Меган Кули Петерсон

Дочь лжеца

Глава первая

После

Кровать.

Подоконник.

Выщербленный письменный стол с наклейками в виде ромашек на ящиках.

Мне сказали, что это все теперь принадлежит мне.

Женщина, одетая во все бежевое и без капли косметики на лице, выходит из комнаты и показывает путь дальше по коридору, стены которого жмутся так близко друг к другу, что создается ощущение: еще немного, и раздавят. Мочевой пузырь вот-вот взорвется, и я не могу вспомнить, когда в последний раз посещала туалет. Туфли провожатой скрипят по полу, юбка шуршит. В ушах звенит от этого шума.

Женщина открывает дверь. Ослепленная белыми стенами и полами, я моргаю, пока глаза не привыкают. Слабо пахнет краской для волос.

– В шкафчике есть чистые полотенца, а в душе – мыло. Бери все, что понравится. Теперь это твоя ванная комната. Здесь ты в безопасности.

Собеседница выжидательно смотрит на меня.

Наконец дверь закрывается, и щелчок эхом разносится по помещению. Штаны намокают прежде, чем я успеваю добраться до туалета.

Я вызывающе выпячиваю подбородок. Кто бы за мной ни наблюдал – пусть видит.

Родители говорили мне о подобных вещах.

«Мир – опасное место, – предупреждала матушка. – Доверять можно только мне. Мне и отцу. Никогда не забывай об этом».

Ледяная струя хлещет из крана, капли барабанят по дну ванны. Я кручу вентиль влево и вправо, но теплой воды нет. Черты лица, которые отражаются на металлической поверхности, искажены и мало напоминают человеческие.

Они специально все подстроили в надежде, что холод меня сломает. Думают, я слабая.

Пока я снимаю брюки, они липнут к ногам. Расстегиваю мамино ожерелье с зеленым камнем и кладу на полку, но тут амазонит ловит блик света, и я надеваю украшение обратно, прислушиваясь к звукам за дверью.

Глядя в зеркало, я едва узнаю девушку в нем. Ключицы выпирают так сильно, что отбрасывают тени. Грудь стала меньше, живот впал. Волосы выпадают, стоит потянуть.

Они сказали, что здесь я в безопасности. Заверили, что теперь это моя семья.

Но я не знаю этих людей, и это не мой дом.

Из-за спины доносится разговор, искаженный, как запись, которую пустили задом наперед. Когда я поворачиваюсь к двери, он обрывается.

«Мир – опасное место».

Я вызываю в памяти мамин голос, и это меня успокаивает. Мы снова найдем друг друга, как она и обещала.

Ступню обжигает вода, такая ледяная, что кажется горячей.

Плитка на полу составлена из маленьких шестиугольников, как гладких, так и потрескавшихся. Бутылочки выстроились в ряд вдоль края ванны, обещая, что волосы станут шелковистыми, а кожа мягкой. Модное мыло матери пахло лавандой и лимоном.

Я растираюсь полотенцем снова и снова, пока кожа не розовеет.

Кроме меня, в помещении больше нет ничего цветного.

Глава вторая

До

На кухне невозможно дышать из-за едкого запаха осветлителя для волос.

Прижимая палец к губам, я улыбаюсь сидящей на табурете рядом с мойкой Беверли Джин. Тетушки уже накинули полотенце ей на плечи, закрепив спереди свободные концы ткани бельевой прищепкой. Пока тетушка Барб расчесывает волосы девочки, тетушка Джоан взбалтывает бутылочку с окислителем для обесцвечивания.

Глаза Беверли Джин бегают туда-сюда, точно маятник, пока она наблюдает за флаконом.

– А можно мне подержать ее за руку? – решаюсь спросить я. Будучи старшей из дочерей, я обязана помогать заботиться о младших братьях и сестрах. Наши опекунши ожидают, что я восполню их собственную неспособность проявить материнское участие.

Тетушка Джоан со стуком ставит бутылочку на стол и вздыхает. Длинные, тронутые сединой волосы собраны в тугой пучок, натягивая тонкую, словно бумага, кожу на лице.

– Делай что хочешь, – позволяют мне. – Лишь бы она молчала. Тебе и самой известно, что ваш отец не выносит, когда вы, бестолковые дети, заходитесь криком.

Тут же спешу к Беверли Джин и сжимаю ее ладошку.

– Ты и не заметишь, как все закончится, – шепчу я. – Просто закрой глаза, держи меня за руку, и все будет хорошо.

Сестренка выполняет мой совет, и тетушка Джоан выдавливает краску на макушку девочки. Почти сразу кожа головы у нее краснеет. Я просила использовать более щадящий осветлитель, но в ответ опекунши говорят, что сумели отыскать только такой.

Беверли Джин начинает всхлипывать. Я еще крепче сжимаю ее ладошку и начинаю мурлыкать под нос «Тише, малышка» – колыбельную, которую пела, когда сестра была совсем маленькой.

Как только тетушка Джоан заканчивает наносить краску, тетушка Барб натягивает шапочку для душа на покрасневшую голову Беверли Джин и устанавливает таймер. Старшая из опекунш одета в платье из грубой хлопчатобумажной ткани, на ногах видны компрессионные гольфы. Каждый день один и тот же наряд.

– Держать пятнадцать минут, – заявляет женщина. – И ни секундой меньше.

Обе тетушки удаляются в коридор, а Беверли Джин распахивает глаза.

– Как только смоем краску, я приложу кубики льда туда, где жжет, хорошо? – обещаю я. – Это всегда помогает.

Стоит таймеру звякнуть, я тут же опускаю пальцы в раковину и роняю пару капель на руку сестры.

– Ну как? Не слишком горячая? – Час назад я нагрела на дровяной плите воду и надеюсь, она не успела сильно остыть, стоя в мойке. Водопровод не работает, но можно использовать канализацию для стока.

– Нет, в самый раз. Спасибо, Пайп.

Когда Беверли Джин была маленькой, то не могла выговорить мое полное имя. И до сих пор она называет меня только так.

Девочка откидывается назад, чтобы я сняла шапочку и смыла краску с волос. Ранее темные корни стали ярко-золотыми, словно перья щеглов, что вечно клюют мамины подсолнухи. Я втираю закрепляющий состав в локоны, и вскоре сестра снова превращается в идеальную блондинку. В точности как матушка.

Высушив пряди полотенцем, я беру кубик льда и начинаю осторожно водить им по обожженной осветлителем коже головы Беверли Джин.

– Ты заслужила мороженое, – провозглашаю я. – С каким вкусом хочешь?

– С виноградным!

Я извлекаю угощение из формочки.

– Отец с матушкой приедут через пару часов, – обращаюсь я к Беверли Джин. – Они очень обрадуются тому, что ты снова выглядишь наилучшим образом.

Девочка тут же морщит нос.

– А почему тебе и Генри не нужно красить волосы? Так нечестно.

Я невольно дотрагиваюсь до своей шевелюры, собранной в хвост.

– Потому что мы и так блондины. Матушка всего лишь хочет, чтобы мы казались одной семьей, и не желает, чтобы кто-то чувствовал себя лишним, или нелюбимым, или отличающимся от остальных.

– А как же Каспиан и Томас?

– Отец приютил их, но они не являются нашими братьями. Поэтому им не обязательно становиться блондинами. Я понятно объясняю?

– Думаю, да. – Беверли Джин откусывает мороженое.

Мягко целую ее в щеку.

– Вот и славно. Поскорее доедай. Я еще должна помочь с обесцвечиванием волос Сэмюелю.

* * *

Только когда мы заканчиваем с окрашиванием, я выхожу из дома, чтобы отыскать Каспиана.

Волны озера набегают на берег, вдоль кромки воды выглядывают водоросли. Младшие из детей пытаются поймать ведром лягушку. Их смех тут же смывает резкий запах осветлителя для волос, который забил ноздри, и я улыбаюсь в ответ.

Над верхушками деревьев возвышается старый аттракцион. На нашей территории находится парк развлечений, заброшенный сорок, если не пятьдесят лет назад. Отец демонтировал большую часть горок и трамплинов, хотя несколько все-таки осталось. Он утверждает, что это место вдали от городов идеально подходит для его детей.

Мы живем в старом двухэтажном доме, который раньше принадлежал смотрителю парка. В здании с деревянными полами много окон. Крыша над спальней мальчиков нуждается в ремонте, так что на данный момент накрыта огромным куском брезента. Отец предпочитает держать нас «вне системы», поэтому в доме отсутствуют электричество и водопровод, зато имеется насос, генераторы и свечи. А большего и не требуется.

А вот тетушек нигде не видно. Должно быть, отдыхают перед обедом. Они постоянно твердят, что их утомляет присмотр за такими неугомонными сорванцами, как мы.

Я останавливаюсь перед старым дубом. К стволу прибита табличка из древесины пихты с надписью, которую вы́резал отец.

Коммуна – это истина.

Коммуна – это надежность.

Лишь в Коммуне можно обрести безопасность.

Это наше кредо, все те ценности, в которые верят и за которые сражаются в Коммуне. Каждый раз, когда я расстраиваюсь или злюсь, достаточно прочесть надпись, чтобы вновь ощутить надежду и легкость.

Я дотрагиваюсь до таблички, и по пальцам пробегает искра магии.

Кас обнаруживается среди рядов кукурузы: выпалывает сорняки мотыгой. Огород у нас немаленький, минимум двадцать футов[1] в длину, и кукуруза посажена в самом дальнем конце. Мы выращиваем множество различных полевых культур: артишоки, салат-латук, помидоры, цветную капусту. Мне больше всего нравятся корнеплодные овощи наподобие моркови, свеклы и редиса, которые прячутся в земле до тех пор, пока не настает время урожая.

Швы белой футболки Каса впиваются в мышцы широких плеч, напрягающихся при работе. Я выхватываю у него из рук мотыгу.

– Эй, – возмущается парень, пытаясь отобрать инструмент. – Мне вообще-то нужна эта штука.

– На сегодня ты уже достаточно потрудился, – отпрыгиваю я, держа рукоятку трофея вне зоны досягаемости приятеля. – Мне требуется твоя помощь, чтобы засечь время.

Отец поместил буй на расстоянии ста футов[2] от берега, и я практикуюсь в плавании туда и обратно, чтобы быть в наилучшей форме, когда разразится война. На этой неделе мне удалось сделать дополнительные отжимания, может, теперь получится и проплыть хоть на секунду быстрее?

Мы встречаемся взглядами с Касом. Его глаза голубые, как море, в честь которого его назвали. Я никогда не видела настоящий океан. Только тот, что изображен в книгах. Но даже фотографий хватило, чтобы в душе́ поселилась мечта совершить заплыв в соленых водах. Ресницы приятеля настолько черные и густые, что кажется: он пользуется тушью. Из всех нас лишь у Каспиана волосы цвета воронова крыла, которые, по его словам, он унаследовал от отца. Хотя у Томаса кудри каштановые, несмотря на кровное родство братьев.

– Мне кажется, к этому моменту твое мастерство и так уже близко к идеалу.

– Ну пожалуйста, – упрашиваю я. – Никто не засекал мое время больше двух недель. Уверена, что смогу улучшить последнее достижение по крайней мере на секунду. Хочу продемонстрировать, чего добилась, когда приедет отец. Доказать, что готова к посвящению.

– Ты же знаешь, что Кертис будет гордиться тобой несмотря ни на что, Пайпер. Ты его любимица.

– Неправда!

– Да ладно тебе, – слегка подталкивает меня плечом Кас. – Когда мы только появились здесь, ты так боялась, что я займу твое место в его сердце, что наплела, будто клубнику в саду можно есть столько, сколько душе угодно. И конечно, мне за это здорово влетело.

Несколько лет назад отец принял в семью Каспиана и Томаса, когда вынужденно изгнал их родителей из Коммуны за употребление наркотиков на территории поселения. Но, конечно, он разрешил мальчикам остаться: слишком жестоко было бы отправить их во Внешний мир. Последние несколько месяцев Томас провел с нашими отцом и матерью в поселении. С тех самых пор, как прошел посвящение в члены Коммуны. Жду не дождусь услышать его рассказ о новой жизни там.

– Я же не заставляла тебя есть клубнику, и ты прекрасно об этом знаешь! Если собираешься и дальше разбрасываться безумными обвинениями, хотя бы придумай что-нибудь интересное.

В ответ на мою гневную тираду Кас лишь легонько толкает меня плечом. Я не остаюсь в долгу, стараясь не обращать внимания на трепет в груди.

Тогда приятель нацеливается на мое уязвимое место: нежную кожу подмышек. Уворачиваясь от щекотки, я взвизгиваю и бегу в сторону озера, на ходу сбрасывая сандалии. Младшие из детей заливаются радостным смехом и пускаются с нами наперегонки. Вскоре мы все оказываемся в воде, отчаянно брызгаясь друг в друга. Солнце приятно пригревает плечи, а прохладные волны бальзамом смягчают жжение от осветлителя, жжение при мысли об отсутствующих матушки с отцом.

– Немедленно прочь из этого грязного озера!

На берегу видна фигура гневно подбоченившейся тетушки Джоан. Мы тут же выстраиваемся колонной от младшего к старшему и маршируем в сторону дома.

Мы хорошо умеем следовать приказам.

– Радуйтесь, что я вас не выпорола, – ворчит надзирательница. – Быстро отправляйтесь умываться и одеваться.

Стоит ей отвернуться, как я протягиваю руку и хлопаю по плечу Каса. Он ловит мою ладонь и удерживает некоторое время, прежде чем отпустить.

Глава третья

До

Когда родители приезжали погостить в прошлый раз, Милли еще даже не начала ходить.

Насколько проще с ней было тогда.

Теперь же она вырывается из моей хватки и голышом ковыляет по коридору, сжимая любимую игрушку – набитого тряпками жирафа с отсутствующим ухом.

– Милли, а ну-ка вернись! – я гонюсь за младшей сестренкой с недавно выстиранным подгузником в руках и настигаю только в гостиной, возле большого окна, выходящего на озеро. Малышка всегда забирается туда, высматривая родителей, которые должны приехать с минуты на минуту. – Милли, – вкрадчиво интересуюсь я, – ты же хочешь хорошо выглядеть, чтобы порадовать мамочку и папочку?

– Где мама? – Сестра засовывает большой палец правой руки в рот.

– Они с отцом уже в пути. К тому моменту, как ты оденешься, они уже будут здесь.

Я веду Милли обратно в спальню девочек. Беверли Джин уже облачилась в безукоризненно чистое платье винного цвета с белым поясом и сидит на кровати, примеряя на бумажную куклу фиолетовый бальный наряд.

Карла сутулится над письменным столом, рисуя в альбоме. Она успела переодеться, но осталась неподпоясанной. Сестра всего на пару лет младше меня, но недавно решила, что платья воплощают вселенское зло.

– Карла, куда ты дела пояс? – Я пытаюсь заглянуть ей через плечо, но маленькая злюка тут же загораживает рисунок руками.

– Без понятия.

– Так поищи в кладовке. Ты же не хочешь, чтобы тетушки застали тебя в таком виде?

Сестра презрительно хмыкает, закрывает альбом и распахивает створки кладовки. Отшвыривает в сторону корзину с грязной одеждой.

– Здесь нет.

Милли ложится, я приподнимаю ее пятую точку и подсовываю подгузник. Застегнув его на малышке безопасными булавками, продеваю в колготки одну ее ножку, затем другую. На мясистых ляжках младшей сестренки ткань опасно натягивается, и я переживаю, как бы она не порвалась. Того, кто придумал колготки для младенцев, нужно посадить в тюрьму!

