но перья продолжали ломаться одно за другим. Стремясь уразуметь это происшествие, Пайк прибегнул к великому заклинанию. На это заклинание к нему никто не являлся, а только какой-то голос громко крикнул ему прямо в ухо, чтобы он немедленно отправлялся в Чарльстон. Пайк приехал туда и рассказал о затруднениях своему другу доктору Макею, такому же убежденному демонопоклоннику, как он сам. Оба они немедленно отправились в храм, заперлись там в том самом зале, где стояло вышеупомянутое дубовое кресло, и предались пламенной молитве, прося Люцифера, чтобы он поборол чары врагов, которые, как думал Пайк, мешали ему писать устав. Окончив эту молитву и взглянув на кресло, они увидели, что из деревянного оно сделалось золотым. На кресле лежала рукопись, и в зале распространился сильный запах горящей серы — явный знак адского посетителя. На кресле они рассмотрели очень хорошо известный им иероглиф, представляющий собой подпись Баал-Зебуба. Рукопись была написана прекрасным почерком, чернилами яркого зеленого цвета на латинском языке и сопровождалась переводами на английский, испанский, французский, немецкий, португальский и голландский языки. В конце рукописи красовалась подпись Баал-Зебуба красными буквами ослепительной яркости». А потом во время собрания братьям-масонам явился в золотом кресле и сам Баал-Зебуб, председательствовавший на сборище. Третьей же святыней Чарльстонского храма был череп Якова (Жака) де Моле (1243–1314), гроссмейстера (великого мастера) ордена тамплиеров (храмовников), рыцарей Соломонова Храма, сожженного на костре во Франции 18 марта 1314 г. по обвинению в ереси и сношениях с дьяволом.

История этого черепа в изложении Орлова была такова: «Как известно, главное преступление и злодейство храмовников состояло в том, что они в своих непрестанных войнах с Востоком скопили несметные богатства, которыми и завладели папа с королем, после того, как прикончили орден. Но это мимоходом. Главная же суть состояла в том, что череп сожженного Якова Моле остался целым и невредимым. Рыцари-храмовники были настоящие демонопоклонники. Об этом свидетельствует статуя Бафомета, хранящаяся в Чарльстонском капище, которая досталась палладистам тоже от храмовников. Масоны полагают или, лучше сказать, свято веруют, что Яков Моле не весь сгорел на костре. Палач, заведовавший сжиганием, был подкуплен друзьями Моле и устроил так, что когда Моле был задушен дымом, то палач уменьшил огонь и, в конце концов, ему удалось сжечь только тело Моле, голова же осталась цела, на ней обгорели лишь волосы и борода. Палач ее ловко скрыл и потом передал тем, кто его подкупил. После чего череп был очищен и вместе со статуей Бафомета отправлен в Шотландию». Обряд с черепом Моле проходил следующим образом: «В описываемый день неподалеку от гранитного пьедестала с черепом было поставлено кресло, и на нем уселся доктор Макей; это очень важное лицо у палладистов; они считают, что в него преемственно перешла душа последнего гроссмейстера храмовников… Старик как бы совсем умер и оставался мертвым около часа, а потом благополучно воскрес. Как только старый Макей погрузился в свой мертвый сон, череп, лежавший на гранитной колонне, внезапно ярко осветился, словно бы внутри его вспыхнула электрическая лампа. Все огни в зале были тотчас потушены. Свет из черепа исходил сильный, напряженный, распространявшийся по всему помещению. Он с минуты на минуту усиливался, и через несколько времени из глазных впадин хлынули два могучих снопа пламени… это был настоящий живой огонь; он вырывался из черепа с громким свистом и воем, подобно пламени, вырывающемуся из трубы раскаленной печи».

Итак, у масонов-палладистов три священных идола — статуя Бафомета, золотое кресло и череп Якова Моле. Не соприкоснулась ли Маргарита на балу с их образами?

Чтобы проверить нашу догадку, проанализируем сцену ее прибытия на бал и сам Великий бал, сделав одно-единственное предположение: в пяти-мерном пространстве «нехорошей квартиры» Воланд воссоздал аналог Чарльстонского храма, а сам бал — праздничное «заседание» масонской ложи.

Собрания ложи проводились, как правило, ночью. Обряд приема включал проведение неофита с завязанными глазами в помещение, где с него снимали повязку. Нечто подобное переживает и Маргарита. «Первое, что поразило Маргариту, это та тьма, в которую она попала. Ничего не было видно, как в подземелье, и Маргарита невольно уцепилась за плащ Азазелло, опасаясь споткнуться. Но тут вдалеке и вверху замигал огонек какой-то лампадки и начал приближаться. Азазелло на ходу вынул у Маргариты из-под мышки щетку, и та исчезла без всякого звука в темноте. Тут стали подниматься по каким-то широким ступеням, и Маргарите стало казаться, что конца им не будет. Ее поражало, как в передней обыкновенной московской квартиры может поместиться эта необыкновенная невидимая, но хорошо ощущаемая бесконечная лестница. Но тут подъем кончился, и Маргарита поняла, что она стоит на площадке. Огонек приблизился вплотную, и Маргарита увидела освещенное лицо мужчины, длинного и черного, держащего в руке эту самую лампадку». Это был Коровьев — приятель агента, организовавшего прибытие неофитки на шабаш.

Маргарита удивляется отсутствию электричества. «Как ни мало давала света коровьевская лампадка, Маргарита поняла, что она находится в совершенно необъятном зале, да еще с колоннадой, темной и по первому впечатлению бесконечной». А теперь для сравнения дадим описание убранства масонского храма, как его видят сами братья. Храм имеет форму удлиненного прямоугольника, эта геометрическая фигура в древности была символом видимого мира. В храме нет окон. В этом не только историческое напоминание о каменных пещерах, в которых собирались гонимые предшественники масонов по исканию истины, но и символ того, что их мир может освещаться внутренним светом, только духовной просвещенностью. У входа в храм находятся две колонны. Они носят имена колонн храма Соломона. Левая колонна находится в северной части Храма. Она символизирует профанское начало, пассивность, область полутени, отрицание, эгоизм. В этой слабо освещенной части храма ученик Вольных Каменщиков созерцает работы ложи и, по мере сил, обрабатывает «серый необтесанный камень», служащий основанием храма Соломона. В градусе подмастерья член ложи перейдет на южную колонну, в область света, тепла, утверждения и альтруизма. Колонны символически изображали зимнее и летнее солнцестояние, Геркулесовы столпы и т. д. Вокруг ложи устанавливались еще десять столпов, соединенных с первыми двумя. Не такую ли бесконечную колоннаду наблюдает Маргарита?

Но вот Коровьев задул лампадку, «и Маргарита увидела лежащую на полу перед нею полоску света под какою-то темною дверью. И в эту дверь Коровьев тихо стукнул. Тут Маргарита взволновалась настолько, что у нее застучали зубы и по спине прошел озноб. Дверь раскрылась. Комната оказалась очень небольшой. Маргарита увидела широкую дубовую кровать со смятыми и скомканными грязными простынями и подушкою. Перед кроватью стоял дубовый на резных ножках стол, на котором помещался канделябр с гнездами в виде когтистых птичьих лап. В этих семи золотых лапах горели толстые восковые свечи. Кроме этого, на столике была большая шахматная доска с фигурками, необыкновенно искусно сделанными. На маленьком вытертом коврике стояла низенькая скамеечка. Был еще один стол с золотой чашей и другим канделябром, ветви которого были сделаны в виде змеи. В комнате пахло серой и смолой, тени от светильников перекрещивались по полу». Среди присутствующих Маргарита увидела Азазелло, Геллу и Бегемота.

Но «взор ее притягивала постель, на которой сидел тот, кого еще совсем недавно бедный Иван на Патриарших убеждал в том, что дьявола не существует. Этот несуществующий и сидел на кровати.

Два глаза уперлись Маргарите в лицо. Правый с золотою искрой на дне, сверлящий любого до дна души, и левый — пустой и черный, вроде как узкое угольное ухо, как выход в бездонный колодец всякой тьмы и теней. Лицо Воланда было скошено на сторону, правый угол рта оттянут книзу, на высоком облысевшем лбу были прорезаны глубокие параллельные острым бровям морщины. Кожу на лице Воланда как будто навеки сжег загар.

Воланд широко раскинулся на постели, был одет в одну ночную длинную рубашку, грязную и заплатанную на левом плече. Одну голую ногу он поджал под себя, другую вытянул на скамеечку. Колено этой темной ноги и натирала какою-то дымящеюся мазью Гелла.

Еще разглядела Маргарита на раскрытой безволосой груди Воланда искусно из темного камня вырезанного жука на золотой цепочке и с какими-то письменами на спинке. Рядом с Воландом на постели, на тяжелом постаменте, стоял странный, как будто живой и освещенный с одного бока солнцем глобус».

Пусть извинит нас читатель за столь длинные цитаты, но они того стоят! Не удивительно ли вам узнать, что в этой маленькой комнате находится образ главного идола Чарльстонского храма — Бафомета, в которого преобразился Воланд! Лицо его перекосилось, вытянулось и стало напоминать козлиную морду. Две морщины на облысевшем лбу, идущие параллельно бровям, напоминают рога, загар в темной комнате придает морде золотой оттенок, а правый с золотой искрой на дне глаз намекает, что вся голова состоит из чистого золота.

Грудь Воланда скрыта под рубашкой, но она безволосая, как у женщины. Если же учесть, что к старости у не слишком худых мужчин увеличиваются живот и груди, то Воланда действительно можно принять за козла с женским торсом.

Воланд сидит на дубовой кровати. Но в комнате пахнет серой, и, может быть, если некто, подобно Пайку, произнесет молитву, то кровать станет золотым троном! Помните, на балу Воланд нигде не присядет, а это значит, что с золотым креслом мы угадали. И даже шахматная доска на столике напоминает нам о черно-белых шахматных полах масонских храмов. Символика золотых предметов в комнате Воланда описана нами в главе 4. Итак, Марго видит Sanctum Regnum (святое царство) и сокровищницу масонов. В сущности, идол Бафомета — это золотой телец «вольных каменщиков». Золотому тельцу поклонялись ветхозаветные евреи как воплощению самого бога. В связи с известной ветхозаветной историей, разыгравшейся у горы Синай, этот языческий кумир со временем превратился в символ антихристианских (в первую очередь, сатанинских) действий, а первостепенная роль золота в человеческом мире навсегда связала его с князем мира сего — дьяволом.

Но двинемся дальше за Марго, прямо на бал, который «упал на нее в виде света, вместе с ним — звука и запаха». Сатана может удивлять! Вслед за Маргаритой мы обнаруживаем, что во дворце сатаны много залов. Булгаков не поясняет их расположение, и мы вправе предположить, что они строились по принципу лабиринта, как и в Чарльстонском храме. Тут самое время вспомнить некоторые особенности бальных залов. Первый из них был полон колонн «из какого-то желтоватого искрящегося камня». И в других залах присутствовали колонны. «В капителях колонн, когда погасало электричество, загорались мириады светляков, а в воздухе плыли болотные огни».

Символический храм масонов (или масонская ложа) изображает Вселенную, увенчанную звездным небом. Бальные залы, возведенные внутри нехорошей квартиры по воле Воланда, как во всяком масонском храме, не имеют окон и залиты «внутренним» светом. Когда же электричество в залах гасло, то мириады светляков в капителях колонн походили на звезды, рассыпанные по небу. Сами колонны, как уже говорилось, — важнейшая составляющая внутренней архитектуры масонских лож. Булгаков несколько раз подчеркивает наличие их в разных залах. Колонны для лож изготовлялись из бронзы. На них размещались статуи выдающихся людей, признаваемых масонами в качестве своих духовных наставников, — Моисея, Пифагора, Магомета… Но Булгаков про это даже не поминает, ибо не такого типа идолы внушали тревогу Маргарите.

При приеме нового члена зал заседаний переоборудовался: на полу вычерчивались фигуры, изображающие ступени, которые вели в Соломонов Храм. По углам были сложены легковоспламеняющиеся вещества, чтобы мгновенно зажечь огонь и осветить помещение. Посредине зала устанавливали гроб, в котором лежал один из членов ложи (или просто кукла), изображавший мертвеца… Эти и другие атрибуты видоизменялись, когда дело шло не о посвящении в масоны, а о возведении члена ложи в более высокую степень.

Теперь, что же в романе? «Маргарита была в высоте, и из-под ног ее вниз уходила грандиозная лестница, крытая ковром. Внизу, так далеко, как будто бы Маргарита смотрела обратным способом в бинокль, она видела громаднейшую швейцарскую с совершенно необъятным камином, в холодную и черную пасть которого мог свободно въехать пятитонный грузовик. Швейцарская и лестница, до боли в глазах залитая светом, были пусты». Как видим, булгаковские артисты — строители со стажем: они сотворили в пятимерном пространстве лестницу и подогнали ее прямо к гигантскому камину, пасть которого вела в пропасть преисподней.

Ровно в полночь «что-то грохнуло внизу в громадном камине, и из него выскочила виселица с болтающимся на ней полурассыпанным прахом. Этот прах сорвался с веревки, ударился об пол, и из него выскочил черноволосый красавец во фраке и в лакированных туфлях. Из камина выбежал полуистлевший небольшой гроб, крышка его отскочила, и из него вывалился другой прах. Красавец галантно подскочил к нему и подал руку калачиком, второй прах сложился в нагую вертлявую женщину в черных туфельках и с черными перьями на голове, и тогда оба, и мужчина, и женщина, заспешили вверх по лестнице». К традиционному атрибуту обряда посвящения — гробу — писатель добавляет виселицу, потом появятся еще три гроба и т. д. Уж шабаш — так шабаш!

Танцы и веселье покойников… Жуть, но идолы страшнее. «Воланд поднял шпагу. Тут же покровы головы потемнели и съежились, потом отвалились кусками, глаза исчезли, и вскоре Маргарита увидела на блюде желтоватый, с изумрудными глазами и жемчужными зубами, на золотой ноге, череп. Крышка черепа откинулась на шарнире». Вот мы обнаружили и образ третьей святыни Чарльстонского храма — череп магистра Моле. Из него пьют кровь барона Майгеля Воланд и Маргарита.

Великий бал потряс душу женщины. Да, она пошла на сделку с дьяволом, но пережитое теперь неотвязчиво преследовало ее. Золотой козел, сидящий в грязной рубахе на скомканных простынях, являлся ей и во сне, и наяву, стал для нее реальностью. Но мерзок не только внешний вид Бафомета. Прозвище его тоже внушает отвращение, поскольку является сознательным искажением масонами слова «Богомать». Называя имя своего верховного бога, масоны вместе с тем глумятся над образом Богоматери — имени матери Спасителя.

И еще маленький штрих в романе. Воланд, похоже, познал все людские пороки. Приведем диалог Маргариты с Азазелло у Кремлевской стены:

«— Понимаю… Я должна ему отдаться, — сказала Маргарита задумчиво.

На это Азазелло как-то надменно хмыкнул и ответил так:

— Любая женщина в мире, могу вас уверить, мечтала бы об этом, — рожу Азазелло перекосило смешком, — но я разочарую вас, этого не будет».

Думайте сами, отчего Азазелло вначале «надменно хмыкнул», а потом скорчил рожу, и отчего он так уверен за действия своего властелина. И случайно ли Булгаков указал, что Бегемот играет при Воланде роль пажа и выглядит худеньким юношей с молодым лицом. Впрочем, ответ и так ясен — ничего случайного в романе вы не найдете.

Масонская инициация (обряд посвящения) предназначен для мужчин. Женщины в масонские ложи не допускаются. Есть, правда, исключение. Орден мартинистов, ориентирующийся на идеи французского философа-мистика Сен-Мартена (1743–1803), допускает участие женщин в работе своих лож, но это не наш случай. Таким образом, сцена посвящения Маргариты — откровенная пародия на масонские обряды, она открывает истинное отношение писателя к «детям вдовы». В России над масонскими ритуалами так откровенно смеялись только двое — Екатерина Великая и Михаил Булгаков.

Итак, Маргарита, а после бала и Мастер, — оба находятся во власти Сатаны.

Глава 8

Евангелие тамплиеров

В беседе со своим биографом и другом П.С. Поповым в начале 1929 г. Михаил Афанасьевич сказал: «Если мать мне служила стимулом для создания романа «Белая гвардия», то, по моим замыслам, образ отца должен быть отправным пунктом для другого замышляемого мною произведения». Писатель имел в виду задуманный им роман о дьяволе. Отец писателя, Афанасий Иванович Булгаков (1859–1907) — статский советник, профессор Киевской Духовной академии по кафедре истории западных вероисповеданий, занимался исследованием западноевропейских вероисповеданий и масонства. Среди его работ статья «Современное франкмасонство в его отношении к церкви и государству», опубликованная в 1903 году. Булгаков-отец подчеркивал, что в масонстве «есть такая сторона, знание о которой доступно только самому ограниченному числу посвященных членов». Как следствие этого, внутри тайного общества сосуществуют две группы членов: «те, которые не знают последнего слова, или, по крайней мере, последней цели союза» и «настоящие франкмасоны, которые хорошо знают, что говорят и что делают». А.И. Булгаков доказывал, что масоны настроены враждебно к православной церкви, и потому в своем сочинении охарактеризовал их достаточно негативно.

Афанасий Иванович хотел в будущем написать большое сочинение о масонстве, но этому помешала смерть. Замысел отца, однако, осуществил сын, правда, сделал он это в другой и, прямо скажем, необычной форме. Учитывая профессиональные интересы Булгакова-отца, можно утверждать, что к Михаилу Афанасьевичу перешла по наследству и вся библиотека по масонству. Булгаков-сын, как теперь ясно, блестяще (профессионально!) овладел этой темой. Он высмеял палладистов с тех же православных позиций, которые отстаивал его отец.

А как же тогда так называемые древние главы? Многие религиозно настроенные люди вообще отказываются читать «Мастера и Маргариту», придумывая тому самые разные объяснения. Но обсуждение личности самого писателя сразу же выводится за рамки этой полемики очень простым, но крайне важным тезисом:

Булгаков не принимает образ Иешуа в романе мастера

В общественном мнении сложилось твердое мнение, что Мастер в романе — это сам автор. Но откуда это следует? Да, в жизнеописании Мастера есть некоторые параллели с биографией писателя (мы к этому еще вернемся), но и что из того? Булгаков не симпатизирует Мастеру, это совершенно очевидно.

Вот Мастер говорит: «Я написал роман как раз про того самого Га-Ноцри и Пилата». Разве сказал бы Булгаков так про написанные им древние главы?

Это дивная проза, которую хочется читать и читать. Булгаков гордился своим последним романом!

Или из того же разговора: «Скажите мне, а что было дальше с Иешуа и Пилатом, — попросил Иван, — умоляю, я хочу знать. — Ах, нет, нет, — болезненно дернувшись, ответил гость, — я вспомнить не могу без дрожи мой роман. А ваш знакомый с Патриарших прудов сделал бы это лучше меня». Похоже ли это на Булгакова? Конечно, нет. Это лучшее творение жизни! Можно ли поверить, что Булгаков, пусть даже в самом дурном расположении духа, болезненно дергался при упоминании о нем? Нет, нет и нет!

«Вы — писатель? — спросил с великим интересом Иван. — Я — мастер, — ответил гость и стал горделив, и вынул из кармана засаленную шелковую черную шапочку, надел ее, а также надел и очки, и показался Ивану и в профиль, и фас, чтобы доказать, что он действительный мастер». Ну не смешно ли? Булгаков откровенно издевается над своим героем! Между ними «дистанция огромного размера». И потому повторяем еще раз: нет никаких оснований отождествлять Булгакова с его литературным героем. Равно как и говорить об антихристианской позиции писателя. Все гораздо интереснее!

В 20-х годах в Москве и ряде других городов существовало тайное общество «Орден Света»[6]. Оно выделилось из Ордена тамплиеров, основателем которого был масон А.А. Карелин (1863–1926) — сначала народоволец, народник, затем на какое-то время эсер, а с 1905 г. убежденный анархист, вынужденный эмигрировать во Францию. В Россию он вернулся в августе 1917 г., имея уже не только тамплиерское посвящение, но и задание основать здесь восточный отряд Ордена тамплиеров. Будучи после П.А. Кропоткина крупнейшим теоретиком анархизма, писателем и организатором различных изданий в эмиграции, Карелин и по приезде в Россию развернул бурную анархистскую деятельность. Орден тамплиеров был открыт в 1920 г., и целью его было «содействовать движению человечества в такой форме бытия и сознания, которая определялась бы высшими духовными началами». Вследствие наличия во взглядах его членов мощной анархистской «струи» их еще называли анархо-мистики.

«Орден Света» возник позднее. После смерти Карелина он принял на себя руководящую роль в орденском движении и поставил его на более высокое духовное основание, совершенно отмежевавшись, в конечном счете, от идей политического анархизма. Историк А.Л. Никитин признается6: «Все мои попытки установить сколько-нибудь «правильные» истоки «Ордена Света» и связанных с ним организаций (т. е. непосредственное исхождение от розенкрейцерства, масонства или тамплиерства в их организационных европейских формах) не привели к успеху. «Тамплиерство», привитое Карелиным в Москве на одну из ветвей движения анархистов-синдикалистов (коммунистов), не имело, по-видимому, никаких реальных «предков» и было явным новообразованием, использовавшим в различной степени элементы и достижения других духовных движений, с которыми мог быть знаком его основатель».

Дадим краткую характеристику Ордена, следуя книге6. В Ордене были степени посвящения. Но если в масонстве восхождение по основной триаде степеней (ученик, подмастерье, мастер) весьма серьезно изменяло статус посвящаемого, то в «Ордене Света» переход из степени в степень не давал никаких новых прав, кроме права присутствия при посвящении новых членов и в дальнейшем вести свой кружок.

При вступлении новобранцу сообщалось, что Орден состоит из семи степеней, что во главе его стоит командор, что рыцари переводятся из степени в степень в зависимости от их активности, что цель Ордена — борьба со злом, которое заключено во всякой власти и в насилии над человеком. В Орден не принимались лица, состоящие в политических партиях, в том числе коммунистической. В фонд организации каждый ее член должен был отчислять от одного до полутора процентов своего заработка.

В этих уставных положениях нет ни одной черты, роднящей московских тамплиеров с масонами, особенно если вспомнить, что центральным сюжетом масонских обрядов, начиная с посвящения, всегда оставалось «возрождение человека», т. е. смерть и воскрешение, где важнейшую роль в ритуале играли череп, скелет, гроб и тому подобные атрибуты смерти и похоронного обряда. Изображения этих предметов заполняют перевязи и фартуки масонов, их можно видеть на печатях, брелоках, часах, предметах обихода, переплетах книг, в орнаменте домов и, конечно же, в помещении самой ложи, обязательно драпированной в соответствии с ритуалом. Ничего этого у российских тамплиеров нет — ни в показаниях, ни среди предметов, обнаруженных при обысках их квартир, хотя на отыскание религиозных символов, «крестов с розой», символических рисунков и всего прочего работниками органов ОГПУ обращалось особое внимание.

Важно также напомнить, что масонство было исключительно мужским братством, куда не допускались и до сих пор не допускаются женщины, хотя, как уже говорилось, практикуются и отступления из этого правила. Наоборот, среди отечественных тамплиеров исследователь не просто обнаруживает женщин, но неожиданно для себя открывает, что их присутствие считалось особенно желательным, как своего рода отражение рыцарственного культа «Прекрасной Дамы». Другой резкой чертой, отличавшей московских тамплиеров от французского масонства, было резко отрицательное отношение к оккультизму и спиритизму, занятия которыми считались недопустимыми для человека, идущего по пути Света. Все сказанное вынуждает признать, что, несмотря на некоторые заимствования в организации, обряде, культе, российские тамплиеры не были связаны ни с одной известной ветвью масонства, хотя прародитель братства Карелин был непосредственно связан с «вольными каменщиками». Такое заключение косвенным образом подтверждается и действиями следователей ОГПУ, ни разу не попытавшихся поставить знак равенства между тамплиерами и масонами, по делу которых прошло несколько крупных процессов в Москве и Ленинграде.

Те немногие российские тамплиеры, которые так или иначе обсуждали эту тему, были убеждены, что являются членами самостоятельного восточного отряда древнего рыцарского Ордена, чье начало восходит к незапамятным временам. Существующая же на Западе организация, посланцем которой явился Карелин и которая опирается на непрерывную историческую традицию, идущую от Моле, рассматривалась ими как параллельная, не связанная с «Орденом Света» структура. Вопрос о преемственности и возможной зависимости, разумеется, деликатный, неизбежно спорный. Но вот что неоспоримо и крайне важно: отечественные тамплиеры решительно отделяли себя от палладистов и всех масонов, причастных к деятельности «Всемирного Совета масонов мира». Члены «Ордена Света» прекрасно сознавали, что тайная деятельность масонов привела к гибели Российской Империи (Февральская революция всецело их дело!), а потому ни уважения, ни симпатии «вольные каменщики» у них не вызывали.

Читатель уже догадался, куда мы клоним (и это отражено в названии главы): Мастер был членом «Ордена Света». Для доказательства этого сравним содержание его романа со взглядами тамплиеров.

Большинство гностических (т. е. соединяющих христианские догматы с греческой идеалистической философией и восточными религиями. — Прим, авт.) параллелей, которые можно обнаружить в учении тайных тамплиеров XIII века, мы находим и у тамплиеров (анархо-мистиков) России XX века, в первую очередь у того же Карелина, в его пьесах и диалогах6.

Специальный параграф тайного тамплиерского устава отказывал Христу в полном воплощении, т. е. в его плотском существовании среди людей, но требовал от посвященных с почтением относиться к «Иисусу, сыну Марии», поскольку тот принадлежал к его ученикам. Вот Мастер и написал роман об Иешуа Га-Ноцри, окончившем свой жизненный путь на кресте — о человеке, но не Христосе.

Устав объясняет, что двери тайного братства следует открывать, невзирая на национальные различия, тем, «которые в тулузской провинции называют себя «добрыми людьми», в лионской области — «бедными», скрывающимися около Вероны и Бергама (т. е. речь идет об альбигойцах и катарах. — Прим, авт.), «байолями» Галисии и Этрурии, «боргами» (богумилам. — Прим, авт.) Болгарии, «друзами» на Кипре и в горах Ливана, а также сарацинами в Испании». Это положение открывает тайные цели Ордена, заключающие в себе попытку коренной реформации христианства в духе собственно евангельского учения и построения на земле того утопического общества, о котором, как оказывается, мечтали не только бедняки Европы, но и самый образованный и просвещенный цвет рыцарства.

В романе Мастера Иешуа всех людей называет добрыми — и игемона, и Марка крысобоя, и Иуду, Варраввана. Равенство между людьми и одинаковое отношение ко всем — отстаиваемый им принцип. На вопрос Пилата:

— А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь?

— Всех, — ответил арестант, — злых людей нет на свете.

Это нравственная сторона проповеди. Есть у нее и социальная сторона, о которой мы можем судить по поступку Левия Матвея, ученика бродячего философа.

«Левий Матвей, — охотно объяснил арестант, — он был сборщиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где углом выходит фиговый сад, и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня… однако, послушав меня, он стал смягчаться, — продолжал Иешуа, — наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мною путешествовать…

…он сказал, что деньги отныне стали ему ненавистны, — объяснил Иешуа странные действия Левия Матвея и добавил: — И с тех пор он стал моим спутником».

Говоря о своей встрече с Иудой, Иешуа открывает Пилату и свои политические взгляды.

«В числе прочего я говорил, — рассказывал арестант, — что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть».

Эти слова как будто дословно переписаны из программы «Ордена Света». Стоя перед Пилатом, Иешуа проповедует тамплиерское учение — вот тайный смысл романа Мастера. Знаменательно (о, как Булгаков все продумал!), что Орден тамплиеров был основан в 1118 г. в Иерусалиме. Во имя Богоматери девять французских рыцарей, во главе которых стояли Гуго де Пайен и Жоффруа де Сент-Омер, соратники Готфрида Бульонского, дали обет служить Спасителю по монашескому уставу — соблюдая целомудрие, послушание и бедность, охраняя пилигримов на пути в Святую Землю и на ее территории от разбойников. Король Иерусалимский Балдуин II вскоре отдал в их распоряжение часть своего дворца, которая, согласно преданию, была построена на месте стоявшего здесь некогда храма Соломона. Эта часть дворца — «новый храм истины», о котором так вдохновенно пророчествовал Иешуа.

Но какой бог хозяйничает в этом храме? Пилат спрашивает:

— Иешуа Га-Ноцри, веришь ли ты в каких-нибудь богов?

— Бог один, — ответил Иешуа, — в него я верю.

Ответ, на первый взгляд, уклончивый, но для людей, знакомых с историей средневековых ересей, он вполне ясный: Иешуа отвергает разного рода дуалистические религии о противостоянии доброго и злого богов.

После тщательного изучения тайных уставов тамплиеров, регламентирующих деятельность его верхушки («ордена в ордене»), А.Л. Никитин пришел к выводу, что «ни один параграф из них не дает возможности заподозрить рыцарей в какой-либо склонности к «сатанизму», на чем настаивали их обвинители и настаивают клерикальные историки современности. Их сопоставление неопровержимо доказывает, что в основании христианского гнозиса, воспринятого тамплиерами уже в первом столетии крестовых походов, оказалась личность Иоанна Крестителя, а соответствующие реликвии (мощи, псевдомощи) положили начало той самой его статуарной иконографии (фигура с головой в руках, голова на блюде), которая перешла каким-то образом от средневековых тамплиеров в православную иконографию как в живописном, так и в скульптурном ее исполнении»6.

Образ отца, знатока истории западных вероисповеданий, вдохновлял писателя во время работы над романом. Булгаков-младший до тонкостей вник в сложнейшие религиозные вопросы Средневековья. Вывод, к которому пришел А.Л. Никитин, ему был хорошо известен. Оттого и путешествует по страницам романа отрезанная голова Берлиоза. В символическом плане издевательства над ней со стороны компании Воланда следует понимать как глумление над самой священной реликвией тамплиеров, связанной с личностью Иоанна Крестителя.

Итак, сочинение Мастера можно назвать «Евангелие тамплиеров». Разумеется, оно противоречит каноническим церковным текстам, но его нельзя назвать и «Евангелием от Дьявола»[7]. Именно за роман покарает сатана Мастера. Дьявол искушал писателя, в том нет сомнений, но тот не доверил ему своей души. Роман о Пилате написал христианингностик, член «Ордена Света», но не дьяволопоклонник. Он не заслужил тьмы!..

Призраки золотых идолов, привидевшиеся Маргарите, являются ей как вестники новой встречи с Воландом. Мастеру уже не надо скрываться и таиться. «Я ничего не боюсь, Марго, — говорит он любимой, — … и не боюся, потому что я уже все испытал». Прошел страх, угасла болезнь, но влюбленные приготовлены в жертву золотым идолам…

Глава 9

О силе и слабости любви

— Что же вам так не нравится в его мыслях?

— Иуду-предателя оправдывал.

— Нет, он только изъяснял его характер.

Н.С. Лесков

Аналогии с образом Маргариты, наверное, представляют наибольший интерес для размышлений о двойственной природе любви. С одной стороны, ее хочется сравнить с прекраснейшей из земных женщин — легендарной Еленой Троянской. Она бросает мужа, она образец любви и преданности. С другой… она играет роль Иуды.

Как же совмещаются булгаковское «За мной, читатель! Кто сказал, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви?.. За мной… и я покажу тебе такую любовь!» и евангельское «целованием предаешь ты Сына Человеческого»?

На каждой чаше весов человеческого бытия — любовь: любовь-страсть и любовь-сострадание. От любви-страсти к любви-состраданию человек идет через искушение, но не каждому удается пробиться сквозь тернии собственных желаний и нагромождаемой лжи, и многие несчастные устремляются не к воспитанию чувств, а к самоистреблению.

Как велика любовь прекрасной Маргариты: в ней и страсть, и честолюбие, и нетерпение, и нежность — «она сулила славу она подгоняла его и вот тут-то стала называть Мастером». Эта чудная любовь вмещала в себя мучительную тоску о Мастере и неугасимую ненависть к его гонителям, надежду и веру в будущее соединение. И только ложь Маргариты придавала вину ее любви привкус горечи. Оттого-то Маргарита оставила Мастера в самую страшную ночь его жизни, ушла, заклиная его «не бояться ничего», ушла потому, что «ее ждут, что она покоряется необходимости, что придет завтра». И вернулась, как несчастный Левий Матвей, слишком поздно!

У нее не хватило сил поддержать возлюбленного, она чувствовала себя такой разбитой, так была измучена собственной болью и его страданием, что сама нуждалась в утешении и покое. «Вот как приходится платить за ложь, — говорила она, — я больше не хочу лгать». Забыться хоть на одну ночь, а завтра она придет и — либо они вместе погибнут, либо вместе спасутся.

Предчувствие говорило Маргарите, что Мастер вновь предстанет перед ней, единственный и желанный. Какая сила совершит это чудо соединения — благая или дьявольская — ей было все равно. Она была готова ко всему. Вот оттого так безрассудно и соглашается Маргарита Николаевна на предложение посланца сатаны. О, этот соблазнительный договор: стоит только выполнить совсем необременительные, а скорее приятные условия дьявола, и вот оно, право на исполнение заветного желания!

«— Как я счастлива, как я счастлива, как я счастлива, что вступила с ним в сделку! О дьявол, дьявол! Придется вам, мой милый, жить с ведьмой».

Невероятною силой своей любви Маргарита извлекает Мастера из тьмы, скрывающей его от всех — и любящих, и ненавидящих, — из спасительной для него палаты дома скорби, в котором божественным провидением защищен он от адских сил. Вот грех Маргариты (Иудин грех) — целованием любви предает она Мастера. «Да! Целованием любви предаем мы тебя. Целованием любви предаем мы тебя на поругание, на истязание, на смерть! Голосом любви скликаем мы палачей из темных нор и ставим крест — и высоко над теменем земли мы поднимаем на кресте любовью распятую любовь» (Л. Андреев. Иуда Искариот).

Но проступок Маргариты прощается ей за то, что в собственном горе и отчаянии просит она не за себя и не для себя, — просит за несчастную Фриду, вызывая неудовольствие Воланда: милосердие не по его ведомству, и он никого не может спасти. Благородная душа Маргариты деятельно сострадает скорбящим (Мастеру, Фриде, Пилату, Левию Матвею) — искушение преодолено, она спасена, и с нею вместе те, за кого сердце Марго заступилось. Дьявольские силы вдруг теряют власть над душами Мастера и Маргариты: покой их будет выкуплен заступничеством Иешуа, а прозрение-свет они еще заслужат своей любовью — той, которая «долго терпит, милосердствует… не гордится… не ищет своего… не мыслит зла, не радуется неправде… всему верит… все переносит».

Нек такой ли святой любви вел Булгаков своих героев и не к ней ли звал читателя?

Глава 10

Гете и Булгаков

Булгаков не однажды напоминает в романе читателю о «Фаусте». Так, перед тем как войти в «Грибоедов», Коровьев соглашается с Бегемотом, что «сладкая жуть подкатывает к сердцу, когда думаешь, что в этом доме поспевает сейчас будущий автор «Дон Кихота» или «Фауста», или, черт меня побери, «Мертвых душ». А?» Параллели между романом Булгакова и трагедией Гете прослеживаются совершенно отчетливо в образах Мастера и Фауста, Коровьева и Мефистофеля, Геллы и Гретхен.