– Посмотри повнимательнее. Карла, пожалуйста, просто сделай, как я прошу.

– Ты нам не мать, для информации, – напоминает мне несносная девчонка, но почти сразу обнаруживает пояс на полке и завязывает его на талии.

– Неужели это было так сложно? – спрашиваю я.

Сестра не обращает внимания на мои слова.

– Ты так чудесно выглядишь, – говорит ей Беверли Джин.

– Я выгляжу как уродка! – Карла падает на кровать, которая стоит прямо напротив моей. – И чувствую себя вывернутой наизнанку.

– Вы обе очень симпатичные, – заявляю я, натягиваю на Милли платье и вручаю ее сварливой сестре. – Постарайся не дать ей снова раздеться, – бормочу я, быстро выскальзывая из расклешенных брюк и вязаной кофты, чтобы тут же накинуть платье. Несколько месяцев назад тетушка Барб сшила всем нам одинаковые бордовые наряды. Однако мой сидит уже чуть свободно: из-за постоянных тренировок и плавания тело стало более гибким и поджарым. Но я не жалуюсь. Это матушке нравится видеть нас хорошо одетыми. Отец же не слишком поощряет самолюбование, хотя и смотрит сквозь пальцы на слабости жены.

Тетушка Барб заглядывает в нашу комнату.

– Хватит копаться. Выходите наружу и стройтесь перед крыльцом.

Когда мы снова остаемся одни в спальне, я забираю Милли у Карлы и говорю ей:

– Надеюсь, ты успела прочесть положенное количество страниц.

Сестра лишь закатывает глаза, берет книгу со стола и трясет ею у меня перед носом. Все наставления отца отпечатаны вручную и скреплены кожаными переплетами. Он непременно узнает, если кто-то не прочитает необходимый урок.

В кои-то веки мальчики опережают нас с построением. Они уже стоят ровной шеренгой на лужайке перед домом. Каспиан поправляет винного цвета галстук и приглаживает волосы. Одна прядь падает на лоб, и я ощущаю желание поправить ее, прикоснуться к приятелю. Однако тетушки зорко наблюдают. Похоже, они больше не одобряют наших близких отношений с приемным братом. Рядом с ним стоит одиннадцатилетний Сэмюель, а последний в ряду – Генри. Младшему из мальчиков недавно исполнилось восемь. Им всем чрезвычайно идут одинаковые вельветовые костюмы и галстуки, но я решаю оставить комплименты при себе.

Сэмюель показывает мне язык.

– Я все вижу, – предупреждает проказника тетушка Джоан.

Девочки выстраиваются следом за мальчиками, и опекунши проходят вдоль ряда, внимательно разглядывая нас по очереди. С Генри снимают ковбойскую шляпу, по лацканам пиджака Сэмюеля проводят роликом для чистки одежды.

– Я голодная, – жалуется Милли и принимается жевать переднюю ногу жирафа.

– Скоро пойдем ужинать. А пока тихо, будь хорошей девочкой, – шепчу я.

Раздается шорох шин по гравию, на подъездную дорожку выкатывается длинный черный лимузин и останавливается прямо перед нами. Из него выбирается водитель и торопливо огибает машину, чтобы открыть заднюю дверцу.

Наружу показывается нога матушки в серебристой туфельке на высоком каблуке. Я уже предвкушаю, как примерю красивую обувь чуть позже вечером. Затем появляется голубой просвечивающий подол платья, и шофер помогает пассажирке выбраться наружу. Она придерживает соломенную шляпку и поправляет большие солнечные очки. Волнистые светлые волосы струятся по спине.

Матушка – самая прекрасная из всех виденных мной женщин и может затмить любую из голливудских знаменитостей. Мы иногда собираемся все вместе и смотрим фильмы вроде «Касабланки» и «Встреть меня в Сент-Луисе» с красивыми актрисами. Но никто из них не сравнится с ней.

Увидев нас, мама застывает и распахивает объятия:

– Мои дорогие!

Сэмюель и Генри тут же срываются с места и бегут к ней, Милли ковыляет следом. Беверли Джин неуверенно оглядывается на меня, словно не знает, «круто» ли демонстрировать свои чувства так откровенно теперь, когда ей уже исполнилось целых семь лет.

– Вперед, – подбадриваю я, и сестренка устремляется за малышами.

Матушка наклоняется и старается обнять всех детей разом, целует их щечки. Ее счастливый смех разливается, как мед.

В ее присутствии все становится лучше. Могу поклясться, даже небо приобретает особенно синий оттенок.

Мы с Каспианом и Карлой стоим рядом с тетушками. У нас еще будет время поприветствовать маму. Сейчас же она больше нужна младшим.

Подхватив Милли на руки, она плавной походкой направляется к нам, а остальные следуют позади, как утята.

– Боже мой, как же я скучала! – Матушка снимает солнечные очки и целует каждого из нас. Похоже, у нее новые духи. Нужно не забыть спросить позднее, что это за аромат. Возможно, она даже разрешит их нанести. – Я привезла подарки, – воркующим тоном произносит мама.

Генри и Сэмюель тут же начинают подпрыгивать от нетерпения.

– Ты купила мне ружье? – жадно интересуется младший из братишек. Светлые кудряшки обрамляют круглое личико с большими и карими, как у лани, глазами.

– Ружье? – Матушка опускается перед сыном на одно колено. – Зачем оно тебе?

– Чтобы стрелять в плохих людей.

– Только когда подрастешь, – улыбается она, а затем оборачивается к веснушчатому Сэмюелю, который широко улыбается, демонстрируя два отсутствующих передних зуба. – А ты, Сэм, что бы хотел получить в подарок?

– Новые картриджи! «Пакман»! Или «Братья Марио»! – от возбуждения его голос срывается, и Карла презрительно фыркает.

– Будь добрее, дочка, – упрекает ее мама.

К гостье приближается тетушка Джоан.

– Вас ожидает чай и кофе, если желаете освежиться с дороги.

– Хочу еще немного побыть с детьми. – Матушка берет обе мои руки в свои и притягивает к себе. – Тебя мне не хватало больше всех, – шепчет она мне на ухо.

– Я так рада, что ты приехала, – на глаза наворачиваются слезы, и она утирает их.

– Я тоже, милая. Зато привезла тебе пряжу для вязания. Напомни потом ее отдать. Желтые и зеленые нити просто потрясающих оттенков!

Затем мама обнимает Карлу и Каспиана. Демонстрировать, насколько мы все скучали, кажется эгоистичным поступком, ведь они с отцом управляют Коммуной, а матушка еще и постоянно занимается благотворительными кампаниями и погружена в хлопоты с утра до ночи, так что едва остается время на сон. Мы знаем, как ей хотелось бы чаще бывать дома, но ее работа слишком важна.

Поэтому я не собираюсь тратить на грустные мысли ни секунды от визита родителей.

Обняв всех нас, мама занимает место в шеренге и кивает шоферу, который спешит к задней дверце с другой стороны лимузина, чтобы открыть ее. Высокая фигура отца появляется над сияющей черной крышей.

Солнечные лучи струятся сквозь кроны деревьев и падают на его густые каштановые волосы. Он словно парит в воздухе, огибая машину. Простая хлопковая рубаха навыпуск, такие же штаны и отсутствие обуви лишь подчеркивают неторопливую безмятежность мужчины. Как бы мне хотелось обладать такой же уверенностью в себе и хотя бы половиной его уравновешенности!

Отец останавливается в паре футов перед шеренгой. Мы тут же одновременно расправляем плечи и выпрямляемся с доведенным за многие годы совершенством. Глава семьи вглядывается в наши лица, будто стараясь что-то обнаружить. Мне ни разу не удалось определить, что именно он ищет.

– Дети, – спустя какое-то время произносит отец. Все молча внимают, и даже Милли умудряется сохранить тишину. – Я жду, что вы хорошо вели себя в мое отсутствие и слушались Джоан и Барб. В их отчете я желаю получить исключительно превосходные комментарии. Это ясно?

– Да, сэр, – в унисон отзываемся мы.

– Отлично. Эта поездка меня утомила. – Лицо отца становится менее суровым, и он делает шаг в мою сторону. – Как у тебя дела, Пайпер? Тренируешься в плавании?

– Каждый день. А еще я связала новое одеяло.

Родители занимаются благотворительностью, жертвуют одеяла и шарфы от имени членов Коммуны в пользу приютов. Так что я стараюсь связать хотя бы один-два предмета в месяц. Меня крайне расстраивает мысль о том, что люди Внешнего мира не могут позаботиться друг о друге и отдают детей в приюты.

Отец целует меня в макушку.

– Рад это слышать. Пока я буду гостить, мы вдвоем отправимся на прогулку. Расскажешь, что ты задумала.

С этими словами папа шествует в сторону дома, как король, вернувшийся в за́мок.

Спустя мгновение матушка сбрасывает с себя оцепенение, которое частенько охватывает людей после общения с отцом.

– Идемте же! Мне срочно нужно выпить!

Когда все разворачиваются к дому, из лимузина выбирается Томас. Мы с Касом задерживаемся, сгорая от нетерпения его встретить. Последний из пассажиров одет во все черное. Привлекательные, как у брата, черты лица заострились, под глазами залегли тени, а каштановые волосы отросли.

– Мы скучали, – обнимая Томаса, произносит Каспиан. – Рад, что ты вернулся. Без тебя здесь все кажется другим.

– Ну? Как тебе жизнь в поселении? – Я едва не подпрыгиваю от нетерпения. – Расскажи нам все! Не пропускай ни одной подробности! Мы так гордимся тобой.

– Все отлично, – говорит Томас бесстрастным голосом без тени привычной улыбки. – Думаю, следует догнать остальных.

– Ну же, ты должен поведать нам хоть что-то! – Я дергаю его за рукав.

– Обязательно. Только позднее. Дорога сильно меня утомила.

Я в замешательстве бросаю взгляд на Каспиана, и он берет меня за руку, как всегда, когда нервничает. Обычный жест, я, например, грызу ногти. Привычка, и ничего больше. Но поглаживание большим пальцем тыльной стороны моего запястья намекает, что это могло бы оказаться чем-то большим. Кожу приятно покалывает, пока я раздумываю, как поступить: ответить пожатием или выпустить руку парня.

Я выбираю последнее.

Это то, чего хотел бы от меня отец.

Томас зевает.

– Я кое-что тебе привез, Пайпер. – Должно быть, у меня на лице отражается удивление, потому что он наконец улыбается. – После наступления темноты занесу к вам в комнату, хорошо?

– Спасибо. – Я обнимаю друга, и он крепко сжимает меня в ответ. – Я так рада, что ты дома.

– А мне ты подарок не забыл? – Кас выпячивает нижнюю губу в преувеличенно расстроенной гримасе.

Его старший брат лишь неодобрительно качает головой.

Мы втроем проскальзываем в гостиную, где расставлены вазочки с выпечкой, чашки с чаем и кофе. Тетушка Джоан вручает матушке любимый напиток: бокал мартини с тремя оливками, после чего та опускается в мягкое кресло и снимает шляпу.

– Именно то, что нужно. Благодарю.

Затем подносит фужер к носу, глубоко вдыхает, закрыв глаза, и тут же отдает обратно. Тетушка выносит бокал на улицу и выливает содержимое в траву. До того как вступить в Коммуну, мама иногда употребляла алкоголь, и теперь отец иногда проявляет снисходительность к старым привычкам, чтобы испытать приверженность новым ценностям. Спиртное строго запрещено, так как притупляет чувства, делает нас слабыми и открывает путь заболеваниям.

Тетушки машут в сторону диванов, приказывая нам сесть, и мы послушно занимаем места. Милли пытается взобраться к матушке на колени, но отец перехватывает малышку.

– Ваша мать нуждается в отдыхе, – сурово произносит он, однако младшая дочь продолжает пинаться и вопить. Тогда он прикладывает ладонь девочке ко лбу, закрывает глаза и пытается ее успокоить, но ничего не выходит. Забрав Милли, мама сажает ее на колени и заново затягивает развязавшийся пояс.

– Расскажите, что у вас здесь происходило, пока нас не было. Со всеми деталями, – просит она, баюкая уткнувшуюся ей в плечо малышку.

Отец ерзает на кресле рядом с женой, с силой сжав челюсти, обхватив себя руками и разминая шею, словно никак не может найти удобное положение. Я стараюсь не смотреть в его сторону, но настороженно ловлю каждое движение краем глаза. Кас с Томасом тоже наблюдают за главой семьи, но младшие дети полностью поглощены беседой и ничего не замечают.

Генри и Сэмюель рассказывают матери про пойманную на пляже лягушку, которую теперь держат в террариуме у себя в спальне.

– Мы назвали ее Капитан Джон Уэйн, – вдохновенно вещает младший мальчик.

Затем настает черед Беверли Джин делиться историей, как она научилась готовить яблочный пирог, который ждет нас на десерт после ужина, а также сплела кашпо для цветов. Карла демонстрирует собственноручно изготовленное бисерное ожерелье.

– Я так горжусь всеми вами! Как же нам повезло с детьми, – радостно улыбается матушка. Затем переводит взгляд на брата Каспиана. – Да еще и Томас приехал с нами погостить впервые после посвящения. Не могу передать, как же я счастлива!

Отец кивает, подходит к юноше и похлопывает его по спине.

– Томас – настоящая находка для Коммуны. Сюда же он прибыл с особым поручением, про которое я расскажу позже.

– Благодарю, Кертис, – отзывается гость, не поднимая глаз от пола.

– Надеюсь, тетушки не слишком сурово вас воспитывали в наше отсутствие, – произносит мама.

Мы с Каспианом обмениваемся взглядами. Конечно же, они слишком сурово с нами обращались. Но мы не можем рассказать об этом родителям. Когда они уедут, опекунши заставят нас поплатиться за каждую жалобу.

– Вовсе нет, – отвечаю я и улыбаюсь тетушке Барб. Та отводит глаза.

Отец устало растирает виски.

– Поездка выдалась долгой, дети, и теперь нам нужно немного отдохнуть. Встретимся за ужином. – Он берет матушку под локоть и сопровождает по лестнице наверх.

– Чтобы на одежде не было ни пятнышка! – ворчит тетушка Джоан, убирая вазочки с выпечкой прежде, чем мы успеваем хоть что-то попробовать. – За стол сядем только через несколько часов.

– Но малышам нужно побегать на улице, чтобы избавиться от лишней энергии, – возражаю я. – Может, переодеть их пока в старые вещи?

– Ты же знаешь, вашей матери это не понравилось бы.

– Ну хотя бы просто выпустите детей погулять. Я прослежу, чтобы никто не запачкался.

– Хорошо. Но если они посадят на новые наряды хоть одно пятно, отвечать за это будешь лично ты.

– Договорились. – Я поднимаюсь с дивана и пожимаю женщине руку.

Остальные сидят смирно, пока опекунши не выходят из комнаты.

Глава четвертая

После

Женщина ждет за дверью в ванную, разговаривая с кем-то. Я заворачиваюсь в полотенце и ложусь на коврик, отчаянно желая по-детски засунуть большой палец в рот и перенестись обратно к родителям, братьям и сестрам.

Однако раздается стук и внутрь входит тюремщица, немедленно высасывая весь воздух из помещения. За ее спиной исчезает контур мужской фигуры.

– Не хотела так врываться, – произносит женщина, – но ты пробыла здесь больше часа.

Стараюсь незаметно для нее утереть навернувшиеся слезы. Отвечать я не собираюсь.

Собеседница опускает на пол рядом со мной стопку белья и комментирует, похлопывая по ткани:

– Чистые вещи. Когда оденешься, спускайся на кухню, будем завтракать. Я приготовила блинчики с черникой и тосты с клубничным джемом.

Женщина улыбается, но я игнорирую ее.

После ее ухода я натягиваю новую одежду. Шорты слишком низко сидят на бедрах, а футболка с противной розовой надписью «Без границ» спадает с одного плеча.

Опекунша даже не удосужилась узнать мой размер и подобрать вещи, которые бы подходили. Не удивлюсь, если мне достались чьи-то обноски.

Я касаюсь дверной ручки, но боюсь ее повернуть. Снова чувствую запах окислителя для волос, более сильный, чем раньше. Перед глазами мелькают вспышки и круги.

Не могу вспомнить, каким образом здесь оказалась, и из-за этого чувствую себя глупой и слабой. Отец всегда говорил, что знания – это сила. У меня нет знаний. Я бессильна.

Я выхожу наружу. В коридоре темно, так что я пробираюсь на ощупь, неуверенная, туда ли иду. Вдоль стен выстроились закрытые двери. Дергаю одну из ручек: заперто.

Везде заперто.

Спотыкаясь, я спускаюсь по лестнице и оказываюсь в просторной комнате. Стены здесь тоже белого цвета. Как и мебель. Похоже на больничное помещение. Лишь на панорамном стекле висит красная призма, отбрасывая цветные блики на противоположную стену.

Это место так отличается от дома, где на подоконниках рядами стояли букеты полевых цветов в банках из-под колы.

– Ты голодна? – раздается слева от меня голос женщины. Она стоит в соседней комнате, отделенной широким дверным проемом, и опирается на холодильник.

Желудок тут же рычит, как прожорливый зверь, и я иду на запах, доносящийся от накрытого деревянного стола. На поверхности постелена единственная салфетка, рядом с тарелкой лежат две белые таблетки. Я отодвигаю их в сторону.

Но тосты с джемом – моя слабость. Мамин клубничный джем – самый лучший в мире. Она даже выиграла приз на фестивале, когда я была маленькой. Ее улыбка в тот день заключала для меня всю вселенную. Отец сделал тогда фотографию: я у матушки на руках. Нам все завидовали.

Я не ела так давно, что перед глазами танцуют черные точки. Собираюсь спросить, натуральным ли образом выращены ягоды черники и не отравлена ли клубника инсектицидами.

Но решаю в любом случае все съесть.

Мне понадобятся силы, так как я собираюсь сбежать отсюда.

* * *

После завтрака женщина приказывает пройти в гостиную, чтобы встретиться с доктором, который хочет мне помочь.

На каминной полке стоят рамки. В них заперты фотографии двух улыбающихся девочек. Одна из них, с отсутствующим передним зубом, на первом снимке едет на велосипеде, на другом – обнимает куклу. Третье изображение совсем выцвело и расплылось. На нем с трудом можно различить вторую малышку. Она плещется в детском бассейне.

Ко мне подходит женщина. Ее дыхание и тиканье часов – единственные звуки в помещении. Она нервно откашливается и указывает на мужчину, который сидит на диване.

– Ты готова, Пайпер?

– Здравствуй, Пайпер. Я доктор Люндхаген, но если хочешь, можешь звать меня Оскаром. – Собеседник облизывает полускрытые усами губы, поправляет ворот водолазки, надетой под темно-серый пиджак, и теребит на запястье толстый браслет золотых часов.

Отец говорит, только глупцы вожделеют богатства.

Женщина неуверенно делает шаг ко мне.

– Оскар пришел, чтобы побеседовать с тобой. О том, что ты чувствуешь.

– Ты не против? – спрашивает доктор. Несколько темных волосков из носа свешиваются на усы.

Я пожимаю плечами, но не двигаюсь с места.

Мужчина смотрит на женщину, и та исчезает из комнаты. В коридоре открывается и закрывается дверь.

И я остаюсь наедине с очередным незнакомцем.

Он вежливо откашливается.

– Может быть, желаешь присесть? – он указывает на противоположную часть дивана. Почти всю стену рядом с ним занимает стеллаж, заставленный фарфоровыми статуэтками.

Их глаза мертвы.

Вместо этого я перетаскиваю через всю комнату стул с высокой спинкой и усаживаюсь напротив доктора, стараясь держаться очень прямо. Он же, наоборот, откидывается на диван и занимает позицию ниже, чем моя. Слабак.

– Спасибо, что согласилась поговорить со мной, Пайпер. Знаю, как тебе сейчас нелегко.

В ответ я лишь молча смотрю на собеседника, хотя так и хочется указать на очевидный факт, что на самом деле я не произнесла ни слова. Рука сама собой тянется к ожерелью на шее, чтобы дотронуться до зеленого камня подвески. Мама рассказывала, что амазонит означает храбрость. Как всегда, он прохладный на ощупь.

Мужчина сцепляет руки в замок. Все пальцы покрыты черными волосками.

Я отрыгиваю после поглощения блинчиков, но тут же сглатываю, не моргнув и глазом. Ингредиенты блюда наверняка состоят из сплошных консервантов, которые вымывают питательные вещества из клеток тела и травят меня.

– Как ты привыкаешь к новому дому? – Брови собеседника приподнимаются в попытке изобразить заботу. – Ты ведь находишься здесь уже больше недели, так?

Неделю? Так долго?

– Джинни говорит, что ты совсем мало ешь, – продолжает доктор, почесывая затылок.

Значит, женщину зовут Джинни. Какое ужасное имя! Просто нагромождение согласных, гласных и лжи.

– Аппетит скоро вернется, обещаю. Тебе пришлось многое пережить, Пайпер. Ничего страшного, если ты чувствуешь дезориентацию и тревогу. Вокруг все непривычное и наверняка кажется слегка странным. Шок – обычное дело в таких случаях.

Доктор пристально смотрит на меня, ожидая хоть какого-то ответа, но наконец вздыхает:

– Должно быть, я тоже выгляжу странно. Понимаю. Может, мы сумеем пообщаться в другой раз, когда тебе станет лучше. Я очень хочу тебе помочь, Пайпер. Все сказанное тобой останется между нами.

Сразу после его слов пол в коридоре скрипит. Тюремщица подслушивает.

Глава пятая

До

Щегол прыгает в траве, солнце и тени неровно ложатся на его желтые перья. Я облокачиваюсь на аттракционный электромобиль и наклоняюсь вперед, стараясь рассмотреть, как птица клюет зерна. Когда мы только переехали сюда, эти машинки стояли на металлической платформе, но отец демонтировал ее после удара молнии. Теперь весь состав автодрома ржавеет в траве.

Мы все иногда приходим сюда, чтобы поболтать или почитать, сидя внутри кабинок. Сэмюель с Генри притворяются, что управляют ракетами в космосе. Беверли Джин превращает электромобили в домики для бумажных кукол.

Я отхожу в сторону, вглядываясь в траву под ногами. Матушка выглядит более утомленной, чем обычно, и мне хочется приободрить ее букетом полевых цветов. Мое внимание привлекает яркое пятно мака, и я добавляю его к пучку желтых лютиков и голубых немофил. Пока я оттираю грязное пятно с ладони, ко мне приближается Кас.

– Собираешь цветы для Анжелы? – пиджак он оставил дома, а рукава белой рубахи закатал до локтей, обнажив мускулистые предплечья.

Я с трудом отвожу от них взгляд.

– Как ты узнал, где меня искать?

– Мне прекрасно известны все твои излюбленные места. – В голосе Каса слышна улыбка. Он садится на капот лимонно-желтой машинки и откидывается назад. – Могу я кое в чем тебе признаться? Но только не расстраивайся.

– Не могу обещать. Все зависит от того, что именно ты скажешь. – Я забираюсь рядом с другом, как обычно, но на этот раз оставляю между нами дополнительное пространство.

Воздух тут же начинает потрескивать от электрических разрядов. Наверное, это возвращение отца действует таким образом. Сегодня кажется возможным абсолютно все.

Каспиан поворачивается ко мне, его брови недоуменно сведены:

– Я не так счастлив видеть Кертиса и Анжелу, как должен бы.

Он всматривается в мои глаза, будто ожидает обнаружить в них согласие или упрек. Будто все зависит от того, что я сейчас скажу.

Я никогда не обманывала Каса раньше и не планирую начинать сейчас.

– Слушай, – я стараюсь говорить спокойно, – прекрасно понимаю, как тяжело жить здесь без родителей. Но они каждый день много трудятся, чтобы обеспечить наше благоденствие и безопасность. Меньшее, что мы можем, – выразить свою признательность. А она проистекает от положительных мыслей. Нужно с корнем вырывать дурные идеи, в точности как сорняки в саду, иначе они начнут отравлять нас.

Каспиан кивает и отводит взгляд.

– Ты права. Конечно же, ты права.

– Ты можешь рассказывать мне абсолютно все, ты же знаешь.

– Да, знаю. – Он по привычке тянется к моей руке, но так и не берет ее.

Кас так и искрится от напряжения, словно молния, которая ударила в металлическую платформу. У меня даже возникает желание дотронуться до него, чтобы проверить, не проскочит ли между нами разряд.

– Можно тогда я расскажу тебе еще кое-что забавное? – неуверенно спрашивает друг, медлит, а потом все же решается: – Когда мы с Томасом только переехали сюда, я был просто ужасно в тебя влюблен.

– Серьезно? – Я чувствую, как замирает сердце.

Кас бросает на меня смущенный взгляд.

– Ага. Даже боялся разговаривать с тобой. Каждый раз язык намертво прилипал. Брат так надо мной смеялся…

– А я думала, ты меня ненавидел!

– Не-а. А теперь мы на всю жизнь неразлучны. – Он забирает у меня букет. – Нужно найти еще цветы, а то этот пучок выглядит слегка жалко. – Кас спрыгивает с машинки и протягивает мне руку. – Прогуляемся?

Мы углубляемся в лес. Я бреду следом за приятелем, огибая деревья и перебираясь через покрытые мхом валуны и поваленные стволы. Опустив голову, он высматривает в траве цветные пятна. Вокруг все наполнено магией, и я благодарю про себя отца, подарившего нам этот мир.

– Какая прелесть! – восклицаю я, опускаясь на колени, чтобы сорвать красный бутон в форме клубничины.

– Не трогай! – предупреждает Кас. – Это чертополох. Он колючий.

– Но он такой красивый. И цвет такой насыщенный… – Я осторожно касаюсь пальцем стебля, но не чувствую никаких шипов. – Маме он наверняка очень понравится.

– Осторожно, не поранься. Дай я его сорву. – Слегка запыхавшийся парень присаживается рядом на корточки, выдергивает из земли несколько растений и засовывает их в самую середину букета.

– Идеально! Спасибо!

Кас смущенно улыбается.

Мы продолжаем путь, все дальше заходя в тенистый бор. Вдоль тропинки растут папоротники, над головой высятся сосны. Приятель внезапно останавливается, поднимает шишку и несколько секунд ее разглядывает.

– Мне кажется, она упала с сосны Культера. Видишь, как встопорщены чешуйки? Напоминает ананас, правда?

– Откуда ты так много знаешь о видах деревьев?

– Здесь особо нечем заняться, кроме как полоть кукурузу да читать. – Он подбрасывает шишку в воздух и ловит. И еще раз. И еще.

Во время очередного броска я пытаюсь ее перехватить, но лишь сбиваю на землю. Мы с Касом оба со смехом бежим ловить кувыркающуюся потерю. Он успевает первым. Я останавливаюсь, откидываю с лица волосы и изумленно выдыхаю.

Перед нами возвышается ограждение из сетки-рабицы, которое окружает нашу территорию по периметру. Сверху на заборе натянута колючая проволока.

В воцарившейся тишине слышно только стрекотание цикад.

– Нужно уходить отсюда, – шепчу я.

Каспиан приближается к заграждению, хватается за сетку одной рукой и встряхивает.

– Обычный забор, – комментирует он, сжимая другой рукой собранный для мамы букет.

– Внешний мир опасен. Мне будет спокойнее, если мы пойдем домой.

– Ты когда-нибудь хотела перебраться через ограду? Просто посмотреть, что находится там, снаружи? – спрашивает Кас, оборачиваясь ко мне.

– Нет, никогда! – Я отшатываюсь. – Пожалуйста, отойди от сетки. Ты меня пугаешь.

– Интересно, кто-нибудь раньше уже пробовал перелезть через забор? – Приятель осторожно кладет цветы на землю и хватается за проволочные ячейки обеими руками.

– Прекрати! Ограждение установили здесь неспроста. Мы и так уже провели тут слишком много времени. Нужно возвращаться. Я должна проследить, чтобы малыши не запачкали одежду.

– Не переживай. Я просто хочу проверить, сумею ли это провернуть. – Парень подтягивается на руках, просовывая ступни в крупные ячейки сетки.

– Кас, хватит! Что ты творишь? Спускайся!

– Да все нормально! Это легко! – отзывается он, подбираясь все ближе к верхней кромке забора. К Внешнему миру.

Я чувствую, как вспотели ладони, и вытираю их о платье. В кустах за оградой что-то шуршит, а деревья будто начинают надвигаться на нас со всех сторон.

– Пожалуйста, стой! Я поднимаюсь к тебе. – Я торопливо подбегаю к сетке и принимаюсь карабкаться наверх, стараясь не отрывать взгляда от забора и не обращать внимания на опасность снаружи. Пот течет по лбу, ладони горят огнем. Когда я приближаюсь к другу, то отрываю одну руку от ячеек, чтобы схватить его, но нога тут же соскальзывает.

Я лечу вниз и с размаху приземляюсь на копчик, едва не прикусив язык.

– Пайпер! – Каспиан спрыгивает с ограждения, подбегает ко мне и помогает подняться. – Ты в порядке? – На лице его написана тревога. – Прости меня. Я просто дурачился. Клянусь.

Я убираю руки за спину, чтобы не показывать, как они трясутся.

– Пожалуйста, никогда так больше не делай. – Я отряхиваю платье, которое, к счастью, не запачкалось, и поднимаю с земли букет. Один из лютиков переломился – должно быть, я на него упала, – так что вытаскиваю поврежденное растение из пучка. – Этот цветок безнадежно испорчен.

Кас берет желтый бутон и заправляет его мне за ухо.

– Видишь? Вовсе он не испорчен. Он идеален.

Я дотрагиваюсь до мягких лепестков и улыбаюсь. Сердце до сих пор бешено колотится.

Здесь Внешний мир нас не достанет. Ограда нас защитит.

Нужно лишь оставаться на правильной стороне.

Глава шестая

До

Отец утверждает, что люди верят не уму или сердцу.

Они верят глазам. А мы помогаем прозреть.

Родители выходят из спальни за час до ужина.

– Наступила пора снимать фильм, – произносит матушка.

Она обожает видео с запечатленными кадрами домашней жизни и постоянно смотрит его с остальными жителями поселения. А отец даже использует отснятый материал для привлечения новых членов Коммуны.

– Все любят наблюдать за счастливыми семьями, – не устает повторять мама.