Начнем с Геллы — Великой Богини, повелительницы богов и смертных, живых и мертвых, являющейся нам то нагой и прекрасной, как Астарта, то одетой в черное вечернее платье, делающее ее похожей на Гель — черно-белую хозяйку преисподней. Наконец, багровый шрам на шее Геллы наводит на мысли о женщине, погибшей насильственной смертью. Сравните теперь отрывок из «Фауста» Гете, где доктору является призрак Гретхен:

Фауст

Как ты бела, как ты бледна,

Моя краса, моя вина!

И красная черта на шейке

Как будто бы по полотну

Отбили ниткой по линейке

Кайму в секиры ширину

Гретхен, как известно из трагедии, была виновна в смерти своей матери и ребенка и кончила жизнь на плахе. Поэтому в царстве мертвых она предстает со шрамом на шее. Вот и выходит, что облик красавицы Геллы отчасти совпадает с обликом прекрасной Гретхен.

Далее. В разговоре между Мастером и Иваном Бездомным выясняется, что последний смог бы распознать сатану, если бы хоть раз прослушал оперу «Фауст». Воланд вспоминает о встрече с очаровательной ведьмой на брокенском шабаше. Бал сатаны в Вальпургиеву ночь как раз и описывает Гете в своей трагедии. Наконец, роман Булгакова предваряется эпиграфом из «Фауста». Это часть диалога между Мефистофелем и Фаустом.

Влияние «Фауста» на булгаковский роман бесспорно, однако два художника по-разному рисуют образ дьявола. Иконография Мефистофеля, так сказать, более каноническая, он один из слуг бога, не всеведущий, а лишь искушенный, из всех духов отрицания наименее тягостный для Всевышнего. Мефистофель действует в то «золотое» время, когда нечистый дух мог еще один на один потягаться с человеком, даже таким гениальным мятежником, как доктор Фауст. Мефистофель в этой борьбе — орудие божественной воли: бог посылает сатану в мир быть спутником человека, чтобы заставить того в «смутном искании» истины стремиться к духовному совершенству.

Но миновало время единоборства двух титанов: человека, обладающего божественным разумом и свободной волей, и дьявола с его сверхъестестественным могуществом. Писатель XX века осмеивает «привыкшего к уважению» Люцифера[8]. Теперь уж сатане в одиночку не справиться даже с начитанным литератором или обыкновенным обывателем. За несчастную женщину, потерявшую возлюбленного, принимается целое сонмище бесовское. Воланд — только тень былого могущества дьявола (мы бы даже сказали, его былого благородства, ведь в прошлом у дьявола были достойные противники — сам Христос, например). В булгаковском романе князья тьмы «сгущаются» только там, «где люди сами уже до них над собой поглумились;…они подъедают им давно оставленное». Работа Воланда разрушительна, «но только среди совершившегося уже распада. Без этого условия его просто нет…» (П. Палиевский).

Но Воланд — все-таки дьявол. Как ни ущербно его могущество, запахом смерти тянет от его преступлений. Как ни смешны личины его слуг — за ними пустые глазницы демонов-убийц, враждебных и человеку, и богу. Как презирают эти бесы весь христианский мир, две тысячи лет упорно исторгающий из недр своих самому себе пример — святых и праведников и истинных христиан, которые есть воплощенный принцип любви и милосердия.

Милосердие — дело не воландовского ведомства. Неприязнь к этому «другому ведомству» у воландовцев откровенная и постоянная во всем, даже в том, что ходатай Иешуа Левий Матвей и самое Царство Света, обещанное им, вызывает у сатаны нескрываемое отвращение и насмешку. Себе в заслугу они могут занести, что осквернено убийством место в Москве, связанное с именем слуги божьего на земле; припев церковного песнопения «Аллилуйя!» — «Хвала богу!» превращен в пьеску для джаз-банда: теперь он исполняется не только на бале сатаны, но и в ресторанном саду; в «нехорошей квартире» на столе, накрытом церковной парчой, устроена грандиозная пьянка.

И все же при сравнении трагедии и романа в портретах «злого духа» много общего. Только Булгаков снова «разбил» волшебное зеркало троллей, отражавшее давно известную личину сатаны, и в его осколках мелькнули перед нами разные дьявольские маски. Потому и роль Мефистофеля в романе по очереди играют Воланд, Коровьев и Бегемот. Сравним, например, внешнее сходство Мефистофеля и Коровьева.

Гете (Мефистофель предстает пред императором в облике шута вместо прежнего шута-толстяка):

Вот новый шут — нам всем капут —

Болтлив и смел — на шею сел.

Тот был как чан — пропал пузан,

А этот — жердь и тощ, как смерть.

Булгаков: «…и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый кургузый… пиджачок… Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия… глумливая».

И Мефистофель, и Коровьев — большие шутники и фокусники. Оба поют: один под окном у Гретхен и в погребке, развлекая подгулявших студентов, другой организует кружок пения в филиале зрелищной комиссии; оба они слуги бога Маммона, олицетворяющего богатство: Мефистофель на маскараде наполняет амфоры текучим золотом, Коровьев в Варьете устраивает дождь из червонцев.

А уж как ловок бывает сатана, когда хочет угостить вином веселую компанию: Мефистофель в трактире для студентов-забияк добывает разных сортов винцо прямо из столешницы, а Бегемот на бале колдует у фонтана. Туда же, где сатана — владыка, в Брокенские горы на Чертову кафедру или на Воробьевы горы, на бал весеннего полнолуния является он в полном блеске своего могущества под именем то Велиала, то Люцифера, то Мефистофеля, то Вельзевула, то Воланда.

Но если в булгаковском сочинении есть свой Мефистофель, то должен быть и свой Фауст. Это — Мастер. В одном из первоначальных планов романа Мастер так и именовался Фаустом. Подобно средневековому ученому, он тяготится обществом и стремится к уединению. И видом своим походит Мастер на Фауста: одет он в длинный больничный халат и черную шапочку, на докторе тоже длинное одеяние и шапочка. Мастер написал роман, в котором один из героев носит имя Иешуа, а Фауст переводил на немецкий язык Евангелие от Иоанна. И Фауст, и Мастер погибают, встретившись с сатаной. Когда же им является искуситель? Когда и тот, и другой берутся по-своему интерпретировать евангельскую историю, где каждый из них невольно искажает истину. Фауст не может понять первопричину бытия: что было «вначале» — слово, мысль, сила, дело? Он считает, что должен при переводе уточнить смысл рассказа об Иисусе. Христианин, упражняющий ум и оставляющий сердце в пренебрежении, грешит помышлением, словом и делом. Грех помышления — начало уклонения от вечной Истины, мудрование ложное, плотское есть дорога к вечной смерти: Фауст облекает сомнение в слово и, наконец, заключает союз с сатаной.

Нечто подобное происходит и с Мастером. Автор романа об Иешуа, который верит в единого бога, Мастер, вдруг начинает «проповедовать» многобожие. «О боги, боги», — бормочет он. Вникая в вечные тайны бытия, размышляя и страдая от сомнения, Мастер, как средневековые катары, впал в ересь и уверовал, прежде всего, в сатану как в Rex mundi — Князя мира, создателя всего земного мира. Ибо не мог ведь Добрый Дух сотворить землю и людей, столь наполненных злом и страданием; значит, Добрый Бог есть только духовное начало и не мог бы воплотиться в мире зла и быть распятым. Герой романа Мастера Иешуа, стало быть, не вочеловечившийся Искупитель, а обыкновенный смертный, добрый, талантливый врач и философ, случайно погибший на кресте во имя принципа любви.

У булгаковского героя нет имени. Он — Мастер, один из многих в вековечной веренице пленников духа и сомнения, неверия, скорби, смущения, когда-то получивших от Бога, как дети, плоть и кровь Его и добровольно отринувших это родство. Зачем нам знать его имя? Он — Мастер, один из тех, кто, быть может, надеется еще избавиться от тяжкого ига сатаны, обрести спасение и жаждет пока душевного покоя. Имя его скрыто от нас милосердием Бога, охраняющего одних чад своих от неправедного суда, а других — от искушения быть судьями.

Сопоставление трагедии Гете и романа Булгакова интересно и при сравнении заключительных аккордов произведений: как разрешается ими идея воздаяния каждому по делам его. Как мы помним, поэты и писатели до Гете, использовавшие тему договора человека с дьяволом, низвергали своего героя в финале сочинения в ад. Гете нарушил эту традицию и вознес Фауста в рай. Философская концепция немецкого поэта, стало быть, строится на вере в силу человеческого духа. Душа человеческая — Божье дыхание, дитя Бога (Отче наш, Иже еси на небесех), даже если душа эта — литературный фантом, она — мысль человека, значит — от Бога. Гете не тщился доказать, как совершается воскресение души Фауста (смертному ли рассказать о путях Провидения). Поэт, безусловно, веровал в слова Никейского символа:

Чаю воскресения мертвых.

И жизни будущего века.

Царство Света — единственное место, где истинный христианин пожелал бы успокоиться душе и врага и друга. Что ж, Гете — истинный христианин!

Православный Булгаков устами Левия Матвея выносит своему герою приговор: «Он не заслужил света, он заслужил покой». Ирония судьбы: член «Ордена Света» не заслужил права быть рядом с Христом…

Глава 11

Рыцарь-шут

И вам не удается разузнать,

Зачем он распаляет эту смуту,

Терзающую дни его покоя

Таким тревожным и опасным бредом?

В. Шекспир

Пожалуй, ни один персонаж романа не обладает таким обилием способностей, как Коровьев: он и «маг, регент, чародей, переводчик или черт его знает кто на самом деле», он еще и печальный «темно-фиолетовый рыцарь», и большой шутник по прозвищу Фагот. Прозвище это вполне подходящее. И мы согласны с ранее предложенной расшифровкой этого имени[9], в частности с тем, что «не прошел… Булгаков и мимо родственного лексеме «fagot» однокоренного слова «fagotin» (шут)». Мы предполагаем только, что качествами шута Булгаков наделил своего героя для того, чтобы замаскировать его подлинный прототип со всеми присущими тому чертами Дагона (ведь называет же автор «клетчатого гражданина» Коровьев-Фагот, а не Фагот-Коровьев). Ну, а там, где есть имя и в нем — смысл, то почему не придать своему герою новых качеств и не обогатить тем сюжет романа? А кроме того, если учесть, что словосочетание «Sentir le fagot» имеет смысл «отдавать ересью», т. е. «отдавать костром», то здесь уже «пахнет» Средневековьем, а там можно отыскать и рыцаря, и регента, и чародея, и переводчика, и… шута — круг замкнулся. Даже костюм Фагота — «клетчатый кургузый… пиджачок», даже его глумливая физиономия снова напоминают нам о Средневековье — об Арлекине, маске слуги из комедии дель арте, театра, возникшего в Италии в XVI в. и к XVII в. распространившегося во Франции и Германии. Кстати и то, что самые «яркие» костры горели в Европе именно в XVI веке.

За исключением сцены бала Фагот обряжен в шутовской наряд и вполне оправдывает его. И только в ночь отлета из Москвы он перевоплощается в темно-фиолетового рыцаря «с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом…» «Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил… его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош. И рыцарю пришлось прошутить несколько больше и дольше, нежели он предполагал. Но сегодня такая ночь, когда сводятся все счеты. Рыцарь свой счет оплатил и закрыл!» Кто же этот рыцарь и какой же предерзостной и окаянной была его шутка, что он и после смерти остался рабом сатаны?

На наш взгляд, одним из прототипов фиолетового рыцаря является рыцарь Ульрих фон Гуттен, а неудачная шутка — это книга «Письма темных людей», написанная им (возможно, в соавторстве с другими молодыми людьми того же направления).

Все началось с того, что в Германии в 1507 г. крещеный еврей Иоганн Пфефферкорн с горячностью неофита обрушился на своих былых единоверцев. Он утверждал, что главным источником их «злодеяний» являются еврейские священные книги. Пфефферкорн предлагал их незамедлительно отобрать и все, за исключением Ветхого Завета, уничтожить. Тогда евреи, уверял он, образумятся и, наверное, примут христианство. Поддержанный кельнскими доминиканцами, стоявшими на страже католического правоверия, и рядом влиятельных обскурантов, Пфефферкорн добился императорского указа, который давал ему право конфисковать еврейские книги и расправиться с ними по своему усмотрению. Ссылаясь на этот указ, Пфефферкорн предложил знаменитому гуманисту Иоганну Рейхлину, правоведу, писателю и всеми признанному знатоку древнееврейского языка, принять участие в этой благочестивой акции. Рейхлин, понятно, решительно отказался. Более того, он вступил в полемику с Пфефферкорном. В 1511 г. Рейхлин выпустил памфлет «Глазное зеркало», в 1513 г. — статью «Защита против кельнских клеветников», а в 1514 г. — «Письма знаменитых людей» — сборник писем, написанных в его защиту рядом известных писателей и вельмож. Как отмечает Т.Н. Грановский, статьи за Рейхлина писал рыцарь Ульрих фон Гуттен, активно включившийся в борьбу против доминиканцев.

В 1516 г. вышла первая часть книги «Письма темных людей». Она была задумана как своего рода сатирический противовес серьезным «Письмам знаменитых людей». «Действие этой книги было ужасное: книга эта состояла из переписки доминиканцев между собой; они сообщали друг другу известия о частной жизни своей, об ученых новостях и т. д. Она написана плохой латынью. Доминиканцы высказывают здесь прямо все стремления, цели свои. Но с такою резкостью, таким цинизмом выведены темные стороны направления, грешные стороны в жизни западного монашества, так сильна ирония и зла, так груба и беспощадна, что можно, наверное, сказать — в целой литературе мы мало найдем сочинений, которые так подействовали бы на общественное мнение» (Т.Н. Грановский).

Каламбур о свете и тьме представляет собой уже заглавие книги. «Темными» названы люди, призванные нести в мир свет Евангельской Истины. На гербе доминиканцев была изображена собака, держащая в зубах горящий факел, что символизирует преданность делу очищения католичества от ересей и еретиков. (Не забудем также, что французское «фагот» происходит от латинского «факел» — fax). Насмешка, заключенная в названии книги, толкуется на разные лады уже в первом письме второй книги, причем и для доминиканцев — магистров ордена, и для эпигонов эти толкования одно обиднее другого:

«…все полагают, что вы… несете истинный свет веры католической. И полагают вас… великими подсвечниками, или же светильниками… И не сумлеваюсь, что ежели бы вас… с вашей мудростью привязать покрепче к столбу да привалить добрую кучу сухих дровишек, получился бы славный светоч миру… Но, окромя шуток, пребываю в надёже, что вы поистине станете светочем мира: ведь нельзя же, чтоб превеликая мудрость, какую вы емлете, так и осталась в дерьме».

За подобную «шутку» над Святой Католической Церковью Господь Бог имел полное основание осудить Гуттена на шутовство в аду.

Ульрих фон Гуттен родился в 1488 г. Он принадлежал к одному из знатных рыцарских немецких родов (Коровьев-рыцарь). Отец имел в отношении сына честолюбивые планы: он отдал мальчика в 11 лет в монастырь, чтобы со временем юноша смог занимать высшие духовные должности. В 15 лет Ульрих бежал из монастыря, и отец отказался от сына. Чтобы заработать на жизнь, Гуттен стал давать уроки, писать сочинения на ученые степени и продавать их, а также читать лекции.

В неполных тридцать лет Гуттен уже признанный ученый, отец прощает его. К тому же времени относится и выступление Гуттена в поддержку Рейхлина. В 1523 г. Гуттен вместе с рыцарем Францем фон Сикингемом открывают военные действия против курфюрста Трирского. Цель мятежа — вытеснить из Германии всех мелких князей и поставить во главе императора, так, чтобы между низшим сословием и императором было бы только одно сословие — рыцарство. Войско Сикингема было разбито, сам Гуттен бежал в Швейцарию. Он умер в бедной хижине, лишенный всего, но исполненный надежд. Последние его слова: «Наука процветает, умы пробуждаются, весело жить на свете». Принимая во внимание все, что мы сказали о прототипе-рыцаре Ульрихе фон Гуттене, удел Коровьева стать рыцарем-шутом вполне понятное наказание для еретика.

Та же часть натуры воландовского слуги, которая отзывается на прозвище «Фагот», досталась ему в «наследство» от личности Иоганна Рейхлина. Рейхлин был человеком низкого происхождения. За звучный голос он был взят певчим в церковную капеллу местным епископом (Коровьев — бывший регент). Благодаря покровительству епископа Рейхлин сумел стать образованным человеком. Наконец, он был переводчиком Библии с древнееврейского на современный ему немецкий язык (Коровьев именует себя переводчиком при особе иностранца-полиглота).

Пролагая путь к изучению Библии, Рейхлин имел еще и другую цель: он мечтал о единой науке, в которой должны слиться все науки, он думал найти такую универсальную науку о каббале, в коей, по его мнению, был ключ всемирной символики. Согласно учению каббалы, Библия рассматривается как зашифрованный текст, который можно постигнуть с помощью различных приемов (перестановки букв в определенном порядке, подстановки числового значения букв и т. п.). Пользуясь такими головоломными способами чтения Библии, каббалисты якобы постигают сокровенное и предсказывают будущее. Этим весьма успешно занимается и Коровьев.

Но почему рыцарь назван темно-фиолетовым и почему у него никогда не улыбающееся лицо?

Суд божий ждет каждого христианина за гробом, т. е. сразу после смерти. Душа, покинувшая тело, устремляется к Горнему Престолу, но на пути ее в воздушном океане легионы бесов чинят ей страшные мытарства. Тем временем Великий Судия оценивает уклонения ко греху христианской души и выносит решение, чего она достойна: вечной жизни или вечной смерти, рая или ада. Бездна адова уготована лишь «диаволу и ангелам его» (Евангелие от Матфея 25, 41) да тем нераскаявшимся грешникам, что явно отвергли Искупителя: души их нисходят в ад во власть сатаны сразу по разлучении с телом.

Если осмелиться предположить, что фиолетовый Рыцарь — душа мятежного Ульриха фон Гуттена, то, значит, шутник-рыцарь после смерти нелицеприятным судом божиим был признан виновным в грехе гордыни и нарушении заповедей Господних. Совращенный дьяволом, он считал себя правым перед Богом и людьми и ни в чем содеянном не раскаялся, сомневался в Церкви Христовой, имя Господа и обеты Его осквернял шуткой и поруганием, клеветал на пастырей ее, убивал и сеял раздор, ненависть и крамолу между живыми, отнимая у них мир и ввергая в войну.

Теперь душа эта в неволе у сатаны и пребудет в адской бездне, пока не возвестят, что «и смерть и ад отдали мертвых, которые были у них; и судим был каждый по делам своим». Рыцарь печален, он заранее знал, что за воскресением из мертвых следует вторая вечная смерть для тех, «кто не был записан в книге жизни». Но будут сам диавол «и смерть и ад повержены в озеро огненное. Это смерть вторая» (Откровение Иоанна Богослова 20, 10–15). По воле сатаны, покинув ад, скитаясь среди живых, душа эта пропащая несла на землю смерть и разрушение. И вот счет оплачен и закрыт: зло посмертное уравновесило зло прижизненное, печальный Рыцарь теперь готов ждать конца — он отмечен цветом смерти.

Глава 12

Берлиоз, не композитор

Подробный рассказ о трагической смерти Михаила Александровича Берлиоза, «председателя правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно именуемой МАССОЛИТ, и редактора толстого художественного журнала», кажется читателю поначалу совершенно необъяснимой деталью в сюжете романа. Ну, действительно, зачем Булгаков «заставляет» умереть Берлиоза? Неужто сатана так измельчал, что тщится доказать свое существование каждому образованному безбожнику? О времена!

Берлиоз является на страницах романа дважды. Но если в первой главе он предстает перед читателем «из плоти и крови», то в главе двадцать третьей у редактора вид самый фантастический — мертвая голова на золотом блюде.

Итак, случай первый. Берлиоза хорошо знали и Иван Бездомный, и Мастер: поэт сотрудничал с редактором, а у Мастера тоже имелась какая-то возможность заключить, что редактор — человек «не только начитанный, но и хитрый».

В связи со случаем вторым приходит на память история Иоанна Крестителя. Сей великий аскет и пророк, о котором Иисус говорил, как об ангеле (вестнике. — Прим, авт.), посланном Богом «приготовить путь» Спасителю — убедить людей отказаться от низменных помыслов и деяний. Иоанн Креститель заплатил головой за обличение грехов сильных мира сего. И отрубленная голова его на золотом блюде была доставлена Иродиаде, преступной жене преступного царя.

Конечно, Берлиоза трудно сравнивать с пророком Иоанном. Но отрезанная голова редактора, поданная на блюде духу зла, есть доказательство его вины. Кто, как не председатель МАССОЛИТа, мог оценить значение романа Мастера и похлопотать об его опубликовании? И хотя сам Берлиоз не обличал зло, но с его помощью другой «сын человеческий» — Мастер — смог заявить и быть услышанным многими, что если сейчас и нет места Христову учению о спасении мира каждой раскаявшейся душою, то это не означает, что это Учение не истинно и оставлено людьми навсегда в прошлом.

Хитрый Берлиоз был настоящим фарисеем — тем «порождением ехиднины», задумавшим «бежать от будущего гнева» и праведных и злых (Евангелие от Луки 3, 7). Он помог Мастеру напечатать отрывок романа, но «пристроил» рукопись не в своем журнале, а в одной из газет. А затем, увидев, что скандал вокруг отрывка слишком велик, решил обезопасить себя публикацией антирелигиозной поэмы о христианском Иисусе, «которого на самом деле никогда не было в живых». Не было, стало быть, и Учения.

Мастер живет с обидой на Берлиоза. Он не может простить редактору, что тот не защитил его от нападок критиков. «Описание ужасной смерти Берлиоза слушающий сопроводил загадочным замечанием, причем глаза его вспыхнули злобой».

Кстати, об ужасной смерти. Мастер говорит Ивану: «И, право, я удивляюсь Берлиозу!.. тот, сколько я о нем слышал, все-таки хоть что-то читал! Первые же речи профессора рассеяли всякие мои сомнения. Его нельзя не узнать, мой друг!» Но кто сказал, что Берлиоз не узнал сатану?

Вернемся на Патриаршие и проследим за настроением Михаила Александровича. В начале беседы с Иваном он дважды чертыхается. Чертыханием человек призывает дьявола, и вот к ним присоединяется Воланд. «<…> на поэта иностранец с первых слов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее понравился, то есть не то чтобы понравился, а… как бы выразиться… заинтересовал, что ли». Берлиоз начинает учтиво разговаривать с иностранцем, а чертыхается (дважды) уже Бездомный. Воланд предлагает литераторам закурить, но принимает предложение только Иван. Дьявол считается изобретателем табака. Закуривая, Иван как бы подпадает под власть демонических сил. Берлиоз же уже почувствовал опасность, но не знает, как выкрутиться. Он по инерции продолжает нелепый разговор и даже пробует иронизировать. Но момент истины наступает, когда незнакомец предлагает посмотреть свои документы.

«Черт, слышал все…» — подумал Берлиоз и вежливым жестом показал, что в предъявлении документов нет надобности».

Перечитайте эту фразу, выкинув запятую после слова «черт», и вам откроется та душевная смута, которая нахлынула на редактора. Он догадался, кто перед ним. Но хочет окончательно убедиться в этом, задавая конкретные вопросы.

«— A y вас какая специальность? — осведомился Берлиоз.

— Я — специалист по черной магии.

«На тебе!..» — стукнуло в голове у Михаила Александровича.

— И… и вас по этой специальности пригласили к нам? — заикнувшись, спросил он.

— Да, по этой пригласили — подтвердил профессор…»

Берлиоз убеждается в самых худших своих опасениях: перед ним черный маг, он же сатана, сеящий смерть. Правда, Воланд пытается успокоить Михаила Александровича, что цели его визита вполне мирные и он будет разбирать рукописи Герберта Аврилакского. Но лукавство — оружие дьявола, и Берлиоз чувствует, что тот совсем не случайно появился перед ним.

Это обнаруживается, как только Воланд начинает пересказывать роман Мастера. Берлиозу прекрасно знаком его текст. Он читал рукопись Мастера! В растерянности он хватается за спасительную мысль, что перед ним сумасшедший, но откровенная угроза — я буду жить в вашей квартире — «ломает» его окончательно. И когда на вопрос о существовании дьявола Берлиоз одними губами шепчет Ивану: «Не противоречь», он уже все понял и осознал. Публикация части романа Мастера — это и его вина. Рассказ о Пилате звучал для него как приговор. Берлиоз еще пытается улизнуть, но он обречен…

Михаила Александровича нельзя отнести к главным героям романа. Он погибает в самом его начале. Но по ходу действия о нем то и дело вспоминают. И это немудрено. Берлиоз — большой литературный авторитет. Хоронят его по «высшему разряду», как лицо очень значительное. Но кого же имел в виду Булгаков?

Начнем с необыкновенной фамилии героя. Булгаков вставляет в текст шутку, что смерть приключилась с «Берлиозом… не композитором». Берлиоз-композитор — автор «Фантастической симфонии», близкой по теме булгаковскому произведению. Названия частей симфонии — 1. Мечтания. Страсти. 2. Бал. 3. Сцена в полях. 4. Шествие на казнь. 5. Сон в ночь шабаша ведьм — соответствуют в общих чертах развитию линии Маргариты во второй части романа. Но, видимо, в булгаковском каламбуре заключаются более сложные ассоциации, не только музыкальные, но и литературные, когда наша мысль от Берлиоза-композитора движется к опере Гуно «Фауст», затем к гетевскиму Фаусту и Вагнеру и снова к Вагнеру-композитору…

Фамилия Михаила Александровича напоминает, что его творчество связано с познанием инфернального мира и действиями в нем демонических духов. Относительно его возможных исторических прототипов в комментариях традиционно пишут, что их насчитывается великое множество, ибо в те времена «богоборцы» в сфере культуры доминировали. Называют, к примеру, руководителя РАППа Л.Л. Авербаха или писателя М.Е. Кольцова — откровенных недоброжелателей писателя, а также Демьяна Бедного (настоящее имя Е.А. Придворов). Никаких убедительных обоснований в пользу того или иного выбора исследователи романа не приводят.

Мы предлагаем иную точку зрения. На наш взгляд, прототип Михаила Александровича вполне узнаваем, и это — Алексей Максимович Горький.

Прежде всего о богоборчестве. Павел Басинский в книге «Горький» пишет: «Он не был атеистом в буквальном смысле, хотя бы потому, что вопрос о Боге страшно волновал и был едва ли не главным «пунктом» его протестного отношения к миру… Но и верующим в Бога Горький себя не считал. Зато можно точно и без тени сомнения сказать: у Пешкова-Горького были какие-то особенные отношения с чертом». Много мемуаристов свидетельствуют, что на протяжении всей своей жизни Горький постоянно «чертыхался». К слову «черт» он обычно применял ласковые эпитеты — «черти лысые», «черт знает как здорово». В двух ранних рассказах «О черте» и «Еще о черте» их главный герой является писателю.

В возрасте 19 лет Алексей пытался застрелиться выстрелом из револьвера в бок. В предсмертной записке Пешков просил его «взрезать» и обнаружить там черта. За попытку самоубийства Горький на семь лет был отлучен от Церкви. И более в нее не вернулся.

В начале 90-х годов Алексей Максимович Горький писал фельетоны, которые подписывал Иегудиил Хламида. В этой какофонии звуков объединялись два антагонистических понятия: «Иисус Христос» — через инициалы, и Иуда Искариот — через имя. Великому пролетарскому писателю принадлежит также очень откровенное признание: «Если дьявол существует и вводит меня в искушение, то это — во всяком случае, не «мелкий бес» эгоизма и тщеславия, а Абадонна, восставший против творца, равнодушного к людям и лишенного таланта».

В одном из лучших своих произведений, книге «Заметки из дневника», Горький от лица колдуна рисует мир, состоящий из чертей, как из атомов:

«— Да, да, черти — не шутка… Такая же действительность, как люди, тараканы, микробы. Черти бывают разных форм и величин…» И далее описывает бесформенных, как слизняки, лиловых чертей, ответственных за скуку; голландских — маленьких круглых цвета охры — чертей неосмысленного буйства, благодаря которым «человек может сказать губернатору — «дурак!», изнасиловать свою дочь, закурить папиросу в церкви, да-да! Это черти неосмысленного буйства». А есть еще черти колокольного звона, черти лунных ночей, драповые, напоминающие своей формой гвозди с раздвоенным острием — друзья пьяниц, а также «черти клетчатые — хаос разнообразных кривых линий; они судорожно и непрерывно двигаются в воздухе, образуя странные, ими же тотчас разрушаемые узоры, отношения, связи. Они страшно утомляют зрение. Это похоже на зарево. Их назначение — пресекать пути человека, куда бы он ни шел… куда бы он ни шел…»

Не такой ли клетчатый явился Берлиозу в час небывало жаркого заката на Патриарших?.. Напомним эту встречу: «И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок… Гр а-жданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно и физиономия, прошу заметить, глумливая». Этот «длинный, сквозь которого видно, гражданин, не касаясь земли, качался перед ним влево и вправо». Все точь-в-точь по Горькому, из-за худобы этот человечек похож на живую кривулину, гуляющую из стороны в сторону. В тот момент Берлиоз еще не получил доказательство существования черта, поэтому гражданин кажется эфемерным. Но вот Михаил Александрович направился к турникету. «Тут у самого выхода на Бронную со скамейки навстречу редактору поднялся в точности тот самый гражданин, что тогда при свете солнца вылепился из жирного зноя. Только сейчас он был уже не воздушный, а обыкновенный, плотский, и в начинающихся сумерках Берлиоз отчетливо разглядел, что усишки у него, как куриные перья, глазки маленькие, иронические, что видны грязные белые носки». Коровьев материализовался из солнечного зарева и, как и положено клетчатому, указывает, где пресечется жизненная линия Берлиоза: «… сюда пожалуйте! Прямо и выйдете куда надо». Кому надо, хочется спросить, но отвечать уже не хочется. И так все ясно. Надо заметить, что Берлиозу перед смертью явился не мелкий бес, а один из высших слуг сатаны. В масонской иерархии рыцарь Коровьев соответствует 30-й степени обряда, называемой степенью рыцаря Кадоша. Она является самой серьезной ступенью масонского восхождения, ибо только в ней завеса над игрой в жмурки приподнимается, и ее соискателю объясняют истинный смысл масонской стратегии.

Рыцарь Кадош после обряда своего посвящения «возвращается в мир, чтобы символически «отомстить» за де Моле, то есть восстановить правосудие, попранное беззаконием, стать средоточием света и справедливости. Действовать рыцарь должен в тишине и скромности, как бы под защитой мистического щита. Он не скажет ни слова, но будет при сем, чтобы никто не заподозрил, что и он из числа бесчестных демагогов. Отмщение зла есть преодоление зла. Одни называют его прощением, другие — уходом от мирской суеты, третьи же — правосудием, не пристрастной, но рациональной справедливостью, построенной на чувстве человечности» (Морамарко М. Масонство в прошлом и настоящем. М.: Прогресс, 1990). Вот и объяснилось, почему в час трагедии на Патриарших было безлюдно и зачем Берлиоза надо было убивать таким варварским способом. Рыцарь Коровьев, вернувшись в мир людей, совершил ритуальное жертвоприношение дьяволу и, таким образом, «оплатил свой счет и закрыл».

Горький не просто отвергал Православие. Он думал о создании новой религии. Повесть «Мать» критик и литературовед Генрих Митин назвал «Евангелием от Максима». Имя главного героя повести апостольское — Павел. Именно в момент своего революционного перерождения он приносит домой картину с христианским сюжетом. «Однажды он принес и повесил на стенку картину — трое людей, разговаривая, шли куда-то легко и бодро.

— Это воскресший Христос идет в Эммаус! — объяснил Павел.

Матери понравилась картина, но она подумала: «Христа почитаешь, а в церковь не ходишь…»

Ниловна чувствует в поступке сына какой-то подвох, но сразу не может понять, в чем он проявляется. Она только знает, что метаморфоза Павла мнимая и есть отход от истинной Церкви. Но объяснение лежит в самой фразе, произнесенной сыном. Он сказал не «воскресший Иисус», а «воскресший Христос». Павел не верит в воскресение Иисуса, он думает о новом христианстве, религии под названием «социализм». «Коммунистический Манифест» теперь станет его настольной книгой, «Библией». А сам Павел предстанет апостолом новой веры. Вот горьковская утопия «материнского» периода, в которую он сам, похоже, никогда и не верил. И чем больше думал он над вопросами веры, тем дальше уходил от Христа.

В 1918 году Горький пишет в газете «Новая жизнь»: «Сегодня — день рождения Христа, одного из двух величайших символов, созданных стремлением человека к справедливости и красоте. Христос — бессмертная идея милосердия и человечности, и Прометей — враг богов, первый бунтовщик против Судьбы, — человечество не создало ничего величественнее этих двух воплощений желаний и безумной отваги в достижении цели — оба символа сольются в одно великое чувство». Именно эта мысль вложена в уста дьякона-расстриги Егора Ипатьевского («Жизнь Клима Самгина»): «Не Христос — не Авель нужен людям, людям нужен Прометей-Антихрист». Вера в существование черта не покидала его, эта уверенность основывалась на личном опыте. А вот, с другой стороны, есть ли доказательства бытия Божиего? Был ли Бог?

В этом смысле Алексей Максимович идеально подходит на роль Берлиоза, заказывающего поэму об Иисусе, которого, «как личности, никогда не существовало на свете». Но как можно писать о том, чего нет? И если Иисуса не было, то о ком должен писать Иван?.. Очевидно, о дьяволе!!! Берлиоз именно к этому и подводил Ивана. Явление Воланда на Патриарших только ускорило процесс, и Иван уже на следующий день в больнице начал строчить заказанную рукопись про «Берлиоза, не композитора».

Алексей Максимович, подобно Берлиозу, тоже однажды выступил заказчиком такого рода сочинения. «Следует сказать несколько слов о перекличках и параллелях в творчестве Горького и Булгакова начала 30-х годов. Любопытен, на наш взгляд, следующий факт: в самый разгар работы Булгакова над «романом о черте» (позднейшее название «Мастер и Маргарита») у Горького рождается замысел пьесы о черте, причем одного из возможных воплотителей этого замысла он видит в Булгакове. 4 февраля 1932 г. он писал заведующему литчастью МХАТа П.А. Маркову: «У меня есть кое-какие соображения и темы, которые я хотел бы представить вниманию и суду талантливых наших драматургов: Булгакова, Афиногенова, Олеши, а также Веев. Иванова, Леонова и др… Есть у меня и две темы смешных пьес, героем одной из них является Черт — настоящий!..» Замыслом пьесы о черте Горький поделился также с гостившим у него А. Афиногеновым, записавшим этот сюжет в своем дневнике: «Тема сатирическая, бытовая. Перед занавесом черт. Он в сюртуке, он извиняется за свое существование, но он существует. Он здесь будет организовывать цепь, заговор случайностей, чтобы люди через эти случайности пришли в соприкосновение и обнаружили тем самым свои внутренние качества, свои бытовые уродства. Черт передвигает вещи, подсовывает письма, черт создает внешние мотивировки для развития поступков людей в их бытовом окружении. Он порой язвительно усмехается и спрашивает публику: «Каково, хорошо ведь работаю, вот как людишки сталкиваются, вот какая чертовщина разыгрывается». К тому же времени относится горьковский набросок будущей пьесы под названием «Правдивый рассказ о злодеяниях черта», близкий по содержанию к тому, что записал Афиногенов.