Я проверяю одежду малышей. Генри с Сэмюелем осторожно чертили на песке ветками. Я наскоро осматриваю наряд братишек и с облегчением убеждаюсь, что они не испачкались. На Милли я натянула огромный передник, как только родители отправились отдыхать. Сейчас он весь в грязи, зато на платье нет ни пятнышка. Кажется, все выглядят вполне прилично.

Замечаю переодевшегося в костюм Томаса. Я несколько раз пыталась застать его одного, чтобы расспросить о жизни в поселении, но Сэмюель с Генри никак не желали оставлять гостя.

Отец держит видеокамеру на плече, пока мама расставляет нас на лужайке, как кукол.

– Давайте сыграем в салки, – предлагает она, оглядываясь на мужа. Тот одобрительно кивает. – Хочу видеть ваши улыбки и слышать смех. Веселее, энергичнее!

Матушка приглаживает волосы Карлы, ломкие от обесцвечивания. А стоящая сегодня влажность и вовсе превратила их в сплошное огромное пушистое облако на голове.

– Пайпер! Принеси ленту и сделай прическу сестре. Не могу смотреть на этот кошмар.

Торопливо вбежав в дом, я обшариваю нашу спальню в поисках белой тесемки, чтобы подходила к поясу. На столе лежит альбом для набросков Карлы, и я осторожно открываю его, прекрасно понимая, что строптивая девчонка убила бы меня, если бы застала за подглядыванием. В последнее время она стала крайне скрытной и угрюмой, и я предполагаю, что обнаружу соответствующие рисунки. Но ошибаюсь. Все они прекрасны: профиль Милли, озеро с контурами танцующих на берегу фигурок. Но больше всего мне нравится изображение лилии. Свет и тени переданы настолько замечательно, что я касаюсь листа, наполовину ожидая ощутить под пальцами мягкость лепестков настоящего цветка. Когда Карла была маленькой, то рисовала различные растения на камнях и прятала их для нас по всему саду. Мы так радовались каждой находке! Я осторожно закрываю альбом и улыбаюсь при мысли, что моя милая мечтательная сестренка до сих пор скрывается внутри подросшей девочки. Я ее не потеряла.

Спускаясь вниз по лестнице, я слышу, как тетушки сплетничают на кухне. Должно быть, им нелегко присматривать за чужими детьми. На самом деле они даже не являются нашими родственницами. Просто состоящие в Коммуне женщины. Большая часть последователей отца живут вместе с ним в поселении за многие мили отсюда. Я частенько размышляла, сами ли решили тетушка Джоан и тетушка Барб стать нашими опекуншами или им навязали эту обязанность.

– Он нашел еще одного, – шепчет старшая из собеседниц.

– И где же?

– Не знаю, но нам и этих хватает с лихвой!

Когда я вхожу, сплетницы резко поворачиваются.

– Ты должна быть на улице, Пайпер. Вы же вроде бы снимали видео, – гася сигарету, комментирует тетушка Барб.

Курить строго запрещено. Она нарушила правила. Обязательно нужно сообщить об этом отцу. Я демонстрирую ленту.

– Мама велела принести. Волосы Карлы растрепались.

– Тогда почему ты еще здесь? – прогоняет меня наружу тетушка Джоан.

Под палящими лучами солнца я подхожу к сестре, приглаживаю ее непослушные пряди и завязываю лентой.

– Носи такую прическу чаще, – говорю я. – Чтобы все могли видеть твое симпатичное лицо.

– Хватит нести чушь, Пайпер. Я знаю, как на самом деле выгляжу, – Карла дотрагивается до прыща на подбородке.

– Прекрасно ты выглядишь, как я и сказала.

– Я совершенно не похожа на вас с мамой, и ты отлично это понимаешь.

Как жаль, что сестра не может посмотреть на себя моими глазами.

– Внимание, начали! – кричит отец, и мы начинаем играть.

Матушка бросается к Милли, делает вид, что промахнулась, и дотрагивается до игрушечного жирафа. Малышка заливается счастливым смехом. Забава длится недолго, и вскоре мы все рассаживаемся вокруг мамы. Младшие дети целуют и обнимают ее, а она широко и заразительно улыбается.

Кас придвигается и привычным жестом обнимает меня за плечи. Сердце снова замирает в груди. Лицо парня находится так близко. Я оборачиваюсь и встречаю его внимательный взгляд. Улыбаюсь и смотрю на матушку, но все мое внимание на самом деле сосредоточено на тепле, исходящем от тела друга.

Я должна немедленно отодвинуться и забыть об этих новых чувствах. Отец говорит, что свидания, мастурбация и секс отвлекают нас от настоящей цели. При организации браков среди членов Коммуны любовь не является решающим фактором. Поэтому я гоню прочь неподобающие ощущения и украдкой проверяю, прочитал ли отец мои мысли. Но он занят, вглядываясь в младших детей.

– Стойте, стойте! – вдруг кричит он, нажимая кнопку на камере. Затем подходит к Генри и прикасается к его рубашке. На воротнике видно пятно грязи. – Что это такое? – требовательно интересуется глава семьи.

– Мы играли с Сэмми, – отвечает перепуганный мальчик дрожащим голосом, – возле озера, на пляже.

– Пайпер, это ты им позволила? – отрывисто бросает отец.

Сердце тут же уходит в пятки, и я быстро отодвигаюсь от Каспиана.

– Прости меня. Я велела им вести себя осторожнее.

На самом деле с моей стороны было нечестно просить Карлу присмотреть за малышами, пока я собирала букет для матери.

К отцу подходит Томас.

– Это моя вина, – громко объявляет он. – Пайпер на несколько минут поручила мне наблюдать за детьми, но я отвлекся.

– Томас, – шепчу я, однако парень предупреждающе качает головой.

– Кертис, никто и не заметит этого пятна, – произносит мама, касаясь моей руки.

– Эти видео должны получиться идеальными, ты же знаешь, Анжела, – тяжело вздыхает отец.

– Уверена, никто из них не хотел ничего плохого, – отзывается она, нервно приглаживая волосы, и тут же краснеет, поймав суровый взгляд мужа. – Что-то у меня голова разболелась, – слабо добавляет матушка и, пошатываясь, бредет в сторону дома, не обратив внимания даже на зовущую ее Милли. Я беру малышку на руки.

– Плохая Пайпер, – всхлипывает сестренка, а затем кладет голову мне на плечо, пачкая платье текущими из носа соплями.

Отец открывает крышку видеокамеры и извлекает кассету.

– Томас, тебе следует быть более ответственным. Особенно во время этих визитов. Ты же знаешь, как они важны – для меня, для твоего будущего, для нашей цели. Когда придет время, я должен быть уверен, что могу на тебя положиться. Стоит отвернуться на одну минуту или даже на одну секунду, и все наши планы вылетят в трубу!

Молодой человек кивает и расправляет плечи.

– Этого больше не повторится.

– Лучше бы так и было! В качестве наказания будешь до завтра копать ямы. Только так ты ощутишь последствия ошибок. По яме на каждого из детей и одну для себя. И заверши работу к рассвету.

– Так точно, сэр.

Коммуна выполняет невероятно ответственную миссию: помогает нуждающимся людям, разрабатывает методы экологичной обработки посевов, распространяет мудрость проповедей отца. Он даже изобрел технику медитации, которая предотвращает чужое проникновение в сознание.

Он спасает мир, и я собираюсь пойти по его стопам. Полгода назад мне исполнилось семнадцать лет, а Касу через пару месяцев будет восемнадцать. Поэтому все мои мысли занимает посвящение, несмотря на то что отец ни разу об этом не упомянул. Необходимо убедить его сейчас, что я готова к испытанию, иначе, боюсь, мне никогда не вступить в члены Коммуны.

Если бы он решил, что это я сегодня совершила ошибку…

Не говоря больше ни слова, отец разворачивается и идет в дом. Я передаю Милли Карле, и они вместе с Беверли Джин отправляются следом. За ними по пятам шагает Каспиан, ведущий за руки Генри и Сэмюеля. Томас так и остается стоять на берегу озера.

– Ты не должен был брать вину на себя, – говорю я, хотя отчасти испытываю облегчение.

– Я поступил так, как посчитал необходимым. – Брат Каса неотрывно смотрит в сторону воды. Он ни разу не улыбнулся с тех пор, как приехал в гости.

– У тебя все хорошо? – тихо спрашиваю я.

– Что ты имеешь в виду? – резко оборачивается ко мне собеседник.

– Просто ты выглядишь таким… суровым. Словно сердишься на нас. Мне очень жаль, что сейчас все так вышло. Извини меня, пожалуйста. Никогда себе не прощу, если мы из-за этого поссоримся.

– Я не держу на тебя зла, Пайпер. И никогда не смогу на тебя обижаться.

– Я беспокоилась, – едва слышно выдыхаю я. – Что будем смотреть вечером? Сегодня воскресенье, помнишь? Думаю, можно заново начать с первой серии «Морка и Минди»[3], если хочешь.

По воскресным вечерам нашей с Томасом традицией уже давно стал просмотр видео. Уложив малышей спать, мы спускались в гостиную и включали телевизор. Ровно на час. Отец записал на кассеты множество сериалов: «Счастливые дни», «Все в семье», «Факты из жизни» – можно выбирать, что понравится. Энергию генератора тратить нельзя, поэтому мы всегда следили, чтобы уложиться в отведенный лимит времени. Кас хотел присоединиться к нам, но тетушки постоянно поручали ему дополнительную работу либо в огороде, либо в подвале. Томас перебрался жить в поселение сразу после того, как мы закончили смотреть «Идеальных незнакомцев». После отъезда брата Кас старался заменить его, но задавал слишком много вопросов о героях, да и вообще не считал Робина Уильямса особенно забавным. Кроме того, это являлось лишь нашей с Томасом традицией. Он всегда был мне как брат, так что с его возвращением я чувствую себя спокойнее.

– Я устал, – тем временем произносит собеседник, потирая переносицу. – Давай отложим просмотр до следующего воскресенья. Думаю, я еще буду здесь.

– Конечно. Очень рада твоему приезду. – Я через силу выдавливаю улыбку и обнимаю друга. Он крепко сжимает меня в ответ и еще долго не отпускает.

Глава седьмая

До

Мама не спускается на ужин, и мы едим в полной тишине. Пустующее место за столом похоже на улыбку с отсутствующим зубом.

Ненавижу расстраивать родителей. Нужно было тщательнее проверить одежду Генри.

Каспиан накладывает мне на тарелку еще одну порцию стручковой фасоли.

– Собрал сегодня. Как тебе на вкус?

Я откусываю, вонзая зубы в хрустящую теплую мякоть.

– Потрясающе! Кас, да ты прирожденный садовод, это точно!

– Поможешь мне завтра с урожаем? Фасоли выросло много, и ее нужно всю собрать.

– Уверен? Я могу истребить растение, лишь посмотрев на него. Ты же сам видел.

Когда приятель улыбается, то на его щеке появляется ямочка, и я тут же по привычке касаюсь ее пальцем. Я раньше дразнила Каса, что у него на лице есть лишний пупок. Но теперь жест ощущается совершенно по-другому, и я отдергиваю руку, заливаясь румянцем.

Отец отпивает чай и комментирует:

– Меньше разговаривайте, больше ешьте. Правила нужны, чтобы их соблюдать.

Милли начинает плакать, и Томас принимается кормить ее из бутылочки. Заметив, что я за ним наблюдаю, он улыбается, но глаза остаются при этом серьезными.

– Завтра, дети, начнете покрывать дом еще одним слоем отражающей краски, – говорит отец, откладывая вилку в сторону. – В последнее время радиация вокруг усилилась. Должно быть, правительство установило неподалеку новую вышку сотовой связи.

Я никогда не видела мобильного телефона и, надеюсь, не увижу. Эти приборы служат источником электромагнитного излучения, отравляющего нас. Но отец знает способы, как обеспечить безопасность. В прошлом году мы натянули на внутренние стены дома специальную ткань, которая блокирует радиацию.

– Отличная идея, – поддерживаю я, вызвав улыбку на лице главы семьи. Тут замечаю, что Сэмюель почти ничего не съел, и спрашиваю его: – Как твой зуб? Все еще ноет?

– Болит весь день, – прикасается к щеке братишка.

– После ужина нанесем еще гвоздичного масла. Новый урожай, что я собрала на прошлой неделе, уже должен быть готов.

* * *

Окончив трапезу, я отвожу в сторону Сэмюеля, чтобы смазать его больной зуб маслом, которое помогает заглушить боль. Кас с Карлой принимаются убирать со стола.

– Спасибо, Пайпер, – шепчет с болезненной гримасой мальчик, после чего убегает к остальным детям, чтобы присоединиться к игре в бадминтон и крокет на лужайке.

Я наполняю водой из насоса жестяное ведро и ставлю его на дровяную плиту. После нагревания Кас затыкает отверстие в раковине, выливает горячее содержимое бадьи и добавляет мыло. Сегодня предстоит вымыть больше посуды, чем обычно.

– Понравились цветы Анжеле? – интересуется он.

– Я поставила букет на прикроватный столик, но она выглядела очень сонной и вряд ли их заметила. В любом случае глупая была затея.

– Вовсе не глупая. Ты самый заботливый человек из всех, кого я знаю, Пайпер. – Кас берет меня за руку.

Я невольно краснею. Никак не могу выкинуть из головы его слова о том, что он когда-то был в меня влюблен.

До того как я успеваю что-то ответить, меня похлопывает по плечу тетушка Джоан:

– Нужно побеседовать.

Приятель немедленно отстраняется, и я иду следом за ней в подвал. Здесь, внизу, находятся спальни наших опекунш, а также небольшая зона отдыха и комната для шитья. Как всегда, тут пахнет плесенью, а свет приглушен.

Тетушка Джоан останавливается возле тумбочки в зоне отдыха.

– Ты обещала присмотреть за детьми и проследить, чтобы они не перепачкались.

– Так и было, – сглотнув, киваю я.

– А я сказала, что ты лично поплатишься, если на их одежде появится хоть одно пятно. Помнишь? – Она вынимает из ящика ремень. – Поднимай платье и поворачивайся.

– Пожалуйста, тетушка Джоан, вы, наверное, шутите? Я уже не ребенок, да и потом, это Томас виноват, а не я.

Как только ложь срывается с губ, я понимаю, что заслуживаю наказания, и невольно провожу языком по сколу на зубе – сувениру с прошлого визита в подвал.

Женщина вздыхает, внимательно глядя на меня. Потом аккуратно кладет ремень на тумбочку.

– Если кто-нибудь спросит, скажешь, что тебе серьезно влетело. А теперь ступай. Выметайся отсюда, пока я не передумала.

Взлетев по лестнице, я застаю в обеденном зале матушку. Она сидит за столом одна и ест холодную курицу. Рядом стоит нетронутый пирог, испеченный Беверли Джин.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Немного получше. В этот раз поездка выдалась кошмарной. Ты не представляешь, насколько тяжело одновременно работать, заниматься семьей и помогать вашему отцу в Коммуне. Я настолько вымоталась, что чувствую себя сухим листком, который вот-вот унесет ветром. – Макияж смазан, на щеке виднеется след от подушки.

Я присаживаюсь рядом и беру маму за руку.

– Ты замечательно справляешься. Не наговаривай на себя.

– Что бы я без тебя делала? – с улыбкой произносит матушка.

Я набираю воздух в легкие и на секунду задерживаю дыхание.

– Ты когда-нибудь думала о том, чтобы жить с нами постоянно? Или навещать чаще? Здесь так спокойно. Уверена, подобная обстановка пошла бы тебе на пользу. И отцу.

– Пайпер, дорогая, ты же знаешь, что это невозможно. Мне нужно управлять компаниями, а вашему отцу – возглавлять Коммуну. Как считаешь, кто обеспечивает все это? – она обводит комнату широким жестом.

– Вы.

Мама высвобождает руку из моей хватки и принимается нарезать курицу на все более и более мелкие кусочки.

– Я знаю, как сложно это понять, но пока все должно идти так, как заведено. Мы не можем путешествовать туда и обратно по первому желанию. Каждый визит сюда приходится планировать за много недель. Нужно соблюдать осторожность, чтобы не привести никого из Внешнего мира к нашим детям.

– А если мы переедем жить с вами? Уверена, младшим ребятам эта идея особенно понравится. Милли иногда плачет и зовет тебя во сне.

– Стараешься заставить меня почувствовать себя виноватой? – Мама откладывает нож и делает глоток воды. – В поселении условия менее благоприятны. Здесь вы наслаждаетесь солнечным светом, озером, уединением и наилучшим образованием, которое можно купить, – всем, чего хочет или в чем нуждается любой ребенок.

– Я бы помогала заботиться о малышах. Они не станут тебе обузой.

– Значит, такой ты меня себе представляешь, Пайпер? Матерью, которая считает собственных детей обузой?

– Мы просто очень по тебе скучаем, вот и все.

Она дотрагивается до моей щеки.

– Именно поэтому мы должны провести отведенное нам время с максимальной пользой, а не грустить о том, чего нельзя изменить. Ты меня понимаешь?

Я киваю, а затем спрашиваю после секундного колебания:

– А отец доволен мной? У меня такое ощущение, что я его постоянно разочаровываю.

– С чего ты это взяла? – Мама роняет вилку, и та звякает о тарелку.

– Сегодня из-за меня он не сумел снять видео. Просто… Похоже, я все время вас подвожу. – Я принимаюсь грызть ноготь. – И он не упомянул про посвящение. Ни разу.

– Ваш отец не такой, как другие люди. Если бы ты только могла видеть, как он разговаривает с последователями! Они нуждаются в нем, как дети в родителях. А он дарит им наставничество, надежду и уверенность в будущем. Живя здесь, в спокойствии, вы просто не знаете, насколько сумасшедшим стал мир. Сам факт того, что вы находитесь в безопасности этого дома, свидетельствует, насколько отец вас любит. И если вы этого не понимаете, то мне остается лишь вас пожалеть.

Глава восьмая

После

Этот дом дышит.

Ждет.

Комнаты постоянно меняют положение. Двери появляются в новых местах, лестницы возникают там, где раньше находились стены.

Иногда, если внимательно прислушаться, можно различить сердцебиение дома.

Каждый раз, когда помещения сдвигаются, женщина утверждает, что здание старое и что не только я путаюсь в коридорах.

– Ты привыкнешь, – уверяет она. – Кроме того, я всегда рядом, чтобы помочь.

Чаще всего я провожу время в отведенной мне комнате, покидая ее только для приема пищи. Притворяюсь, что наклейка в виде ромашки на столе – подарок от матушки, тайное послание только для меня. Я больше ни разу не видела ее с тех пор, как Они забрали всех нас, детей.

Не могу забыть, как рыдала Милли. Жаль, что не удается стереть это из памяти.

Я провожу пальцами по наклейке, потом смахиваю выступившие слезы. Неизвестно, когда вернется тюремщица, и не хочу доставлять ей удовольствие застать меня плачущей.

Пошарив в верхнем ящике стола, я достаю лист бумаги с ручкой и начинаю делать набросок карты дома. Если удастся сохранить разум ясным, то получится и отыскать путь на свободу.

Записываю то, что знаю.

Меня зовут Пайпер Блэквелл.

Мне семнадцать лет.

Мои родители – Кертис и Анжела Блэквеллы.

Люди из правительства увезли нас с мамой и остальными братьями и сестрами из дома три недели назад.

С тех пор я ничего не слышала ни о ком из них.

Меня заперли в доме, который принадлежит женщине по имени Джинни и находится в северной части Калифорнии. По крайней мере, мне кажется, что в Калифорнии, потому что так написано на газетах.

Иногда я просыпаюсь в странных местах. Либо сама туда прихожу, либо кто-то меня приносит.

Я сажусь на подоконник и выглядываю наружу. Где-то там – моя настоящая семья.

Передо мной простирается море зеленой травы, волнами взбегающей вверх и вниз по пологим холмам. Горизонт обрамляют силуэты сосен. Большинство других зданий виднеются вдалеке, за длинной дорожкой, которая ведет к воротам. Наверняка запертым, как и это окно.

Ближайший дом, белый с черными ставнями, располагается вплотную к забору, который огораживает мою тюрьму. Но я не заметила ни одного человека в соседнем дворе. Или на подъездной дорожке. Или внутри. Должно быть, там никто не живет.

За дверью моей комнаты раздаются шаги. Тихие, осторожные шаги женщины.

Она стучит.

– Я собираюсь в магазин за продуктами. Вернусь через час, хорошо? Оставайся в комнате.

Стоит ей уйти, как я снова пробую отпереть окно, но задвижка не поддается.

Из вентиляционного отверстия в стене вырывается холодный воздух, так что я направляюсь к шкафу, набитому одеждой, не подходящей мне по размеру. Джинсовые юбки, футболки, платья – все выглядит новым, неношеным, чистым. Я натягиваю толстовку, но она оказывается слишком короткой: едва доходит до талии. Читаю надпись красными буквами «Очень странные дела». Не представляю, что означает эта фраза. Может, название фильма или фирмы. Я стаскиваю свитер и достаю другой. Он тоже короткий, но я сдаюсь и оставляю его.

Затем снова забираюсь на подоконник и наблюдаю, как невероятно блестящая черная машина выкатывается из гаража по подъездной дорожке к ограде. Женщина вылезает с водительского сиденья, набирает код в маленьком ящичке, и ворота тут же распахиваются. Она поднимает глаза на мое окно перед тем, как сесть обратно и медленно поехать дальше. Створки медленно закрываются.

Я со скрипом отворяю дверь и выскальзываю в коридор, захватив набросок карты и ручку.

Комната напротив моей оказывается запертой. И следующая.

Лестница снова изменила положение и теперь поджидает меня в конце другого прохода. Облизываю пересохшие губы, быстро дополняю чертеж новыми линиями и торопливо спускаюсь по ступеням в прихожую. Через витражное стекло на входной двери льются солнечные лучи. Однако ручка не поворачивается, и засов не поддается. Я наклоняюсь и смотрю в замочную скважину. Женщина заперла меня.

Либо сам дом не желает выпускать пленницу.

На полу лежит пара мужских ботинок с развязанными шнурками. Обувь напоминает мне грубые башмаки Каса, поэтому я расшвыриваю ее.

Кухня выглядит так же, как и в последний раз, когда я была здесь. Я обшариваю все ящики, но не нахожу ключа, который мог бы подойти к замку́. Зато попадаются несколько тупых ножей, и, зажав несколько из них в руке, я спешу к входной двери. Первое лезвие оказывается слишком широким и не помещается в скважину. Пробую следующее, но и оно не подходит. И следующее.

Я решаю оставить один из ножей и спрятать его под матрас. Просто на всякий случай.

Проверяю окна на кухне, в гостиной. Заперто. Передвигаюсь от комнаты к комнате и пытаюсь открыть задвижки, налегая на рамы и не забывая оглядываться по сторонам.

Потом возвращаюсь на второй этаж, снова дергая дверные ручки на всех дверях, и на этот раз комната напротив моей спальни оказывается не запертой. Она наполнена разным барахлом: тканями, старыми настольными играми, фотоальбомами. Даже швейная машинка есть.

И телефон. Черный дисковый аппарат стоит на одной из полок. Дома у нас тоже был похожий, хотя отец давным-давно его отключил. Трясущимися руками я снимаю трубку и прикладываю ее к уху.

Гудка не доносится.

Я нажимаю на рычажки и снова прислушиваюсь.

Нет сигнала.

С размаху швыряю трубку.

В животе раздается урчание, и я возвращаюсь на кухню, открываю холодильник. Внутри на пластиковых полках ровными рядами выстроились овощи, а бутыли с молоком загораживают, как часовые, наполовину съеденный яблочный пирог. Пальцами отколупнув кусок выпечки, я запихиваю его в рот, держа над раковиной. По подбородку стекает липкий сладкий сироп.

Голод мучает меня, а дурацкие приступы головокружения лишь ухудшают ситуацию. Сколько себя помню, если не удается съесть хоть что-нибудь каждые пару часов, накатывает слабость и дурнота. Тетушки уверяют, что беспокоиться не о чем.

Но сегодня я беспокоюсь.

Вытерев лицо, выглядываю наружу.

И замечаю девочку в окне второго этажа соседнего дома.

Инстинктивно возникает желание отпрянуть, но я этого не делаю. Незнакомка просто стоит на месте, неподвижная, будто статуя.

Может, она сможет мне помочь? Я начинаю размахивать руками.

– Помоги! – кричу я. – Пожалуйста, помоги!

Девочка не двигается, и я начинаю сомневаться, настоящая ли она вообще. Но когда я начинаю колотить по стеклу, она задергивает занавески.

Исчезает.

– Мама, – шепчу я, задыхаясь от слез. – Где ты?

Становится все труднее вспомнить звук ее голоса, тепло ее объятий.

На противоположной стене кухне виден проход, которого раньше не было. Я рисую его на карте и огибаю стороной из опасения оказаться проглоченной и исчезнуть. Каждая дверь в этом доме заперта, как входная дверь с витражным стеклом. И тут она распахивается.

На пороге появляется женщина с коричневыми пакетами в руках.

– Рада видеть тебя в добром здравии, – комментирует она, запирая за собой дверь и пряча ключ в карман брюк. – Проголодалась?

Женщина слишком много улыбается. Слишком старается казаться любезной.

Она относит пакеты на кухню. В раковине до сих пор видны остатки яблочного пирога. Нужно было смыть их.

– Я собираюсь приготовить на обед гамбургеры и отварную кукурузу в початках. – Я ничего не отвечаю, и тюремщица продолжает говорить, доставая коричневую коробочку из шкафчика: – Получила сегодня посылку от сестры. – Там оказывается еще одна фарфоровая фигурка с крыльями и нимбом. – На какую полку ее поставить?

Я пожимаю плечами, используя единственное доступное оружие – молчание. Хотя теперь у меня есть еще одно. Я украдкой ощупываю тупой нож в кармане.

Женщина возвращает статуэтку в коробочку.

– Почти одиннадцать. Скоро начнутся «Молодые и дерзкие». Хочешь посмотреть их вместе со мной до обеда?

Не получив ответ, собеседница выуживает две банки газировки из холодильника и протягивает одну мне.

– Отказов не принимается. Давай же, будет весело.

Женщина садится на диван, но я остаюсь стоять. Она начинает рассказывать о каждом из героев сериала: кто на ком женат, кто умер и вернулся к жизни, чтобы снова умереть.

Но родители хорошо меня воспитали.

Я не сдаюсь. Так и не произнеся ни слова, возвращаюсь в спальню.

В единственную комнату, которая не запирается.

Я жду несколько минут, не появится ли снова девочка из соседнего дома, но, так никого и не заметив, задергиваю шторы. А потом комкаю грубо нарисованную карту этого проклятого места и выкидываю ее в мусорную корзину.

Глава девятая

До

Перед заходом солнца отец просит нас собраться для срочной проповеди.

Скамейки из деревянных досок, которые уложены поверх бетонных блоков, формируют полукруг перед гигантским дубом. Томас притаскивает платформу и устанавливает под ветвями. Держа Милли на руках, я сажусь рядом с Касом и задерживаю взгляд на его широких плечах, обтянутых белой футболкой с отрезанными рукавами, на высокой и резко очерченной линии его скул, на мягком изгибе его губ. Иногда я задаюсь вопросом, смотрит ли друг хоть иногда на меня так же, как я смотрю на него. Задумавшись, я начинаю нервно трясти ногой и грызть ногти, и мама перегибается, чтобы шлепнуть меня по предплечью.

– Это очень дурная привычка, – тихо упрекает она.

Отец поднимается на возвышение.

– Благословенны будьте, мои покорители мечты, мои творцы музыки.

– Восславься!

– Вера и свобода были вручены нам, так вознесем же хвалу!

– Восславься! – снова повторяем мы.

– Конец света. Армагеддон. Апокалипсис – все это разные имена саморазрушения человечества. Вы же, дети мои, станете его единственной надеждой. Вы и Коммуна.

Я расправляю плечи и сажусь прямее. Беверли Джин хватается за мою руку. Я ободряюще сжимаю ее. Проповеди отца могут казаться пугающими для малышей.

– Наши тела не затронуты ядом пестицидов и радиационной заразой. Мы выжили и продолжим бороться за жизнь даже наперекор больному обществу. – Его глаза вспыхивают. – Во Внешнем мире отчаяние изливается на людей, словно дождь, а культура потребления делает их бездумными роботами. Разводы превращают семьи в незнакомцев. Женщины отвергают свою естественную природу, приученные считать, что растить детей и заботиться о муже – слабость, а уважение дается лишь путем отречения от своей натуры. Сила мужчин, их стремление и способность руководить и принимать решения подавляются, заменяются чувством вины и стыда, превращая их в слабаков, которые не могут направлять семью твердой рукой. Люди травят сами себя, подставляют лица под нож из тщеславия, а умы гноят бездушными технологиями. А потому я выстроил для вас место, свободное от всего этого. И только я могу обеспечить вашу безопасность. Однако все имеет свою цену и дается упорным трудом. Больной мир скоро погибнет. Вы готовы продемонстрировать свою верность делу спасения человечества?

– Да, сэр! – хором отвечаем мы.

– Кто-нибудь знает, что это такое? – В руках отец держит пластиковый пакет, наполненный белым порошком.

Милли начинает плакать, и я успокаиваю ее, напевая на ухо колыбельную.

– Это ДДТ – высокотоксичный химический инсектицид. Правительство впервые использовало его во время Второй мировой войны, когда солдаты в полях заражались болезнями от мух. И вот рядовые начали вымачивать в отраве спальные мешки, посыпать места приема пищи. А потом было решено использовать этот яд в фермерском деле для опрыскивания посевов. Этот кошмар сбрасывали с самолетов и рассеивали над окрестностями, чтобы сдержать рост популяции насекомых.

Отец открывает пакет.

– Правительство могло убедить население, что ДДТ безопасно для употребления в пищу, а затем обвинить плохое здоровье, когда тысячи людей оказались бы прикованными к больничным койкам, страдая от опухолей органов. Именно это и произошло. Ученые доверились Конгрессу и заверениям химических компаний, наплевали на этику и публично подтвердили безопасность ДДТ. Но это было неправдой.

Отец выдерживает небольшую паузу и продолжает:

– Теперь вы понимаете, дети мои, что правительство печется не об интересах народа? Это никогда не являлось их целью. И я единственный, кто видит истину и не боится ее озвучить.

Тетушка Джоан подает ломоть хлеба отцу. Он берет краюху и посыпает ее ДДТ из пакета, точно солью.

– Я в состоянии уберечь вас от ядовитых химикатов, в которых утопает этот мир, но вы должны довериться мне. Нельзя допустить неудачи, как произошло сегодня с видео. Знаю, этот случай кажется незначительным, но маленькие ошибки влекут за собой большие. Мне же невыносима мысль о том, что я могу потерять хоть кого-то из вас. Поэтому будьте добросовестны. Генри, твоя юность не искупает проступка. Тебе велели следить за чистотой одежды, ты же ослушался приказа.