Сам Горький понимал, что этот сюжет ему «не по зубам». Когда-то, в начале 20-х годов, он хотел сочинить произведение «о черте, который сломал себе ногу, — помните, тут сам черт ногу сломит!» Затем написал стилизованный рассказ о черте, живущем у почтмейстера Павлова, однако остался им, видимо, недоволен и никогда его не публиковал. Его реалистический метод сопротивлялся условности, связанной с появлением подобного «героя» на сцене. Черт как реальное лицо невозможен в эстетической системе Горького. Дьявольское, темное начало жизни может воплощаться здесь либо в человеческом облике (например, столяр в «Голубой жизни»), либо в образе двойника («Жизнь Клима Самгина») — в обоих случаях в виде галлюцинации, вызванной расстроенным воображением героя. Каково же было бы удивление (и смеем предположить, восхищение) Горького, если бы он узнал, что Булгаков работает над романом, по замыслу довольно близким горьковскому»[10].

Булгаков к тому времени уже более трех лет работал над романом о дьяволе. Об идее Горького он, разумеется, узнал и «отложил» в архив памяти. Вспомнил же снова уже после смерти Алексея Максимовича, последовавшей 18 июня 1936 года, когда стал наполнять свой роман «шифрами». Вот тогда-то образ Берлиоза и заиграл живыми, горьковскими красками.

Любопытно, что Булгаков долгое время не мог определиться, какие имя, отчество и фамилию дать своему герою. В этом смысле Берлиоз — фигура исключительная. В разных редакциях писатель именовал его Михаилом Яковлевичем, Антоном Антоновичем, Антоном Мироновичем, Владимиром Антоновичем, Владимиром Мироновичем, Марком Антоновичем, Борисом Петровичем, Григорием Александровичем. Были проблемы и с выбором фамилии: среди возможных вариантов были и такие, как Мирцев, Крицкий, Цыганский. При доработке последней редакции Булгаков даже пытался именовать своего героя Чайковским… Но все-таки самое первое наименование председателя писательской организации — Берлиоз — оказалось и самым прочным. В последние месяцы жизни писатель вернулся вновь к нему. Если сам образ Берлиоза от редакции к редакции практически не изменялся, то с инициалами творилась самая настоящая чехарда! Видимо, долгое время Булгаков пытался создать обобщенный художественный образ руководителя писательской организации, который погибал «случайно». Алексей Максимович, как никто другой, подходил на роль Берлиоза, однако «приговаривать» живого классика к испытанию на трамвайных путях у Булгакова не было никакого желания.

Но, наверное, и в творчестве присутствует своя логика. После 18 июня 1936 года ситуация качественно переменилась. Да и вдумаемся, наконец: кому, как не первому председателю правления Союза писателей СССР, претендовать на роль председателя МАССОЛИТА? Нам кажется это совершенно очевидным…

Берлиоз уверен, что человек сам управляет своей судьбой, но встречает решительное возражение со стороны Воланда. «И, в самом деле, — тут неизвестный повернулся к Берлиозу, — вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас… кхе… кхе… саркома легкого… — тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие, — да, саркома, — жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, — и вот ваше управление закончилось!»

Саркома — злокачественная опухоль. Воланд даже изобразил симптомы этой болезни, кашлянув пару раз. К чему упоминание этой болезни? Или это тоже шифр? Да, совершенно верно. В качестве доказательства приведем выдержки из заключения к протоколу вскрытия А.М. Горького:

«Смерть А.М. Горького последовала в связи с острым воспалительным процессом в нижней доле легкого, повлекшим за собой острое расширение и паралич сердца.

Тяжелому течению и роковому исходу болезни весьма способствовали обширные хронические изменения обоих легких…

Эти хронические изменения легких, плевр и грудной клетки создавали сами по себе еще до заболевания воспалением легких большие затруднения дыхательному акту, ставшими особенно тяжелыми и труднопереносимыми в условиях острой инфекции».

Какие еще нужны доказательства? Мы говорим Берлиоз, подразумеваем — Горький.

Вот и «нехорошая квартира» — это пародия на ночлежку в пьесе «На дне». И там, и тут в центре действия сатана: у Булгакова — это Воланд, у Горького — Сатин (чуть измененное имя духа зла).

Об отношении Булгакова к драматургии Горького говорит запись в дневнике Елены Сергеевны: «15 апреля 1937 г… Пошли в камерный — генеральная «Дети Солнца». Просидели один акт и ушли — немыслимо. М.А. говорил, что у него «все тело чешется от скуки». Ужасны горьковские пьесы. Хотя романы еще хуже».

Последнюю фразу можно истолковать неоднозначно. Так часто, или даже почти всегда, у Булгакова. Уж Михаил Афанасьевич зря не скажет. В последнее время в доме Горького жили вместе три любивших его женщины — Екатерина Павловна Пешкова (первая и законная жена), Мария Игнатьевна Будберг (любимая женщина, которую Горький «делил» с Уэллсом) и Олимпиада Дмитриевна Черткова, ухаживавшая за писателем. Фамилия Черткова похожа на знак судьбы. По ее собственному признанию, Олимпиада Дмитриевна была последней женщиной, с которой Алексей Максимович простился «по-мужски». «16-го мне сказали доктора, что начался отёк легких. Я приложила ухо к его груди — послушать — правда ли? Вдруг как он меня обнимет крепко, крепко, как здоровый, и поцеловал. Так мы с ним и простились. Больше в сознание не приходил».

Перед смертью Горький признавался близким, что во сне спорил и ругался с Господом Богом. «За день перед смертью он в беспамятстве вдруг начал материться. Матерится и матерится. Вслух» (О.Д. Черткова). Точно, как будто летит под трамвай…

Глава 13

Три параллели в романе

«Древние» главы и главы «нового» времени — суть две схожие истории. Между их героями можно провести вполне зримые аналогии. Схожую параллель можно указать также и между героями «нового» времени и литературными образами, созданными авторами — предшественниками Булгакова (см. приведенную ниже таблицу).

Подчеркнем сразу же, что это таблица аналогий, но не отождествлений. Главное ее достоинство в том, что она указывает на некоторую систему, которой, на наш взгляд, придерживался автор при написании романа.

Внешне Воланд не похож ни на одного из предшествовавших ему литературных героев. Правда, можно указать, что у черта в рассказе Л. Андреева «Покой» лицо «чуждое, более чем иностранное». Кроме того, тема загадочного иностранца, появлявшегося на улицах наших городов, была очень популярной в начале 20-х годов. Это, конечно, могло повлиять на писателя при создании художественного образа Воланда, но в целом он оригинален. Более того, сам писатель говорил одному из его знакомых: «У Воланда никаких прототипов нет. Очень прошу тебя, имей это в виду»10.

Булгаковский Бегемот является в обличии черного кота. В низшей мифологии кот выступает как воплощение (или помощник, член свиты) черта, нечистой силы. Только в сцене похождений Коровьева и Бегемота последний предстает в человеческом облике, как «толстяк в рваной кепке, действительно, немного смахивающий на кота». Булгаков изображает Бегемота толстяком в противовес тощему Коровьеву. В своем же поведении они довольно схожи — это два шута, ловко подыгрывающие друг другу. Сам Бегемот, «окаянный ганс», Ганс-дурачок прост, да не так, как кажется. Упоминание о Гансе имеется в «Фаусте» — в разговоре Мефистофеля с завсегдатаями погребка. Это обстоятельство позволяет предполагать, что и образ шута Бегемота создавался не без влияния трагедии Гете.

Очень ярко нарисован Булгаковым Азазелло. «Прямо из зеркала трюмо вышел маленький, но необыкновенно широкоплечий, в котелке на голове и с торчащим изо рта клыком, безобразящим и без того невиданно мерзкую физиономию. И при этом еще огненно-рыжий». Не менее эксцентрично выглядит Азазелло и при встрече с Варенухой — «маленький, но с атлетическими плечами, рыжий, как огонь, один глаз с бельмом, рот с клыком». Сравним этот художественный портрет с описанием Иуды Искариота из одноименного рассказа Л. Андреева:

«Никто из учеников не заметил, когда впервые оказался около Христа этот рыжий и безобразный иудей…

Двоилось также и лицо Иуды: одна сторона его, с черным, остро высматривающим глазом, была живая, подвижная, охотно собиравшаяся в многочисленные кривые морщинки. На другой же не было морщин, и была она мертвенно-гладкая, плоская и застывшая; и хотя по величине она равнялась первой, но казалась огромною от широкооткрытого слепого глаза. Покрытый белесой мутью, не смыкающийся ни ночью, ни днем, он одинаково встречал и свет и тьму; но оттого ли, что рядом с ним был живой и хитрый товарищ, не верилось в его полную слепоту».

Иуда у Андреева очень сильный, несмотря на свою внешнюю притворную немощность: он проворен, неутомим и вынослив необыкновенно, на нем — хозяйственные заботы, он кормилец учеников Иисуса, он казначей, целыми днями таскающий тяжелый ящик с деньгами, он побеждает силача Петра в метании камней.

Схожесть литературных портретов Азазелло и Иуды, на наш взгляд, несомненна. Правда, такую примету в портрете рыжего беса, как острый клык, автор позаимствовал, видимо, из трагедии Гете. В одной из сцен, когда Мефистофель предстает перед форкиадами (форкиады — воплощение старческого уродства — втроем имели один зуб и один глаз, которые по мере надобности передавали друг другу), одна из них советует ему:

Зажмурь свой глаз и выставь клык,

И в профиль ты наш вылитый двойник,

Как будто брат наш.

В облике форкиады Мефистофель предстает перед Еленой, подобно тому, как Азазелло перед Маргаритой.

Линия Студент — Иван Бездомный — апостол Левий Матфей нам интересна тем, что она отражает перемены, происходящие в сознании человека в ходе его земных трудов.

Линия Фауст — Мастер — Иисус Христос объединена тем, что герои предстают как личности, земная жизнь которых насильственно обрывается в момент наивысшего напряжения их духовных сил. Фауст и Мастер носили семя зла в себе, Христос страдал из-за злобы людей. Несмотря на разные причины, самые смерти их теряют характер частного случая и остаются в памяти как примеры избранничества и мученичества в открытии перед людьми значения совести.

Действия Мастера, как ясно из романа, не носят противозаконного характера. Выяснив ложность доноса Могарыча, исполнительные органы государственной власти отпускают Мастера на свободу. Точно так же Пилат готов помиловать Иешуа и сохранить ему жизнь. Иешуа и Мастер, пронесшие свой крест до конца, взошедшие каждый на свою Голгофу, — честнейшие души, человеколюбие которых отвергало самую мысль устроить счастье людей насильственным способом. Нет, убить дьявольские соблазны в собственном сердце — вот задача, достойная Человека, победа над ними и есть обретение Царства истины и справедливости.

Не таков «благородный разбойник» Арчибальд Арчибальдович. Этот пират карибских морей вовсе не желает ждать всеобщего благоденствия, ему сокровища мира нужны сейчас и в единоличную собственность: он вор, а вору необходимы жертвы. Он тот, для кого существуют Гревские площади как для самых мерзких разрушителей блага и спокойствия граждан и государства, но счастливо избегает возмездия, ибо ведь говорится: пока не пойман — не вор. Булгаков рисует этого «командира брига» пиратом в океане торговли. Закупая партию свежих судаков, он выгодно перепродавал их своим конкурентам по более высокой цене. Потому-то в «Колизее» «судачки третьедневочные» и почти в два с половиной раза дороже, чем в «Грибоедове». Но нипочем опытному пирату самые страшные штормы ревизий. Он, подобно разбойнику Варраввану, выйдет «сухим из воды», да еще прихватит пару балыков. Опыт старого жулика никогда не подводит его. Наметанный глаз директора ресторана безошибочно распознает в Коровьеве и Бегемоте посетителей необыкновенных. Увидев этих мнимых Панаева и Скабичевского с примусом, сей новый Флинт понимает, что «Грибоедов» вот-вот пойдет ко дну и пора бежать с обреченной «посудины»: ведь флибустьеры не придерживаются кодекса капитанской чести — не бросать погибающий корабль.

Линии, связанные с Геллой, Маргаритой и Берлиозом, мы уже рассматривали.

Булгаков — мистический писатель, и потому всякая обнаруженная в его сочинениях закономерность имеет свое назначение и отражает важную авторскую мысль. В данном случае православный художник выказывает свою приверженность идее единой Троицы как внутренней основы красоты и гармонии внешних форм.

Глава 14

Кто узнаваем в мастере?

Мы переходим к самой интересной части нашего исследования — поискам прототипа Мастера. Договоримся, что первая часть этой главы будет посвящена взглядам Мастера и его причастности к «Ордену Света», а вторая — поиску реального прототипа.

Роман, созданный Мастером, выдает его принадлежность к тайному обществу тамплиеров. Его степень посвящения — мастер, третья по счету в иерархии братства. Булгаков пишет его со строчной буквы, давая понять, что это не имя, данное его герою от рождения.

Согласно выработанной в Средневековье традиции, члены Ордена тамплиеров должны были избегать мирских удовольствий, а устав регламентировал необходимое количество пищи, оружия, одежды и всего прочего, чем должен был довольствоваться каждый рыцарь, отказавшийся от всякой собственности. Никаких украшений на платье и оружии носить не полагалось. Женатые могли также состоять в Ордене, однако не имели права носить его знаки — белый льняной плащ с красным восьмиконечным крестом. Именно в духе этой традиции поступил Мастер, добровольно придя в клинику. Какие удовольствия в больнице с зарешеченными окнами! А внешний вид? «Тут увидел Иван, что пришедший одет в больничное. На нем было белье, туфли на босу ногу, на плечи наброшен бурый халат». У Мастера нет даже носков. По ходу разговора он произносит фразы: «Я нищий!», «У меня нет больше фамилии, я отказался от нее, как и вообще от всего в жизни». Бурый цвет халата тоже можно объяснить: Мастер был женат. Да и не носят больные в клинике белых халатов, это форма одежды врачей.

Булгаков — мастер розыгрыша. Смешное у него перепутано с серьезным, обыденное с интеллектуальным, тайносмысловое с не имеющим никакого подтекста. Врачи психбольницы в тамплиерских плащах (правда, без крестов)… Ну, у кого еще найдешь такое?! Клиника — храм Ордена, это и шифр, и сатирическая картина. Помните про масонский лабиринт как модель внутреннего устройства храма со множеством ответвлений в другие помещения? Вот и у Мастера, раздобывшего ключи, имеется возможность пробраться в самые отдаленные уголки этого «храма». Его степень посвящения позволяет ему это сделать. Иван пока еще профан и ограничен пределами своей «кельи». Собственно, разговор Мастера и Ивана — это пародия на обряд посвящения в степень ученика.

В руках исследователей имеются подлинные документы тамплиеров, открывающие принципы построения их организации. Приведем некоторые положения из устава «Тайные установления избранных»6, относящегося к 1252 г. (им пользовались русские масоны XIX века).

Этот документ начинается с заявления, что «теперь настали последние времена и к тем, которые крещены не водою, а духом святым и огнем, приблизилось царство Божие». Обращаясь к начальникам Ордена, составитель (или составители) призывают создавать «капитулы избранных», в число которых дозволено принимать только самых достойных братьев, причем собираться они должны тайно, ночью, в месте, имеющем тайные выходы, и охраняемом стражей. Мастер идеально следует этой инструкции: клиника охраняется, а из комнаты Ивана есть запасной выход на балкон.

Кроме чистоты жизни, твердости и соблюдения обетов, неустрашимости и благородного происхождения от кандидата требовалась высокая образованность, владение языками и занятия наукой. Кандидата следовало готовить исподволь, проверяя его качества и стойкость, постепенно открывая ему сомнения в истинности учения и жизни римской Церкви, уподобившейся библейскому Вавилону и уклонившейся с пути истины и праведности. В числе этих сомнений указывалась возможность рождения Христа от Девы Марии, обладание им реальным телом, возможности быть положенным во гроб, а затем воскреснуть. Следом за этим пояснялось, что само по себе крещение не ведет к очищению, а в освящении вина и хлеба не происходит никакого таинства или «претворения», так что во всем, что «проповедуется в синагоге антихриста» (т. е. в римско-католической церкви), нет ни истины, ни спасения.

Надо заметить, что купание Ивана в Москве-реке во время преследования воландовский шайки весьма символично. На первый взгляд, Бездомный таким образом крестился, чтобы избавиться от чертова кошмара. Но плавает-то он «в пахнущей нефтью черной воде». Источник, который он выбрал, грязный, неосвященный и не подходящий для обряда. Купание Ивана не ведет к очищению: ни к телесному, ни к духовному. За все время погони он ни разу не перекрестился. После своего мнимого крещения у него нет даже мысли направиться к храму Божьему. Наоборот, его неудержимо притягивает ресторан «Грибоедов» — один из символов ада в романе. Очухавшись назавтра, Бездомный будет искренне проповедовать, что крещение не ведет к очищению.

Процедура приема новичка в тамплиеры сходна с обстоятельствами приема в члены масонской ложи. При вступлении неофита в комнату, собравшиеся пели псалом. Посвящаемый давал обет молчания, а затем «клялся, что верует в Бога Творца, в его единородного Сына и Вечное Слово (т. е. Логос. — Прим, авт.), которое никогда не рождалось, не страдало, не умирало на кресте и не воскресало из мертвых». Вместе с тем он клялся в ненависти как к мирским тиранам, так и к «синагоге антихриста, о пришествии которого возвестил Иоанн» (по-видимому, Иоанн Богослов). После этой клятвы братья бросали на землю свои кресты и попирали их ногами — факт в высшей степени примечательный, поскольку, как известно, не только первые христиане, но несториане и многие сектанты доныне отказываются поклоняться кресту как орудию мученичества Иисуса.

Вернемся теперь к нашим героям. Псалом — это библейское песнопение. Для литераторов советской эпохи его исполнение выглядело бы излишне архаичным. Поэтому Мастер заменяет его духовно-нравственным внушением:

«— Успокойте меня, скажите, вы не буйный?

— Вчера в ресторане я одному типу по морде засветил, — мужественно признался преображенный поэт.

— Основание? — строго спросил гость.

— Да, признаться, без основания, — сконфузившись, ответил Иван.

— Безобразие, — осудил гость Ивана и добавил: — А кроме того, что это вы так выражаетесь: по морде засветил? Ведь неизвестно, что именно имеется у человека, морда или лицо. И, пожалуй, ведь все-таки лицо. Так что, знаете ли, кулаками… Нет, уж это вы оставьте и навсегда».

Господа, смейтесь! Смейтесь вместе с Булгаковым, потому что каждое слово пронизано здесь сарказмом и иронией. Мастер отчитывает как мальчишку вполне взрослого человека. Еще один добрый человек, который проповедует ненасилие. Но Иван послушно следует советам Мастера. Он клянется никогда не писать больше стихов. Это его обещание заменяет в ритуале посвящения клятву Богу.

«Клятву скрепили рукопожатием, и тут из коридора донеслись мягкие шаги и голоса.

— Тсс, — шепнул гость и, выскочив на балкон, закрыл за собой решетку.

Заглянула Прасковья Федоровна, спросила, как Иван себя чувствует и желает ли он спать в темноте или со светом. Иван попросил свет оставить…»

Итак, свет не померк при вступлении неофита в братский союз. Иван стал полноправным членом братства. Теперь он может вполне доверительно обсуждать с Мастером (в рамках, соответствующих его степени посвящения) тайные знания, недоступные для профанов. В тот момент эти тайны касались Воланда…

Реально обряд посвящения проходил в присутствии большего числа членов. Проводящий посвящение «старший рыцарь» с белой розой в руке рассказывал вступающим в Орден легенду о существовании среди египетских жрецов трех степеней посвящения и, соответственно, знания — для народа, для жрецов, для избранных. После этого к каждому посвящаемому подходили два других старших рыцаря, мужчина и женщина, завещая ему быть мужественным, блюсти честь рыцаря и хранить молчание о том, что предстоит узнать. В больнице роз не выращивают, у Мастера при разговоре с Иваном в руке нет розы, но он говорит, что любит розы. Пусть так, но ритуал соблюден! Что же до последней его части — благословления пары старших членов Ордена, то вспомним сон, который видит Иван каждый раз в день весеннего полнолуния: «…в потоке складывается непомерной красоты женщина и выводит к Ивану за руку пугливо озирающегося обросшего бородой человека. Иван Николаевич сразу узнает его. Это — тот номер сто восемнадцатый, его ночной гость… женщина подходит к Ивану… Она наклоняется к Ивану и целует его в лоб, и Иван тянется к ней и всматривается в ее глаза, но она отступает, отступает и уходит со своим спутником к луне». Ежегодно Мастер и Маргарита подтверждают право ученика быть в числе избранных.

Внутри общества тамплиеров — «избранных» — существовал еще более узкий круг членов, которых называли «утешенные» (это самоназвание; по пророчеству Иисуса вслед за ним должен прийти «Утешитель» — Параклет). Прием туда был более затрудненным, чем в число избранных. Возрастной ценз не допускал приема людей моложе 36 лет и ставил преграду монахам, клирикам, аббатам, епископам и клерикальным ученым, «потому что они поступают коварно, скрывая в сердце измену, или отказавшись от своих заблуждений, ищут Света только для того, чтобы с большей свободой погрязнуть в пороках».

Строго и уже безо всяких зазорных испытаний совершался прием в «капитул утешенных».

«Каждый избранный, прежде чем он будет допущен в число утешенных, должен вручить своему учителю письменную, подробную и обстоятельную исповедь во всех своих грехах и проступках, совершенных им по настоящее время. Полноту и истину своей исповеди он обязан подтвердить клятвою в присутствии двух свидетелей. Эта исповедь должна быть положена на хранение в архив капитула…»6

Мастер — человек «примерно лет тридцати восьми». Этот возраст позволяет избранному вступить в ряды утешенных. Ему помогли братья по Ордену, и он «выиграл» облигацию в сто тысяч рублей. Действительно, Мастер «сунул руку в корзину с грязным бельем» и нашел «на ней тот же номер, что и в газете!» Но в грязном белье, помните рубаху Воланда (!), живет дьявол. Облигацию эту опять-таки он не покупал, ему дали ее в музее. Вот так работает масонская лотерея! Заметим, что сам Мастер об этом ничего не знал. Только страсть к дьяволу потихоньку затягивала его. Вот и с такими деньжищами он поселяется не в доме с видом на мир, а в подвале. Поближе к дьяволу! Мастер спрятался от света! «Зимою я очень редко видел в оконце чьи-нибудь черные ноги и слышал хруст снега под ними. И в печке у меня вечно пылал огонь!» Да это приближение к адским глубинам. Хорошо, что наступила весна, и явилась Любовь. Но и возлюбленная оказывается с чертовщинкой в глазах. «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» Вот это сравнение: любовь-убийца (?!). Бог и дьявол сражались в сердце Мастера, но он не сломался до конца, не стал дьяволопоклонником!..

Роман о Понтии Пилате стал той «подробной и обстоятельной исповедью», которую он представил в «капитул утешенных». Свою рукопись он построил на основе гностического учения «Ордена Света». Но его роман был признан недопустимым к опубликованию. Почему?

Есть только один ответ. За словом «утешенные» скрываются масоны. Вхождение в их круг означало принятие законов масонского общежития и правил их политической игры. Мастер не оправдал надежд «спонсоров», по своему духу книга не отвечала их целям и задачам. Но кто из масонов читал роман Мастера? Тот, кто поплатился за это жизнью, — Михаил Александрович Берлиоз…

Итак, все стало на свои места, круг замкнулся. Нам теперь осталось только узнать, кто же стал прототипом Мастера…

Главный герой булгаковского романа «бритый, темноволосый с острым носом, встревоженными глазами и со свешивающимся на лоб клоком волос человек примерно лет тридцати восьми». Мастер носит бородку. После бала, как упоминает автор, он «был выбрит впервые, считая с той осенней ночи (в клинике бородку ему подстригали машинкой)». Мастер — историк по образованию, знает пять языков — английский, французский, немецкий, латинский и греческий и немного читает по-итальянски. Он написал роман на евангельский сюжет. Опубликование отрывка этого сочинения стоило Мастеру душевного покоя, и последнее время перед смертью он провел в состоянии сильной депрессии.

В современном литературоведении принято считать, что прототипом Мастера был сам Михаил Афанасьевич. В романе, безусловно, отражен очень важный эпизод его жизни, относящийся к 1929-30 годам. В это время Булгаков заканчивает вторую редакцию романа, знакомится со своей будущей женой — Еленой Сергеевной, опасаясь обыска, сжигает рукопись романа. В это время Булгакову, как и Мастеру, примерно 38 лет. Как и Мастер, он носил шапочку с вышитой на ней буквой «М». И ещё чрезвычайно важный момент. По ряду признаков Михаила Булгакова можно присоединить к числу московских членов «Ордена Света»6. Кажется, все ясно, как дважды два.

Но не слишком ли всё просто? Что-то непохоже на Булгакова! Да и потом, давайте верить авторскому тексту:

«Даже у меня, правдивого повествователя, но постороннего человека (выделено нами. — Прим, авт.), сжимается сердце при мысли о том, что испытала Маргарита, когда пришла на другой день в домик мастера…» Булгаков не соединяет себя с Мастером.

Более того, он ему еще и не очень-то симпатизирует. В главе 8 мы уже говорили, что взгляд Мастера на Иисуса не совпадает с булгаковским. Что бы там ни говорилось, но Михаил Афанасьевич высмеял всех неправославных: и заезжих масонов, и московского тамплиера Мастера, и Алексея Максимовича. И, зная это, поверить, что Мастер и Булгаков — «близнецы-братья»?

Какое мрачное всегда настроение у героя романа. «Я, знаете ли, не выношу шума, возни, насилий и всяких вещей в этом роде, — говорит он Ивану. — В особенности ненавистен мне людской крик, будь то крик страдания, ярости или иной какой-нибудь крик». И это, вы хотите сказать, Булгаков?! Остро-умнеший человек, весельчак, оптимист… Да, чтобы написать этот роман, нужен был гигантский заряд оптимизма. «Будем глядеть правде в глаза, — гость повернул свое лицо в сторону бегущего сквозь облако ночного светила. — И вы и я — сумасшедшие, что отпираться! Видите ли, он вас потряс — и вы свихнулись, так как у вас, очевидно, подходящая для этого почва». Разве мог Булгаков произнести нечто подобное о себе? У сына профессора Киевской Духовной академии была не такая почва.

Он любил свой роман, он горел им, в последние дни жизни думал о его судьбе. А его герой?

«После некоторого молчания Воланд обратился к Мастеру:

— Так, стало быть, в арбатский подвал? А кто же будет писать? А мечтания, вдохновение?

— У меня больше нет никаких мечтаний и вдохновения тоже нет, — ответил Мастер, — ничто меня вокруг не интересует, кроме нее, — он опять положил руку на голову Маргариты, — меня сломали, мне скучно, и я хочу в подвал.

— А ваш роман, Пилат?

— Он мне ненавистен, этот роман, — ответил мастер, — я слишком много испытал из-за него».

Булгакова, так же как и Мастера в романе, травили в печати. В письме правительству СССР от 28 марта 1930 г. он писал: «Произведя анализ моих альбомов вырезок, я обнаружил в прессе СССР за десять лет моей литературной работы 301 отзыв обо мне. Из них: похвальных — было 3, враждебно-ругательных — 298». Но Булгакова не сломали. Он не переставал думать и творить. Он внес в образ Мастера еще чьи-то черты. Но чьи?

Во всей русской литературе есть только один писатель, который по всем (и внешним, и внутренним) приметам похож на Мастера. Это — Леонид Андреев. Небольшая бородка, длинные темные волосы, зачесанные назад, и непослушный клок волос, свешивающийся на лоб… Тревожные глаза человека, высветившего потемки человеческих душ и понимающего первопричину зла в мире, четкая линия носа, придающая лицу Андреева заостренность и решительность. Он был юрист по образованию, знал несколько европейских языков, включая и итальянский (много путешествовал по Италии). Как и Мастера, Андреева влекли к себе евангельские темы, он тоже стремился раскрыть пограничные состояния человеческой психики, мятежные порывы духа, приводящие либо к подвигу, либо к преступлению.

В последние годы жизни у Леонида Андреева было неважно с нервами, на двери его рабочей комнаты была надпись: «Палата № 6». В кабинете писателя, как вспоминает его дочь, висела картина, изображающая черта, сидящего на земном шаре и державшего на коленях большую раскрытую книгу. Ощущение от этой картины было такое, что какая-то высшая темная сила знает все о человеческой жизни. В своем творчестве Андреев пытался осознать меру той власти над миром, которой обладает эта сила. Он не признавал абсолютной власти Христа, и в этом смысле «не заслужил света». Зато, подобно булгаковскому Мастеру, признавал бесспорное существование сатаны.

Дочь писателя пишет: «…папа страдал головными болями, бессонницей и все чаще уходил во флигель, чтобы там, в тишине, немного отдохнуть. Закрывались ставни, опускались шторы, и мы не понимали, зачем это папа спит, когда кругом так ярко светит солнце и поют птицы» (Андреева В. Дом на Черной речке. М., 1986). Он искал покоя, «он заслужил покой…» Умер Леонид Андреев от паралича сердца. Схожим образом (схватившись за сердце) умирает и больной в клинике Стравинского, именовавший себя Мастером.

Леонид Андреев — автор знаменитой повести «Иуда Искариот». Ее можно назвать «Евангелием от Андреева». В ней писатель рассказывает свою версию предательства Иуды. Согласно ей, Иуда устраивает своего рода эксперимент с целью проверить, действительно ли любят Христа его ученики и те люди, которые восприняли его идеи. Он хочет посмотреть, заступятся ли они за своего Учителя, когда Того придут арестовывать, а затем поведут на казнь. Сможет ли кто-нибудь пожертвовать своей жизнью ради Спасителя? Сам Иуда готов к такой жертве. На горе, высоко над Иерусалимом, он нашел одинокое полузасохшее дерево, ветви которого нависали над крутым обрывом. Оно должно было послужить виселицей для печально знаменитого апостола. Своим самоубийством Иуда хотел продемонстрировать, что он — единственный, кто действительно любил Христа, кто не мыслил жизни без него в этом мире и кто будет первым возле него в загробном далеке.

Но Иуда — ученик дьявола! Он решается на предательство только после того, как в него вошел сатана (Евангелие от Иоанна 13, 27). А там, где дьявол, там всегда провокация. Как и в романе Мастера, есть в андреевской повести тайный смысл, которую комментаторы обходят молчанием. Иуда Искариот настойчиво повторяет, что, может быть, он сын козла. Обмолвка эта не случайная, Фома специально обсуждает этот любопытный факт Иудиной биографии, так что мы должны воспринять его как некую серьезную информацию. Андреевская аллегория возвращает нас к образу Бафомета. В России 1905 год стал годом возрождения масонства, когда были созданы новые и активизированы «усыпленные» ложи. Для православной Церкви масонство на тот момент стало врагом № 1. Поэтому противостояние Иисуса и сына Бафомета в андреевской повести, вышедшей в 1907 году, приобретало весьма знаменательный характер. Писатель ставил вопрос: кто кого? И многие это поняли.

Как и у Булгакова, последний роман Андреева был посвящен дьяволу. Он называется «Дневник Сатаны». Роман выходил отдельным изданием в Финляндии, а потом в Советской России (в 1922 г.) 17 февраля 1923 г. в Ленакдраме состоялась премьера инсценировки «Дневника Сатаны». Очевидно, что Булгаков знал о последнем романе Андреева. «Дневник Сатаны» оригинален как по форме, так и по содержанию. Рассказ в нем ведется от первого лица, это исповедь сатаны. Андреев ломает традиционную схему восприятия духа зла и предоставляет ему слово, дает право высказаться! Может быть, первый раз писатель воссоздает ситуацию, когда читатель, безусловно, доверяет всему тому, что рассказывает ему дьявол, заклейменный всеми до этого как отец лжи и сеятель неправды. Но это, как говорится, еще цветочки. Перед нами предстает не хорошо известный и перетолкованный на тысячу ладов бесплотный дух пустыни, а вочеловечившийся демон, сатана в человеческом обличье, который может страдать, любить и… плакать.

В качестве своего земного образа сатана выбирает тридцативосьмилетнего американского миллиардера, которого предварительно тайно, без свидетелей убивает. Примерно так же Азазелло убивает Мастера. Неожиданно просто объясняется возраст булгаковского героя: писатель ссылкой на Леонида Андреева дает понять, что дьявол поселился в душе Мастера и отчасти водит его рукой.

Сопоставление Мастера с Леонидом Андреевым высвечивает в совершенно неожиданном контексте писательскую судьбу булгаковского героя. Сам Булгаков мало что рассказывает читателю в открытую. О многом надо догадываться. Например, о том, что Мастер был знаком с Берлиозом. Но в какой степени? Еще одна тайна романа? Нет, если принять нашу расшифровку, что Мастер — это отчасти Андреев, а Берлиоз — Горький. Вот уж об их дружбе-вражде можно написать не одну диссертацию.

В отношении Андреева к Горькому можно выделить три периода. Первый: сильнейшая душевная и интеллектуальная зависимость. Второй: попытка выбраться из-под влияния. Третий: ненависть и презрение. В романе Булгакова воссоздается ситуация третьего, последнего периода, когда от былой дружбы не осталось и следа. Но, подводя итог их отношений, Алексей Максимович признался: «Как это ни странно, это был мой единственный друг. Единственный»…

Мы ни в коей степени не хотим «плыть против течения». И со всей определенностью признаем, что основой персонажей Мастера и Маргариты стали сам Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна. Более того, мы готовы привести дополнительные доказательства в пользу такого взгляда. Это, в первую очередь, касается знакомства Булгакова с членом «Ордена Света» режиссером Ю.А. Завадским, для которого Михаил Афанасьевич писал пьесу «Полоумный Журден». Он был также дружен с М.А. Волошиным — масоном со стажем (вступил в ложу в 1900-х годах), у которого гостил в 1925 году в Коктебеле. Можно также говорить об интересе писателя к теме «добрых людей» (полемике с учением Ордена). Вот инженер Тимофеев из пьесы «Иван Васильевич». Иоанн Грозный говорит про него: «И то правда. Ты добрый человек…» Или, к примеру, Дон Кихот из одноименной пьесы признается Санчо: «Перед тобой нет более мирного идальго Алонсо Кихано, прозванного Добрым». Идеи Иешуа как бы апробируются в разных временах и в разных социальных условиях.

Писателя больно ранило, что его не пустили в заграничную поездку, и он сравнивал себя с арестантом, узником. В дневнике Елены Сергеевны не раз и не два можно найти упоминания о глубокой хандре, посещавшей мужа, и тогда он действительно напоминал Мастера, заключившего себя в больницу с решетками. Не чувствовал свободы он и в театре — месте своей службы. Вот и Константина Сергеевича Станиславского он вывел в романе в образе Александра Николаевича Стравинского.

Почему мы так думаем? Потому что в соответствии с системой Станиславского доктор всякий раз предлагает Ивану вжиться в ту роль, которую он хочет сыграть. Если, к примеру, называешь себя нормальным, то действия твои должны быть обыденными и разумно выверенными. А еще Стравинский часто повторяет слово «славно». Скажет его и ему становится славно, а сам он Станиславским. Зная, кого имеет в виду Булгаков, с особым весельем читаешь ту часть диалога психиатра с Иваном, где, последний, морща лицо, спросил:

«— Вы профессор?

На это Стравинский предупредительно-вежливо наклонил голову.

— И вы — здесь главный? — продолжал Иван.

Стравинский и на это поклонился».

Профессором Стравинский в действительности не является, а главным, безусловно, является. Но он оба раза дал кивком положительный ответ. Выходит, что режиссер следует своей системе, но при этом обманывает нас, читателей. Впрочем, Мастер говорит, что Стравинский «гениальный психиатр».

Мастер, но не Булгаков… И мы настаиваем, что Мастер — это лишь отчасти Булгаков. Образ Мастера — собирательный, в нем присутствуют также черты Леонида Андреева. Но и такой «дуализм» тоже не вся правда о Мастере. Леонид Андреев умер своей смертью в 1919 году. Тогда о каком убийстве рассказывается в романе?