Младший брат начинает всхлипывать, и матушка тут же обнимает его.

– Вера. Вот что вам требуется, чтобы выжить. Вера в меня. В мои способности. – Отец ударяет себя кулаком в грудь. – Вера может оказаться горькой пилюлей. Не каждый в состоянии положиться на то, что нельзя увидеть или потрогать, а просто знать, что есть нечто направляющее тебя, обеспечивающее защиту. – Он подносит хлеб к лицу и внимательно разглядывает. – Если я съем этот кусок, он мне не навредит. Я верю в свои способности, так как не раз становился их свидетелем. Жители поселения тоже это наблюдали. Но вы, дети, были лишены данного зрелища.

– Кертис… – неуверенно произносит мама, но тут же осекается.

– Есть ли среди вас тот, чья вера позволит откусить отравленный хлеб?

– Я готова! – выпаливаю я немедленно. Каспиан оборачивается, но мое внимание сосредоточено лишь на отце.

– Ты уверена, Пайпер? – уточняет он. – Хватит ли тебе веры вступить вместе со мной на этот путь? Предупреждаю, он не из легких.

Я выпрямляюсь так, что мускулы спины напрягаются, а позвоночник щелкает.

– Я верю в тебя, отец. И всегда верила.

Он коротко кивает. Тогда я передаю Милли Карле, поднимаюсь с места и беру кусок хлеба.

– Не бойся, – шепчет глава семьи.

Я нервно провожу языком по губам, борясь с желанием оглянуться на Каса. Отец всегда выполняет обещания. Рядом с ним я в безопасности. Он меня защитит.

Я не умру.

Мне казалось, порошок обожжет язык или зашипит на губах, но ничего подобного не происходит. На вкус хлеб ощущается в точности как всегда, разве что немного слаще. Каждый укус приближает меня к отцу, к Коммуне, к инициации, к цели в жизни.

Стоит мне доесть, как духовный лидер приближается и заключает меня в объятия.

– Все видели, насколько Пайпер мне доверяет? Именно такой веры я ожидаю от всех своих детей. Вы поняли?

Собравшиеся кивают, а отец наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

– Это был всего лишь сахарный порошок. Ты прошла испытание. Молодец.

– Благодарю, – шепчу я, едва в состоянии вдохнуть.

Мне жаль людей, которые ни во что не верят.

Глава десятая

До

В полночь я просыпаюсь вся в поту и сбрасываю одеяло.

Дом погружен в сон. Я оставляю за спиной комнату, наполненную неподвижным воздухом. Родители даже не шевелятся, когда я крадусь на цыпочках мимо их спальни.

Выйдя на улицу, я наливаю в стеклянную банку воду из насоса и собираю несколько клубничин в саду, аккуратно завернув их в салфетку. Зная Каспиана, он наверняка заметит пропажу ягод, но они предназначены для его брата. Он поймет.

Небо совсем черное, и каждая звезда ясно видна. Я запрокидываю лицо вверх и пытаюсь их сосчитать. Какая же красота!

Затем направляюсь в рощу. Силуэты аттракционов практически сливаются с деревьями и становятся неразличимыми в такой темноте. Когда я приближаюсь к цели, то замечаю отсветы фонаря и слышу кряхтение Томаса, нарушающее пение сверчков.

Он находится в яме по пояс и орудует лопатой, выбрасывая комья земли на уже внушительную кучу. Парень наклоняется и выпрямляется снова и снова, исполняя работу, назначенную в наказание. Груды вырытого грунта окружают его, словно крепостные стены.

А все потому, что я оказалась слишком трусливой и не взяла на себя вину за собственную ошибку.

Звук моих шагов застает Томаса врасплох, и он вглядывается в темноту.

– Кто здесь?

– Всего лишь я, – шепотом отзываюсь я, вступая в круг света от фонаря.

– Тебе не следовала приходить, Пайпер. Желаешь попасть в неприятности? – Друг вытирает лоб, лицо блестит от пота.

Я протягиваю банку с водой и салфетку с клубникой.

– Вот, я принесла тебе перекусить. Подумала, ты проголодался и хочешь пить.

– Я не могу это взять. Кертис запретил прерываться, пока не закончу работу. – Томас пристально смотрит на воду и облизывает пересохшие губы.

– Пожалуйста, возьми. Я ничего не скажу отцу.

– Он все равно узнает. Он всегда все знает. – Парень опирается на черенок лопаты и вздыхает.

Поблизости раздается громкое кваканье жабы, и я подпрыгиваю от неожиданности. Несколько ягод падают из салфетки на землю. Я тут же присаживаюсь, чтобы их поднять. Томас вылезает из ямы, берет у меня угощение и съедает одну клубничину.

– Прости меня. Это я должна была копать яму, а не ты.

– Я знал, на что шел. – Он садится прямо на землю, принимает банку с водой и осушает в несколько глотков.

Несколько минут мы сидим в тишине.

– Расскажи мне о поселении, – наконец прошу я. – Оно похоже на то, что обещал отец?

– Оно совсем не такое, как я думал, – роняет Томас, отставляя стеклянную емкость в сторону.

– Лучше, чем ты ожидал, – с замиранием сердца, уточняю я.

– Нет, Пайпер. Не лучше.

Голос друга звучит устало. Бесстрастно. Мои мечты об идеальной жизни в поселении начинают угасать.

– Ты меня пугаешь.

Как же так? Место обитания членов Коммуны благословлено присутствием и любовью отца. Растения без пестицидов там дают щедрый урожай, люди могут слушать проповеди и готовиться к будущему. Там любой человек имеет значение, жизнь имеет значение. Там собрались все те, кто обеспечит выживание человечества.

В поселении просто невозможно быть несчастным. Но почему тогда Томас так себя ведет?

Он поднимается и стряхивает землю с ладоней.

– Возвращайся в постель до того, как тебя поймают. Не беспокойся обо мне, я почти закончил копать.

– Почему ты не хочешь рассказать о жизни с отцом?

Следует длинная пауза.

– У Кертиса есть мобильный телефон, – наконец произносит Томас.

Воцаряется тишина. Даже сверчки замолкают.

Я недоверчиво трясу головой, пока снова не начинаю слышать стрекотание.

– Это невозможно. Радиация…

– Это правда. Я видел, как твой отец им пользуется.

– Я тебе не верю. Хватит меня разыгрывать.

– Но я действительно видел это. Собственными глазами, – медленно повторяет парень. – До того, как мы сюда переехали, у родителей тоже были телефоны, так что я знаю, как они выглядят.

– Значит, на то были веские причины. Отец лучше знает, как поступить. Наверняка он просто пытается разобраться, чему противостоит. Не тебе его судить.

– А еще в поселении не хватает еды. – Томас поднимает на меня глаза.

– Нет. Не может быть! – восклицаю я, сжимая руки в кулаки. – Поля там простираются на многие мили вокруг!

– Так нам говорили. Но это неправда. Мы действительно выращиваем урожай, но само поселение занимает гораздо меньшую площадь, чем было обещано. Иногда нам хватает продуктов лишь на одну трапезу в день. И то скромную: только рис, кукурузная каша и горсть миндаля. Пайпер, как-то раз нам пришлось ужинать просроченными крекерами, в которых кишели долгоносики! – Томас сглатывает и отводит глаза. – Зато у Кертиса всегда полно еды. Хорошей, настоящей еды.

– Он является лидером нашей Коммуны, – слабо отвечаю я, ощущая, как пот скапливается на верхней губе. – Отец должен хорошо питаться, чтобы оставаться сильным. Иначе он не сумеет защитить нас.

– Вот, значит, что ты думаешь?

– Конечно! – Я встаю. – Почему ты так себя ведешь?

– Я не хочу с тобой ругаться, – качает головой Томас.

– Тогда не следует принижать деяния отца. Меня задевают выпады в его сторону.

– Мне казалось, с тобой можно обсудить что угодно, – медленно произносит он. – Видимо, я был не прав.

– Ты был прав, – со злостью отвечаю я, – но слушать бред я не желаю. Как ты смеешь обвинять отца во лжи? Это так похоже на пропаганду Внешнего мира!

– Как скажешь.

– Не верю своим ушам! Ты же знаешь, насколько важен его план! Разве он не подарил вам лучшую жизнь по сравнению с тем, как вы существовали раньше? Вы и сами не раз благодарили его, говорили, что он заменил вам настоящего отца и что вы рады избавиться от влияния биологических родителей.

– Раньше я действительно так считал.

– Знаешь что? – вздыхаю я, разворачиваясь к собеседнику спиной. – С меня достаточно!

– Только не рассказывай о поселении Касу! – кричит он мне вдогонку. – Лучше ему оставаться в неведении.

Выйдя из круга света, я застываю на месте и оборачиваюсь. И наконец понимаю, для чего именно копает ямы Томас, который уже вернулся к работе.

Он роет могилы.

Глава одиннадцатая

После

До меня доносятся звуки, которых никогда не было слышно дома. Шум, который я не могу заглушить.

Лай собаки.

Рокот проезжающих мимо машин.

Жужжание кофемолки, которое создает ощущение, что женщина пережевывает кости и потом выплевывает их.

Она появляется на пороге моей спальни.

– Хочешь помочь мне сегодня в саду? День стоит просто чудесный. – Не получает ответа, и улыбка сползает с губ этой Джинни. – Я буду на улице, если решишь ко мне присоединиться.

Она уходит, и где-то в глубине дома с грохотом захлопывается дверь.

Мы никогда не хлопали дверьми.

А еще никогда их не запирали.

Я натягиваю джинсовые шорты и белую футболку с отверстиями, оставляющими кожу на плечах обнаженной. Матушка пришла бы в ужас от одежды, которую мне выдала женщина.

Когда я спускаюсь по лестнице в гостиную, то вижу открытую входную дверь. Витражное стекло отбрасывает на солнце яркие блики.

Возможно, это всего лишь уловка. Своего рода проверка.

Однако…

Я на цыпочках подкрадываюсь ближе и выскальзываю на улицу.

С тех пор как Они привезли меня сюда, я впервые оказываюсь снаружи. Закрыв глаза, я прислушиваюсь к пению птиц и стрекотанию кузнечиков. Можно представить, что я снова попала домой и собираю полевые цветы вместе с мамой или шагаю по саду на встречу с Касом.

Я открываю глаза.

Думать об этом слишком больно.

Нужно сосредоточиться на том, что находится прямо передо мной.

Переднее крыльцо сбегает вниз. Ограда из стальных прутьев по периметру двора соединяется с большими металлическими воротами в конце подъездной дорожки. Ближайший дом – тот самый, с черными ставнями, где я заметила девочку, – белеет за забором.

На дороге за решеткой нет ни одной машины.

Я спускаюсь с крыльца и подхожу к женщине. Сидя на коленях в грязи, она выглядит меньше, чем обычно. Кажется слабой и беззащитной. Можно попробовать сбить ее с ног и перелезть через забор. Я вспоминаю о ноже, спрятанном под матрасом в спальне.

– Мы собираемся разбить зимний огород, – сообщает Джинни. Заметив меня, она прекращает работу и протягивает мне садовую лопатку. – Помоги мне перекопать землю.

Я осторожно беру инструмент, стараясь не прикасаться к тюремщице, и опускаюсь в нескольких футах от нее.

– Любишь брокколи? – спрашивает она.

Я дотрагиваюсь до ожерелья.

– Мы посадим брокколи и капусту. Зимой так приятно иметь свежие овощи. Один из плюсов жизни в северной части Калифорнии, полагаю.

С этими словами женщина с жаром принимается протыкать лопаткой землю, разрывать на части почву и вонзаться в комья грязи. Мы с матушкой тоже любили помогать Касу с фруктами и овощами в саду. Каждую осень мы собирали клубнику и помидоры, относили на крыльцо и лакомились. Остальное закатывали в банки.

– А еще, само собой, я посажу клубнику, – прерывает воспоминания эта Джинни. – Она поспеет как раз к Рождеству, и я приготовлю пирог и сделаю джем. Если захочешь, сможешь помочь мне. А я покажу все приемы и научу своим рецептам.

Но я не хочу. Клубничный ритуал принадлежит только нам с матушкой. Я бросаю лопатку на землю.

– Не любишь заниматься садоводством? – спрашивает женщина и заметно расстраивается, когда я отрицательно мотаю головой. – Ну ничего. Только не покидай двора, хорошо? Возле дороги небезопасно. Водители за городом частенько носятся, не обращая внимания на пешеходов.

Будто бы мне есть куда идти.

Я принимаюсь бродить вокруг дома. С одного бока ограду охраняют выстроившиеся в ряд клены. В тени их крон установлена каменная поилка для птиц. На покрытом мхом краю сидит малиновка, чья оранжевая грудка трепещет от льющейся трели. Я завороженно наблюдаю за маленькой певуньей, пока она не упархивает прочь.

Чуть поодаль виднеется садовый сарай, выкрашенный в тот же оттенок голубого цвета, что и сам дом. На двери висит замо́к. Я дергаю его, но безрезультатно. Ощутив на затылке покалывание, будто от постороннего взгляда, я резко оборачиваюсь, но женщина поглощена перекапыванием земли.

Я шагаю дальше вдоль ограды. Ее опоры идут примерно через каждые десять футов, и клочья травы под ними выглядят недавно перевернутыми, пожухшими без влаги.

Этот забор вкопали недавно.

В самом дальнем конце двора я обнаруживаю секцию изгороди, принадлежащую соседскому дому. Деревянные доски выгорели на солнце, выцвели от времени, но до сих пор источают аромат кедра. Этот запах переносит меня домой. Перед глазами возникает улыбающийся Кас. Он протягивает мне руку. Мы карабкаемся на расшатанные горки аттракционов и смеемся.

Пуф-ф.

И видение растворяется в воздухе, а я снова оказываюсь в плену.

Обшариваю взглядом соседний дом в поисках колышущейся занавески или человеческого силуэта. Где же та девочка? Я уверена, что она мне не померещилась, но окна остаются пустыми. Белый дом почему-то кажется мертвым.

Я подхожу ближе к забору и внимательно его рассматриваю. На месте сучка образовалось отверстие.

Прислоняюсь к нему глазом.

Двор соседей выглядит пустым и необжитым.

Затем мелькает цветное пятно.

Передо мной возникает лицо девочки, вернее девушки.

– Привет! – произносит она.

– Здравствуй, – скрипучим, хриплым от молчания голосом отзываюсь я. Сердце бешено колотится в груди.

– Ты, должно быть, моя новая соседка.

– Д-да, пожалуй. А ты кто? – В уме начинают прокручиваться всевозможные сценарии. Вдруг у нее есть доступ к машине или деньгам? Тогда девушка сумеет помочь мне добраться до родителей.

Но она почти сразу отворачивается и шипит:

– Дерьмо! Предки вернулись. Пора бежать.

– Постой! – кричу я, прижимаясь к деревянному забору.

Но моя единственная надежда на спасение уже исчезла.

Внезапно я ощущаю чей-то пристальный взгляд. За спиной раздается глухой рык. Я оборачиваюсь и вижу существо, покрытое черным мехом с перекатывающимися под шкурой мышцами. Собака. Наверное, именно она и лаяла чуть раньше.

Животное скалится, обнажая острые белые клыки, и натягивает цепь, однако освободиться не может. Я хочу позвать на помощь, но от ужаса не в состоянии вымолвить ни слова. В уголках черных губ скапливается слюна, пока псина внимательно следит за мной.

Затем она гавкает, и женщина тут же оборачивается, после чего поднимается на ноги, стягивает перчатки и бежит через двор.

– Фу, Дейзи, – с упреком произносит она. – Нельзя лаять. Плохая девочка.

Собака наклоняет голову, потом садится и вываливает из пасти язык.

– Извини ее. Она просто нас защищает. Пришлось завести ее после… неважно. Сейчас мы держим ее во дворе. – Джинни наклоняется, чтобы приласкать питомицу. – Дейзи, это Пайпер. Она теперь живет с нами. – Женщина подходит ко мне и обнимает за плечи.

От этого возникает странное, но чем-то неуловимо знакомое ощущение. От нее доносится аромат духов матушки. Я бросаю на Джинни взгляд, но запах уже исчез.

– Видишь, Дейзи? – говорит хозяйка собаке. – Пайпер – хорошая девочка.

Животное в ответ начинает громко дышать, виляя хвостом.

– Хочешь ее погладить? – спрашивает меня женщина.

Я пожимаю плечами.

Но если удастся завоевать ее доверие, то она, возможно, разрешит мне гулять по двору без присмотра. Не сомневаюсь, что тогда у меня получится пробраться через забор. Так что я наклоняюсь к собаке.

– Только не делай резких движений. Дай ей сначала обнюхать свою руку.

Я протягиваю ладонь, ожидая лишиться одного-двух пальцев, но Дейзи вместо этого облизывает их.

– Ты ей нравишься! – с энтузиазмом восклицает женщина. – Я так и знала! Она отлично разбирается в людях.

Собака тычется мордой мне под колени и, когда я опускаюсь на корточки, принимается лизать мне лицо. Я невольно улыбаюсь и обвиваю Дейзи руками. Как же давно я никого не обнимала! И тут цепочка соскальзывает у меня с шеи. Зеленый камень падает в траву. Я подхватываю украшение и прижимаю его к груди.

– Твое ожерелье, – комментирует женщина. – Я могу отнести его к ювелиру, чтобы починить застежку.

Я яростно мотаю головой и отворачиваюсь, стискивая амазонит так сильно, что начинаю опасаться, как бы он не рассыпался в пальцах пылью.

Глава двенадцатая

До

Во сне сестры издают разные звуки. Они отличаются, как отпечатки пальцев, и легко определить, кому принадлежат.

Карла похрапывает и причмокивает губами.

Беверли Джин бормочет во сне что-то неразборчивое и бессмысленное.

Милли ворочается в колыбельке, то и дело задевая ногами деревянные перекладины.

Интересно, какие звуки издаю я? Прямо сейчас я парю между явью и сном, не в состоянии отключить мозг.

Может, мой шум – это тишина?

Я ощущаю присутствие отца в темноте комнаты еще до того, как он шепчет мое имя.

– Готова прогуляться со мной? – тихо произносит он с теплой улыбкой на лице. Его дыхание пахнет кофе и зубной пастой.

– Который час? – спрашиваю я, щурясь.

– Скоро рассвет. Мы можем вместе за ним понаблюдать. Спускайся, я буду ждать тебя снаружи.

Даже не помню, когда я в последний раз видела восход солнца. Неудивительно, что отец предложил именно это. Он всегда замечает красоту в тех вещах, которые все другие предпочли забыть или проигнорировать.

Доставая из шкафа коричневую замшевую юбку и гольфы, я задеваю ногой небольшую картонную коробку на полу. К ней пришпилен сложенный листок бумаги.

Я разворачиваю его и читаю:

Достал специально для тебя. Женщины поделились несколькими лишними. Томас.

Внутри я нашариваю гость тампонов. Прошел почти целый год с тех пор, как я ими пользовалась. Отец запретил их привозить, заявив, что они не являются биоразлагаемыми. Однако прокладки, которые я делаю из обрывков ткани, доставляют гораздо больше неудобств и никогда не отстирываются до конца.

– Спасибо тебе, Томас, – шепчу я, пряча подарок под матрас. Тетушки бы не одобрили подобное… но я в любом случае сохраню драгоценные средства гигиены. Они нам крайне нужны.

Когда я выхожу из дома, отец кидает камешки в озеро. Еще не рассвело, и небо сейчас напоминает сине-серую дымку, а сосны на противоположном берегу кажутся выполненными на скорую руку набросками с оплывшими краями.

На пляже я крадусь, наступая точно в оставленные отцом следы, желая удивить его. Но он оборачивается раньше, чем я успеваю подобраться слишком близко.

– А вот и ты, соня.

– Матушка чувствует себя лучше сегодня?

– Намного, – кивает он. – Быть рядом с вами – лучшее лекарство для нее. Последнюю неделю она ужасно мучилась головными болями, но стоило приехать сюда, как все прошло. – Он запускает последний камень. – Когда мы чистили зубы, я заметил состояние кожи головы у Беверли Джин.

Не знаю, хочет ли отец услышать мой комментарий, но все равно произношу:

– С каждым разом становится все хуже.

– Так я и понял. Думаю, настала пора отказаться от этой традиции. Мы все знаем, что являемся одной семьей. Я вижу, как вы друг друга любите. Цвет волос этого не изменит. Я поговорю с вашей матерью. Иногда она бывает слишком неуверенной в себе, но я и без того слишком долго поощрял эту слабость.

– Спасибо, отец! Все будут так счастливы услышать твое решение. – Я крепко обнимаю его.

– Прогуляемся? – спрашивает он и берет меня за руку.

Мы идем вдоль берега мимо каменного очага, в котором разжигаем костры и жарим зефир, и углубляемся в рощу на другой стороне подъездной аллеи.

– Прошлым вечером у нас с твоей матерью состоялась серьезная беседа, – нарушает молчание отец. – Она рассказала, что ты хочешь жить с нами в поселении. Что ты готова пройти посвящение.

– Действительно? – с замирающим сердцем переспрашиваю я.

– Мы держим вас отдельно ради вашего же блага. – Он останавливается и поворачивается ко мне лицом. – Внешний мир – опасное место. Помнишь, какими были Томас и Каспиан, когда только переехали сюда? Мне не слишком приятно, что приходится плохо отзываться об их родителях, но они являлись крайне неуравновешенными людьми, слишком зависящими от наркотиков. И даже жили с детьми в машине. Я надеялся, что Коммуна изменит их, но этого не произошло. Они выбрали свое пагубное пристрастие вместо сыновей, можешь себе представить? Именно от такого мира я вас и спасаю. – Его горящие глаза впиваются в мои. – Наше поселение находится на передовой линии грядущей войны и не рассчитано на детей или слабых духом. Но, может, ты и вправду уже готова встретиться со злом лицом к лицу?

– Я готова, отец. И хочу, чтобы ты мной гордился.

– У нас с тобой особая связь. – Он целует меня в щеку. – Когда ты была еще совсем малышкой, то страдала от колик и рыдала часами напролет. Днем и ночью. И успокаивалась лишь тогда, когда я брал тебя на руки, ходил по дому и рассказывал истории.

– У меня были колики? Ты никогда раньше об этом не упоминал.

– О да, еще какие. Ты унаследовала эту напасть от меня. Моя мать, твоя бабушка, утихомиривала меня, добавляя виски в бутылочку с молоком. Тогда времена стояли совсем другие. Уверен, ты изобретешь собственные приемы, когда сама родишь ребенка.

Мы возобновляем путь, шагая по утоптанной тропе между деревьями.

– Ну, это еще не скоро произойдет, – отзываюсь я, не представляя себя в роли матери.

– Это время наступит быстрее, чем ты думаешь. Тебе уже семнадцать, и жизнь не стоит на месте. Раз уж зашла об этом речь, я даже выбрал для тебя мужа.

– Мужа? – Я резко останавливаюсь.

Отец отпускает мою руку.

– Нам нужны новые члены Коммуны. Кто-то с чистой кровью. Дети истинно верующих. Твою свадьбу будут праздновать все обитатели поселения.

Я даже не знаю, радоваться мне или ужасаться. Если отец хочет выдать меня замуж за мужчину из Коммуны, значит, я окажусь в рядах посвященных. Но я даже ни с кем не целовалась. Как можно связать себя узами брака с человеком, которого никогда не видел?

– Мне страшно, – признаюсь я. Перед глазами все плывет, и я вспоминаю, что не позавтракала.

– Ты мне доверяешь?

– Конечно, но…

Мой спутник спотыкается, прислоняется к дереву, подносит пальцы к вискам и закрывает глаза.

– Отец? Что с тобой? – Я дотрагиваюсь до плеча пророка.

– Меня только что посетило видение, – задыхаясь, шепчет он и открывает глаза. – Как мы с тобой идем бок о бок по территории поселения. Я много медитировал, размышляя об этом, но теперь уверен.

– Уверен в чем? – Желудок скручивает узлом. Если отец принял решение посвятить меня в члены Коммуны, то моя жизнь наконец приобретет смысл.

Он гладит меня по волосам.

– Поговорим об этом после завтрашней проповеди. А пока идем любоваться рассветом.

Глава тринадцатая

До

На втором этаже в дальнем конце коридора расположена запертая дверь. Туда никто никогда не входит и не выходит, даже тетушки. В детстве я частенько заглядывала в замочную скважину.

Но комната не желала делиться секретами.

До сегодняшнего дня.

Завершив проповедь, отец отпирает дверь и приглашает меня в свой личный кабинет. Затем отдергивает шторы, позволяя солнечным лучам осветить бледно-зеленые стены. Я с восхищением разглядываю печатную машинку на столе, «Ундервуд» пятой модели, ее черные клавиши и темно-серые обводы корпуса.

– Если хочешь, можешь до нее дотронуться, – предлагает отец.

Кнопки на ощупь гладкие и прохладные, и я нажимаю на одну из них.

Клац!

Громкий звук эхом отражается от стен. Затем наступает тишина.

Из-за исходящей от машинки магии тело начинает покалывать.

– Я не могу пользоваться компьютером, – объясняет отец, приближаясь ко мне. – Иначе правительство сумеет отследить мою работу. У Них глаза повсюду. Уверен, Они уже давно за мной наблюдают.

– Но почему? Разве это законно?

– Они могут делать все, что пожелают. Мы же отрицаем слепое преклонение перед теми, кто находится у власти, Пайпер, и за это подвергаемся гонениям. – Отец делает глубокий вдох и выдох. – Мне нужна твоя помощь, чтобы внедрить учение в жизнь Коммуны.

– Моя помощь?

– Ты готова к этому. – Отец внимательно всматривается в мое лицо. – Ты похожа на меня: ищешь то, чего остальные не замечают, зришь в корень истинных вещей, которые другие не желают понимать. А еще ты терпеливая. Бесконечно терпеливая. Обычно я не дозволяю женщинам исполнять подобную роль, так как большинство из них являются чрезмерно эмоциональными и не умеют думать рационально, принимать тяжелые решения. Но ты особенная.

Его слова заставляют меня сиять от гордости.

Возможно, я только что обрела свое место в семье. Свое предназначение. Кас занимается садоводством, Томас выполняет плотницкие работы в поселении. Дети обучаются с помощью социальных игр. Я же только и делаю, что убираю за братьями и сестрами. Я не жалуюсь, просто хочу найти нечто свое.

– Муж, которого я тебе подобрал, является одним из моих самых доверенных людей в Коммуне.

Я киваю и выдавливаю улыбку, боясь даже моргнуть. На глаза наворачиваются слезы, и я поспешно их утираю, стоит отцу отвернуться.

«Соберись, Пайпер!» – приказываю я сама себе.

Собеседник вновь оборачивается и несколько секунд меня разглядывает.

– Это Томас.

– Томас?

– Да. Из вас получится отличная пара. Вы взаимно дополняете друг друга. Ты сумеешь во всем его поддержать.

Меня бросает в холодный пот.

Я не могу выйти замуж за Томаса. Это… неправильно. Мы с ним совершенно не подходим на эту роль! Когда я представляю себя женой и матерью, то вижу рядом лишь одно лицо…

Но никак не комментирую слова отца. Я должна верить в правильность его решений. Должна. Втягиваю через зубы воздух и задерживаю дыхание, пытаясь замедлить бешеное сердцебиение. Желать чего-то, кроме выбранного для меня лидером нашей Коммуны, неприемлемо.

Он указывает мне на место за столом и принимается шагать по комнате.

– Я буду тебе диктовать, а ты набирай.

Трясущимися руками я начинаю заправлять бумагу в пишущую машинку.

Внезапно отец останавливается и сообщает:

– Пришло время вербовать новых членов Коммуны.

– Готова печатать, как только пожелаешь, – тихо произношу я, занося руки над клавишами и принимая решение довериться главе семьи.

Он сплетает пальцы в замо́к и задумчиво подносит их ко рту.

– Заголовок: «Фармакология и ее несостоятельность».

Я быстро печатаю текст на машинке, точно попадая по нужным буквам.

Страница начинает мерцать, несмотря на то что пока видна лишь одна строка.

Такова магия слов отца.

– Первый абзац, – продолжает он. – Появление в обращении психотропных препаратов стало катастрофой для человечества. Умственные заболевания воздействуют на цивилизацию в течение тысяч, если не миллионов лет. Даже древним грекам было известно об этом, и лекарь Гиппократ одним из первых предположил, что на недуги мозга влияют не внешние, а внутренние факторы, так называемый дисбаланс «жидкостей».

Отец делает паузу, и я тоже замираю. Его гениальность ошеломляет.

– Готово, – шепчу я.

Он снова начинает мерить шагами помещение и заходит в затемненную часть комнаты, а когда вновь заговаривает, то голос, кажется, исходит одновременно отовсюду.

– Второй абзац. Узкий взгляд на проблему возникновения умственных заболеваний способствует разработке и чрезмерной приверженности психотропным препаратам. Большинство болезней можно излечить с помощью натуральных средств и изменения образа жизни. Тем не менее детям начинают назначать антидепрессанты и нейролептики уже в двухлетнем возрасте. Но последствия воздействия подобных лекарств на молодые, пока не сформировавшиеся мозговые клетки и даже на клетки взрослых, кажется, не слишком волнуют фармацевтические компании. Они исказили учение Гиппократа, превратив в механизм для выкачивания денег. Как еще можно объяснить тот факт, что мировые державы с беспрепятственным доступом к так называемым «благам цивилизации» потребляют максимальное количество антидепрессантов?

– Это правда? – спрашиваю я, закончив печатать последнее предложение.

– Да, боюсь, что так, Пайпер, – выходя на свет, произносит отец. По его лицу струятся слезы. – Не всем так повезло, как членам Коммуны. – Я приподнимаюсь с места, чтобы утешить его, но он жестом останавливает меня. – Все в порядке. Это нелегко, но мы должны продолжать.

Я возобновляю набор текста о пользе жизни в гармонии с природой в соответствии с заветами предков, которые знали, как сохранить умственное здоровье. Физический труд, медитация, рацион, богатый фруктами и овощами, которые выращены без пестицидов. Обитание в небольших деревнях вместо перенаселенных, загрязненных городов.

Беззаботная жизнь.