Значит, есть еще один, третий прототип Мастера, которого мы будем называть зашифрованным прототипом. Это реальный писатель, о мученической смерти которого Булгаков хотел поведать нам. Вы спросите, зачем так сложно? Ну, во-первых, как станет ясно чуть позже, не так уж сложно. А во-вторых, всякое произведение отражает личность автора, а Михаил Афанасьевич был очень даже непростой человек.

Скажем особо, что вся история травли и унижений, описанная в булгаковском романе, относится, в первую очередь, именно к нему. Общепризнано, что прототипом Аримана стал Леопольд Леонидович Авербах (1903–1939 гг.) — секретарь Российской Ассоциации Пролетарских Писателей, яростный оппонент Булгакова. Прототипом критика Латунского стал Литовский (Каган) Осаф Семенович (1892–1971 гг.) — драматург, журналист, критик, писатель. В 1932 — 37 гг. он был руководителем Главреперткома. Литовский жил в писательском доме в Лаврушинском переулке, ставшем прообразом особняка, где Маргарита учинила разгром писательских квартир. Литовский писал о Булгакове предельно жестко: «Произведения Булгакова, начиная от его откровенно контрреволюционной прозы и кончая «Мольером», занимают место не в художественной, а в политической истории нашей страны, как наиболее яркое и выразительное проявление внутренней эмиграции, хорошо известной под нарицательным именем «булгаковщина». К слову сказать, этот термин ввел в оборот Орлинский (Крипе) Александр Петрович (1903–1939 гг.), назвавший писателя в одной из своих публикаций бойцом белой гвардии. Относительно прототипа еще одного критика «Романа о Понтии Пилате» — Лавровича, литературоведы тоже единодушны: им стал писатель Всеволод Вишневский, и мы еще вернемся к нему. Только что за критик скрывается за таинственными инициалами «Н.Э.»?

Литературоведы оставили его без внимания. А это Николай Эрдман — один из друзей Булгакова. Не есть ли это намек на то, что фигуру Мастера следует рассматривать шире? Да, Михаила Афанасьевича публично обличали и злопыхательски унижали исподтишка. Но его не держали в тюрьме, на него не заводили уголовных дел. Пусть, начиная с определенного времени, его не печатали, но он умер своей смертью. Нет, дорогие читатели, был у Мастера еще один прототип, был…

Глава 15

Два времени в романе

Писатель должен знать свою округу — будь она настоящей или вымышленной — как свои пять пальцев; расстояния, деления компаса, сторону, где восходит солнце, поведение луны — все должно быть безупречно, а сколько хлопот с одной луной!

Р Стивенсон

Проблема датировки событий, происходящих в романе, — головная боль для булгаковедов. Сорок лет они безрезультатно пытаются решить ее. Вернее, не так. Решения предлагаются, но признать их в полной мере соответствующими тексту романа нельзя. Поясним, в чем состоят эти трудности.

Из текста можно почерпнуть, что:

— События разворачиваются после 24 апреля. В этот день Степа Лиходеев ужинал с Берлиозом;

— Прибытие Воланда в Москву было одной из странностей «страшного майского вечера», а оказавшийся в клинике Иван Бездомный наблюдал бор, «освещенный майским солнцем». На этом основании все исследователи заключают, что рассказанная Булгаковым история разыгралась в мае;

— Во все время пребывания бесовской шайки в Москве, то есть со среды до воскресного утра, в ночном небе — полная луна;

— В каждое «праздничное весеннее полнолуние» Иван Николаевич Понырев переживает кошмар встречи с сатаной. Отсюда выводят, что компания Воланда покидает столицу в ночь перед Православной Пасхой.

Это, так сказать, явные указания на время действия в романе. Но в промежутке с 1917 по 1940 год. нельзя найти год, когда все эти условия выполнены.

В статье «Полнолуние на Большой Садовой» (Наука и религия, 1989. № 11) М. Шатин предложил датировать время действия 1929 годом, когда Православная Пасха праздновалась 5 мая. Причем для XX века это единственно возможный вариант чисто майских событий. Однако считать 1929 год правильным решением проблемы нельзя! Как справедливо указано в книге С. Куликова «Нить времен: малая энциклопедия календаря» (издана в 1991 г.), в 1929 году Православная Пасха отмечалась во второе воскресение после полнолуния, которое, в свою очередь, приходилось на 24 апреля. Иными словами, если бы воландовцы прилетели в Москву 1 мая 1929 года, то они увидели бы только половину луны. Более того, в ночь отлета на небе должен был сиять лишь ее узкий серп. Неужели Булгаков так грубо просчитался? Или, может быть, писатель не соотносил приключения своих героев с каким-то определенным годом, и все астрономические и календарные привязки дал произвольно?

Безусловно, нет. Будучи человеком остроумным, Михаил Афанасьевич рассчитывал, что, столкнувшись с внешне противоречивой датировкой, читатель станет более внимательным. В булгаковском романе ни один вопрос не решается с ходу. Везде присутствуют шифры, ключи, полускрытые намеки. Но все они безупречно встроены в единую авторскую концепцию. Надо, прежде всего, понять ее или, по крайней мере, угадать путь, действительно приближающий ее полное видение.

Задумаемся, зачем вообще шифровать дату действия? Очевидно, затем, чтобы сохранить для читателя информацию, которую нельзя высказать в открытой форме. Предположим вы, подобно Булгакову, взялись рассказать об отважном Мастере, который написал обличительное сочинение и пострадал за это, приняв мученическую смерть. Но не хотите, чтобы он сам, его палачи и дата расправы были видны невооруженным глазом. Как вы поступите? Вы наденете маски на реального писателя, его реальных убийц и сделаете так, чтобы дата убийства не определялась прямолинейными методами.

Булгаков и Андреев — «маски» зашифрованного прототипа Мастера, его, так сказать, художественные прототипы. Имя же зашифрованного прототипа можно будет определить только после того, как удастся разобраться с датировкой событий в романе.

Но как же определить эту дату? Ведь мы уже убедились, что автор дал слишком много указаний, чтобы они соответствовали одному какому-то времени. А что, если в романе сосуществуют два пласта разновременных эпох? Одно время отвечает дате убийства зашифрованного прототипа Мастера, а другое — времени действия. Примем это положение в качестве гипотезы. И соответственно ей разделим «приметы», относящиеся к разным временным датировкам следующим образом.

Время убийства Мастера (первая зашифрованная дата): 1) после 24 апреля; 2) полнолуние; 3) Страстная неделя.

Время описываемых событий (вторая зашифрованная дата): май-месяц.

Первую дату можно условно назвать «лунным временем». Она связана с полнолунием. Вторая дата — «солнечное время»: бор был освещен майским солнцем, «небывало жарким» закатом отмечен и страшный майский вечер, когда погиб Берлиоз. Выбор мая как времени действия имеет еще и символическое значение. Считалось, что в майские вечера на закате солнца и ночью чары нечистой силы особенно опасны для людей. Именно человеческими жертвоприношениями начинаются (гибель Берлиоза) и заканчиваются (отравление Мастера и Марго) дьявольские игрища в Москве. Эпитет «майский» поэтому очень подходит к описываемым в романе сценам.

Итак, мы «убрали» указание на май, как на время расправы над Мастером и отнесли его к времени действия в романе. Но, проведя такое разделение времен, заполучили дополнительные трудности. Теперь нам уже не хватает данных для определения каждого из двух разных времен.

Однако в романе присутствуют зашифрованные элементы датировки, их-то и следует теперь определить. Начнем с даты убийства Мастера (лунного времени).

Вспомним, что в романе в ночь с пятницы на субботу на Воробьевых горах начинается шабаш нечистой силы. Весенний бал ведьм, колдунов и бесов с величанием сатаны приходится на Вальпургиеву ночь — ночь с 30 апреля на 1 мая. Отсюда заключаем, что Воланд и его свита появляются в столице в среду 28 апреля, наблюдают первомайский праздник в Москве и в ночь на 2 мая благополучно отбывают.

Чтобы избежать сомнений в датировке, используем еще одну булгаковскую подсказку, основанную уже на славянской мифологии. Перед отлетом Бегемот и Коровьев решают развлечься свистом: «Воланд кивнул Бегемоту, тот очень оживился, соскочил с седла наземь, вложил пальцы в рот, надул щеки и свистнул. У Маргариты зазвенело в ушах. Конь ее взбросился на дыбы, в роще посыпались сухие сучья с деревьев, взлетела целая стая ворон и воробьев, столб пыли понесло к реке, и видно было, как в речном трамвае, проходившем мимо пристани, снесло у пассажиров несколько кепок в воду. Мастер вздрогнул от свиста, но не обернулся, а стал жестикулировать еще беспокойнее, — поднимая руки к небу, как бы грозя городу. Бегемот горделиво огляделся.

— Свистнуто, не спорю, — снисходительно заметил Коровьев, — действительно свистнуто, но, если говорить беспристрастно, свистнуто очень средне!

— Я ведь не регент, — с достоинством и надувшись, ответил Бегемот и неожиданно подмигнул Маргарите.

— А дай-кось я попробую по старой памяти, — сказал Коровьев, потер руки, подул на пальцы.

— Но ты смотри, смотри, — послышался суровый голос Воланда с коня — без членовредительских штук!

— Мессир, поверьте, — отозвался Коровьев и приложил руку к сердцу, — пошутить, исключительно пошутить… Тут он вдруг вытянулся вверх как будто резиновый, из пальцев правой руки устроил какую-то хитрую фигуру, завился, как винт, и затем внезапно раскрутившись, свистнул.

Этого свиста Маргарита не услыхала, но она его увидела в то время, как ее вместе с горячим конем бросило саженей на десять в сторону. Рядом с нею с корнем вырвало дубовое дерево, и земля покрылась трещинами до самой реки. Огромный пласт берега, вместе с пристанью и рестораном, высадило в реку. Вода в ней вскипела, взметнулась, и на противоположный берег, зеленый и низменный, выплеснуло целый речной трамвай с совершенно невредимыми пассажирами. К ногам храпящего коня Маргариты швырнуло убитую свистом Фагота галку. Мастера вспугнул этот свист. Он схватился за голову и побежал обратно к группе дожидавшихся его спутников».

В русских народных сказках так свистит Соловей-разбойник. Соловей-разбойник — в восточнославянской мифологии и былинном эпосе — человекоподобный чудовищный противник героя, поражающий своих врагов страшным посвистом. Он родствен Змею — Рогатому Соколу (Соловью) в белорусском эпосе. На близость Соловья-разбойника с образом Змея указал выдающийся русский мифолог А.Н. Афанасьев. В его знаменитой книге «О поэтических воззрениях славян на природу» читаем: «Соловей-разбойник гнездится на двенадцати дубах; народная сказка то же самое говорит о змее…; в одном заклятии говор змея сравнивается с шумом ветра: «Что не дуб стоит — Змиулан (змей) сидит, что не ветер шумит — Змиулан говорит». В одной рукописной повести XVII века читаем: «Начаши змей великий свистати; от змиева свистания падоша под ними (послами) кони…» Все эти сближения убедительно свидетельствуют, что в образе Соловья-разбойника народная фантазия олицетворяла демона бурной, грозовой тучи. Имя Соловья дано на основании древнейшего уподобления свиста бури громозвучному пению этой птицы».

В приведенном отрывке отчетливы мотивы древнерусских былин: с корнем вырван именно дуб, конь отпрыгнул на десять саженей, змеиное свивание тела Коровьевым, свист вполсилы, как сумел Бегемот, и с превеликой мощью, как Фагот. В первой главе мы уже отождествляли Коровьева с Дагоном. Здесь Булгаков подтверждает еще раз, что перед нами — все тот же демон бури, принимающий разные обличья: колоса, рыбы, «дикого быка», Соловья-разбойника, многоглавого змея-разрушителя и даже отчасти чудовищного и непостижимого Бегемота — извечного погубителя рода человеческого. Да и свистят-то оба злодея на закате солнца субботнего дня, т. е. в канун языческого соловьиного дня, приходящегося на 2 мая.

Найденная датировка почти вписывается в месяц-май. Поэтому с художественной точки зрения у писателя не было проблем с совмещением двух разновременных эпох: люди одеты так же, погоду можно описывать схожим образом и т. д.

Последние похождения Коровьева и Бегемота, как мы установили, происходят в день Первомая. Этим объясняется то, что при начале пожара в Торгсине «оба хулигана взлетели вверх под потолок и там будто бы лопнули, как детские воздушные шары». Не без помощи этой нечистой братии в тот же день сгорают дотла и «нехорошая квартира», и ресторан, и МАССОЛИТ. Бесовский шабаш Вальпургиевой ночи, как обычно, завершался костром, и на этот раз в геенне огненной сгинул писательский Вавилон.

Итак, в промежутке между 20-м и 40-м годами следует определить год, в котором Пасха праздновалась 2 мая, а предшествующее ей полнолуние было не ранее 28 апреля. По этим данным мы и вычисляем первую зашифрованную дату — 1926 г. от Рождества Христова. В тот год Пасха отмечалась в воскресенье после второго полнолуния после весеннего равноденствия. Это второе полнолуние было 28 апреля и совпало с днем появления Воланда в Москве. Знание даты действия позволит отыскать имя зашифрованного прототипа Мастера.

И еще пару слов о мистике. Ведь Булгаков говорил о себе, что он мистический писатель. Первое чтение романа для близких друзей состоялось 27 апреля, 2 и 14 мая 1939 года в три приема. Первое чтение по срокам — накануне прилета Воланда в Москву, а второе — в день отлета. Так что мы на правильном пути, друзья!

Глава 16

Явление героя

«…я только ищу причины, почему люди не смеют убить себя, вот и все…

— Как не смеют? Разве мало самоубийств?

— Очень мало.

— Неужели вы так находите?

Он не ответил…»

Ф.М. Достоевский, «Бесы»

В композиции булгаковского романа имеется отчетливо прослеживаемое соответствие «древних» и «новых» глав, и не только сюжетное, но и временное: обе истории происходят в короткий период пасхальных праздников. Выбор именно этого времени жестко диктуется евангельским преданием. Отсюда следует, что дату смерти исторического прототипа Мастера надо искать в годовом временном интервале с центром, приходящимся на пасхальные праздники 1926 года (см. предыдущую главу), то есть с конца октября 1925 г. по конец октября 1926 г. Угадать исторический прообраз Мастера теперь уже нетрудно. Это Сергей Есенин, погибший в ночь с 27 на 28 декабря 1925 года.

По предположению М.О. Чудаковой[11], образ Ивана Бездомного имел реальных прототипов из окружения Есенина — Ивана Приблудного и Ивана Старцева.

Иван Приблудный (псевдоним; настоящая фамилия и имя Овчаренко Яков Петрович; 1905–1937) — поэт, бывший беспризорник, в Гражданскую войну боец дивизии Котовского. Есенин одно время покровительствовал Приблудному и считал его своим учеником. Известна надпись Есенина Приблудному на книге «О России и революции»: «Читай, дурак, — учись. 1925. С. Есенин». Фамилия Бездомный придумана Булгаковым по ассоциации с псевдонимом поэта. Иван Приблудный, подобно Ивану Бездомному в романе, встречался с Мастером-Есениным накануне его смерти.

Старцев Иван Иванович (1896–1967) — литератор, член «Ассоциации вольнодумцев», компаньон Есенина по книжной лавке. В 1921 году некоторое время заведовал «Стойлом Пегаса». Есенин подарил Старцеву свою книгу «Преображение» с такой надписью: «Дорогому Старцеву. Да не старится душа пятками землю несущих. С. Есенин. М. 1920». После смерти поэта Старцев написал воспоминания «Мои встречи с Есениным».

Как и Мастер, Есенин незадолго до гибели (с 26 ноября по 21 декабря) находился в клинике, где пытался спрятаться. Он пишет поэту Чагину: «Опять лег (в клинику. — Прим, авт.), зачем — не знаю, но, вероятно, и никто не знает… Все это нужно мне только для того, чтоб избавиться кой от каких скандалов».

Скандал был связан с оскорблением Есениным одного должностного лица при возвращении с Кавказа. Чиновник подал на поэта в суд. Тогда сестра Екатерина посоветовала ему лечь в больницу и тем самым избежать суда.

Теперь становится понятно, почему, в отличие от своих неопрятных приятелей Коровьева и Бегемота, Азазелло — убийца Мастера — одет безукоризненно. «В крахмальном белье, в полосатом добротном костюме, в лакированных туфлях и с котелком на голове» Азазелло напоминает черного человека из поэмы Есенина:

Вот опять этот черный

На кресло мое садится,

Приподняв свой цилиндр

И откинув небрежно сюртук.

Черный человек булгаковского романа сменил цилиндр на котелок, сюртук — на костюм, чтобы не выделяться в толпе москвичей 20-х годов, но зато своей привычке выходить в мир людей из зеркала остался верен.

В своем письме Иванову-Разумнику в мае 1921 года Есенин, рассуждая о наиболее уважаемых им поэтах-современниках Блоке и Клюеве, писал: «Я не люблю их, главным образом, как мастеров в нашем языке». Там же Есенин говорит про Маяковского: «У него ведь почти ни одной нет рифмы с русским лицом, это — помесь негра с малоросской (гипербола — теперь была, лилась струя — Австрия)». Итак, Блок, Клюев, Маяковский, в противоположность ему, — не мастера.

Эти мысли дошли до Маяковского. И в стихах на смерть поэта он ответил:

У народа

у языкотворца

Умер

звонкий

забулдыга подмастерье.

Не мастер, а подмастерье. Булгаков не принимал такую оценку. Уж он-то знал, что равных Есенину в то время поэтов не было.

Самого Маяковского Булгаков вывел в образе поэта Рюхина. Кстати, Маяковскому, как Рюхину в романе, в мае 1926 было 32 года. Иван Бездомный насмехается над рюхинскими стихами, другими словами, это булгаковская ирония по поводу стиха Маяковского «Два Мая», опубликованного 1 мая 1925 года в газете «Вечерняя Москва» (за год до зашифрованных в романе событий). Смешной эпизод в романе, когда «отравленный взрывом неврастении» Рюхин обращается к памятнику Пушкину, — остроумная пародия на строки из стихотворения «Юбилейное»:

Сукин сын Дантес! Великосветский шкода. Мы б его спросили — А ваши кто родители? Чем вы занимались до 17-года — Только этого Дантеса бы и видели.

Рюхин, назвавший Дантеса белогвардейцем, вполне мог бы подписаться под этими строками.

«Я чувствую себя хозяином в русской поэзии…» — писал Есенин в марте 1923 года. Крестьянское слово «хозяин» подчеркивает основательность такого утверждения — это не претензия на первенство, а радостно осознаваемое чувство близости с народом и с выдающимися русскими поэтами, такими же хозяевами. Сегодня признание поэта кажется естественным. Другое дело, смутное время в литературе середины 20-х годов, когда несправедливая критика и прямая клевета преследовали Есенина.

Неистовствовали не только критики вроде Л. Сосновского, заявлявшего, что поэзия Есенина — это «лирика взбесившихся кобелей». Отступались прежние друзья. В сентябре 1924 года члены имажинистского объединения «Ассоциация вольнодумцев» Р. Ивнев, А. Мариенгоф, М. Ройзман, В. Шершеневич и Н. Эрдман в коллективном послании, опубликованном в журнале «Новый зритель», подытожили многолетнюю дружбу со своим председателем следующим образом: «Есенин примыкал к нашей идеологии, поскольку она была ему удобна, и мы никогда в нем, вечно отказывавшемся от своего слова, не были уверены, как в соратнике…»

Но если отступничество «соратников» можно было предвидеть, то резко отрицательное заключение о «Стансах» А. Воронского, усмотревшего в стихах фальшь и внутреннюю пустоту и утверждавшего, что в них «за внешней революционностью таится глубочайшее равнодушие и скука», было неожиданным. Ведь буквально за месяц до этого в журнале «Красная новь» была опубликована поэма «Анна Снегина», посвященная ответственному редактору этого журнала — А. Воронскому. Да и не верил Есенин до поры до времени в недоброе отношение критика к его стихам.

«У Воронского в отношении ко мне, я думаю, просто маневр: все это, я думаю, в глубине души его несерьезно. Так это — знай, мол, наших!» — пишет он Галине Бениславской 20 декабря 1924 года. Разве не напоминают эти есенинские слова реакцию булгаковского Мастера на первую волну критических статей? Он тоже вначале над ними посмеивался.

А. Воронский был крупным партийным работником, а потому его статья весной 1925 года становилась серьезным обвинением и несла зловещее предзнаменование. Она стала частью лавины злобной критики, обрушившейся на поэта. После смерти Есенина совесть не помешала Воронскому председательствовать на вечере памяти. Именно редактор зачитал письмо Троцкого «Памяти Сергея Есенина», в котором последний изложил свою версию причин смерти поэта. Так что среди критиков Есенина был и свой Лаврович — Сосновский, и свой Латунский — Воронский. Пусть это второй ряд ассоциаций, но, думается, Булгаков видел его. (В частности, фамилия «Латунский» могла возникнуть по ассоциативной схеме Воронский — Летунский — Латунский). Инициалы третьего критика, выступившего вслед за Ариманом, — «Н.Э.», как уже говорилось, заставляют вспомнить о бывшем «соратнике» Николае Эрдмане. И это уже отголосок только есенинской судьбы.

Один из разговоров в 1938–1939 годах Булгаков и Эрдман завершили близкой обоим мыслью, что если бы они не были литературными неудачниками, то непременно находились бы по разные стороны баррикады. Булгаков, его герой Мастер и Сергей Есенин как бы плечом к плечу стояли по одну ее сторону, и потому всем троим судьба была попасть под оголтелые атаки воинствующих критиков. Но в чем причина нападок на творчество Есенина? Правильный ответ можно найти в статье Ст. Куняева «Все начиналось с ярлыков» (Наш современник, 1988. № 8). Есенин оказался одной из жертв кампании против крестьянских поэтов, а его личная вина перед сильными мира заключалась в том, что в поэме «Страна негодяев» в образе Чекистова он вывел Троцкого. Публикуя отрывки поэмы, Есенин в то страшное время совершил гражданский подвиг — бросил неравный вызов бесчеловечному всесилию Троцкого.

Но мы хотим обратить внимание на другое, по-настоящему не изученное произведение Есенина — поэму «Гуляй-поле».

Полный текст ее не сохранился. До нас дошел лишь небольшой отрывок из поэмы под названием «Ленин» и черновой автограф «Но что там за туманной дрожью?», составленный из 36 строк. А вместе с тем поэт Грузинов вспоминал, что Есенин поэму «читал долго». В 1924 году поэма была «почти вся сделана, оставалось обработать некоторые детали». Есенин утверждал, что через несколько дней поэма будет готова полностью. Но в дошедшем до нас тексте неоднократные многоточия и несвязанность отдельных частей с очевидностью свидетельствуют, что сегодня мы читаем лишь отдельные ее фрагменты. Две линии отрывка «Ленин» — тема вождя революции и тема Гражданской войны — выглядят независимыми друг от друга. И если первая подробно изучена литературоведами, то вторая осталась вне их анализа.

Картину Гражданской войны, нарисованную в поэме, мы предлагаем рассмотреть с той точки зрения, что Гуляй-поле — родное село батьки Махно. (В названии поэмы Поле пишется со строчной буквы, поэтому Гуляй-поле вначале воспринимается как поэтическая метафора). Здесь, на земле Гуляй-Польского «вольного района» сражалась революционная повстанческая армия Нестора Ивановича Махно. Судьба этой армии, плоть которой составили крестьяне, оказалась трагичной. На первом этапе боевых действий по соглашению с красным командованием (март 1919 г.) махновская армия стала частью противоденикинского фронта. Однако, вследствие провокационной политики Троцкого по отношению к местным Советам крестьянских депутатов, незаконных репрессий, санкционированных им же, когда громились махновские Советы и коммуны, были схвачены и казнены члены штаба Махно, во второй половине июня повстанческая армия нарушила соглашение и впервые нанесла удар по красным. В дальнейшем махновцы бились на два фронта: и против белых, и против красных (за исключением совместных действий с последними против Врангеля). Заключительный период отношений Махно с красными обернулся разгулом по родному краю, грабежами и бандитизмом; в это время своего кумира покинули самые преданные анархисты.

Движение Махно было типичным примером за землю и волю. Видимо, поэтому крестьянский поэт Есенин и обратился к событиям гуляй-польской вольницы.

История поэмы видится нам следующей. Работая над окончательным вариантом «Гуляй-поля», где естественно должны были переплестись ленинская и гуляй-польская сюжетные линии, и читая его друзьям, Есенин убедился, что опубликовать ее полностью будет невозможно. Правдивый рассказ о гражданской войне на просторах «вольного района» явился бы обвинением Троцкому в преступлениях против крестьянства. Не забылось, вероятно, и то, что друг Есенина, поэт Алексей Ганин был расстрелян в марте 1925 года за поэму, направленную против Троцкого. Поэтому напечатан был только отрывок из поэмы, в котором выделена одна лишь ленинская тема, как доминирующая. Доказательства нашим предположениям находим в сохранившихся вариантах поэмы. В первоначальной редакции были следующие строки:

Укр(айна) страшный, чудный звон

В деревьях тополь, в цветь — подснежник.

В напечатанном отрывке:

Россия — Страшный, чудный звон

В деревьях березь, в цветь — подснежник.

Поэт избавляется от украинских мотивов в стихах (тополь, например, неотделим от украинского пейзажа), и название поэмы превращается в метафору. По той же причине Есенин не включил в печатный текст автограф «Но что там за туманной дрожью?» Строки из него:

Ужель проснулось Запорожье

Опять на ляхов воевать..?

настойчиво возвращают к событиям войны на Украине. Пытаясь определить суть крестьянской войны, Есенин сравнивает ее с ужасами прежних браней. Что это: восстание народа против засилья иноземцев, отражение нашествия или борьба нового Мазепы за отделение Украины?

Ни то, ни это.

Страшный год,

Год восемнадцатый в истории.

Тогда маячил пулемет

Чуть не на каждом плоскогорье,

И каждое почти село

С другим селом войну вело.

Вот оно главное — восстал брат на брата! И далее:

Здесь в схватках, зверски оголтелых,

Рубили красных, били белых

За провиантовый грабеж,

За то, чтоб не топтали рожь.

Эти строчки выделяют характерную черту политики махновских Советов в «вольном районе» — Махно оборонял крестьян не только от вторжения белых армий, но и не пускал на территорию района продотряды, не позволял создавать комбеды.

Вторая часть неопубликованного отрывка утверждает врожденное отвращение землепашца к войне, его право первым воспользоваться плодами своих трудов, беззащитность хлебной нивы, которую следует любой ценой сберечь, ибо в ней — будущая жизнь, и потому ясно, что, будучи напечатанным, отрывок был бы заклеймен, как воскрешающий «анархо-кулацкий разврат» и «махновщину» (Л. Троцкий).

Избавляясь при подготовке к печати стихотворения «Ленин» от упоминаний о батьке Махно, поэт все же оставил некоторые. В четверостишии

Для нас условен стал герой,

Мы любим тех, кто в черных масках,

А он с сопливой детворой

Зимой катался на салазках.

две последние строчки относятся к Ленину, а первые две? Можно сослаться на романтические образы, созданные русскими поэтами, уставшими от почти десяти лет войны и утрат и тоскующими по вечной нежности и бескорыстной сердечной привязанности, а можно вспомнить, что черная маска — атрибут костюма благородного разбойника-заступника. Вспомним теперь, что начало революционной деятельности Нестора Махно было отмечено экспроприациями у местных богачей денег «на голодающих», причем члены группы, в которую входил Махно, использовали черные маски и черные одежды. Махно в 1921 году бежал от красных в Румынию и, некоторым образом, перешел в разряд несуществующих личностей, по крайней мере, на российских просторах. Разве Есенин, говоря об условности героя, не мог иметь в виду Махно именно как символ, пусть утраченный, но еще близкий и понятный крестьянской душе поэта. Тогда, значит, именно Махно, выходец из бедных крестьян, захваченный выстраданными, но утопическими идеями, противопоставляется пролетарскому вождю, который

С лысиною, как поднос,

Глядел скромней из самых скромных,

но «сумел потрясть… шар земной».

У Махно, просидевшего 10 лет в Бутырской тюрьме, было прозвище «Скромный». Есенин, интересуясь фигурой Нестора Ивановича (Номах из «Страны негодяев» списан с Махно), не мог не знать этого. Включая в текст упомянутую строку о Ленине, поэт словно бы признавал и подчеркивал первенство Владимира Ильича над «благородным разбойником» батькой Махно.

Теперь понятно, какой крепкой нитью связаны были две, казалось бы, независимые линии поэмы. Тема народного вождя в своеобразном сопоставлении двух недюжинных личностей является общей для них.

Издавая стихотворение «Ленин» с примечанием — отрывок из поэмы «Гуляй-поле», Есенин навлекал на себя ненависть главного идеолога антимахновщины — Троцкого. Спаянные общностью тем и выросшие из единого замысла, поэмы «Гуляй-поле» и «Страна негодяев» и были принесшим беду произведением Мастера. И не из-за этих ли поэм критики не столько разбирали достоинства есенинских стихов, мастерство автора, сколько «распинали» самого автора как личность? Ведь Есенин мог бы сказать то же самое, что сказал Мастер Ивану Бездомному: «Что-то на редкость фальшивое и неуверенное чувствовалось буквально в каждой строчке этих статей, несмотря на их грозный и уверенный тон».

А судьба «Гуляй-поля»? Так же, как и роман булгаковского Мастера, поэма осталась неизвестной читателю. Уничтожил ли ее сам поэт или кто-то другой? А может быть, правило «Рукописи не горят!» распространяется и на нее? Возможно, этот вопрос прояснит не только рассекречивание всех материалов, связанных с судьбой поэта, но и детальное изучение последнего года жизни Галины Бениславской, которая, подобно Маргарите, была неистовой поклонницей, помощницей и бережной хранительницей сочинений почитаемого ею Мастера-Есенина. Сестра Есенина Екатерина вспоминала: «Над поэмой «Гуляй-поле» Сергей работал много и упорно. Кроме письменных вариантов были и устные. Эти устные варианты он читал Галине Бениславской. Она высказывала замечания». Трудно смириться с мыслью, что Бениславская, уходя добровольно из жизни, не позаботилась о наследии любимого ею человека и поэта.

Сама тайна страшной смерти Сергея Есенина не дает людям покоя, но это — тема не данной работы. Остается только добавить, что, согласно нашей расшифровке романа Булгакова, Мастер-Есенин был убит…

Кому-то может показаться, что образ Есенина не вписывается в событийную канву романа, и тема зашифрованного прототипа «механически» встроена в художественную «плоть» романа. В следующих главах мы покажем, что это не так. Кроме того, на протяжении всего романа Булгаков постоянно поминает русских поэтов-мучеников.

Пред мысленным взором того, кто добрался до заключительных строк булгаковского романа, в последний раз мелькнет фата-моргана Древней Иудеи и кровавый подбой жестокого прокуратора Понтия Пилата, светлая улыбка Иешуа, встревоженный взгляд Мастера и успокоенное лицо Ивана Николаевича Понырева — как изображения трех мучеников на одной иконе.

Но икона эта двухсторонняя. На другой стороне — еще три лика: Грибоедова, Лермонтова, Есенина — трех святых мучеников русской истории и литературы. Великий Грибоедов — первое литературное имя, упоминаемое Булгаковым в его романе. Это тот русский писатель, к творчеству которого вполне можно отнести сакраментальное «Рукописи не горят!» Комедия Грибоедова при жизни автора была запрещена к печатанию по причине ее политической опасности для властей предержащих. Поэма «Горе от ума» расходилась по России в списках, сделанных друзьями автора. В 1824 году он опубликовал «Отрывок из Гете» — вольный перевод «Фауста».

Грибоедов был также крупным политическим деятелем, немало полезного совершившим ради крепости Отчизны и погибшим мученической смертью в результате заговора против него.

История любви Грибоедова и его жены Нины Чавчавадзе — это история той самой «настоящей, верной, вечной любви», которая достойна быть увековеченной в поэме или романе.

В связи с этим приходится по-новому взглянуть на некоторые, казалось бы, незначительные детали романа и заключить, что Булгаков не случайно назвал дом литераторов «Домом Грибоедова». С некоторого момента автор пишет название дома без кавычек: его герои «говорили просто — Грибоедов… к Грибоедову». Так что слова Азазелло: «Это горит Грибоедов» приобретают в полной мере трагический смысл — уничтожается память о поэте. Задумавшегося читателя уже не удивит сожжение дома Мастера, как итог его преследования и убийства.

Второй титан, о котором напоминает нам Булгаков, Лермонтов. В романе, что написан его героем, внимательный читатель отметит некоторые подробности событий, связанных с Иешуа, но не совпадающие с отмеченными в канонических Евангелиях. На смерть Иешуа природа отзывается не землетрясением, а грозой и ливнем; Иешуа не 33 года (Евангелие от Луки), а 27 лет. На память приходит другая смерть — гибель Лермонтова, не дожившего до 27 лет двух с половиной месяцев.

По словам секундантов, лишь только поэт был убит, пошел проливной дождь, ливень, и тело Лермонтова было оставлено на скале во власти стихий на несколько часов, пока родственник и секундант поэта Столыпин-Монго, подобно Левию Матвею, хлопотал о возвращении тела домой и об отпевании в церкви.

Спустя некоторое время после смерти Лермонтова Монго блестяще перевел на французский язык «Героя нашего времени» (вспомним свитки Левия Матвея). Напрашиваются и другие параллели в истории двух смертей: Иуда — Николай Мартынов, Синедрион — космополитический кружок министра иностранных дел Нессельроде, стоявшего во главе «немецкой» партии при дворе и заговора против Лермонтова. Собственно, это были все те же недруги Грибоедова.

Лермонтова, как и Мастера, с юности и до конца жизни влекли к себе и «тема Пилата», и тема «Демона, Ангела Смерти» (от «Корсара», «Преступника», «Думы», «Наполеона» к «Маскараду» и «Демону»). Логика поведения и убийц, и жертв подчинена непреложным законам, а нравственное очищение достигается искупительным страданием. Жизнь и смерть Лермонтова — доказательства этому.

Сергей Есенин — последний из великих русских поэтов, который свидетельствовал, как семь ангелов вылили семь чаш гнева Божия над Россией, и все же увидел над «черною бездной» светлую Инонию, новый Небесный Иерусалим. Есенинские поэмы «Страна негодяев» и «Гуляй-поле» о современных нераскаявшихся иудах, каифах и синедрионах — одна из причин заговора против него, та «вина», за которую он принял мученический венец, как Грибоедов, как Лермонтов, как Иисус…

Глава 17

Булгаковский могарыч

(Смех). Товарищи, почему вы ржете?

Подождите.

В.В. Маяковский.Из выступления при обсуждении постановки «Ревизора» в театре имени Вс. Мейерхольда

У «друга» Мастера Алоизия Могарыча тоже есть свой прототип. Отношения Мастера и Алоизия очень напоминают историю, разыгравшуюся между Есениным и Мейерхольдом в 1920–1921 годах.

В середине 1920 года Вс. Мейерхольд приехал в Москву из Новороссийска (его семья в это же время возвратилась домой в Петроград). Как только Мейерхольд объявился в Москве, Луначарский незамедлительно назначил его заведующим театральным отделом (ТЕО) Наркомпроса, то есть фактически комиссаром всех русских театров. «Администратором Мейерхольд оказался смелым, но плохим» (Рудницкий К. Мейерхольд. М., 1981. С. 246–247).

Этот период его административной деятельности был связан с активной журналистской работой. Мейерхольд вдохновлял и фактически редактировал газету «Вестник театра», которая, как мнилось редактору, являлась глашатаем театральной революции, якобы непременно грядущей вслед за социальной. Неслучайно поэтому то, что в романе Могарыч при знакомстве с Мастером представляется журналистом (по прибытии в Москву Мейерхольд знакомится с Есениным).

На первых порах Мейерхольду негде было жить, и его любезно приютили Есенины. В. Катаев в книге «Алмазный мой венец» приводит воспоминания Есенина об этом периоде. Семья поэта испытывала в тот момент существенные трудности (Мейерхольд спал под столом), но приняла гостя исключительно радушно. Тот же довольно своеобразно отблагодарил хозяина: тайком «увел» у него жену… В романе «друг» Могарыч предал друга-Мастера и разлучил его с любимой женщиной.

Страсть Могарыча занимать чужую жилплощадь также сродни мейерхольдовской. Вот как последний нашел квартиру в Москве. Одним из первых посетителей, явившихся на прием к новому заведующему ТЕО, был балетмейстер Касьян Голейзовский. Он пришел просить помощи: студия Голейзовского разместилась в бывшем особняке адвоката Плевако на Новинском бульваре, 32, и дом требовал ремонта. Разговор между Голейзовским и Мейерхольдом произошел довольно странный.

«Я, — вспоминал Голейзовский, — рассказал ему о печальном положении моей студии. Он попросил меня уступить ему часть помещения, где находилась моя квартира. Мейерхольд для меня являлся одним из светил в искусстве. Я, конечно, почел за честь жить рядом с ним и уступил три четверти своей площади. Мейерхольд быстро перебрался в помещение. Имущество студии было рассеяно по всему дому, и я извинился перед Всеволодом Эмильевичем, что не могу убрать мебель, застрявшую в его будущей квартире, и что постараюсь как можно скорее перетащить ее вниз… Всеволод Эмильевич предложил мне не беспокоиться, так как мебель ему понравилась, и он решил оставить ее себе. Откровенно говоря, меня эта бесцеремонность несколько удивила, и я невольно вспомнил предупреждения А.А. Бахрушина, Москвина и многих своих друзей, которые по-дружески меня предупреждали, говоря: «Будьте осторожны с этим типом…»

Из квартиры Голейзовского Мейерхольд с Зинаидой Райх, бывшей женой Есенина, переехали в Брюсовский переулок. Чрезвычайно быстро, через две недели после происшедших в романе событий, Могарыч обосновался в прекрасной комнате в том же Брюсовском переулке, а еще — занял место Римского в качестве директора театра Варьете.

Нечто похожее происходило и с Мейерхольдом в тот период, когда их отношения с Есениным переменились. В феврале 1921 года Мейерхольд был смещен с поста заведующего ТЕО и вскоре вообще ушел из организации, переключившись целиком на режиссерскую работу (газета «Вестник театра» закрылась в августе того же года). Мейерхольд в начале 20-х годов руководил разными театрами: 1-м театром РСФСР, театром Революции, а в 1923 году он создал театр, который назывался театром имени Вс. Мейерхольда (!), сокращенно — ТИМ. В «Роковых яйцах» Булгаков высмеял это название, помянув его так: «Театр имени покойного Мейерхольда, погибшего, как известно, в 1927 году при постановке пушкинского «Бориса Годунова», когда обрушились трапеции с голыми боярами».

На сцене своего театра Мейерхольд ставил свои экспериментальные постановки. Булгакову они казались чудовищными, и он безжалостно издевался над сценическими «откровениями» горе-режиссера практически во всех своих произведениях, касавшихся театра. Чего стоил только один фарсовый эпизод из мейерхольдовской постановки «Земля дыбом», когда император в каске, мундире и кальсонах восседал на ночном горшке, а оркестр гремел «Боже, царя храни!» Затем денщик императора рассматривал содержимое горшка в бинокль и, зажав рукой нос, под хохот публики бежал через весь зрительный зал с горшком, на котором красовалась геральдическая корона. Такое действо впору не театру, а низкопробному варьете, например варьете Могарыча.

12 июня 1936 года Е.С. Булгакова записала в дневнике: «Когда ехали обратно (возвращались в Москву после киевских гастролей МХАТ. — Прим, авт.), купили номер журнала «Театр и драматургия» в поезде. В передовой «Мольер» назван «низкопробной фальшивкой». Потом — еще несколько мерзостей, в том числе очень некрасивая выходка Мейерхольда в адрес М.А. А как Мейерхольд просил у М.А. пьесу — каждую, которую М.А. писал». Номер «Театра и драматургии», который купили Булгаковы, был посвящен дискуссии на собрании театральных работников Москвы 26 марта 1936 г. Обсуждались несколько статей «Правды» по вопросам искусства, в том числе «Внешний блеск и фальшивое содержание», из-за которой сняли во МХАТе «Кабалу святош» («Мольера»). В.Э. Мейерхольд утверждал: «Театральная общественность ждет, чтобы я в своем выступлении от критики других театров перешел к развернутой самокритике… Есть такой Театр сатиры, хороший по существу театр… В этом театре смех превращается в зубоскальство. Этот театр начинает искать таких авторов, которые, с моей точки зрения, ни в какой мере не должны быть в него допущены. Сюда, например, пролез Булгаков». Возможно, эти слова Мейерхольда повлияли на снятие доведенного до генеральной репетиции «Ивана Васильевича» в Театре сатиры.

Булгаков так отозвался о содержании этого журнала: «На каждом шагу про меня. Но что пишут! Особенную гнусность отмочил Мейерхольд. Этот человек беспринципен настолько, что чудится, будто на нем нет штанов. Он ходит по белу свету в подштанниках».

А теперь напомним, как предстал перед дьявольской инквизицией Могарыч:

«Тотчас с потолка обрушился на пол растерянный и близкий к умоисступлению гражданин в одном белье, но почему-то с чемоданом в руке и в кепке. От страха этот человек трясся и приседал.

— Могарыч? — спросил Азазелло у свалившегося с неба.

— Алоизий Могарыч, — ответил тот дрожа».

На Могарыче-Мейерхольде, действительно, одни подштанники. И какую убийственную характеристику нашел Михаил Афанасьевич для доносчика и хама — близкий к умоисступлению гражданин! Мы уж не говорим о чудной фамилии, навевающей неприличные ассоциации (Могарыч — род взятки, халява). А уж то, что Могарыч, как сатана, сваливается с неба, «приравнивает» его к бесам.

Товарищи, почему вы ржете?

Глава 18

Сюрпризы Михаила Булгакова

В эпилоге романа читатель снова встречается с Алоизием Могарычем. Тот опомнился только через сутки после визита к Воланду, в поезде под Вяткой и, конечно же, без штанов. Михаил Афанасьевич беспощаден к своему герою до конца. Но Могарыч не нравится не только автору романа. Алоизий, как новоиспеченный финдиректор Варьете (назначенный вместо Римского), несказанно докучает Варенухе, занявшему место Степы Лиходеева. Иван Савельевич иногда признается шепотом в интимной компании, что «такой сволочи, как этот Алоизий, он будто бы никогда не встречал в жизни и что будто бы от этого Алоизия ждет всего, чего угодно». Булгаков указывает на то, что Могарыч — руководитель театра, то есть подтверждает нашу версию о прототипе Могарыча.

Но этим «переводом» Могарыча в директора Булгаков устраивает сюрприз, от которого можно обалдеть. Мы должны заключить, что Варьете — это театр Всеволода Мейерхольда. Вообще-то мы высказывали такое предположение чуть раньше, но чтобы убедиться вот так, почти математически, и думать не думали. Выступление группы велосипедистов перед номером Воланда — пародия на мейерхольдовские театральные опыты, когда на сцену выставлялись вращающиеся барабаны, призванные символизировать динамику развивающегося действия.

Сейчас мало кто представляет себе во всем его объеме культ В.Э. Мейерхольда в советском драматическом искусстве 30-х годов. В 1935 году в центре Москвы началось строительство нового монументального здания «Государственного театра имени Мейерхольда». Здание это всем известно, ибо оно было в сильно «укороченном» виде достроено в 1940 году в качестве Концертного зала им. Чайковского. По первоначальному проекту оно должно было быть в два с лишним раза выше и увенчиваться громадной фигурой самого Мейерхольда, стоящего в несколько странной позе — с расставленными ногами и руками. С проектом здания «Театра имени Мейерхольда» можно познакомиться в изданной в 1936 году книге «Генеральный план реконструкции города Москвы. 1. Постановления и материалы» (с. 98), и, по признанию В.В. Кожинова, «он оставляет тяжелое впечатление» (Правда о сталинских репрессиях. М.: Алгоритм, 2005). Таким образом, Булгаков не просто высмеивал своего откровенного недруга, он разоблачал неестественное возвеличивание человека искусства, к которому, как сегодня очевидно, в полной мере относится определение — много шума из ничего.

Мейерхольд руководил театром до декабря 1937 года. Это верхняя временная граница для происходящих событий. Нижней временной границей является дата смерти Горького — прототипа Берлиоза (18 июня 1936 г.). Отсюда заключаем, что время действия в романе — май 1937 года.

В тексте присутствуют независимые доказательства правильности этой даты. Перед балом Воланд и Бегемот разыгрывают шахматную партию. Самое любопытное в ней то, что фигурки живые. Воланд, играя черными, развивает атаку. Белая «армия» Бегемота в полном смятении, ее положение критическое. Но Бегемот полон оптимизма, подталкивает короля в спину, строит ему рожи и подмигивает. «Белый король наконец догадался, чего от него хотят, вдруг стащил с себя мантию, бросил ее на клетку и убежал с доски. Офицер брошенное королевское одеяние накинул на себя и занял место короля». О чем эта живая миниатюра? О гражданской войне в Испании и приходе к власти генерала Франко. В октябре 1936 года он был объявлен генералиссимусом и главой государства, а в апреле 1937 года возглавил единую фашистскую партию. Все сходится как нельзя лучше. Дьявол многолик и вездесущ…

Булгаков придумал оригинальный способ датировки событий. В тексте «новых глав» зашифрованы две даты — 1926 и 1937-й годы. Подчеркнем, что это единственно возможное решение булгаковской «головоломки» со временем действия, если хотите, это математическая данность. Конечно, можно утверждать, что писатель сознательно все перепутал, чтобы ничего нельзя было понять. Однако теперь, когда мы подходим к финалу нашей расшифровки романа, такого рода утверждения уже будут выглядеть несерьезно. Необходимо признать, что своими временными привязками автор пытается донести до читателей какую-то важную информацию. Исследователю романа было бы в тысячу раз легче остановиться на какой-либо определенной датировке и «танцевать» от этой «точечной» даты. Но это противоречит булгаковской концепции. Идея двух времен в романе введена им намеренно!

Своими временными шифрами Булгаков указывает, что действие романа относится к целому периоду советской истории — с 1926 по 1937-й годы. Это необычный момент книги, еще один ее сюрприз. Собственно, литературоведам уже давно следовало бы догадаться об этом, ибо в романе сведены воедино приметы из разных эпох. С одной стороны, свежа память о нэпманах и функционирует Торгсин (начало 30-х годов), с другой, дядя Берлиоза едет на вокзал на троллейбусе, а этот вид транспорта появился на улицах Москвы только после 1934 года.

Но есть и другой, уже чисто человеческий момент, демонстрирующий «растянутость» действия. Всеволод Мейерхольд возглавлял свой театр-«варьете» с 1920 по 1938 годы. Это значит, что в романе он выведен сразу в двух лицах. В ситуации, сложившейся вокруг Мастера, он играет роль Могарыча. В сценах же, связанных с театром, он — финансовый директор Римский. Эта фамилия очень подходит Мейерхольду, имевшему римский профиль. Могарыч сменяет Римского на посту финдиректора театра. Самого Римского Булгаков отправляет на «пенсию». «После клиники и Кисловодска старенький-престаренький, с трясущейся головой, финдиректор подал заявление об уходе из Варьете. Интересно то, что это заявление привезла в Варьете супруга Римского. Сам Григорий Данилович не нашел в себе силы даже днем побывать в том здании, где видел он залитое луной, треснувшее стекло в окне и длинную руку, пробирающуюся к нижней задвижке». Булгаков предельно точен: Римский ни разу не побывал в здании Варьете со дня умопомрачительного сеанса заезжих магов, то есть он не встречался с Могарычем. Писатель разводит двух своих персонажей, имеющих один и тот же прототип. Это художественные «двойники» знаменитого режиссера, живущие в романе каждый своей жизнью. В приведенном отрывке есть еще одна небольшая деталь, о которой нельзя не сказать. Булгаков специально отмечает, что заявление Римского привезла его супруга. Но поскольку мы угадали, кто такой Римский, то открывается и имя его супруги — Зинаида Райх, и это еще одно напоминание о Есенине, незримо присутствующем в романе.

Время с 1926 по 1937-й годы можно охарактеризовать как период борьбы Сталина с оппозицией. Октябрьский пленум партии 1926 года вывел Троцкого из числа членов, а Каменева — из кандидатов в члены Политбюро. В день десятилетия Октябрьской революции оппозиция попыталась поднять массы, но на ее призывы отозвалась лишь часть студенчества. 1926–1927 гг. — время первых сталинских ударов по оппозиции. Полный ее разгром вождь осуществил в 1937 году. Эти общеизвестные факты наводят на мысль, что в романе отражены, в том числе, и политические процессы, происходившие в стране.

Задумаемся, а что это за триумвират находится во главе Варьете? И вообще, кто мог командовать Мейерхольдом в Театре имени Мейерхольда?

Степа Лиходеев изображен незаурядным алкашом и бабником. Булгаков сатирически изображает его, причем выбирает не самый выигрышный момент лиходеевского жизнеописания. Это в какой-то степени дезориентирует читателей, Степа кажется им фигурой незначительной, что совершенно неверно. У Степы высокий чиновничий ранг. Такие люди вращаются в высших государственных сферах. Достаточно напомнить, что он один из немногих, кого Воланд удостаивает личной беседы. Нет, тут Булгаков заготовил нам еще один сюрприз, над которым следует поломать голову…

А задумывались ли вы, почему Лиходеев проживает у Булгакова в коммунальной квартире? Вот уж хохма так хохма! Директор крупнейшего столичного театра ютится в одной комнатенке с соседями. Так же, как и Берлиоз. С тем ситуация еще смешнее. В руководимом им союзе беллетрист Бескудников, помимо квартиры, имеет дачу в Перелыгине, где живет один в пяти комнатах, а критик Лаврович — один в шести, да еще с обшитой дубом столовой. А у Михаила Александровича — комната с соседями. Действительно, умора. Так не бывает. Но этот сюрприз мы уже разгадали. Берлиоз — это Горький, а «нехорошая квартира» — пародия на его ночлежку. Дьявол, как ему и положено, обитает «на дне». Но кого же тогда вывел Булгаков в образе Степы?

Не удивляйтесь, но это Генрих Григорьевич Ягода — нарком внутренних дел (1934–1936), в 1936–1937 гг. — нарком связи. Ягода был «своим» в доме Горького. Недаром Олимпиада Черткова называла всесильного руководителя карательных органов Генрих. Фамилия Лиходеев, то есть делающий Лихо, приносящий зло, беду, горе, напасть, нужду, — точная характеристика для него. Ягода был известным ловеласом. Жена Максима Пешкова (сына Горького) была его любовницей. После ареста, последовавшего 29 марта 1937 года, у Ягоды при обыске нашли большую коллекцию эротической видеопродукции и, в частности, 11 порнофильмов и 3904 порнографические открытки.

Ягода был при власти, как в двадцатые, так и в тридцатые годы. Он опекал группу литераторов во главе со своим родственником Авербахом, который направлял и организовывал травлю Есенина, Шолохова, Булгакова. В булгаковском романе критик Ариман — это Авербах.

Генрих Ягода и его личный секретарь Павел Буланов были расстреляны 15 марта 1938 г. по обвинению в попытке отравления Н.И. Ежова ртутью через дыхательные пути. Не будем обсуждать справедливость этого обвинения, поскольку известно, что истинные причины репрессий 1937 года публично не объявлялись. Для нас важны только те исторические факты, которые нашли отражение в булгаковском романе. А там еще не расстрелянные тени Ягоды и Буланова присутствуют на балу у сатаны в качестве новеньких. Причем, как уверяет Коровьев, советы Ягоде давал Азазелло…

Варенуха — администратор Варьете, один из замов Степы. Его прототип — Агранов, фамилия составлена на основе тех же согласных с заменой «г» на глухое «х». Он был первым заместителем Ягоды. Агранов — палач Николая Гумилева, любовник Лили Брик, организатор травли Маяковского. Его роль наводчика при даме-вампирше — выстрел в «десятку». Во всяком случае, в истории с Маяковским было именно так.

Как и Варенуха в романе, Агранов продолжил работу после смещения (ареста) начальника. В тексте есть упоминание, что деятельность Варенухи в театре насчитывает двадцать лет. Если под этой деятельностью понимать службу Агранова во внутренних органах, начиная с революции, то получаем еще одно подтверждение даты действия — год 1937-й. И еще. В свите Воланда, улетающей из Москвы, нет Геллы. Логично предположить, что она все время жила в Москве и присоединилась к разудалой компании после их прибытия в столицу. Тогда Гелла — это Лиля Брик.

Прототипом Аркадия Аполлоновича Семплея-рова был Авель Софронович Енукидзе, являвшийся в 1922–1935 гг. секретарем Президиума ЦИК и председателем правительственной комиссии по руководству Большим и Художественным театрами, а также членом коллегии Наркомпроса и Государственной комиссии по просвещению, располагавшихся на Чистых прудах. Именно там Булгаков помещает и Акустическую комиссию. Енукидзе был неравнодушен к прекрасному полу, особенно к актрисам подведомственных театров, что и послужило одной из причин его падения в рамках очередной «чистки» в высшем эшелоне власти. 7 июня 1935 года с формулировкой «за политическое и бытовое разложение» пленум ЦК вывел его из своего состава. Енукидзе был арестован 11 февраля 1937 года. Любопытно, что Авель Софронович всячески поддерживал командора московских тамплиеров Карелина.

В связи с этим чрезвычайно примечателен следующий фрагмент, связанный с Семплеяровым:

«Приятный, звучный и очень настойчивый баритон послышался из ложи № 2:

— Все-таки желательно, гражданин артист, чтобы вы незамедлительно разоблачили бы перед зрителями технику ваших фокусов, в особенности фокус с денежными бумажками. Желательно также и возвращение конферансье. Судьба его волнует зрителей».

Упоминание ложи № 2 — очередная шутка писателя. Теперь по существу самой просьбы Аркадия Аполлоновича. 4 августа 1924 года Ягода разослал всем облитам и гублитам секретный циркуляр, где говорилось[12] о «том, чтобы они при разрешении сеансов так называемых «ясновидцев», «чтецов мыслей», «факиров» и т. д. ставили непременные условия: 1) указание на каждой афишной рекламе, что секреты опытов будут раскрыты, 2) чтобы в течение каждого сеанса или по окончании его четко и популярно было разъяснено аудитории об опытах, дабы у тамошнего обывателя не создалось веры в потусторонний мир, сверхъестественную силу и «пророков».

Местным органам ОГПУ надлежит строго следить за выполнением указанных условий и в случае уклонения и нежелательных результатов запрещать подобные сеансы через облиты и гублиты».

Семплеяров действует строго по инструкции. После неудачи Жоржа Бенгальского («местного органа»), попросившего провести разъяснение фокусов, он на правах старшей инстанции фактически попробовал прекратить сеанс. Булгаков точен даже в таких «мелочах»…

Среди лиц, тесно связанных с Ягодой, был заместитель наркома иностранных дел (1927–1934) Карахан. Бежавший на Запад видный работник ОГПУ Г. Агабеков писал: «Кто в Москве не знает Карахана? Кто не знает его автомобиля, еженощно ожидающего у Большого театра? Кто может себе представить его не в обществе балетных девиц?»

А теперь вспомним, с кем колобродил Степа Лиходеев в вечер пришествия Воланда в Москву. «…Степа кое-что припомнил. Именно, что дело вчера было на Сходне, на даче у автора скетчей Хустова, куда этот Хустов и возил Степу в таксомоторе. Припомнилось даже, как нанимали этот таксомотор у «Метрополя», был при этом еще актер не актер… с патефоном в чемоданчике». Гостиница «Метрополь» расположена напротив Большого театра. Упоминаемый в романе таксомотор естественно соотнести со знаменитым автомобилем Карахана. Генриха Ягоду и Льва Карахана связывали давние дружеские отношения. В 1921 году Карахан помог Ягоде сделать первый шаг к высоким постам и стать управляющим делами НКИД, и благодарный друг не забывал об этом. В середине 30-х годов Карахан состоял на снабжении чекистов. В его пользование была предоставлена дача на станции Быково и большая квартира в особняке на улице Малая Никитская, 28. Расходы на продовольствие, содержание штата и дачи за 9 месяцев 1936 года составили около 45 тысяч рублей. Что же до «не актера» с патефоном, то таким образом Михаил Булгаков одновременно поминает руководителя Акустической («Патефонной») комиссии Аркадия Семплеярова и надзирателя за Большим театром Авеля Енукидзе. Сводя Семплеярова в одну компанию со Степой Лиходеевым, Булгаков указывает на существование дружеских отношений между Ягодой и Енукидзе.

Компания гуляла на даче у Хустова, встречу друзей на Сходне так и хочется назвать сходняком. Хустов — писатель, он имеет квартиру в одном доме с Латунским, Бескудниковым, Двубратским и Квантом. Исследователи единодушно отождествляют его с Домом писателей в Лаврушинском переулке. В связи с этим задача с прототипом Хустова кажется достаточно простой. Надо найти писателя, жившего в указанном доме и имеющего дачу на Сходне. Это прямолинейный подход, и каждый, кому не жалко времени, может убедиться, что в такой постановке задача не имеет решения. Да и было бы странно, если бы прототипы угадывались с математической точностью. Булгаков всегда оставляет свободу для сближения своих персонажей с реальными людьми: во-первых, для безопасности, а во-вторых, поскольку пишет художественное произведение. Его портретная мозаика подобна аккуратно смотанному «клубку», и вся проблема угадать, за какую «ниточку» следует потянуть.

Прототип Хустова — приятель Ягоды, и будем отталкиваться от этого. Задумаемся, поехал бы всесильный нарком на писательскую дачу, чтобы «засветиться» там с собутыльниками? Конечно, нет. Культурно отдыхать Ягода предпочитал в своих загородных резиденциях, которых было целых три. Одна из них действительно находилась на реке Сходне, ныне на ее месте построен дом отдыха «Планерное». Вот мы и определились с местом гулянки: не хустовская это была дача, а степина.

Теперь о самом «авторе скетчей». Круг писателей, особо приближенных к Ягоде, был чрезвычайно узок. На допросе он рассказывал: «Я подвел к Горькому писателей Авербаха, Киршона, Афиногенова. Это были мои люди, купленные денежными подачками, игравшие роль моих трубадуров не только у Горького, но и вообще в среде интеллигенции». Ягода был женат на сестре Леопольда Авербаха и действовал, в основном, через него. Авербах и Киршон имели общую дачу на Зубаловском шоссе, которая содержалась на средства НКВД. Киршон и Афиногенов получили квартиры от НКВД в Кривоколенном переулке, а Киршон, к тому же, стал близким приятелем Ягоды. Надо ли говорить, что все они ненавидели Булгакова. Авербах «присутствует» в романе, с его прототипом мы определились. Но кого из двух его компаньонов Михаил Афанасьевич вывел под фамилией Хустов?

Дадим две короткие справки. Киршон Владимир Михайлович (1902–1938) — драматург. Протеже Г. Ягоды. Один из секретарей РАППа. Один из наиболее яростных критиков творчества Булгакова. 26 мая 1937 года исключен из состава правления Союза писателей. Вскоре был арестован, впоследствии расстрелян. Александр Николаевич Афиногенов (1904–1941) — драматург. В начале 1930-х годов был одним из руководителей РАППа. В 1934 году избран в Президиум Союза писателей и назначен редактором журнала «Театр и драматургия». В 1936 году его пьесы становятся объектом критики. В 1937 году драматурга исключают из Союза писателей и ВКП(б). Но он не был репрессирован и был даже восстановлен в партии в 1938 году. Погиб во время бомбардировки Москвы. Два человека, в общем-то, со схожими судьбами. В творческом отношении Афиногенов был выше Киршона, но рапповское прошлое неискоренимо жило внутри обоих, и пьесы их были напичканы идеологией. И того, и другого Булгаков мог пренебрежительно окрестить автором скетчей, то есть мастерами малых пьес, а если точнее, применительно к этим драматургам, то преуспевшими в описаниях диалогов или отдельных сцен, но не всего произведения в целом. В общем, драматурги-лилипуты.

Ни Киршон, ни Афиногенов не жили в Лаврушинском переулке, и, следовательно, выбор кого-то из них в качестве прототипа связан только с фамилией «Хустов». Для ее объяснения нам понадобятся два дополнительных факта об Александре Николаевиче Афиногенове. Первый — в своей литературной деятельности он использовал псевдоним «Степной», и второй — в 1930 году во время театрального фестиваля в Москве он познакомился с американской танцовщицей Дженни Шварц, на которой спустя некоторое время женился. Фамилия «Хустов» является русским аналогом американской фамилии «Хьюстон», которая совпадает с названием крупнейшего города (назван в честь генерала Сэма Хьюстона) штата Техас, изобилующего степными просторами. Булгаков выбрал из биографии писателя два важных момента и использовал их, придумывая фамилию своему герою. «Американец»-ковбой, скачущий по прерии, однофамилец народного героя генерала Хьюстона… Забавно, не так ли?

Вселение Хустова в Дом писателей — и отвлекающий маневр, и вместе с тем призыв подумать о связи Степы Лиходеева с писательским миром. Ведь Булгаков хотел, чтобы будущие читатели открыли для себя шифры его романа. Что же до мнимого предоставления семье Афиногенова квартиры в Лаврушинском переулке, то стоит напомнить, что Булгаков называл себя мистическим писателем. Вы готовы?.. В 1944 году вдова писателя Афиногенова вместе с двумя дочерьми вселилась в этот Дом писателей. Пусть после смерти прототипа Хустова, но его потомки прописались в нем.

Булгаков относит время действия к маю 1937 года. Это роковой месяц в истории Красной Армии, когда были арестованы многие офицеры из числа ее руководящего и среднего комсостава по делу так называемого «военного заговора». В ночь на 14 мая был взят под стражу командарм 2-го ранга А.И. Корк, 22 мая — маршал Тухачевский и комкор Эйдеман, 28 мая — командарм 1-го ранга Якир, на следующий день — командарм 1-го ранга Уборевич. 30 мая Политбюро ЦК ВКП(б) постановило отстранить заместителя наркома армейского комиссара 1-го ранга Гамарника от работы в Наркомате обороны. На другой день в квартире Гамарника раздался револьверный выстрел. Было сообщено о его самоубийстве (по другой версии — его застрелил во время ареста заместитель Ежова Фриновский). Эти события потрясли страну, и этот факт тоже нашел свое отражение в романе.

На балу в честь праздничного весеннего полнолуния воландовцы убивают барона Майгеля. Его прототипом служит Михаил Николаевич Тухачевский, первый заместитель наркома обороны. Майгель — это Майхель (Михель, Михаил), тут имя маршала совпадает с фамилией барона. Но главное даже не в этом. Тухачевский обвинялся в сотрудничестве с немецкой разведкой (мы опять-таки оставляем в стороне разбор обоснованности подобных обвинений). Воланд — немец, его гастроли и должен был устраивать «служащий зрелищной комиссии в должности ознакомителя иностранцев с достопримечательностями столицы». Устраивать, то есть общаться. У руководства НКВД в связи с этим вполне могло возникнуть подозрение в сотрудничестве Майгеля с иностранцами, и в первую очередь с немцами, так как каждый служащий курировал отношения с гражданами определенной страны. Далее, Майгель — барон, здесь Булгаков тоже вполне точен. Фигура Тухачевского обросла мифами. Тут и обязательно ветвистое генеалогическое древо древнейшего дворянского рода, наследственная «военная жилка» от предков XVII столетия, игра мечом в колыбели, увлечение с детства записками Юлия Цезаря о Галльской войне и суворовскими походами и битвами, неотвязная мечта о гвардейском мундире, безумное честолюбие и неуемная жажда славы. За Тухачевским молва сохраняла славу аристократа, поэтому писатель и окрестил его бароном.

Литературоведы убеждены, что описание бала весеннего полнолуния, где был убит Майгель, навеяно посещением четой Булгаковых бала в американском посольстве. Тухачевский тоже присутствовал на нем, и это обстоятельство еще более усиливает нашу версию. Фамилия «Майгель» появляется в шестой редакции романа (1938 г.) после ареста и казни Тухачевского. Как уже упоминалось, поначалу это был говорящий персонаж. Но впоследствии, когда Булгаков заметил, что в фамилии Майгель сокрыты каббалистические аналогии с Големом, он выбросил все его диалоги.

Но если в истории казни Майгеля можно искать аргументы «за» и «против», то ситуация, сложившаяся по месту его службы, должна быть однозначно охарактеризована как трагическая. Зрелищная комиссия, в которой следует видеть художественный образ Наркомата обороны, лишилась руководства. Пустой костюм под именем Прохора Петровича, водящий по бумаге не обмакнутым в чернила сухим пером, символизирует тот факт, что лавина арестов лишила тело армии «головы» (руководящего комсостава) и «рук» (среднего командирского звена). Полная растерянность царит и в филиале зрелищной комиссии (образе Политуправления Красной Армии). Работники филиала, загипнотизированные Коровьевым, безостановочно поют песню про «Славное море священный Байкал», обнаруживая серьезный интерес к дальневосточному краю. В выбранной писателем песне присутствует намек на грядущий военный советско-японский конфликт в районе озера Хасан, обнаруживший серьезные внутриармейские проблемы. Строка из той же песни — «Молодцу плыть недалечко!» — напоминает о судьбе маршала Блюхера, отстраненного от должности командующего войсками Дальневосточного Краснознаменного фронта после хасанских событий и арестованного 22 октября 1938 года…

Теперь о товарище Босом. Ведущий диковинного концерта, привидевшегося Никанору Ивановичу, объявляет его как председателя домового комитета и заведующего диетической столовкой. Домовой комитет можно понять как «комитет домовых», то есть предводитель чертопоклонников. Если откликнуться на эту авторскую шутку, то сразу же откроется имя прототипа Босого — Николай Иванович Бухарин (редкий случай для романа, но тут полные инициалы прототипа и его героя совпадают).

Первый номер «Безбожника», издание которого было начато в 1923 году, открывался статьей Бухарина «На борьбу с международными богами». Там, в частности, говорилось:

«Русский пролетариат сшиб, как известно, корону царя. И не только корону, но и голову…

Международные боги… еще очень сильны… Так дальше жить нельзя! Пора добраться и до небесных корон, взять на учет кое-кого на небе…

Пока что мы начинаем поход против богов в печати… В бой против богов!..» Бухарину не дает покоя слава богоборца. Еще в детстве, прочитав «Краткую повесть об Антихристе» Владимира Соловьева, он одно время колебался, не антихрист ли он, и потому «допрашивал свою мать — женщину очень неглупую, на редкость честную, трудолюбивую, не чаявшую в детях души и в высшей степени доброжелательную — не блудница ли она»? (Мать антихриста, по учению церкви, должна быть блудницей). Бухарин хотел «перевернуть» мир: низвергнуть божественное, возвысить роль ревтрибунала и стать председателем этого чертова кабинета. Булгаков блестяще обыгрывает это в романе в разговоре Босого со следователем:

«— Вы Никанор Иванович Босой, председатель домкома номер триста два-бис по Садовой?

На это Никанор Иванович, рассмеявшись страшным смехом, ответил буквально так:

— Я Никанор, конечно, Никанор! Но какой же я к шуту председатель!

— То есть как? — спросили у Никанора Ивановича, прищуриваясь.

— А так, — ответил он, — что ежели я председатель, то я сразу должен был установить, что он нечистая сила!»

Все, как говорится, ясно без комментариев.

Кстати, о голове царя. Мистики утверждают, что цареубийцы передали отрубленную голову Николая II для выставления в масонском храме в Чарльстоне. Обмолвкой в своей программной статье Бухарин подкрепляет эту гипотезу. Более того, в его призыве рубить головы монархов, присутствующем в упомянутой статье, не поймешь, где кончается аллегория и начинается пропаганда масонского ритуала.

Другое «детище» Босого — диетическая столовка. Так Булгаков обзывает коммунистические газеты «Правда» и «Известия», где Бухарин был редактором соответственно в 1918–1929 и 1934–1937 гг.

Босой видит чудный сон. «Началось с того, что Никанору Ивановичу привиделось, будто бы какие-то люди с золотыми трубами в руках подводят его, и очень торжественно, к большим лакированным дверям. У этих дверей спутники сыграли будто бы туш Никанору Ивановичу, а затем гулкий бас с небес весело сказал:

— Добро пожаловать, Никанор Иванович!»

Некоторые исследователи отчего-то полагают, что это следственная тюрьма НКВД, но это неправильно. В своем сне Босой путешествует на тот свет. Если не верите, загляните в эпилог. Там сказано, что актер Куролесов, который является Босому в сновидении, умер год назад. «Театр», куда попал Босой, был заполнен только бородатыми мужчинами. Это важно отметить, потому что среди выходивших на сцену можно узнать вполне конкретные личности.

Вот Сергей Герардович Дунчиль — благообразный, но сильно запущенный мужчина лет пятидесяти. Его фамилия происходит от немецкого слова «дункель», что значит «смутный». Мутный — одно из прозвищ человека, пристрастившегося к «зеленому змию». Зная это, можно догадаться, что прототип Дунчиля — это Алексей Иванович Рыков (1881–1938). Он был подвержен алкоголизму, и его даже направляли на лечение в Германию. В 1937 году ему было 56 лет. Все сходится.

Дунчиля-Рыкова отпускают домой (на этот свет) после экспроприации у него валюты. Арестованы Бухарин и Рыков были 27 февраля 1937 года.

Гвоздем программы, увиденной Босым, было выступление известного «драматического таланта» артиста Саввы Потаповича Куролесова. В этом «рослом и мясистом бритом мужчине» следует признать Григория Евсеевича Зиновьева (1883–1936). Он действительно ушел из жизни за год до происходящих в романе событий.

Куролесов признался собравшимся «о том, что какая-то несчастная вдова, воя, стояла перед ним на коленях под дождем, но не тронула черствого сердца артиста». Этот эпизод заставляет вспомнить о гоголевском «Ревизоре», точнее сцену, где к Хлестакову приходит со своей бедой слесарша. По распоряжению городничего ее мужа, вопреки существовавшей для него отсрочки, забрили в солдаты. Намеком на этот эпизод из гоголевской комедии Булгаков дает понять, что Куролесов был городничим. Зиновьев, в свою очередь, прославился своей жестокостью на посту председателя Петроградского совета. Ни в одном городе Советской России красный террор осенью 1918 года не был более массовым, чем в Петрограде. Широко практиковался здесь и расстрел заложников. Дерзость Зиновьева доходила до того, что его агенты в Петрограде перлюстрировали горьковскую переписку, в том числе письма самого Ленина. Фамилия Куролесов очень подходит Зиновьеву. Р. Конквест в книге «Великий террор» характеризовал Зиновьева так: «Он был очень эффектным оратором, но его речам недоставало основательности, и они производили лишь временный эффект на возбужденную массовую аудиторию». Примерно так же ведет себя на сцене артист Куролесов. Своей иронией по поводу бывшего вождя Коминтерна, запомнившегося современникам «частыми выступлениями по радио», писатель откровенно отводил душу…

2 июня 1937 года на заседании Военного совета при Наркомате обороны Сталин объявил о существовании в стране военно-политического заговора. В числе основных заговорщиков («ядра») им были названы 13 человек: Троцкий, Рыков, Бухарин, Рудзутак, Карахан, Енукидзе, Ягода, Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман, Гамарник. Почти половина из них выведена Булгаковым в романе. Добавим к ним Радека, который тоже был арестован и активно сотрудничал со следствием. Фигура Троцкого, этого «демона» революции, как бы незримо присутствует на страницах романа, поскольку он причастен как к деятельности отдельных выявленных нами прототипов, так и к убийству Есенина, факт которого доказывает зашифрованная часть романа.

В задачи нашего исследования не входит обсуждение меры справедливости выдвинутых против заговорщиков обвинений. Что же до Михаила Афанасьевича, то он с иронией относился к тем обвинениям, о которых писали в газетах. В качестве доказательства мы можем привести историю с будущим заболеванием буфетчика Сокова. Зададимся вопросом: зачем появляется в кабинете доктора Кузьмина известный отравитель Азазелло? Только затем, чтобы забрать «деньги», врученные Сокову? А может, для того, чтобы подменить лекарства? И что это за дама Марья Александровна, которая пробегала перед его взором в противоположный флигелек в одной рубашке? Уж не уготована ли доктору Кузьмину, как и его реальному коллеге, кремлевскому врачу, профессору Дм. Дм. Плетневу (1872–1941), стать подсудимым по делу о неправильном лечении знаменитых пациентов?

8 июня 1937 года в дневнике Е.С. Булгаковой появилась запись: «Какая-то чудовищная история с профессором Плетневым. В «Правде» статья без подписи: «Профессор — насильник-садист». Будто бы в 1934-м году принял пациентку укусил ее за грудь, развилась какая-то неизлечимая болезнь. Пациентка его преследует. Бред». Вот и нашелся след Марьи Александровны! Ее-то и видит доктор Кузьмин, как свой нахлынувший неведомо откуда кошмар. Похоже, что Булгаков использовал в своем романе фантастический эпизод 1934 года, якобы произошедший с профессором Плетневым. Тому, кстати, на тот момент было 61–62 года, почти одногодок Кузьмина, которому ровно 60. В 1937 году Плетневу, Ягоде и другим были предъявлены обвинения в отравлении и неправильном лечении шефа ОГПУ В.Р. Менжинского, крупного партийного деятеля В.В. Куйбышева и писателя Максима Горького…

Но в расшифровке романа надо еще поставить последнюю точку. Булгаков настолько «любил» своего друга Мейерхольда, что превратил в романе его театр в вотчину НКВД. Вспомним «аккуратного и исполнительного», «скромного и тихого» Василия Степановича Ласточкина, который вдруг «оказался старшим во всей команде Варьете». Ласточкин во время хаоса занял место Лиходеева. Иными словами, его следует ассоциировать с наркомом внутренних дел Ежовым, пришедшим на смену Ягоде.

У Василия Степановича произошел любопытный разговор с таксистом, подвозившим его в зрелищную комиссию.

«Все более поражаясь, бухгалтер, зажав драгоценный портфель под мышкой, вытащил из бумажника червонец и показал его шоферу.

— Не поеду! — кратко сказал тот.

— Я извиняюсь… — начал было бухгалтер, но шофер его перебил:

— Трешки есть?

Совершенно сбитый с толку бухгалтер вынул из бумажника две трешки и показал шоферу».

Трешки — это аллегория совещательных троек, выносящих обвинительный приговор без суда, а иногда и без следствия. Но и Ласточкина ждет печальный конец. Его тоже арестовывают, причем этот бухгалтер успевает подсчитать «вчерашнюю кассу» — 21711 рублей. Зачем Булгакову вставлять в художественный роман такое некруглое число. Следуя нашей логике, таким способом Булгаков называет число работников НКВД, действовавших под руководством Ежова. Не так давно ведущий специалист Государственного архива Российской Федерации Александр Кокурин и сотрудник общества «Мемориал» Никита Петров опубликовали статистические данные о численном составе НКВД в 1937 году (Правда, 1997, № 17 и 18). Общая численность оперативных кадров на 1 марта 1937 года составляла 23857 человек. С точностью до 10 процентов наша догадка оказывается верной. И такое совпадение больших чисел (при условии, что подсчеты содержат погрешности) — большая удача!

Глава 19

Прототипы обитателей «дома Грибоедова»

В «Мастере и Маргарите» упоминается множество персонажей, причастных к литературному процессу. Но если литературоведы активно обсуждают прототипы Мастера, Ивана Бездомного и критиков, громивших роман, то про их коллег по писательскому «цеху», как правило, речь не заводят. Согласимся, что это довольно-таки странно. Булгаков изобразил целую вереницу современных ему писателей, дал им вымышленные фамилии (прозвища), а некоторых снабдил краткими характеристиками. Отчего бы не обсудить их возможные прототипы? Да, Михаил Афанасьевич ограничился минимумом информации, и угадать реальных людей, кажется, практически невозможно. Но почему бы не попробовать, ведь тем интереснее будет разгадка.

Стоит напомнить, что опыт Булгакова с зашифрованными писательскими именами весьма удачно использовал Валентин Катаев в автобиографической книге «Алмазный мой венец». Правда, писатель оставил так много «ключей» к расшифровке, что литературоведы практически сразу же составили полный список прототипов его героев. С булгаковским романом этого не произошло, и подобный список писательских персонажей до сих пор никем не предлагался.

Булгаков и Катаев были современниками, а значит, писали об одних и тех же людях. Другое дело, что оценки их существенно разнились. Так, в начале своей книги Катаев предуведомляет читателя: «Не могу взять грех на душу и назвать их (героев повествования. — Прим, авт.) подлинными именами. Лучше всего дам им всем прозвища, которые буду писать с маленькой буквы, как обыкновенные слова <…> Исключение сделаю для одного лишь Командора. Его буду писать с большой буквы, потому что он уже памятник и возвышается над Парижем поэзии Эйфелевой башней, представляющей собой как бы некое заглавное печатное А. Высокая буква над мелким шрифтом вечного города». Командор — это Маяковский, безусловный авторитет для Катаева. Булгаков, заметим, тоже фигурирует в «Венце», и назван там «синеглазым», с маленькой буквы. Вообще-то по правилам грамматики имена собственные следует всегда писать с заглавной буквы. Игнорирование установленных правил — претензия на избранность, вседозволенность. Булгакова, думается, выходка Катаева удивила бы, если не сказать больше.

Рассказывая далее о встречах с Синеглазым, Валентин Петрович еще более четко обозначает свою позицию: «В области искусств для нас существовало только два авторитета: Командор и Мейерхольд. Ну, может быть, еще Татлин, конструктор легендарной «башни Татлина», о которой говорили все, считая ее чудом ультрасовременной архитектуры. Синеглазый же, наоборот, был весьма консервативен, глубоко уважал все признанные дореволюционные авторитеты, терпеть не мог Командора, Мейерхольда и Татлина и никогда не позволял себе, как любил выражаться ключик (Ю.К. Олеша. — Прим, авт.), «колебать мировые струны». Сказано предельно ясно, не убавить — не прибавить. Катаев использует местоимение «мы», очевидно, ссылаясь на круг близких ему по духу писателей. Надо полагать, что кое-кого из них Булгаков спародировал в «Мастере и Маргарите».

Отдельно о Маяковском. Он стал прототипом Рюхина, главного действующего лица шестой главы романа. Уровень внимания высочайший. Более того, в ряде признаний Рюхин, как никакой другой персонаж, открывает читателю свою душу. Рюхин выглядит более искренним, чем все остальные литераторы, вместе взятые. Булгаков, безусловно, прекрасно знал о той табели рангов, которую исповедовали «катаевцы». Отсюда и серьезное отношение к феномену Маяковского, и жесткое выражение своего особого мнения. Уж не знаем, догадывался ли Валентин Петрович о прототипе Рюхина, но Булгаков вволю посмеялся в романе над его авторитетом, представив Командора отнюдь не возвышающейся Эйфелевой башней над Парижем поэзии, а истерзанным завистью искателем прижизненной славы.

Булгаков оригинален и остроумен. Не забудем про это, отправляясь на поиски прототипов его героев.

Желдыбин — жил на дыбе

Прообразом МАССОЛИТа послужил, в том числе, и созданный в 1934 году Союз писателей. Действие романа затрагивает вторую половину 30-х годов, и потому естественно предположить, что все прототипы массолитовцев были членами писательского Союза. Описывая структуру МАССОЛИТа, Булгаков, конечно же, не мог не учитывать этого.

Преемником А.М. Горького на посту председателя Союза писателей был Алексей Николаевич Толстой. Он стал прототипом заместителя Берлиоза литератора Желдыбина. Толстой был весельчак и балагур и не выносил разного рода похоронных церемоний. Если только было возможно, он старался избежать участия в них. Об этом всем было хорошо известно. Знал об этом, разумеется, и Булгаков, но, посмеиваясь над своим героем, он, наоборот, вводит его в эпицентр траурных мероприятий:

«Возле обезглавленного стояли: профессор судебной медицины, патологоанатом и его прозектор, представители следствия и вызванный по телефону от больной жены заместитель Михаила Александровича по МАССОЛИТу — литератор Желдыбин.

Машина заехала за Желдыбиным и первым долгом, вместе со следствием, отвезла его (около полуночи это было) на квартиру убитого, где было произведено опечатание его бумаг, а затем уж все поехали в морг».

Булгаков дает Желдыбину возможность «насладиться» всеми ужасами, сопутствовавшими трагической гибели Берлиоза. Нет нужды добавлять, что появление в правлении и руководство экстренным заседанием по подготовке похорон тоже не доставили Желдыбину никакого удовольствия. Указание на больную жену в тексте романа тоже не случайно. В начале второй половины 30-х годов Толстой начал жить со своей третьей женой — Людмилой Ильиничной Баршевой, которая была намного моложе его. Ссылка на ее нездоровье создает комический эффект.

Фамилия «Желдыбин» образована от древнерусского слова «желда» — «трава». Этим Булгаков подчеркивает древность рода, к которому принадлежал Алексей Толстой. Но опять-таки стоит заметить, что корешки у травы неглубокие. Не то что у дерева (читай, родового древа), и это неспроста. Вопрос о действительном графстве Толстого широко обсуждался его современниками, и мнения на этот счет были самые разные. Так, ряд представителей эмиграции (Иван Бунин, Роман Гуль, Марк Алданов, Нина Берберова) считали отцом писателя не графа Николая Толстого, а гувернера их семьи — Бострэма, который и воспитывал будущего писателя. Алексей Варламов в книге «Алексей Толстой» приводит свидетельства, разрушающие эту версию и окончательно проясняющие ситуацию. Нов сущности это мало что меняет. Алексей Толстой был сыном графа, но вырос и воспитывался в доме бывшего гувернера его детей. Эту двойственность происхождения писателя и отражает фамилия Желдыбин.

Булгаков любил играть со словами. Так, он признался однажды Борису Ливанову: «Сегодня мне приснился сон. Я лежу мертвый, а ты ко мне подходишь и говоришь: «Був Гаков — нэма Гакова». Очень может быть, что и в фамилии «Желдыбин» ему слышалось «жил дыбом», «жил на дыбе». Такими выражениями вполне можно охарактеризовать жизнь выдающегося русского писателя, который в своих житейских делах не очень-то задумывался над вопросами морали. Являясь связующим звеном между двумя Россиями — советской и эмигрантской, разрываясь в своем осознанном желании жить в мире и с той, и с другой, Толстой как бы оказался подвешенным на дыбе. И все его опыты оставаться независимым были чрезвычайно болезненны.

В 1929 году Толстой написал пьесу «На дыбе». Она была посвящена деяниям Петра I и вызвала шквал критики. В 1934 году он, значительно переработав пьесу, публикует ее под названием «Петр I». Наконец, в 1937 году выходит третья ее редакция, которая была восторженно принята критикой. Как говорится, писатель полностью отработал социальный заказ. Чем не писательская дыба?

Двенадцать «апостолов» правления

Правление МАССОЛИТа состоит из двенадцати членов. «Они пародийно уподоблены двенадцати апостолам, только не христианской, а новой коммунистической веры»[13]. Из текста следует, что в их число входит беллетрист Бескудников, поэт Двубратский, писательница, сочиняющая морские батальные рассказы под псевдонимом «Штурман Жорж», автор популярных скетчей Загривов, новеллист Иероним Поприхин, критик Абабков, сценарист Глухарев, а также Денискин и Квант. На оставшиеся три позиции претендуют четверо плясавших в этот вечер в ресторане: Жуколов-романист, Драгунский, Чердакчи и поэтесса Тамара Полумесяц.

Начнем с Тамары Полумесяц. Разгадка ее прототипа связана с общеизвестным стишком Агнии Барто, который все мы слышали в школе:

Мы с Тамарой

Ходим парой,

Санитары

Мы с Тамарой.

Если что-нибудь

Случится,

Приходите к нам

Лечиться.

Мы умеем класть

Компресс:

Мы с Тамарой

Красный Крест.

Международное общество Красного Креста основал швейцарский предприниматель и общественный деятель Анри Дюнан в 1863 году в Швейцарии. В 1884 году состоялась первая международная Конференция Международного комитета Красного Креста. На ней была принята эмблема общества — красный крест на белом фоне. Цветовое оформление логотипа организации представляет собой обратную расцветку национального флага Швейцарии из уважения к родине Движения. Женевская конвенция 1929 года признала красный полумесяц в качестве второй защитной эмблемы.

Булгаков соотносит детскую писательницу с одним из ее литературных героев — санитаркой Тамарой. Санитарка — член общества Красного Креста и Красного полумесяца, вот и вся разгадка образа таинственной поэтессы. Красиво и элегантно, впрочем, как и всё у Булгакова. По ходу дела мы открыли один из шифровальных кодов писателя. Булгаков выбирает одного из литературных героев, созданных писателем-массолитовцем, и сопоставляет этого героя с автором, придумавшим его.

В 1930-х годах Агния Барто еще не входила в верхние «этажи» писательского руководства. Поэтому мы не включаем ее в члены Правления. Отчего-то думается, что «апостолы» МАССОЛИТа должны быть «рыбками» покрупнее.

Романист Жуколов — Валентин Катаев

Начнем с романиста Жуколова, который плясал «с какой-то киноактрисой в желтом платье». Фамилия у него говорящая — «ловец жуков», но ведет ли она к разгадке прототипа?

Давайте вспомним повесть Валентина Катаева «Белеет парус одинокий». Главный ее герой — мальчик Петя, оказывается причастным к революционным событиям в Одессе. Один из руководителей восстания — матрос Родион Жуков. На протяжении повести Петя встречается с ним в самых неожиданных ситуациях. Жуков интересен мальчику, Петя тянется к матросу и помогает, как может, его соратникам. Попав на маевку, он слушает выступление Жукова, который откровенно признается:

«Тут мне послышалось, кому-то было интересно, что я за такой сюда к вам приехал — интересный господинчик в перчаточках и в крахмалке, парля франсе. На это могу вам ответить, что я есть член Российской социал-демократической рабочей партии, фракции большевиков, посланный сюда к вам от Одесского объединенного комитета. И я есть такой же самый рабочий человек и моряк, как вы здесь все. А что касается крахмале жилет-пике, белые брючки, то на этот вопрос тоже могу я вам с удовольствием ответить одним вопросом. Вот вы все здесь одесские рыбаки и, наверное, знаете. Почему, скажите вы мне, рыба скумбрия носит на себе такую красивую голубую шкуру с синими полосками, вроде муаровыми? Не знаете? Так я вам могу свободно это объяснить. Чтоб тую скумбрию незаметно было в нашем голубом Черном море и чтоб она не так скоро споймалась на ваш рыбацкий самодур. Ясно?

На шаландах послышался смех. Матрос подмигнул, тряхнул головой и сказал:

— Так вот я есть тая самая рыба, которая специально одевается в такую шкуру, чтоб ее не сразу было заметно.

На шаландах засмеялись еще пуще:

— Добрая рыба!

— Целый дельфин!

— А не страшно тебе попасть один какой-нибудь раз на крючок?

Матрос подождал, когда кончатся возгласы, и заметил:

— А ну, споймай меня. Я скользкий».

Мальчик Петя заразился идеями матроса, стал ловцом Жукова — Жуколовом. Петю Катаев писал с себя, он такой же Жуколов. Еще один сюрприз от Михаила Афанасьевича: элегантно, одним прозвищем он обозначает социальный портрет Катаева. Сопоставление в романе матерого романиста с юным героем его повести — намек Синеглазого на инфантильность Катаева, без умолка превозносящего Маяковского, Мейерхольда и Татлина. Вместе с тем это еще и прямая насмешка над успешным «инженером человеческих душ», имеющим в своем гардеробе перчаточки, крахмале жилет-пике и белые брючки.

Да, скользкий матрос Жуков, но и Катаев ему под стать. Так, Иван Бунин в «Окаянных днях» писал: «Был В. Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: «За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…» И они у него были.

Нам осталось еще разобраться с актрисой в желтом платье, с которой пляшет Жуколов. Исследователь В. Мершавка[14] предположил, что основой для ее образа послужиа рекламный плакат И. Герасимовича к комедии «Веселые ребята», на котором изображена Любовь Орлова. Но какая связь между актрисой и Катаевым? Похоже, нас опять ждет какая-то шутка от Михаила Афанасьевича. Приготовились?

В 1936 году вышел комедийный музыкальный художественный фильм «Цирк», поставленный Григорием Александровым по сценарию, основанному на пьесе Ильи Ильфа, Евгения Петрова и Валентина Катаева «Под куполом цирка». Главную роль в ней, естественно, сыграла супруга Александрова Любовь Орлова. Но у режиссера со сценаристами возник конфликт, и авторы пьесы убрали свои имена из титров из-за несогласия с режиссерской трактовкой. Записав Орлову в партнерши Катаева, Булгаков посмеялся над ситуацией вокруг фильма. В общем, цирк да и только…

Поэт Двубратский — Илья Ильф

Про поэта Двубратского известно, что он был одет в «желтые туфли на резиновом ходу». Кажется, ну и что? Мало ли у кого какие туфли? Но желтые ботинки с резиновыми набойками — визитная карточка одного из наиболее популярных героев советской литературы — Остапа Бендера.

В Старгород он вошел в лаковых штиблетах с замшевым верхом апельсинового цвета. За их состоянием молодой человек следил с особой тщательностью: как только появились свободные средства, он нашел чистильщика обуви, который раскрасил замшевый верх ботинок канареечным цветом. Это, однако, не слишком облагородило их, ибо число разного рода повреждений на них было в переизбытке. Похоже, совсем развалились башмаки вконец после того, как Остап мстительно пнул ими дверь отца Федора. Однако в тот же день Остап приобрел «новые малиновые башмаки, к каблукам которых были привинчены круглые резиновые набойки» и которыми он чрезвычайно гордился. Они были его талисманом:

«Остап с любовью оглядел задники новых штиблет.

— Шикмодерн, — сказал он (Ипполиту Матвеевичу. — Прим. авт.). — Не волнуйтесь, председатель, беру операцию на себя. Перед этими ботиночками ни один стул не устоит».

Отправляясь к мадам Грицацуевой, «Остап почистил рукавом пиджака свои малиновые башмаки, сыграл на губах туш и удалился.

Под утро он ввалился в номер, разулся, поставил малиновую обувь на ночной столик и стал поглаживать глянцевитую кожу, с нежной страстью приговаривая:

— Мои маленькие друзья».

Ботинки производили волшебное впечатление. «Ипполит Матвеевич был готов не только молиться на Остапа, но даже целовать подметки его малиновых штиблет». Они же были той единственной приметой, которую запомнила вдова и по которой мечтала отыскать своего возлюбленного. В «Старгородскую правду» она дала объявление, в котором была строка: «Ушел из дому т. Бендер, лет 25–30. Одет в зеленый костюм, желтые ботинки и голубой жилет». «Троекратно прозвучал призыв со страниц «Старгородской правды». Но молчала великая страна. Не нашлось лиц, знающих местопребывание брюнета в желтых ботинках». Узнав, что Остап объявился в Москве, вдова бросилась в столицу, где узнала, что двести тысяч москвичей носят желтые ботинки. Но счастье все же улыбнулось ей, и она увидела-таки своего героя в малиновых башмаках, запорошенных штукатуркой.

Авторы «Двенадцати стульев» не раз и не два упоминают про туфли своего героя. Цвета они, надо признать, преоригинального, и Ильф с Петровым не жалеют красок, описывая их. «Маленькие друзья» Бендера светятся то малиновым, то канареечным, а то просто желтым цветом. Солнечные оттенки их цвета символизируют внутренний настрой их обладателя, его праздничное отношение к жизни.

Булгаков, в свою очередь, обратил внимание на особую примету бендеровского гардероба и нарядил поэта Двубратского в желтые туфли на резиновом ходу. Но кого из двух — Ильфа или Петрова, он вывел прототипом поэта. И почему поэта?

У Булгакова каждое слово значимо. Вот фамилия Двубратский. Ее можно истолковывать в балагановско-паниковском духе. Балаганов и Паниковский, как и Бендер, представляются сыновьями лейтенанта Шмидта, и Бендера можно именовать Двубратским. Но есть и более серьезное истолкование.

В предисловии к «Золотому теленку» Ильф и Петров в свойственной себе манере разыгрывают читателя, представляясь литературными братьями:

«Как мы пишем вдвоем? Да так и пишем вдвоем. Как братья Гонкуры. Эдмонд бегает по редакциям, а Жюль стережет рукопись, чтобы не украли знакомые».

Если рассматривать писательский дуэт как единое целое, как одного автора, то ему чрезвычайно подошла бы фамилия Двубратский. Но кто же из двух «Гонкуров» носит эту фамилию в «Мастере и Маргарите»?

В качестве решающей «детали» надо вспомнить, что Булгаков называет Двубратского поэтом. И это вынуждает нас сделать выбор в пользу Ильфа, первые литературные опыты которого были связаны с поэзией. В Одессе он был членом «Коллектива поэтов» — литературного клуба, участники которого, собираясь ежедневно, говорили на литературные темы, читали стихи и ставили любительские спектакли. На этих импровизированных вечерах часто бывали Юрий Олеша, Валентин Катаев, Эдуард Багрицкий и Исаак Бабель. Именно на вечерах «Коллектива поэтов» состоялись его первые выступления. Юрий Олеша вспоминал: «Он прочел стихи. Стихи были странные. Рифм не было, не было размера. Стихотворение в прозе? Нет, это было более энергично и организованно… чувствовалось, что автор увлечен французской живописью и что какие-то литературные настроения Запада, неизвестные нам, ему известны». Поэтом Ильф не стал, но Булгаков наверняка знал о его юношеском пристрастии, как и то, что напечатать свои вирши юный поэт так нигде и не смог. Что ж, умел Михаил Афанасьевич прикалываться!

Стоит еще добавить, что в «Коллективе поэтов» Илья Ильф познакомился с Митей Ширмахером, называвшим себя «сыном турецкоподданного» и «великим комбинатором». По мнению друзей Ильфа, именно Митя стал прототипом Остапа Бендера. И потому Ильфа, как непосредственно знавшего ловкого одессита, более оправданно было бы сопоставить с Бендером. Что Булгаков и сделал.

Сочинитель скетчей Загривов — Евгений Петров

У Ильфа и Петрова есть смешной фельетон, который называется «Журналист Ошейников». Задача у Ошейникова крайне серьезная — написать художественный очерк о юбилейном заседании, посвященном заслуженному работнику Ботанического сада. Но писательская мысль неудержима и своенравна, и когда под утро, после ночи непрерывного творчества, очерк был окончен, то в нем были упомянуты все начальники, от которых в той или иной степени зависела будущность Ошейникова. Вот только имя юбиляра в свое художественное произведение он не вписал.

«Как же без юбиляра? — удивилась жена. — Ведь сорок лет беспорочной деятельности в Ботаническом саду.

— А на черта мне юбиляр? — раздраженно сказал Ошейников. — На черта мне Ботанический сад! Вот если бы это был фруктовый сад, тогда другое дело!

И он посмотрел на жену спокойным, светлым, уничтожающим взглядом».

Ошейник одевается на шею, загривок. Загривов, по смысловой ассоциации, то же, что Ошейников. Вот и объяснение происхождения фамилии автора популярных скетчей. Само это слово английского происхождения и обозначает небольшую пьесу комедийного или острого содержания с двумя, реже — тремя персонажами. Что ж, Евгений Петров (настоящая фамилия Катаев), действительно, был мастером их изготовления.

Денискин — Юрий Олеша

Про Денискина Булгаков сообщает только лишь, что он был маленький. Примета важная, но явно не определяющая. Поэтому начнем с фамилии. Ее корень восходит к имени бога Диониса. Это уже важная «зацепка», поскольку пристрастие к мифологии — черта довольно редкая. Приведем на этот счет отрывок из катаевского «Венца», где автор передает разговор молодого Юрия Олеши с офицером, пришедшим попросить его написать стихи на заказ:

«Виноват, а вы, собственно, кто? Командарм?

— Никак нет, отнюдь не командарм.

— Ну раз вы не командарм, то, значит, вы ангел. Скажите, вы ангел?

Молодой человек замялся.

— Нет, нет, не отпирайтесь, — сказал ключик, продолжая лежать в непринужденной позе на жесткой кровати. — Я уверен, что вы ангел: у вас над головой крылья. Если бы вы были Меркурием, то крылья у вас были бы также и на ногах. Во всяком случае, вы посланник богов. Вас послала к нам богиня счастья, фортуна, сознайтесь.

Ключик сел на своего конька и, сыпля мифологическими метафорами, совсем обескуражил молодого человека, который застенчиво улыбался».

Итак, Олеша — любитель и знаток мифологии. Но это лишь первый шаг в понимании смысла фамилии. Дионис — бог виноделия и веселья, а писатель, как известно, был отмечен великой страстью к возлияниям в его честь. Булгаков очень деликатно обыграл эту черту своего персонажа. И опять-таки, поскольку Олеша был маленького роста, Михаил Афанасьевич использовал в его фамилии уменьшительно-ласкательный суффикс «ск». Ей-богу, и смешно, и не обидно.

Примечательно, что, в отличие от других писателей, Денискин танцует в паре с гигантской Штурманом Жоржем. В этой сцене, помимо внешнего сатирического эффекта, основанного на противопоставлении «маленький — гигантская», присутствует и скрытый намек на Олешу, связанный непосредственно с его творчеством. В 1927 году Олеша опубликовал роман «Зависть», главный герой которого — Кавалеров — схож с самим автором. Булгаков, обыгрывая этот момент, обязал кавалера Денискина пригласить на танец Настасью Лукиничну Непременову. Знали бы вы ее прототип, улыбнулись бы пошире, но всему свое время.

Сценарист Глухарев — Исаак Бабель

Братья Катаевы, Ильф и Олеша были одесситами. Как и Бабель, которого Булгаков вывел в своем романе в образе писателя Глухарева. Но почему Михаил Афанасьевич выбрал такую фамилию?

В бабелевской «Конармии» есть рассказ «Иваны» — грустная история дьякона Ивана Агеева, который притворился глухим. Лекари, провозившись с ним неделю и не сломив упорства мнимого больного, решили отправить его на испытание в более высокую медицинскую инстанцию. Обратился тогда санитар Сойченко за помощью к другому Ивану — Акинфиеву:

«Иван, — сказал ему Сойченко, — отвезешь глухаря в Ровно.

— Отвезти можно, — ответил Акинфиев.

— И расписку мне доставишь в получении…

— Ясно, — сказал Акинфиев, — а какая в ней причина, в глухоте его?..

— Своя рогожа чужой кожи дороже, — сказал Сойченко, санитар. — Тут вся причина. Фармазонщик он, а не глухарь…»

Вот отправились Иваны в путь, только повозочный взялся сам испытывать дьякона. По несколько раз на день, во время каждой остановки он стрелял из револьвера над ухом симулянта. Путешествие их в силу непредвиденных обстоятельств затянулось, и на третьи сутки Иван Агеев оглох по-настоящему, в чем и признался бойцу Лютову, случайно встретившемуся Иванам по дороге.

Вот такая история военного времени. Дьякон — пацифист и не хочет воевать. Дважды дезертирство ему прощалось, но третьего Иван Акинфиев уже не простит самолично, такое беспощадное наступило время.

В лице конармейца Лютова Бабель изобразил себя. Фамилия эта, надо признать, совершенно не соответствует его поведению в военных действиях. Он, как и дьякон, пацифист, и в атаку ходит с незаряженным наганом, что проницательно заметил неугомонный Иван Акинфиев. Вот Булгаков и награждает Бабеля прозвищем его персонажа — Глухарев. С художественной точки зрения — безупречно.

В «Мастере и Маргарите» Глухарев назван сценаристом. Этому были основания — Исаак Бабель участвовал в создании 19 фильмов. Но опять-таки за этой Бабеле-идентификацией слышится задорный булгаковский смех. Ведь тексты сценариев не имели никакого отношения к литературе, они были одним из способов заработка. К тому же история самого знаменитого из фильмов, к которому приложил свое перо Бабель, уже упоминавшегося «Цирка», давала реальный повод хохотать над ним. История со сценарием фильма, в самом деле, получилась уморительной. Режиссер Александров попросил Бабеля рукою мастера поправить диалоги в первоначальном тексте, написанном Ильфом, Петровым и Катаевым. Узнав об этом, трио последних, разумеется, обиделось, и попросило убрать свои имена из титров.

Отметим, однако, один тонкий момент в нашей расшифровке. У Бабеля была дача в Переделкино. Между тем, при обсуждении дачной темы Глухарев ведет себя на удивление заинтересованно:

«Ну вот видите, — продолжала Штурман, — что же делать? Естественно, что дачи получили наиболее талантливые из нас…

— Генералы! — напрямик врезался в склоку Глухарев-сценарист.

Бескудников, искусственно зевнув, вышел из комнаты.

— Один в пяти комнатах в Перелыгине, — вслед ему сказал Глухарев».

Из отрывка вроде бы следует, что у Глухарева нет дачи. Но со всей очевидностью этого утверждать нельзя. Булгаков оставляет возможность для различных толкований. Зачем это сделано? Может, потому, что вопрос с дачами, как ни крути, третьеразрядный. Проблему жизни и смерти он не затрагивает. А вот то, что Глухарев явно обнаруживает свой конфликт с «генералами», и лично с Бескудниковым, очень серьезно. Таким способом Булгаков показывает, что прототип Глухарева вскоре наживет неприятности (Бабель был расстрелян в 1940 году).

Иероним Поприхин — Самуил Маршак

Про Иеронима Поприхина автор сообщает одну пикантную подробность: жена его больна базедовой болезнью, и Поприхин никак не может отправить ее пожить на даче в Перелыгино. Базедовая болезнь — эндокринное заболевание, характеризуемое увеличением щитовидной железы. Ярко выраженным ее проявлением служит пучеглазость. Заболевание это серьезное и, что называется, на виду. Конечно, первая мысль — поискать писателей, у которых жены имели как раз такое заболевание. Но для Булгакова такие прямые «наводки» нехарактерны, они слишком примитивны. Значит, больна не жена, а какая-то значимая для Поприхина дама. Если вопрос развернуть в такой плоскости, то ответ находится достаточно быстро. Имя дамы — Надежда Константиновна Крупская. Очевидно, упоминание «жены» — очередной шифр Михаила Афанасьевича, отвлекающий маневр, но вместе с тем это и указание, что прототип Поприхина следует искать среди любимчиков Крупской. А поскольку Надежда Константиновна имела отношение, прежде всего, к детской литературе, то фигура прототипа обозначается мгновенно — Маршак.

В 1907 году Маршак опубликовал сборник «Сиониды», посвященный еврейской тематике. Одно из стихотворений было адресовано Теодору Герцлю, «отцу сионизма». В 1911 году Самуил Маршак вместе с группой еврейской молодежи совершил путешествие в страны Восточного Средиземноморья — Турцию, Грецию, Сирию, Палестину. Интерес к древней и, прежде всего, еврейской истории был у него не случайным. По признанию старшего внука поэта, Самуил Яковлевич был пламенным сионистом. Фамилия «Маршак» является сокращением выражения, которое на иврите буквально означает: «Наш учитель рабби Аарон Шмуэль Кайдановер» и принадлежит потомкам этого известного раввина и талмудиста (1624–1676). Булгаков, естественно, не мог пройти мимо такого замечательного факта. Поприхину-Маршаку он дает имя Иероним, в честь Иеронима Стридонского (342–420) — церковного писателя, аскета, создателя канонического латинского текста Библии. Правда, Иероним почитался в христианской (как православной, так и католической) традиции, и к иудаизму не имел никакого отношения. Но и Маршак жил в стране, обличавшей сионизм. При всем при том Булгаков не забывает про главное направление литературной деятельности Маршака — переводы. Святой Иероним считается покровителем всех переводчиков. А Маршак был автором переводов сонетов Шекспира, песен и баллад Бернса, стихов поэтов самых разных народов.

Это что касается имени писателя. Теперь о фамилии. Здесь нам придется привести очень содержательную цитату[15]: «Обратим внимание на такие фонетически похожие фамилии, как Поприщин (Гоголь «Записки сумасшедшего») и Поприхин (Булгаков «Мастер и Маргарита»). Очевидно, что образованы они от слова «поприще» — «область деятельности», и именно род занятий и объединяет гоголевского и булгаковского героев. Оба они — чиновники: Поприщин служит в департаменте, а Поприхин — в МАССОЛИТе. Интересно отметить, что слово «поприще» родственно слову «попрать» (через старославянское пърати — «давить, топтать»). По отношению к значению этого слова семантика фамилий гоголевского и булгаковского персонажей различна: Поприщин — попираемый, а Поприхин — попирающий. Следует подчеркнуть, что имена этих героев гоголевского и булгаковского произведений можно объединить на основании способа сочетания имени и фамилии (Аксентий Поприщин и Иероним Поприхин). Он состоит в том, что редкое, высокопарное, часто античное имя сочетается с вполне обычной, даже заурядной фамилией, что порождает, во-первых, комический эффект, а во-вторых, подчеркивает необычность, странность, ирреальность персонажа».

Маршак действительно тяготел к руководящей работе. В 1920 году, еще живя в Екатеринодаре, Маршак организует комплекс культурных учреждений для детей, в частности создает один из первых детских театров. Он является основателем и первым заведующим кафедрой английского языка в Кубанском политехническом институте (ныне Кубанский государственный технологический университет). В 1922 году Маршак переезжает в Петроград, где становится одним из руководителей студии детских писателей в Институте дошкольного образования Наркомпроса. В 1923 году он возглавляет детский журнал «Воробей» (в 1924–1925 гг. — «Новый Робинзон»), на протяжении нескольких лет руководит Ленинградской редакцией Детгиза, Ленгосиздата, издательства «Молодая гвардия».

Интересная деталь. Поприхин упоминает, что уже три года платит денежки, чтобы отправить жену в перелыгинский рай. Поскольку, как теперь ясно, речь идет о взносах в Союз писателей, то время действия — 1937 год. Бабель (Глухарев) еще не репрессирован. Маршак с семьей переселился в Москву годом позже, где ему тут же предоставили шикарную по тогдашним меркам квартиру на улице Чкалова, где проживали Прокофьев, знаменитые Кукрыниксы, родственники Чапаева и сам Чкалов. Внук писателя Я.И. Маршак добавляет к этому: «Деду предложили дачу в писательском Переделкине. Это была освободившаяся дача Исаака Бабеля, которого как врага народа расстреляли. Дед, не раздумывая, отказался». Так что Маршак и впрямь никак не мог отправить свою жену отдыхать в Переделкино ни до, ни после переезда в Москву. Хотя, видимо, все-таки очень хотел. Доверимся в этом Булгакову…

Драгунский — Всеволод Иванов

Драгуны — название конницы (или кавалерии), способной также действовать в пешем строю. Про драгун вроде бы никто из советских писателей историй не сочинял, но не будем забывать, что Михаил Афанасьевич был большой шутник и любил придумывать веселые аллегорические прозвища.

В повести Всеволода Иванова «Бронепоезд 14–69» присутствует необычная батальная сцена. Она разворачивается вблизи железнодорожного полотна, по которому движется бронепоезд. Цель его — прорваться через баррикаду из бревен, сооруженную партизанами. Бронепоезд мечется по путям, то подходя к затору, то двигаясь обратно, а его стрелки методично расстреливают мужиков, прячущихся в близлежащем лесу и за разного рода препятствиями. Руководит партизанами походный штаб из трех человек — Вершинина, Знобова и Васьки Окорока. Походный, потому что все трое находятся в телеге и гоняются на ней за бронепоездом.

«Вершинин погнал лошадь вдоль линии железной дороги вслед убегающему бронепоезду:

— Не уйдешь, курва!

Лохматая, как собака, лошаденка трясла большим, как бочка, животом. Телега подпрыгивала. Вершинин встал на ноги, натянул вожжи:

— Ну-у!..

Лошаденка натянула ноги, закрутила хвостом и понесла. Знобов, подскакивая грузным телом, крепко держался за грядку телеги, уговаривая Вершинина.

— А ты не гони, не догонишь! А убить-то тебя за дешеву монету убьют.

— Никуда он не убежит. Но-о, пошел!

Он хлестнул лошадь кнутом по потной спине.

Васька закричал:

— Гони! Весь штаб делат смотр войскам! А на капитана етова с поездом его плевать. Гони, Егорыч!.. Пошел!

Телега бежала мимо окопавшихся мужиков. Мужики подымались на колени и молча провожали глазами стоящего на телеге, потом клали винтовки на руки и ждали проносящийся мимо поезд, чтобы стрелять.

Бронепоезд с грохотом, выстрелами несся навстречу. <…>

Среди огней молчаливых костров стремительно в темноте серые коробки вагонов с грохотом носились взад и вперед.

А волосатый человек на телеге приказывал. Мужики подтаскивали бревна на насыпи и, медленно подталкивая их впереди себя, ползли. Бронепоезд подходил в упор и бил».

Вот и нашлись литературные драгуны. Вершинин, Знобов и Васька воюют и не в пешем, и не в конном строю. Булгаков сопоставляет Всеволода Иванова с его героями, сражающимися с движущейся железной «крепостью» на телеге. Булгаков посмеялся над писателем, который, если и не выдумал сам сюжет, то уж заведомо исторически недостоверно описал его. Судите сами, белогвардейцы ни разу не решились атаковать партизан, чтобы разобрать баррикаду. Судя по тексту, причиной тому их малочисленность по сравнению с числом мужиков-партизан. Но тогда как этот небольшой отряд подавит восстание, прорвавшись в город? Повторимся, может быть, такой случай и происходил в действительности, но сама сцена боя не выписана и выглядит неправдоподобной. И автору «Белой гвардии» это было абсолютно ясно.

Штурман Жорж — Новиков-Прибой

Образ Настасьи Лукиничны Непременовой, купеческой сироты, пишущей морские батальные истории под псевдонимом «Штурман Жорж», пожалуй, является самым гротескным среди всех писательских персонажей. В добавление ко всему, Булгаков изображает женщину еще и гигантской. Были ли среди женщин-писателей такие яркие фигуры? В «Булгаковской энциклопедии»13 называются сразу три возможных прототипа — французская писательница XIX века Жорж Санд (Аврора Дюпен), Лариса Рейснер (1895–1926) — прототип женщины-комиссара в пьесе Всеволода Вишневского «Оптимистическая трагедия» (1933 г.), и драматург Софья Александровна Апраксина-Лавринайтис, писавшая под псевдонимом «Сергей Мятежный».

Версия Б.В. Соколова, однако, представляется нам совершенно неприемлемой. Ну, при чем здесь Жорж Санд? Что, если совпали имена псевдонимов, то уж надо непременно зачислять писательницу в прототипы? А Рейснер с Апраксиной-Лавринайтис? Зачем Булгакову поминать никому не интересных графоманок? Да еще вводить их в избранный круг членов правления МАССОЛИТа? Версия слабая, никчемная. Другое дело, и это надо признать, что образ Штурмана Жоржа — очередной сюрприз от Михаила Афанасьевича и вызов литературоведам, обладающим чувством юмора.

Давайте рассуждать логически. Среди советских женщин-писателей морских баталистов никогда не было. Значит, делаем вывод, Штурман Жорж — мужчина. Все просто. Если же учесть, что известных мужчин-баталистов в советской литературе было совсем немного, то угадывание прототипа гигантского штурмана не составит труда. Это Алексей Силыч Новиков-Прибой, автор двухтомной эпопеи «Цусима».

Будущий писатель родился в 1877 году в крестьянской семье. Его отец Силантий Филиппович пробыл на военной службе 25 лет. Алексей обучался грамоте у дьячка, а затем в церковно-приходской школе. В 1899 году он был призван в армию, где вначале служил матросом Балтийского флота. Но после ареста в 1903 году за революционную пропаганду, как «неблагонадежный», был переведен во 2-ю Тихоокеанскую эскадру на броненосец «Орел». Участвовал в Цусимском сражении, попал в плен. Вернувшись из плена в родное село, Новиков написал два очерка о Цусимском сражении: «Безумцы и бесплодные жертвы» и «За чужие грехи», изданные под псевдонимом А. Затертый. Брошюры были сразу же запрещены правительством, а в 1907 году писатель был вынужден перейти на нелегальное положение, так как ему грозил арест. Он бежал сначала в Финляндию, а затем в Англию. Целью его путешествия был Лондон. Вот и объясняется, почему Булгаков окрестил его на английский лад «(Д)Жоржем», опустив усложняющую произнесение первую «Д», и присвоил морскому путешественнику «звание» штурмана. Но почему при этом вывел женщиной?

О своем отъезде в Лондон Новиков-Прибой описал в рассказе «По-темному». На языке матросов «ехать по-темному» означало нелегально пересечь границу. Героя рассказа, который называет себя Митричем, кочегары прячут в недоступном для других тайнике. Там царит абсолютная тьма, так что когда к Митричу подсаживают еще одного попутчика, называющего себя Васьком, он не в состоянии разглядеть его. Но они разговаривают:

«Вы куда едете? — слышится шепот Васька.

— В Лондон. А вы?

— Я тоже.

Немного погодя снова задает мне вопрос:

— Разве большие дела за вами, что бежите в такую даль?

Я не отвечаю. Мне вдруг приходит в голову, что это шпион».

Мысль о предательстве не дает Митричу покоя. В какой-то момент он уже готов наброситься на попутчика, но простая мысль, что Васек сильнее, сдерживает его. При этом исчезает и уверенность в победе, но Митрич вдруг вспоминает, что у него есть складной нож. Он вынимает его, раскладывает и держит наготове в правой руке, мысленно повторяя: «Ну, подойди теперь ко мне, гнусная тварь, подойди! Как всажу нож в твое подлое мясо! Только кровь брызнет. Больше уж никого не поймаешь».

Только после отплытия корабля Митрич успокаивается. А мы к этому должны добавить, что Васьком оказалась совсем юная девушка, которая так же нелегально плыла в Лондон, где ее ждал возлюбленный. В общем, Митрич перепутал пол попутчика и трепетал от страха перед девушкой. Герой цусимского сражения, пламенный революционер сдрейфил, как баба. Булгаков использовал этот рассказ Новикова, чтобы вывести его в образе Настасьи Лукиничны Непременовой. Ее имя, отчество и фамилия образованы из традиционно русских «компонентов», по аналогии с полным именем писателя. К моменту путешествия в трюме корабля он уже был сиротой. Если же учесть, что отец его по возвращении с военной службы торговал лесом, то назвать Штурмана Жоржа купеческой сиротой было очень даже уместно. Не пожалел Михаил Афанасьевич своего героя и обнажил его, не совсем крестьянское, дореволюционное прошлое.

На Первом съезде писателей Алексей Силыч Новиков-Прибой был избран членом Правления Союза писателей СССР. Так что включение Булгаковым его прообраза в члены правления МАССОЛИТа вполне естественно. В том же 1934 году Новиков-Прибой построил себе дачу в поселке Черкизово Пушкинского района Московской области. Так что нужды в перелыгинских хоромах Штурман Жорж не имел. Новиковская дача находилась на берегу Клязьмы, поэтому Штурман Жорж вспоминает именно об этой реке:

«А сейчас хорошо на Клязьме, — подзудила присутствующих Штурман Жорж, зная, что дачный литературный поселок на Клязьме — общее больное место. — Теперь уж соловьи, наверно, поют. Мне всегда как-то лучше работается за городом, в особенности весной».

Жить за городом — было мечтой Новикова-Прибоя, и он ее осуществил самостоятельно, без помощи Союза писателей. При этом забавно, что насчет дач в правлении открыто бузили только Штурман Жорж и Глухарев, прототипам которых, как мы выяснили, дачи нужны не были. Надо признать, ситуация для творческих союзов обычная. Булгаков ничего не выдумал, он просто над этим посмеялся.

Критик Абабков — Андрей Платонов

Андрей Платонов писал не только прозу, у него есть и литературно-критические сочинения. Например, статья «Пушкин и Горький», на которую, как нам представляется, и обратил внимание Михаил Булгаков. Она носит очень общее название, которое не отражает реального ее содержания. Андрей Платонов размышляет о роли бабушек-воспитательниц в судьбе двух классиков, — Арины Родионовны и Акулины Ивановны. Так что, если по существу, то сочинение надо было бы назвать «О бабках», а самому сочинителю дать прозвище Абабков.

У Андрея Платонова свой особенный стиль. Думаем, он смешил Булгакова. Да и можно ли без улыбки читать следующий пассаж из упомянутой статьи:

«Чувствовал ли Пушкин значение матери — как начала жизни и как поэтический образ?.. Он был фактически сирота (мать его не любила), но сироты сами находят себе матерей, они без них тоже не живут. Для Пушкина женщиной, заменяющей мать, была няня, Арина Родионовна. Он не только любил ее нежным чувством, как благодарный сын, он считал ее своим верным другом-товарищем, Пушкин так и называет ее:

Подруга дней моих суровых,

Голубка дряхлая моя.

В этих двух строках сразу дается отношение Пушкина к Арине Родионовне — как к товарищу: «Подруга…» — и как к няне-матери: «Голубка дряхлая моя».

Няня-мать рассказывала сказки, а Пушкин сказки сам писал. Они и по «профессии» были товарищами — оба поэты». Самое смешное в этом фрагменте — его абсолютная серьезность. Писателю хватило осторожности не написать про посиделки двух товарищей, когда они с горя хлопали по кружке горячительного. Но они припоминаются в связи с этим текстом сами собой.

А что же бабушка Горького? «Эта бабушка, похожая на весь русский народ и на Арину Родионовну, сыграла для Горького ту же роль, если не большую, что и Арина Родионовна для Пушкина». Тезис сильный и, думается, верный. Платонов, анализируя горьковскую повесть «Детство», сопоставляет Акулину Ивановну с древнейшей языческой богиней, прародительницей мира и всего сущего на земле. Но в своем матриархальном восторге Платонов излишне увлекается, и патриархальное начало жизни изображает в самых мрачных тонах: «Агрессивная сила деда, в котором дана вся русская кулацко-буржуазная действительность, десятки лет боролась с бабушкой — музой — и не победила ее, потому что бабушка — это самая волшебная жизнь, осознанная еще Пушкиным; бабушка обращает любых агрессивных чертей и бесов в тараканов; она воспитывает революцию в лице Алексея Пешкова». Для Булгакова нелепость этой прекраснодушной тирады была предельно ясна. Уж он-то доподлинно знал, что превращать чертей и бесов революции в тараканов будет Иосиф Виссарионович и что воспитывать (в классическом смысле) революционеров, прививая им память рода и дух Отечества, будет Александр Сергеевич, но уж никак не Алексей Максимович.

Драматург Квант — Федор Гладков

Понятие «квант» (от латинского quantum — «сколько») обозначает неделимую порцию какой-либо величины в физике. Булгаков широк, он использует модный физический термин, который после создания квантовой механики во второй половине 20-х годов стал одним из символов новейшего естествознания. Надо признать, что это не единственный пример использования в романе научной терминологии. Фагот-Коровьев щеголяет знанием бинома Ньютона и свойств пятимерного пространства. Относительно последнего термина стоит поаплодировать Булгакову отдельно, ибо он демонстрирует знание новомодной в его время теории Калуцы-Клейна, оказавшей позднее существенное влияние на развитие теоретической физики (так называемой теории струн).

Но вернемся к кванту. Исследователь В. Мершавка предположил14, что фамилия драматурга связана с квантовой природой света, и потому прототипом Кванта стал поэт Михаил Аркадьевич Светлов. Автор знаменитой «Гренады» в 1935 году написал пьесу о колхозной жизни под названием «Глубокая провинция», так что Булгаков очень даже мог назвать Светлова драматургом (пьеса была раскритикована в «Правде» и снята со сцены). Нам очень нравится идея В. Мершавки, но есть одна неувязка с текстом романа. Драматург Квант живет в Лаврушинском переулке, тогда как Светлов в 1931–1962 гг. жил в «Доме писательского кооператива» в Камергерском переулке.

Мы предпочитаем отдать роль Кванта писателю Федору Михайловичу Гладкову, который, в отличие от Светлова, имел квартиру в Лаврушинском переулке. В начале творческого пути он написал две пьесы — «Бурелом» (1920 г.) и «Ватага» (1923 г.). Первую из них поставил Вс. Мейерхольд. Прославился Гладков своим романом «Цемент» (1925 г.). Следующим его этапным творением стал роман «Энергия», написанный на материале возведения Днепрогэса и других социалистических строек. Думаем, что Булгаков среагировал на это название. Квант энергии — это минимально возможная энергия в системе. Для творческого человека такая характеристика означала мизерный уровень мастерства. Прозвище «Квант», равно как и жанровая специализация автора «Энергии» — драматург, безусловно, носят по отношению к Гладкову уничижительный характер. Литературой творчество Гладкова Булгаков, думаем, никогда бы не назвал. Для примера приведем характеристику инженеров из первой главы романа «Энергия»: «Ничтожный народец — обтрепыши, бездарная шваль <…> в стенах кабинета: спесь, гонор, <…> точно непризнанные гении. <…> Торчит этакий Симеон-столпник и гадит под себя. Думает, что олицетворяет собою свободный дух великой русской интеллигенции, а к нему подойти нельзя — весь протух от нечистот. Думает, что он утверждает наджизненность святой нейтральности, а он — только всенародное чучело». После этого остается только удивляться, как же с такими горе-инженерами страна осилила индустриализацию и выиграла войну?

Беллетрист Бескудников — Илья Эренбург

«Беллетрист Бескудников — тихий, прилично одетый человек с внимательными и в то же время неуловимыми глазами» — относится к «генералам» МАССОЛИТа. Зная, что у Булгакова ни одно слово не употреблено просто так, стоит предположить, что Бескудников непосредственно связан со структурой, надзирающей за писателями. Б.В. Соколов («Булгаковская энциклопедия») предполагает, что прототипом беллетриста послужил драматург Владимир Михайлович Киршон (1902–1938 гг.). Он действительно изысканно одевался и был дружен с Генрихом Ягодой. Но беллетристом его назвать нельзя. Кроме того, у него не было дачи в Переделкино и квартиры в Лаврушинском переулке. На наш взгляд, на роль прототипа Бескудникова более подходит Илья Эренбург, к которому идеально подходит все, что мы знаем об этом булгаковском персонаже.

Илья Эренбург родился в 1891 году в Киеве в зажиточной еврейской семье. В 1895 году семья переехала в Москву. С 1905 года участник революционного движения, сторонник большевиков. В январе 1908 года был арестован, полгода провел в тюрьмах, но был освобожден до суда, после чего эмигрировал во Францию, жил в Париже более 8 лет, занимаясь литературной деятельностью. Летом 1917 года вернулся в Россию. В 1921 году снова уехал за границу, первые три года жил в Берлине, а потом много путешествовал по Европе. С 1923 года он работает корреспондентом «Известий». С начала 1930-х годов регулярно приезжал в СССР. Во время Гражданской войны в Испании 1936-39 годов Эренбург был военным корреспондентом. С 1940 года до конца жизни жил в Советском Союзе.

Эренбургу, как никакому другому советскому писателю, подходило прозвище «генерал», которым Глухарев наградил Бескудникова. Настолько колоссальным был его авторитет и обширны международные связи. В 1922 году Эренбург опубликовал философско-сатирический роман «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников». Рисуя портрет Учителя — главного героя романа, автор отмечает: «Будда воплотился в этого высокого, худого человека с глазами, полными движения, но обладавшими непостижимой силой останавливать время». Не напоминают ли они вам глаза Бескудникова? У булгаковского беллетриста — неуловимые и внимательные глаза, у Хулио Хуренито — полные движения и останавливающие время. Характеристики не просто схожие, а, что называется, один в один. Кстати, именно Бескудников, глядя на часы в ожидании Берлиоза, фиксирует точное время действия.

В фамилии «Бескудников» и первый, и второй (согласно словарю Даля) слоги имеют значение «черт». Бескудников, таким образом, — это «черт» в квадрате. Вот уж кто сразу бы узнал Воланда и членов его компании и смог бы проникнуть в тайну их пришествия на московские «подворья». В связи с этим важно указать, что в упоминавшемся эренбурговском романе присутствует свод удивительных по точности пророчеств: автор предсказал германский фашизм и его итальянскую разновидность, а также атомную бомбардировку японских городов. Объявлять Эренбурга на основании этого прорицателем было бы опрометчиво. А вот предположить, что он был причастен к сильным мира сего и знал о разрабатываемых ими сценариях развития человечества, более чем уместно.

Исследователь романа «Мастер и Маргарита» В. Мершавка также отождествляет Бескудникова с Эренбургом14, но его система аргументации основывается на принципиально иной интерпретации фамилии персонажа. Он полагает, что фамилия Бескудников образована от слова «бескунник» и обозначает человека, взявшего невесту без приданого (без куна, бесплатно). Таковым, по утверждению В. Мершавки, был гражданский брак Эренбурга с Екатериной Шмидт (1910–1913 гг.). Не будем возражать, очень может быть, что Булгаков думал и об этом значении фамилии, но оно определенно было вторичным, производным от изначальной формы — Бескудников.

Чердакчи — Аркадий Гайдар

Не скроем, вопрос о происхождении фамилии Чердакчи отнял у автора больше всего времени. Казалось, при чем здесь чердак? Слово разбивалось на части, искались анаграммы из входящих в него букв, созвучные параллели с иностранных языков. В общем, фамилия долго не поддавалась разгадке. При этом она еще ставила под сомнение и всю систему расшифровки. Ведь если принять, что свои персонажи Булгаков придумал на основе произведений их прототипов, то исключений быть не должно. Значит, надо было обязательно найти литературную предысторию фамилии.

Решение проблемы, однако, пришло мгновенно, как только удалось познакомиться с неканонической биографией Аркадия Гайдара. С середины 1930-х годов Гайдар живет один. Жена бросила его, устав от беспробудного пьянства мужа. К тому времени он превратился в мрачного мужчину неопределенного возраста, рано полысевшего и грузного. Но он охотно общался с молодежью. Пионеры его боготворили, и среди них у него были настоящие друзья. Гайдар дарил им немыслимые по тем временам подарки: настоящие компасы со светящимися цифрами, перочинные ножи с несколькими лезвиями, серебряные зажигалки. Наиболее приближенных, к огромному неудовольствию их родителей, он периодически водил на экскурсии на крышу своего дома в Столетниковом переулке и в каморку на чердаке. Там писатель разговаривал с подростками за жизнь и потчевал спиртным. Для ребятишек он выступал хозяином чердака, их лидером или, на иностранный манер, шефом (chief — по-английски). Поэтому, как нам представляется, фамилия Чердакчи образована от словосочетания Чердак-chief. Последний звук при написании был отброшен Булгаковым для удобства произношения и более благоприятного (при всей тяжеловесности фамилии) звучания.

В самой известной повести писателя «Тимур и его команда» на чердаке располагается штаб мальчишеской организации. Гайдар увековечил и опоэтизировал любимое место своего уединения и дружеских посиделок с молодежью. В художественной литературе это, наверное, единственный пример, где чердаку придается столь важное сюжетное и смысловое значение. Правда, эта повесть вышла в 1940 году, в год смерти Булгакова, и текста ее Михаил Афанасьевич, скорее всего, не читал. Но о чердаке известного московского отшельника знал наверняка.

Поэтический бомонд МАССОЛИТа

Булгаков не любил стихи советских поэтов. Не случайно Мастер в его романе уничижительно отзывается о поэзии Ивана Бездомного, известнейшего в стране поэта, а сам автор откровенно смеется над Маяковским-Рюхиным. Вместе с тем Михаил Афанасьевич выделяет поэтическую элиту МАССОЛИТа, состоящую из пяти человек — Богохульского, Павианова, Шпичкина, Сладкого и Адельфины Буздяк. Фамилии у них забавные, но теперь уже нет никакого сомнения, что даны они неспроста. Каждая из них несет зашифрованную информацию, по которой можно определить прототип поэта.

Поэт Богохульский — Демьян Бедный

Фамилию Богохульский Михаил Афанасьевич подарил Демьяну Бедному (настоящее имя Ефим Алексеевич Придворов). В нападках на православие ему не было равных. Литературные упражнения поэта вызывали оторопь даже на фоне истерической антирелигиозной пропаганды Емельяна Ярославского. Перу отчаянного богоборца принадлежат — книга стихов «Отцы духовные, их помыслы греховные», бесконечные фельетоны против «церковного дурмана», ернический «Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна».

В 1920-е годы Бедный достиг огромной популярности. Общий тираж его книг на тот момент превысил два миллиона экземпляров. Луначарский оценивал его как великого писателя, равного Горькому. Поэту была предоставлена квартира в Кремле и личный автомобиль «Форд». Страстный книголюб, он собрал одну из крупнейших частных библиотек в СССР (свыше 30 тысяч томов). Но в начале 1930-х годов за откровенно русофобские сочинения Бедный попадает в опалу. Его выселяют из кремлевской квартиры. В 1936 году он пишет либретто комической оперы «Богатыри» (о крещении Руси), которая возмутила посетившего спектакль Молотова, а затем и Сталина. В июле 1938 года Демьян Бедный был исключен из ВКП(б) и из Союза писателей с формулировкой «моральное разложение».

В булгаковском романе прообраз Бедного — Богохульский, однако еще числится в списках писательского союза и потому допущен в грибоедовский «ад».

Поэт Павианов — Анна Ахматова

Фамилия Павианов привлекает своей экстравагантностью. Павиан — обезьяна, обитающая в Африке. Как в российских пределах могла родиться такая фамилия?

Но в русской поэзии есть автор, который использовал образ павиана в своем творчестве. Это Николай Гумилев. В его новелле «Лесной дьявол», рассказывающей о необычном происшествии, произошедшем в Африке, павиан является главным действующим лицом.

Этот большой старый павиан давно покинул стаю и скитается по лесу свирепым бродягой. Однажды его ужалила ядовитая черная змея. Чтобы спастись, павиан должен добраться до брода, но он занят. «Искусно сложенные стволы деревьев составили широкий и довольно удобный мост, по которому двигалась нескончаемая толпа людей и животных». В отчаянии животное прыгнуло на шею одного из коней, «который поднялся на дыбы <…> и бешено помчался в лес. Сидевшая на нем девушка схватилась за его гриву…» Конь вскоре упал «с горлом, перегрызенным страшным зверем», упала и девушка, но быстро поднялась и прислонилась к дереву. Павиан стал на четвереньки и залаял. «Его гнев был удовлетворен смертью коня, и он уже хотел спешить за своей целебной травой, но, случайно взглянув на девушку, остановился. Ему вспомнилась молодая негритянка, которую он недавно поймал один в лесу, и те стоны и плач, что вылетали из ее губ в то время, как он бесстыдно тешился ее телом». Павианом овладела дикая похоть, и он направился к перепуганной девушке, которая в страхе молилась богине Иштар. Яд змеи, однако, «делал свое дело, и, едва павиан схватился за край шелковой одежды и разорвал ее наполовину, он вдруг почувствовал, что какая-то непреодолимая сила бросила его навзничь». Позже девушку нашли лежащей без чувств в трех шагах от издохшего чудовища.

Жрецы обвинили девушку в том, что животное лишило ее невинности, и вынесли ей смертный приговор. Однако властитель Карфагена Ганнон отменяет его. «По выражению глаз и по углам губ связанной девушки он видел, что жрец был не прав и что лесной дьявол не успел исполнить своего намерения». Он решает жениться на девушке, отмеченной милостью богини. После свадебного пира девушка направилась к шатру жениха, но увидела голову мертвого павиана, воткнутую на кол и выставленную посреди лагеря, чтобы каждый мог выразить ей свое презрение. Девушка остановилась и внезапно в ней пробудилось «странное сожаление к тому, кто ради нее осмелился спорить с Не-оборной и погиб такой ужасной смертью». Она целует чудовище, и «первый девственный порыв ее души достался умершему из-за нее лесному дьяволу».

Литературоведы увлеченно обсуждают различные толкования гумилевского сюжета, но нам будет интересна автобиографическая подоплека новеллы. Впервые она была опубликована в ноябре 1908 года. Известно, что до этого (с июня 1907 по октябрь 1908 гг.) Гумилев переживал тяжелейшую психологическую драму, сопряженную с неудачами личного характера. Осенью 1906 года в ответ на повторное предложение руки и сердца Анна Горенко (Ахматова) дала согласие быть женой молодого поэта. В мае 1907 года поэт поехал в Киев повидаться с невестой, и это «свидание его окрылило». Однако через месяц, в июне того же года, он получил решительный отказ. Гумилев стоически перенес это испытание и по прошествии двух с половиной лет сделал очередное предложение, которое в этот раз было принято. 25 апреля 1910 года они обвенчались. Однако брак двух поэтов не сложился. Анна Андреевна вспоминала: «Скоро после рождения Левы (сентябрь 1912 года. — Прим, авт.) мы молча дали друг другу полную свободу и перестали интересоваться интимной жизнью друг друга». Это был фактический разрыв.

В этой грустной истории можно найти параллели с сюжетом гумилевской новеллы. Насмешник-Булгаков воспользовался ею, чтобы дать прозвище Анне Ахматовой. Писатель отождествил ее с девушкой — героиней новеллы, а Гумилева — с павианом. Такую аналогию проводил не он один. Еще до свадьбы Анна Андреевна создает стихотворение «Старый портрет», в котором дает описание своего портрета художницы Александры Экстер. В последнем четверостишии Ахматова обращается к себе с вопросом:

И для кого твои жуткие губы

Стали смертельной отравой?

Негр за тобою, нарядный и грубый,

Смотрит лукаво.

В самом деле, для кого? Ясно, что для Гумилева. Более того, негр на портрете напоминает об африканской новелле, в которой девушка подарила поцелуй Лесному дьяволу. Выходит, что и Анна Андреевна сопоставляла своего жениха с Лесным дьяволом из его одноименной новеллы, павианом.

В такой системе аналогий женщину, вышедшую замуж за Гумилева, следовало бы величать поэтессой Павиановой. Это было бы правильно, но очень неблагозвучно и не очень смешно. А что, если назвать ее на мужской манер — поэт Павианов? Звучит складно. Кроме того, для этого словосочетания возможны сразу две интерпретации, которые позволяют подозревать, что его прототип женщина.

Во-первых, одна из разновидностей павианов — бабуины. Это их название происходит от санскритского понятия «щеголь». Но роман Булгакова написан на русском языке, и выражение «поэт Бабуинов» хочется толковать в русском ключе, как «поэт-женщина» или «поэт женщин». В советской литературе вне конкуренции только две из них — Анна Ахматова и Марина Цветаева. В данном случае речь идет о первой из них. Получается и узнаваемо, и весело!

Во-вторых, в мифологии павиан (обезьяна) выступает символом похотливости, блуда, откровенного эротизма, то есть чисто животных свойств, присущих плотской любви. Поэтому выражение «поэт Павианов» в сатирическом плане характеризует творца любовной лирики, достигшего в этой области наивысших высот. Анну Андреевну, например.

Булгаков связал фамилию прообраза Ахматовой с Гумилевым. Это можно расценивать как проявление с его стороны особого уважения к поэтессе. Ахматова, в свою очередь, по воспоминаниям Фаины Раневской, «на всю жизнь сохранила свое восхищение Булгаковым-писателем и человеком». В стихотворении «Памяти М. Булгакова» есть строки:

Вот это я тебе, взамен могильных роз,

Взамен кадильного куренья;

Ты так сурово жил и до конца донес

Великолепное презренье.

Последняя строка в этом стихотворении — ключевая. Ахматова тоньше и глубже распознала Булгакова, чем тот же Катаев. А еще, она никогда не читала при нем своих стихов и называла еще при его жизни гением…

Поэт Шпичкин — Борис Пастернак

Фамилию Шпичкин мы производим от английского слова «speech», обозначающего речь, сказанную по поводу поднятого вопроса. Традиционно спичи произносятся англичанами на митингах и за публичными обедами. Борис Пастернак был любителем произносить спичи, именно он и стал прототипом Шпичкина.

Булгаков с уважением относился к Б.Л. Пастернаку. Однажды на именинах у жены драматурга Тренева писатели оказались за одним столом. Пастернак с особенным каким-то придыханием читал свои переводные стихи с грузинского. После первого тоста за хозяйку Пастернак объявил: «Я хочу выпить за Булгакова!» В ответ на возражения именинницы-хозяйки: «Нет, нет! Сейчас мы выпьем за Викентия Викентьевича (Вересаева. — Прим, авт.), а потом за Булгакова!» — Пастернак воскликнул: «Нет, я хочу за Булгакова! Вересаев, конечно, очень большой человек, но он — законное явление. А Булгаков — незаконное!»

Дмитрий Быков, безусловный апологет Пастернака, характеризуя «Грузинских лириков», все же признает: «Это слабая книга. Как ни люби Пастернака, как ни восторгайся его неконъюнктурным желанием открыть русскому читателю целую неведомую литературу, нельзя не признать главного: все, что Пастернак делал для заработка, или из теоретических соображений, или по заказу, — много ниже его дарования и даже хуже поденщины посредственных коллег: посредственности лучше годятся для выполнения заказов — у гения выходит такая гомерическая смесь, что хоть святых выноси». Думается, что и Булгакову, слушавшему грузинские переводы Пастернака у Тренева, стихи не очень понравились. А вот тост, похоже, запомнился, и был воспринят очень благожелательно.

Прозвище поэта объективно отразило его пристрастие к произнесению речей. Будучи сатириком, Булгаков сделал акцент на этой его черте. Конечно, это смешно, но Пастернак сам дал для этого повод. В выступлении на Первом съезде писателей он говорил:

«Поэзия есть проза, проза не в совокупности чьих бы то ни было прозаических произведений, но сама проза, голос прозы, проза в действии, а не в беллетристическом пересказе. Поэзия есть язык органического факта, то есть факта с живыми последствиями. И, конечно, как все на свете, она может быть хороша или дурна, в зависимости от того, сохраним мы ее в неискаженности или умудримся испортить. Но как бы то ни было, именно это, товарищи, то есть чистая проза в ее первородной напряженности, и есть поэзия». В присущем себе духе Пастернак предоставляет слушателям додумывать (или выдумывать) то, что он имел в виду. Но как бы ни истолковывать этот текст, приоритет чистой прозы, провозглашаемый поэтом, дает основание называть его прежде всего прозаиком. Что, собственно, и делает Булгаков, характеризуя как мастера речи. Правда, делает это в крайне жесткой форме, используя английский язык и уменьшительный суффикс.

Поэт Сладкий — Осип Мандельштам

Разгадку прозвища поэта Сладкого мы нашли в «Четвертой прозе» Осипа Эмильевича Мандельштама. Но вначале об истории появления этого эссе.

В мае 1927 года Мандельштам подписал с издательством «Земля и фабрика» договор на обработку, редактирование и сведение в единый текст двух разных переводов романа «Легенда о Тиле Уленшпигеле» бельгийского писателя Шарля де Костера. Один из них принадлежал А.Г. Горнфельду, другой — В.Н. Карякину. Ни Горнфельд, ни Карякин об этом ничего не знали и никаких денег за использование издательством их переводов предварительно не получили. В вышедшем в 1928 году издании романа Мандельштам по вине издательства был ошибочно указан как переводчик. Несмотря на публичное оповещение «о вкравшейся ошибке», Горнфельд опубликовал заметку «Переводческая стряпня», где говорилось о том, что «Земля и фабрика» «не сочло нужным сообщить имя настоящего переводчика изданного им романа, а О. Мандельштам не собрался объяснить, от кого собственно получено им право распоряжения чужим переводом». Далее обиженный переводчик доказывал, что «французского подлинника О. Мандельштам не видел» и что из «механического соединения двух разных переводов с их разным стилем, разным подходом, разным словарем могла получиться лишь мешанина, негодная для передачи большого и своеобразного писателя».

Между спорящими сторонами возникла газетная перепалка, которая настолько распалила поэта, что он написал сверхэмоциальную «Четвертую прозу». Мандельштам безапелляционно констатирует:

«К числу убийц русских поэтов или кандидатов в эти убийцы прибавилось тусклое имя Горнфельда. <…> Погибнуть от Горнфельда так же смешно, как от велосипеда или от клюва попугая. Но литературный убийца может быть и попугаем. Меня, например, чуть не убил попка имени его величества короля Альберта и Владимира Галактионовича Короленко. Я очень рад, что мой убийца жив и в некотором роде меня пережил. Я кормлю его сахаром…»

Здесь упоминается властвующий на тот момент бельгийский король Альберт I — соотечественник Шарля де Костера, и писатель Короленко, редактировавший журнал «Русское богатство», в котором Горнфельд был ведущим критиком. Мандельштам рисует образ «попугая» Горнфельда, говорящего по-французски и выражающего, как существо государственное, интересы режима. Мандельштам видит в Горнфельде олицетворение всего писательского сообщества, которое, по его мнению, несвободно, и потому не защитило его честь. В обиде на коллег по перу поэт пишет:

«Писатель — это помесь попугая и попа. Он попка в самом высоком значении этого слова. Он говорит по-французски, если его хозяин француз, но, проданный в Персию, скажет по-персидски: «попка-дурак» или «попка хочет сахару».

Итак, есть писатели, они же попки, и есть Мандельштам, который кормит их сахаром. Под этим сладким продуктом, думается, следует понимать мед его поэзии. Вот и объяснение, почему Булгаков дал Осипу Эмильевичу прозвище «Сладкий». Мандельштам любил это слово и использовал его в своих стихах: «О свободе небывалой ⁄ Сладко думать у свечи», «Еще волнуются живые голоса ⁄ О сладкой вольности гражданства», «Мы с тобой на кухне посидим, ⁄ Сладко пахнет белый керосин».

Но как всегда у Булгакова, в его придумке есть и второй, не менее важный, план. Прилагательные «сладкий» и «горький» являются антонимами. Давая Мандельштаму прозвище «Сладкий», Булгаков обозначает абсолютное неприятие поэтом писательских ассоциаций, объединившихся со временем в единый Союз писателей во главе с А.М. Горьким. Булгаков, конечно же, не прошел и мимо того факта, что в «Четвертой прозе» Мандельштам шлет проклятия в адрес литераторов, заседающих в Доме Герцена на Тверском бульваре, который в «Мастере и Маргарите» выведен как «Дом Грибоедова». Осип Эмильевич в гневе заявляет:

«Я срываю с себя литературную шубу и топчу ее ногами. Я в одном пиджачке в тридцатиградусный мороз три раза обегу по бульварным кольцам Москвы. Я убегу из желтой больницы комсомольского пассажа — навстречу плевриту — смертельной простуде, лишь бы не видеть двенадцать освещенных иудиных окон похабного дома на Тверском бульваре, лишь бы не слышать звона серебреников и счета печатных листов». И дальше уничижает обитателей особняка обращением — «уважаемые романее с Тверского бульвара!» Грубовато, отчаянно, но, подчеркнем, излишне прямолинейно и, по существу, несправедливо. На деле ряд известных писателей, в том числе Пастернак, вступились за поэта и ратовали за разумное, мирное разрешение конфликта, но Мандельштам проявил воинственную непримиримость и слепое упрямство, рассорившись со многими друзьями. Отвергнув «руку» помощи, он предпочел смертельно на всех обидеться и заклинать московское пространство истерическими криками:

«Александр Иванович Герцен!.. Разрешите представиться… Кажется, в вашем доме… Вы как хозяин в некотором роде отвечаете… Изволили выехать за границу?.. Здесь пока что случилась неприятность… Александр Иванович! Барин! Как же быть?! Совершенно не к кому обратиться!»

Тут Мандельштам лукавил. Он обратился к Н.И. Бухарину, и тот, в конце концов, добился литературной командировки поэта в Армению. Что же касается его антиписательского демарша, то никто к нему всерьез не отнесся. В том числе и Булгаков, представивший Сладкого одним из законных массолитовцев.

Адельфина Буздяк — Марина Цветаева

Прозвище Адельфина Буздяк, пожалуй, самое комическое. В фамилии Буздяк отчетливо слышится и буза (в смысле неконтролируемое словоизвержение), и пустяк. Это очередная придумка Михаила Афанасьевича, которая, как нам представляется, возникла при чтении стихотворения Марины Цветаевой — «Бузина».

Стихотворение помечено датами 1931–1935 гг. — годами эмиграции поэтессы, и служит воспоминанием о Родине, покинутом доме с садом, где растет куст бузины. Цветаева следит за его преображением с течением времени. В начале лета он зеленый, «зеленее, чем плесень на чане», но потом ягоды на нем краснеют, так что куст становится похожим на разгоревшийся костер. Перечисляя ассоциативные образы с похожей цветовой гаммой — корь на теле, смесь «кумача, сургача и ада», кровь, она останавливается на последнем из них и «включает» разгулявшуюся фантазию:

Бузина казнена, казнена!

Бузина — цельный сад залила

Кровью юных и кровью чистых,

Кровью веточек огнекистых —

Веселейшей из всех кровей:

Кровью сердца — твоей, моей…

Строка «Кровью юных и кровью чистых» вызывает недоумение. Попробуйте угадать, что хочет сказать поэтесса? Что это за существа с чистой кровью? И если она связывает казненный куст с жертвами революции и красного террора, то почему речь идет только о крови юных? А как же кровь старых?

Дальше тема крови исчезает, и автор провозглашает свою «политическую» платформу:

Степь — хунхузу, Кавказ — грузину,

Мне — мой куст под окном бузинный

Дайте. Вместо Дворцов Искусств

Только этот бузинный куст…

Начиная с этого места, уже можно смеяться. Скажите, пожалуйста, Марина Ивановна, зачем отдавать Кавказ Грузии, а степь хунхузам? Долой империи, да здравствует анархия?

Слава богу, поэтесса признается, что из-за ягоды бузины впала в детство:

Бузина цельный край забрала

В лапы: детство мое у власти.

Поэтому и финал стихотворения:

Я бы века болезнь — бузиной

Назвала…

Воспринимается как красивая, но излишне претенциозная метафора.

В стихотворении 49 строк, и в 19 из них упоминается бузина или производное от нее слово. Оно лишено логических связок, это откровенная буза на тему бузины, сплошной буздяк.

Булгаков называет поэтессу Адельфиной по принципу комического соединения высокопарного имени и обычной (в данном случае придуманной) фамилии. Имя Адельфина является феминизированным вариантом старинного греческого крестильного имени Адельфий. Оно образовано от греческого «adelphos», что означает «брат». Адельфину в буквальном русском переводе следует называть братанкой (сестрой). Марина Цветаева, посвящая одно из стихотворений Борису Пастернаку, назвала его так: «Моему брату в пятом времени года, шестом чувстве и четвертом измерении». На смерть Есенина она откликнулась стихотворением, в котором были такие строки:

Брат по песенной беде —

Я завидую тебе.

Поэтов она именовала братьями, и те, признавая их родство по творческому поприщу, в ответ должны были бы называть ее сестрой или Адельфиной. Булгаков удивительно точен в деталях.

Завсегдатаи-гурманы и гости «Грибоедова»

У входа в грибоедовский ресторан гражданка «в белых носочках и белом же беретике с хвостиком» спрашивает у посетителей писательские удостоверения. Зовут ее Софья Павловна, точно как героиню «Горя от ума». Она как бы выступает хранительницей «Дома Грибоедова». Коровьев и Бегемот проникают в ведомственный общепит вне правил. Но они не единственные исключения из принятого порядка вещей. Помимо киноактрисы в желтом платье, в ресторане отдыхают также красавица архитектор и режиссер из Ростова. Тем самым обнаруживается абсолютная бесполезность Софьи Павловны в качестве сотрудницы МАССОЛИТа, ответственной за пропускной режим. В аллегорическом смысле это можно интерпретировать как формальное отношение писательского сообщества к наследию классиков.

Амвросий — Демьян Бедный и Фока — Михаил Зощенко

У чугунной решетки Грибоедова происходит интереснейший гастрономический диалог между писателями Амвросием и Фокой:

«Умеешь ты жить, Амвросий! — со вздохом отвечал тощий, запущенный, с карбункулом на шее Фока румяногубому гиганту, золотистоволосому, пышнощекому Амвросию-поэту.

— Никакого уменья особенного у меня нету, — возражал Амвросий, — а обыкновенное желание жить по-человечески. Ты хочешь сказать, Фока, что судачки можно встретить и в «Колизее». <…> Нет, я категорически против «Колизея», — гремел на весь бульвар гастроном Амвросий. — Не уговаривай меня, Фока!

— Я не уговариваю тебя, Амвросий. Дома можно поужинать.

— Слуга покорный, — трубил Амвросий, — представляю себе твою жену, пытающуюся соорудить в кастрюльке в общей кухне дома порционные судачки а натюрель! Ги-ги-ги!..»

Разговор двух проголодавшихся литераторов — прозаическая вариация на тему басни Крылова «Демьянова уха». Там Демьян схожим образом увещевает соседа Фоку:

Потешь же, миленький дружочек!

Вот лещик, потроха, вот стерляди кусочек!

Еще хоть ложечку! Да кланяйся, жена!

В булгаковской импровизации Амвросий играет роль Демьяна, и его прототипом служит соответственно Демьян Бедный. Он возникает в нашей расшифровке второй раз. До того мы соотнесли Демьяна Бедного с поэтом Богохульским, теперь же узнаем имя последнего. Поговорив с Фокой, Амвросий Богохульский пошел в ресторан и, откушав судачков, стал выделывать танцевальные кренделя под музыку джаз-банда. Булгаков, таким образом, выводит поэта в двух эпизодах, но один раз называет его по имени, а второй — по фамилии.

Демьян Бедный любил брать священные для христиан имена и присваивать их вполне заурядным своим персонажам. Булгаков использует обратный прием, присваивая богохульнику имя, которое в России используется как монашеское. В переводе с греческого имя Амвросий означает «бессмертный», «божественный». Оно восходит к названию напитка амброзия, который, по легенде, сохранял греческим богам-олимпийцам вечную молодость. Михаил Афанасьевич изображает Бедного румяногубым, золотистоволосым, пышнощеким гигантом, подобным древнегреческим богам. Это откровенная насмешка над Бедным, который в середине 30-х годов попал в серьезнейшую опалу.

Выражение «Демьянова уха» имеет еще одно значение. Его использовал автор «Послания «евангелисту» Демьяну Бедному», назвав богохульный «Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна» Демьяновой ухой. «Послание» в списках ходило по Москве, и Михаил Булгаков, безусловно, был с ним знаком. Говоря о дешевых судачках в «Грибоедове», он вместе с тем характеризовал сочинения Демьяна, его «уху», как дешевую литературную поделку. Народная молва утверждала, что автором «Послания» был Сергей Есенин, и есть основания утверждать, что это именно так[16]. Но тогда, сквозь пелену литературных шифров, совершенно явственно вырисовывается факт душевного сродства Булгакова и Есенина.

Нам осталось еще разобраться с тощим, запущенным Фокой, «с карбункулом на шее». Здесь Булгаков обыгрывает фразу из «Голубой книги» (раздел «Коварство») Михаила Зощенко: «Хирург режет разные язвы и карбункулы на наших скоропортящихся телах, способных каждую минуту загнить и зачервиветь». Шуткой на шутку сатирик отвечает сатирику, наделяя того карбункулом на шее. Несколькими строчками далее Зощенко в своей книге очень определенно говорит о вредности профессии сатирика:

«Единственно, я говорю, профессия тем нехороша, что она не дает много беспечной радости своему владельцу.

Она утомляет ум и зрение. Она вредна и недопустима при малокровии и туберкулезе. А также при колите и язвах желудка ею не следует заниматься.

Она предрасполагает к меланхолии и нарушает обмен веществ. Нервная экзема и сахарное изнурение также иной раз суть прямые следствия этой вредной профессии. Кроме того, она портит характер, ссорит с окружающими и нередко разводит с женами».

Булгаков, будучи медиком, представил сатирика как раз с таким букетом болезней — «тощим и запущенным».

Зная прототип Фоки, можно поглубже заглянуть в подоплеку его беседы с Амвросием. Зощенко жил в Ленинграде, и своей квартиры у него в Москве не было. Поэтому, когда Амвросий говорит Фоке, что тот может поужинать дома, это выглядит издевательством.

Если же начать фантазировать, как же все-таки иногородний Фока устроился в столице, то отчего-то вспоминается рассказ Зощенко «Кризис»:

«Приехал я, знаете, в Москву. Хожу с вещами по улицам. И то есть ни в какую. Не то что остановиться негде — вещей положить некуда».

В конце концов, снял герой за 30 рублей ванную в коммунальной квартире, в которой вместе с ним проживали еще 32 человека. Почти сразу же он женился, и стали они уже вдвоем жить в ванной. Так не такую ли ситуацию держал в голове Амвросий, когда представлял жену Фоки, «пытающуюся соорудить в кастрюльке в общей кухне дома порционные судачки а натюрель». Ги-ги-ги!..

Беллетрист Петраков-Суховей — Леонид Леонов

Вначале о природе двойной фамилии. В романе Леонида Леонова «Скутаревский» находим следующий фрагмент:

«Старинный с бездарной декадентской облицовкой дом, где безвыездно существовал Петр Евграфович, каждым камнем своим наводил уныние. Это начиналось с богатой и затхлой лестницы, которая не мылась, видимо, со времен Октября, — со щербатых ступенек с выкраденными плитками, с мутных стен, где зияли линялые потеки плевков. Кажется, обитатели этой обширной братской могилы, разочаровавшись в справедливости, и не добивались более в этом мире красоты. И верно, жили здесь разные люди со стреляющими двойными фамилиями (курсив наш. — Прим, авт.), старомодного покроя и безвозвратно умерших профессий». Выражение, выделенное курсивом, оригинальная леоновская придумка, и Булгаков не прошел мимо нее. Суховей — ветер с высокой температурой (более 25 градусов) и низкой относительной влажностью, характерный в основном для пустынь и полупустынь. Его скорость может быть значительной и превышать 10 метров в секунду. Сильные порывы суховея можно сравнить с обжигающими выстрелами. В Интернете мы нашли стихотворение Инны Радужной о ветре-суховее, в котором есть такие строки:

Утюжит раскаленным утюгом

Слетевший из пустыни знойный ветер

И жалит снова жарким языком,

И солнце белое на белом небе светит.

Поэтесса подчеркивает периодичность ужаливаний ветра, попаданий его «пуль» в цель. Поэтому фамилию Петраков-Суховей можно отнести к числу двойных стреляющих фамилий. Но каково происхождение ее первой части — Петраков?

О, ядовитый Булгаков! В унылом доме, «братской могиле», куда судьба свела людей с двойными стреляющими фамилиями, живет Петр Евграфович Петрыгин. Соотнося Леонова с героем его произведения Петрыгиным, Михаил Афанасьевич слегка изменяет эту фамилию — на Петракова. При этом в ней сохраняется корневая основа, совпадающая с именем Петрыгина — Петр.

А теперь самое веселое. В романе Петрыгин выведен как отрицательный персонаж. Более того, он вредитель. Захар Прилепин, автор книги «Леонид Леонов», пишет: «Пожалуй, впервые при сочинении «Скутаревского» он (Леонов. — Прим, авт.) пошел поперек своей совести, поселив в сложный и неоднозначный роман вредителей, в которых не совсем верил сам. Предположим, что Леонов надеялся на дальнейшее укрепление своих позиций в литературе за счет нового романа, на успех, в конце концов, но эффект получился противоположный: «Скутаревского» разгромили в печати. И это было первое серьезное поражение писателя Леонова».

Булгаков беспощаден, он «бьет» в самое больное место. Но его едкая пародия безупречна в художественном отношении. Судьбы Леонова и Петрыгина внешне очень схожи. У обоих был богатый тесть, который помог карьере зятя (у Леонова — это издатель Михаил Васильевич Сабашников). Оба прекрасно вписались в советскую действительность, не бедствовали, были при деньгах и при славе. Они с ходу одолели Олимп своих мечтаний. И когда Леонов писал в «Скутаревском» (1932 год): «Петр Евграфович имел право посмеиваться; он сидел тогда на видном месте, откуда разбегались нити управления по целому сектору электрификации. Высокое, хоть и незаметное положение доставляло ему тем в большей степени душевный покой», он описывал и свое внутреннее состояние на тот момент. Годы серьезнейших испытаний придут позже, и ему самому будет грозить обвинение в неблагонадежности (том же вредительстве). Кстати, суховей — ветер-вредитель. Вызывая интенсивное испарение из почвы, с поверхности растений и водоемов, он приводит к порче урожаев зерновых и плодовых культур, гибели растений. Двойная фамилия получается с двойной начинкой, и ее можно прочитать, как Петраков-вредитель.

Булгаков изобразил Петракова мирно обедающим, при этом он не сделал ни одного выпада против беллетриста, более того, отметил его «свойственную всем писателям наблюдательность». Но Антониде Порфирьевне, жене Петракова — «очень почтенной даме» — досталось по полной. Оборотами «доедающая свиной эскалоп», «даже ложечкой постучала», «изнывая от любопытства», «какие вредные враки» Михаил Афанасьевич создает портрет капризной, невоспитанной и недалекой дамы. Что это? Сатирический гротеск?

Известно, что в 1925 году семьи Леоновых и Булгаковых отдыхали вместе в Коктебеле, в волошинском «Доме поэта». По свидетельству очевидцев, они не сдружились. Во время отдыха Булгаков наблюдал и общался с Татьяной Михайловной Сабашниковой, женой Леонова. Его впечатления той поры, по всей видимости, и стали основой для изображения Антониды Порфирьевны. Добавим к этому, что Леонид Максимович упрямо повторял, что «Мастера и Маргариту» он не читал.

Булгаков, однако, Леонова читал и выделял как достойного писателя. Иначе почему он изобразил его отдельно от всех остальных массолитовцев? Такой чести в романе удостоились еще только двое — Берлиоз и Желдыбин.

Хроникёр Боба Кандалупский — Михаил Кольцов

В ресторане Грибоедова за столик к чете Петраковых подсаживается «потный и взволнованный хроникер Боба Кандалупский». Эта смешная фамилия образована соединением двух слов «кандалы» и «лупа». Оба эти предмета связаны с понятием круга, кольца. Слово «лупа» применительно к персонажу указывает, что он очкарик, а слово «кандалы» предсказывает его будущую судьбу. Исходя из этого, мы предположим, что прототипом Кандалупского стал Михаил Ефимович Кольцов (1898–1940).

Он был самым известным журналистом в СССР, часто выступал с сатирическими материалами, много работал в жанре политического фельетона. С 1934 по 1938 год занимал пост главного редактора сатирического журнала «Крокодил». В Союзе писателей руководил иностранным отделом. Посетил много стран, из них некоторые — нелегально. Во время Гражданской войны в Испании был отправлен туда корреспондентом «Правды» и одновременно как негласный политический представитель властей СССР при республиканском правительстве.

В 1938 году был отозван из Испании и в ночь с 12 на 13 декабря того же года арестован в редакции газеты «Правда». Жена наркома Ежова — Евгения была редактором «Иллюстрированной газеты», и Кольцов, как член редколлегии и главный редактор «Правды», встречался с ней. Однажды нарком Ежов даже принимал Кольцова вместе с Бабелем на своей даче. На очной ставке с Кольцовым теперь уже бывший нарком Ежов показал: «Я понял, что Ежова связана с Кольцовым по шпионской работе в пользу Англии».

Имя Кандалупского — Боб — является уменьшительной английской формой от Роберта, означающего «блестящий от славы». Обвиненный, как английский шпион, Кольцов, действительно, был окружен всенародной славой. В романе Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол» он выведен под именем Каркова.

Булгаков последователен. В сатирическом запале он сводит в ресторане Петракова-Леонова с Кандалупским-Кольцовым. Беллетрист, написавший роман о вредителях, дружески беседует с журналистом, которому светят кандалы и расстрел. Жестко, но это как раз и есть отражение сложностей того времени. Не оттого ли Леонов не признавался в чтении «Мастера и Маргариты»?

Писатель Иоганн из Кронштадта — Карл Радек

По мнению Б.В. Соколова, прототипами писателя Иоганна из Кронштадта стали сразу два человека — драматург Всеволод Вишневский и отец Иоанн Кронштадтский. Приведем версию литературоведа, изложенную в «Булгаковской энциклопедии»13: «Вишневский отразился в одном из посетителей ресторана «Дом Грибоедова» — «писателе Иоганне из Кронштадта». Здесь — намек на киносценарии «Мы из Кронштадта» (1933 г.) и «Мы — русский народ» (1937 г.), написанные Вишневским и связывающие драматурга с другим прототипом Иоганна из Кронштадта — известным церковным деятелем и проповедником, причисленным православной церковью к лику святых, о. Иоанном Кронштадтским (И.И. Сергеевым) (1829–1908). О. Иоанн был протоиереем Кронштадтского собора и почетным членом черносотенного «Союза русского народа». В 1882 году он основал Дом трудолюбия в Кронштадте, где были устроены рабочие мастерские, вечерние курсы ручного труда, школа для трехсот детей, библиотека, сиротский приют, народная столовая и другие учреждения для призрения нуждающихся. «Дом Грибоедова» — это пародия на Дом трудолюбия. Народная столовая здесь превратилась в роскошный ресторан. Библиотека в «Доме Грибоедова» блистательно отсутствует — членам МАССОЛИТа она не нужна, ведь коллеги Берлиоза не читатели, а писатели. Вместо же трудовых учреждений Дома трудолюбия в «Доме Грибоедова» располагаются отделения, связанные исключительно с отдыхом и развлечениями: «Рыбно-дачная секция», «Однодневная творческая путевка. Обращаться к М.В. Подложной», <…> и др.».

Идея соединить писателя-коммуниста со священником, причисленным к лику святых, представляется нам весьма причудливой и нелогичной. Более того, Б.В. Соколов пытается записать Булгакова в число ерников, измывающихся над памятью человека, освященного православной церковью, то есть, по существу, поставить его в один ряд с тем же Демьяном Бедным. Да разве мог такое сделать сын профессора Киевской Духовной академии? Но давайте разберем версию Б.В. Соколова «по косточкам».

Драматург Всеволод Витальевич Вишневский (1900–1951) был одним из наиболее ревностных гонителей Булгакова. В частности, он приложил массу усилий для срыва постановки «Кабалы святош» в Ленинградском Большом драматическом театре. Среди исследователей романа считается общепринятым фактом, что драматург Вишневский послужил прототипом критика Мстислава Лавровича. Б.В. Соколов сам пишет об этом в «Булгаковской энциклопедии», поясняя, что фамилия «Лаврович» — «пародия, через лавровишневые капли» на драматурга Вишневского. А теперь давайте вспомним, что в поисках Берлиоза члены правления звонили в Перелыгино на дачу к Лавровичу, и им сказали, что писатель ушел на реку. Лаврович никак не мог быть в тот вечер в грибоедовском ресторане, равно как и Всеволод Вишневский не мог быть прототипом сразу двух героев романа — и Лавровича, и писателя Иоганна.

Б.В. Соколов в поисках ассоциаций со словом «кронштадтец» обратился к названию пьесы Вишневского. В самом деле, если драматург придумал название «Мы из Кронштадта», то, значит, и его можно считать кронштадтцем. Это остроумно, но булгаковские шифры в данном случае тоньше, изящнее. Приведем отрывок из речи Вышинского на заседании процесса антисоветского троцкистского центра 28 января 1937 года: «Пятаков, Радек и их единомышленники думали и действовали уже тогда (имеется в виду 1918 год. — Прим, авт.) так, как их уже позже метко и крепко назвал Феликс Дзержинский, бросивший по адресу троцкистов и зиновьевцев — «кронштадтцы»!» Эта характеристика троцкистов стала после этого общеупотребительной. Таким образом, при угадывании прототипа писателя Иоганна из Кронштадта обозначается совершенно иной вектор поиска: это литератор-троцкист.

Вторая параллель ассоциаций, которую использовал Б.В. Соколов, связана с Иоанном Кронштадтским. Общим «мостиком» между ним и Вишневским литературовед считает их открыто обозначенную русофильскую позицию. Но он опять-таки рассуждает излишне прямолинейно. У Булгакова писатель носит имя Иоганн! Это указывает, что он не русского происхождения, и либо немец, либо, как Иоганн Штраус, австриец.

Теперь долго думать не придется. Писатель Иоганн — это Карл Радек (Кароль Собельзон). Он родился в Австро-Венгрии в городе Лемберге (ныне Львов). Все встало на свои места, но почему Булгаков все-таки выбрал имя Иоганн? Ведь Иоганна из Кронштадта так и хочется переделать в Иоганна Кронштадтского, а это направляет на размышления о нашем святом, отце Иоанне. Б.В. Соколов обнаружил этот шифр Булгакова, но не разгадал его. Михаил Афанасьевич, действительно, призывает, чтобы мы вспомнили об Иоанне Кронштадтском, написавшем книгу «Моя жизнь во Христе», и поинтересовались, какую знаменитую книгу выпустил писатель Иоганн Кронштадтский. Сейчас вы опять улыбнетесь, но таков Булгаков. Карл Радек перевел на русский язык «Майн Кампф» («Моя борьба») Адольфа Гитлера. Вот нам всем и урок от великого русского писателя. С одной стороны, Христос и Жизнь, а с другой — Гитлер и Борьба. Два разных отношения к миру и человеку, и два разных типа писателей.

Приходится в очередной раз констатировать, что Булгакова часто толкуют с точностью до наоборот. Булгаков написал пародию на Союз писателей, но не на Дом трудолюбия. В Союзе не было публичной библиотеки, но советские писатели собирали домашние библиотеки. И все они много читали, были не только писателями, но и читателями. В общем, Борис Вадимович Соколов, «Поздравляю вас, гражданин, соврамши!»

Архитектор Семейкина-Галл — Вера Мухина

Еще одна, в данном случае «не стреляющая» двойная фамилия. Мы уже привыкли, что Булгаков придумывает прозвища, ориентируясь на творчество прототипов. Поэтому корни фамилии архитектора имеет смысл поискать среди монументальных и архитектурных памятников советской эпохи. При таком подходе сразу же вспоминается знаменитая скульптура Веры Мухиной «Рабочий и колхозница». Монумент представляет динамичную скульптурную группу из двух фигур с поднятыми над головами серпом и молотом. Он символизирует единство советского общества. Союз рабочего и колхозницы Булгаков иронично обозвал семейкой, а автору монумента дал фамилию Семейкина. Вторая часть двойной фамилии представляет сокращение от Галлии — названия древней Франции. В качестве возможных причин для ее присоединения назовем две. Во-первых, мать Веры Мухиной была француженка. Во-вторых, скульптура «Рабочий и колхозница» была выставлена на Всемирной выставке в Париже в 1937 году. И скульптор, и ее знаменитое детище своими корнями были связаны с Францией. Думаем, что эти факты и обыгрывал Булгаков, сочиняя фамилию архитектора.

Но почему писатель назвал Мухину архитектором? Оказывается, и в этом есть определенный резон. Высота мухинской скульптуры составляет 25 метров, это высота современного девятиэтажного дома. К тому же в Париже памятник был установлен на павильоне (высота павильона-постамента составила 33 метра), так что общее сооружение можно было назвать архитектурным, а Веру Мухину архитектором.

Режиссер Витя Куфтик — Юрий Завадский

При поиске прототипа режиссера из Ростова Вити Куфтика ключом служит географическая привязка театра. В 1935 году в Ростове-на-Дону завершилось строительство театрального здания, которое по замыслу его создателей было уподоблено гигантскому трактору. «Лоб» здания символизировал радиатор трактора, а его гусеницами были две стеклянные галереи, стоящие с обеих сторон фасада и ведущие в концертный зал, размещенный в самой верхней части «трактора». Тогда об этом проекте трубили все центральные газеты. Венгерский писатель Бела Иллеш, побывавший в Ростове в 1934 году, писал в газете «Правда»: «Если в Ростовском театре будет показана война, то по сцене пройдет целая армия с кавалерией, артиллерией и танками. Если на сцене будет совхоз — целые тракторные колонны смогут продефилировать перед зрителями. Парашют? И это здесь не препятствие». Драматург Булгаков полунамеком, вскользь поминает этот несуразный памятник эпохи, надеясь, что читатель поймет его и наведет справки.

В 1936–1940 годах руководителем этого ростовского театра был Юрий Александрович Завадский — актер и известнейший режиссер. Михаил Булгаков дал ему крайне неблагозвучную фамилию Куфтик. Слова «куфта», «куфтырь» в разных говорах означает «сверток кудели», «мешок или узел с одеждой», а также «моток тесемок, шелку». В ироническом контексте фамилию Куфтик следует перевести как «Чучело». Зло и жестко, но что есть, то есть. В соединении с именем Виктор, означающим «победитель», она выглядит еще комичнее.

Булгаков осмеивает одного из мэтров советского режиссерского цеха, награждая его, к тому же, еще и лиловым лишаем во всю щеку. Медик по образованию, писатель называет так красный плоский лишай, который, как правило, характеризуется появлением на коже пузырьков лилового окраса с неестественным блеском. Ясно, что это некая аллегория, очередной прикол Михаила Афанасьевича, указание на какую-то интересную историю.

В 1918 году поэт Павел Антокольский, с которым Завадского связала дружба на протяжении долгих лет жизни, познакомил Завадского с Мариной Цветаевой. К Завадскому обращен поэтический цикл Цветаевой «Комедьянт». В нем есть такое стихотворение:

Солнце — одно, а шагает по всем городам.

Солнце — мое. Я его никому не отдам.

Ни на час, ни на луч, ни на взгляд. —

Никому, никогда!

Пусть погибают в бессменной ночи города!

В руки возьму! — Чтоб не смело вертеться в кругу!

Пусть себе руки, и губы, и сердце сожгу!

В вечную ночь пропадет — погонюсь по следам…

Солнце мое! Я тебя никому не отдам!

В этом тексте два грамматически-смысловых огреха. В обороте «ни на час, ни на луч, ни на взгляд» в одном ряду перечисляются временные (час, взгляд) и пространственные категории (луч). И еще, в русском языке принято говорить, что солнце «вертится по кругу», но не в кругу. Но не будем отвлекаться. Поэтесса называет своего возлюбленного Солнцем. Зная про это стихотворение, Булгаков изобразил режиссера краснощеким, светящимся, подобно солнцу. Ох, видать, «насолил» чем-то Юрий Завадский писателю Булгакову…

Заключение

Михаил Афанасьевич, как и его Мастер, не увидел свой роман опубликованным. Но в отличие от своего литературного героя, Булгаков не предал своего творения, не отказался от него. Он умирал с надеждой, что его книга дойдет до читателя, он верил в свою возлюбленную, в свою Маргариту — Елену Сергеевну, которая сохранит рукопись и даст ей жизнь. Писатель хотел, чтобы потомки узнали про его роман, «чтобы знали…» Булгаков — продолжатель художественной линии Гоголя и Достоевского в русской литературе, один из серьезнейших мыслителей XX века. Никто из отечественных философов и писателей ушедшего столетия с такой достоверностью не передал суть наступившей эпохи — Зла, оккупировавшего его отечество.

«Мастер и Маргарита» — роман-знание, роман-предупреждение. Его нельзя причислять к списку антимасонских книг, равно как и к числу сатанинских произведений. Это будет упрощением и полным непониманием авторской позиции. Булгаков выше «партийных разборок», он из числа тех, «кому за державу обидно». И все его творчество — гимн России и русскому духу.

В своем романе писатель обратился к рассмотрению важнейшего периода в истории страны, когда добро и зло настолько переплелись, что люди уже с трудом различали их. Тема политических репрессий в романе «спрятана» предельно глубоко, но она есть. В редакции 1938 года Воланд перед отлетом из Москвы говорит: «У него мужественное лицо, он правильно делает свое дело, и вообще все кончено здесь. Нам пора!» Эти слова относятся к Сталину. В окончательном тексте они отсутствуют, но наша расшифровка доказывает, что к словам Воланда надо отнестись со всей серьезностью. Сатана наказывает именно тех литературных героев, прототипы которых были истреблены Сталиным в ходе партийных «чисток».

Булгаков много думал о Сталине и вел с ним мысленный диалог. История об Иешуа и Пилате таит в себе его отголоски. Сталин спас Булгакова от расправы писательского «синедриона» в 1929–1930 гг. Чувствовал его «охранную грамоту» Булгаков и позже. За три дня до смерти, находясь «в почти бессознательном состоянии», Михаил Афанасьевич произнес[17]: «Красивые камни, серые красивые камни… Он в этих камнях (много раз повторял). Я хотел бы, чтобы ты с ним… разговор… (Большая пауза.) Я хочу, чтобы разговор шел… о… (опять пауза). Я разговор перед Сталиным не могу вести… Разговор не могу вести…»

Сталин лишь однажды разговаривал с Булгаковым — по телефону. От личной встречи с писателем он уклонился. Но вождь был одним из тех немногих, кто смог бы понять заключительные слова Мастера, предназначенные Пилату: «Свободен! Свободен! Он ждет тебя!..»

Примечания

1

Аджубей А. Те десять лет ⁄⁄ Знамя. 1988. № 7. С.82.

2

Лакшин В. Роман Булгакова «Мастер и Маргарита» // Новый мир. 1968. № 6. С. 284–311.

3

а) Орлов М.А. История сношений человека с дьяволом. СПб., 1904.

б) Шмаков А.С. Международное тайное правительство. М., 1912.

4

D-r Bataille. Le Diable au XIX siecle ou les mysteres du spiritisme ou la franc-maconnerie lucifereenne. P., 1892. Vol.l. P.719.

5

Чудакова M.O. И книги, книги… (М.А. Булгаков) // Они питали мою музу. М., 1986.

6

Никитин А.Л. Мистики, розенкрейцеры и тамплиеры в Советской России. М.: Аграф, 2000. 352 с.

7

Кураев А. «Мастер и Маргарита»: за Христа или против?» М.: Издательский Совет Русской Православной Церкви, 2004. 160 с.

8

Палиевский П.В. Последняя книга Булгакова ⁄⁄ Наш современник. 1969. № 3. С.116–119.

9

Галинская И.Л. Загадки известных книг. Шифры Михаила Булгакова. М.: Наука, 1986. 128 с.

10

Примочкина Н.Н. Горький и Булгаков: из истории литературных отношений ⁄ ⁄ Известия РАН, серия литературы и языка. Т. 53. № 6. С. 55–56.

11

Чудакова М.О. Жизнеописание Михаила Булгакова // Москва. 1987. № 8.

12

Соколов Б.В. Расшифрованный Булгаков. Тайны «Мастера и Маргариты». М.: Яуза, Эксмо, 2005.

13

Соколов Б.В. Булгаковская энциклопедия. М.: Локид, Миф, 1996.

14

http://merchavka.ru

15

Кондакова Ю.В. Русский язык и русистика в современном культурном пространстве ⁄⁄ Труды международной конференции, Екатеринбург, 1999.

16

Мостинский И. А может быть, все-таки Есенин? ⁄⁄ Наш современник, 2000, № 12.

17

Булгаков М. Собрание сочинений в 8 томах.

Т. 8. Жизнеописание в документах. СПб., 2002. С. 714.

Content

Анатолий Абрашкин, Галина Макарова
Булгаков и Дьявол: опасные тайны «Мастера и Маргариты»

Предисловие

Глава 1 Первые опыты демонологии

Глава 2 Редакции романа о дьяволе

Черный маг (1928–1929)

Копыто инженера (1929–1930)

Великий канцлер (1932–1936)

Князь тьмы (1937)

Вторая полная рукописная редакция романа (1938)

Глава 3 Ведомство сатаны

Глава 4 «Дух зла и повелитель теней»

Глава 5 «…Он заслужил покой»

Глава 6 Роман о Понтии Пилате

Глава 7 «…И эти идолы, ах золотые идолы»

Глава 8 Евангелие тамплиеров

Глава 9 О силе и слабости любви

Глава 10 Гете и Булгаков

Глава 11 Рыцарь-шут

Глава 12 Берлиоз, не композитор

Глава 13 Три параллели в романе

Глава 14 Кто узнаваем в мастере?

Глава 15 Два времени в романе

Глава 16 Явление героя

Глава 17 Булгаковский могарыч

Глава 18 Сюрпризы Михаила Булгакова

Глава 19 Прототипы обитателей «дома Грибоедова»

Желдыбин — жил на дыбе

Двенадцать «апостолов» правления

Романист Жуколов — Валентин Катаев

Поэт Двубратский — Илья Ильф

Сочинитель скетчей Загривов — Евгений Петров

Денискин — Юрий Олеша

Сценарист Глухарев — Исаак Бабель

Иероним Поприхин — Самуил Маршак

Драгунский — Всеволод Иванов

Штурман Жорж — Новиков-Прибой

Критик Абабков — Андрей Платонов

Драматург Квант — Федор Гладков

Беллетрист Бескудников — Илья Эренбург

Чердакчи — Аркадий Гайдар

Поэтический бомонд МАССОЛИТа

Поэт Богохульский — Демьян Бедный

Поэт Павианов — Анна Ахматова

Поэт Шпичкин — Борис Пастернак

Поэт Сладкий — Осип Мандельштам

Адельфина Буздяк — Марина Цветаева

Завсегдатаи-гурманы и гости «Грибоедова»

Амвросий — Демьян Бедный и Фока — Михаил Зощенко

Беллетрист Петраков-Суховей — Леонид Леонов

Хроникёр Боба Кандалупский — Михаил Кольцов

Писатель Иоганн из Кронштадта — Карл Радек

Архитектор Семейкина-Галл — Вера Мухина

Режиссер Витя Куфтик — Юрий Завадский

Заключение

Примечания