– Люди утверждают, что хотят быть свободными, – продолжает диктовать отец. – Однако не перестают держаться за цепи, держащие их в рабстве: дома, машины, технологические новинки, за которые нужно платить. Возможности сокращаются, ограничиваются. Отсюда возникает ощущение плена. И люди обращаются к наркотикам, алкоголю, азартным играм и сексу, лишь бы заглушить чувство возрастающего неудовольствия. Отправляются к врачам и выходят с рецептами на таблетки вместо того, чтобы изменить обстоятельства, вызвавшие болезнь. Таким образом, круг замыкается, что приводит к созданию еще более нездорового общества.

Отец оседает на пол, скрещивает ноги и склоняет голову. Над ней видна репродукция «Тайной вечери» Леонардо да Винчи, оправленная в золотую раму.

Я опускаю взгляд на напечатанный текст и невольно вздыхаю, заметив ошибку. Слово «нездорового» превратилось в «нездворового».

– Что-то случилось? – поднимает на меня глаза отец.

– Я все испортила, – признаюсь я. Подбородок начинает трястись от мысли, что я только что лишилась возможности доказать свою готовность к посвящению. – Сделала опечатку.

– Каждый совершает ошибки, Пайпер. – Отец встает, роется среди бумаг на столе и вручает мне маленькую бутылочку. – Важно то, как мы с ними справляемся.

Я подношу флакон к свету.

Это корректирующая жидкость.

– Всегда существует способ исправить ситуацию, – комментирует отец. – Ты меня поняла?

– Да. Да, я поняла.

– Умница, – улыбается он.

Глава четырнадцатая

После

Женщина подсыпает яд в мою еду.

Вчера, справляя нужду, я испытывала сильную боль, словно от уколов множества игл. А сейчас все стало только хуже. На всякий случай отказываюсь от обеда.

Пока я стою в туалете, согнувшись от спазма, тюремщица стучит и сразу же входит.

– Пайпер, что с тобой? Отвечай честно.

Я подскакиваю на ноги, поспешно натягивая штаны, но живот тут же пронзает болью. По лбу катится пот, но я его не вытираю. Только не перед той, кто держит меня в плену.

– Нужно показать тебя врачу. Я за тебя беспокоюсь.

Я сохраняю молчание.

– До клиники совсем недалеко ехать, и после визита к доктору и осмотра тебе тут же станет лучше.

Я заперта в этом месте с тех пор, как сюда попала. Вероятно, это единственный шанс осмотреть окрестности и определить, где я нахожусь.

– Либо можно вызвать врача на дом.

– Нет. Я поеду. – После нескольких недель почти полной тишины голос звучит хрипло и слабо.

Мой обет молчания нарушен. Еще одна битва проиграна.

Женщина выходит, но шума удаляющихся шагов не слышно. Ее дыхание доносится из-за двери, пока я натягиваю штаны и мою руки. Мыло обжигает кожу. Нужно прекратить им пользоваться.

Тюремщица с осунувшимся лицом ждет меня в коридоре. Перекинув сумку через плечо, она спускается по лестнице и отпирает ту странную кухонную дверь, которая приводит нас в гараж.

В машине Джинни велит мне пристегнуться. Тем временем задняя стена смещается к потолку и открывает нам путь к воротам. Мы медленно катимся по подъездной дорожке, а за спиной во всем великолепии возвышается дом. Каждая из его поверхностей выкрашена в разные оттенки синего, словно владелец никак не мог выбрать цвет. Соседское здание выглядит пустым. Девушки в окне не видно.

Женщина останавливает автомобиль перед воротами и вылезает наружу, чтобы набрать код в черной коробочке с откидной крышкой. Я наклоняюсь вперед на сиденье, но Джинни загораживает обзор, так что цифры рассмотреть не удается.

И вот мы внезапно оказываемся на улице. Впервые за все время заключения мне удалось очутиться за воротами.

Мы едем по длинной дороге, по сторонам мелькают открытые луга и виноградники. Осень окрасила все растения в желтые и оранжевые оттенки. Мои мысли переносятся к матушке и Касу. Интересно, они тоже сейчас смотрят на голубые небеса и скучают по мне?

– Наши души всегда останутся связанными, – заверила она. Эти слова – единственное, что сейчас меня утешает.

Вскоре дорога приводит нас в маленький городок. За аккуратно подстриженными живыми изгородями укрываются опрятные домики с ухоженными зелеными газонами. Вскоре их сменяют кирпичные строения с большими окнами, выстроившиеся по обеим сторонам улицы. Прохожие несут в руках коричневые пакеты и стаканы кофе. Над дорогой нависают деревья. Мы проезжаем мимо трехэтажного здания с серовато-зеленой отделкой, будто сошедшего с постера фильма «Эта замечательная жизнь».

Женщина наконец паркуется возле серого оштукатуренного строения.

– Офис доктора Энсона, – поясняет она.

* * *

Приветливая девушка в голубых штанах и рубашке показывает путь в лабиринте переходов. Меня взвешивают и измеряют, тыкают и щупают, а потом записывают все в планшет. Когда я пытаюсь заглянуть туда, помощница врача тут же прижимает его к груди.

Наконец меня оставляют одну в комнате без окон со стенами, выкрашенными в персиковый цвет. Над головой играет негромкая музыка. Нарисованный медведь из мультфильма улыбается мне с дверной створки.

От ощущения, что я уже бывала здесь раньше, начинает кружиться голова. Но это лишь игра воображения.

На столе стоит небольшой экран, по которому плавает заставка со стетоскопом. Рядом лежит клавиатура, похожая на печатную машинку. Я нажимаю на одну из клавиш, и на поверхности того телевизора появляется окно, запрашивающее пароль.

В трубке телефона, стоящего сбоку, не слышно звукового сигнала, но стоит ткнуть на кнопку, как раздается приятный голос:

– Регистратура. Чем могу вам помочь?

Швыряю трубку. Затем снова беру и нажимаю другую кнопку. В этот раз отвечает человек из лаборатории. Набрать номер не удается. В любом случае у родителей нет телефона.

Я бросаю трубку и вжимаю ее так сильно, что сухожилия на плечах готовы лопнуть.

Температура в помещении становится невыносимой настолько, что можно свариться заживо. Я стягиваю толстовку и принимаюсь разглядывать висящие на стенах в пластиковых кармашках буклеты. Корь, прививки от гриппа, лихорадка у детей, менструации.

Ничто из этого мне не поможет.

Над мусорной корзиной прикреплен красный ящик с надписью «Опасные отходы». Внутри крошечного окошечка можно рассмотреть сваленные стопкой использованные иглы. Стоит украсть одну и воткнуть в тюремщицу, заразить ее инфекцией.

Раздается стук в дверь, и в помещение входит низкая женщина в белом халате.

– Здравствуй, Пайпер, – произносит она. – Меня зовут доктор Энсон. Или Дебби, если тебе так больше нравится.

Жестом врач приглашает меня присесть, сама же опускается на вертящийся стул и подкатывается ближе, чем мне бы хотелось. Я немного отползаю, но та придвигается на такое же расстояние.

– Джинни говорит, ты испытываешь боль во время мочеиспускания, – продолжает врач. – А в другое время дискомфорт сохраняется?

Я киваю.

– Моча мутная?

Снова киваю.

– Я хочу проверить твою брюшную полость. Ляг на кушетку, пожалуйста.

Бумажная простынь сминается, когда я откидываюсь и пододвигаюсь вверх. Дебби приподнимает на мне рубашку и ощупывает живот. Боль настолько резкая, что я невольно втягиваю воздух через зубы.

– Больно? – спрашивает врач.

– Да.

– Обычные симптомы при инфекции мочеполовых путей. Можешь садиться. Я выпишу тебе антибиотики, они должны подействовать в течение недели, максимум через десять дней. Но уже через пару дней почувствуешь облегчение. Пока же можешь принимать обезболивающее.

Доктор достает ручку из кармана халата, щелкает ею и делает запись в белом блокноте.

– Хочу задать тебе еще несколько вопросов, Пайпер. Ты ведешь половую жизнь?

Перед глазами возникает образ Каспиана. Я трясу головой, старясь не краснеть.

– Иногда половой контакт становится причиной инфекции. В этом нет ничего постыдного.

У меня возникает желание спросить, может ли отравление вызвать подобные симптомы, но я недостаточно хорошо знаю Дебби. Вполне вероятно, что она работает на правительство. Флуоресцентная лампа предупреждающе гудит.

Врач достает из кармана какой-то предмет.

– Раз уж ты здесь, позволишь провести небольшой осмотр?

Я пожимаю плечами.

Она включает яркую лампу.

– Я загляну в уши с помощью отоскопа. Больно не будет. – Дебби придвигается ближе, и я ощущаю исходящий от нее запах мыла, мягкий и стерильный. Она ловко и осторожно засовывает инструмент сначала в одно ухо, затем в другое. Потом прослушивает сердце, легкие и оборачивает вокруг руки манжету, которая перекрывает циркуляцию крови.

Будто мое тело больше мне не принадлежит.

Наконец доктор улыбается и откладывает все приборы.

– Ты здорова, – объявляет она. – Хотя вес ниже нормы. В больнице ты обсуждала с врачами свой дефицит питательных веществ?

Я отрицательно мотаю головой. Какая больница?

– Хроническая недостаточность питания способна вызвать понижение уровня сахара в крови. Джинни говорила, что у тебя случаются приступы головокружения. Возможно, твой организм не в состоянии регулировать уровень глюкозы. Так что каждые пару часов принимай небольшую дозу питательных веществ. А еще постоянно носи при себе шоколадный батончик, когда выходишь из дому. Это поможет справиться, если почувствуешь предобморочное состояние.

Дебби некоторое время на меня смотрит, потом встает и вытаскивает несколько брошюр.

– Вот, возьми это с собой.

Одна из них про умственные расстройства, другая – про визит к гинекологу.

– Если ты не против, я бы хотела сейчас провести влагалищный осмотр. Во время него на мне будут перчатки. Как ты к этому относишься?

– Нет, – яростно мотаю я головой.

– Понимаю, Пайпер. Хотя рано или поздно тебе придется его пройти. У тебя есть ко мне какие-либо вопросы? По поводу здоровья или чего-нибудь еще?

– Когда мне можно будет поехать домой? – шепчу я. – К настоящим родителям?

Доктор пытается выдавить улыбку, но выходит у нее неважно.

Молчание говорит красноречивее любых ответов.

Отведя меня в зал ожидания, Дебби отдает женщине рецепт и произносит на прощание:

– Приятно было вновь с тобой увидеться, Пайпер.

Вновь?

Джинни обнимает меня, но, заметив, что я держу руки по швам, тоже напрягается. В любом случае этот жест явно рассчитан на посторонних, чтобы все во Внешнем мире могли видеть демонстрацию несуществующих чувств.

Когда мы вернемся в синий дом, она снова станет отстраненной тюремщицей.

И все же пока я нахожусь вдали от закрытых дверей и окон того неприветливого здания.

В голове начинает формироваться идея.

– Я хочу снова увидеться с тем доктором, – объявляю я, стараясь, чтобы голос звучал как раньше. Стараясь быть той дочерью, которую вырастили родители.

– С Дебби? – удивленно округлив глаза, переспрашивает женщина.

– Нет. С доктором Люндхагеном, – поправляю я. – В его кабинете.

Глава пятнадцатая

После

Я жду три дня, пока наступит назначенное время визита, не в состоянии спать и есть, так что теряю в весе четыре фунта[4].

Глава шестнадцатая

После

Духи́ женщины воняют на весь зал ожидания, но я наконец приехала на прием к доктору Люндхагену.

И теперь нахожусь в его кабинете без тюремщицы.

– Кажется, тебя что-то отвлекает. – Собеседник сидит на деревянном стуле, рука занесена над желтым блокнотом.

Стол из темного полированного дерева занимает практически половину помещения, так и притягивая взгляд. Доктор же слишком старается казаться важным.

Я ерзаю на своем месте. Антибиотики пока не подействовали, так что дискомфорт по-прежнему ощущается. Обвожу глазами кабинет: возле закрытой двери стоит горшечное растение, вдоль стены тянется стеллаж, заставленный книгами в кожаных переплетах. Должно быть, для придания солидности владельцу офиса.

– О чем бы ты хотела побеседовать сегодня? – спрашивает доктор.

Я пока еще с ним не разговаривала. Да и сказать ему нечего.

Он кладет ногу на ногу, затем снова садится прямо.

Мы внимательно смотрим друг на друга.

– Возможно, тогда я начну первым? – предлагает мужчина. – Я вырос в штате Айова и переехал сюда, чтобы учиться. Окончил Университет Калифорнии в Лос-Анджелесе и работаю психиатром уже почти двадцать лет. Восемнадцать лет состою в браке. Жену зовут Шейла. У нас с ней две дочери: Эдриан ходит в среднюю школу, а Молли уже старшеклассница.

Доктор делает паузу, ожидая моей реплики.

Я нервно приглаживаю волосы, представляя себя на берегу озера с братьями и сестрами.

Я сумею ему подыграть. Я должна им подыгрывать. Только так удастся выбраться из дома, где меня удерживают против воли.

Кас всегда говорил, что я умею абсолютно все.

– Мне страшно, – тихо произношу я.

Заставляю себя нырнуть в озеро с головой.

– Впервые общаясь с психиатром, многие нервничают. Надеюсь, чем дольше мы будем работать вместе, тем свободнее ты станешь делиться своими эмоциями.

«Иногда приходится говорить людям то, что они хотят услышать», – учил отец.

Так что я лгу:

– Я тоже на это надеюсь.

Теперь меня окружают безопасные, теплые воды.

– Отлично, – улыбается доктор и делает пометку в блокноте. – В прошлый раз ты рассказывала, что мало ешь.

– Это она вам рассказывала, – поправляю я.

Внезапно озеро испаряется.

Собеседник поправляет часы на запястье.

– А сейчас ты хорошо питаешься?

– Да, нормально, – отвечаю я, ощущая, как влага испаряется с кожи.

– Отлично, замечательно. А отдыхаешь достаточно?

Мне стыдно за те ночи, когда я высыпаюсь. Кровать становится чересчур привычной и удобной, так что я однажды попыталась свернуться на полу, однако поутру обнаружила, что снова лежу в постели.

– Достаточно.

– Мне хотелось бы обсудить ваши отношения с Джинни.

– Нет у нас с ней никаких отношений. – Я вцепляюсь в ручки кресла. Боль в висках возвращается.

Мужчина снова делает пометку в блокноте.

– Тогда опиши своими словами ваше взаимодействие. Она хорошо к тебе относится? О чем вы разговариваете?

Если расфокусировать зрение, доктор Люндхаген напоминает отца. Пульсация в висках усиливается.

– Мы обсуждаем, что будет на ужин… Или хочу ли я посмотреть телевизор вместе с ней. Иногда она заставляет меня таращиться в экран на этот тупой сериал целый час. Мыльная опера, она так его называет.

– А что за сериал?

– «Молодые и дерзкие». – После паузы я неуверенно добавляю: – На самом деле он довольно неплохой.

– Когда я учился в университете, то тоже его смотрел, – со смешком кивает собеседник.

– Правда? – недоверчиво интересуюсь я, сдерживая невольную улыбку.

– Очень затягивающий процесс. А о чем-то еще вы с Джинни разговариваете?

– Не хочу ее обсуждать, – качаю я головой.

– Почему? Джинни очень переживает за твое благополучие.

– Хватит называть ее по имени! – восклицаю я, чувствуя, как головная боль нарастает, грозя взорвать череп изнутри.

Доктор Люндхаген перестает записывать на середине предложения и поднимает глаза на меня. Я стою перед ним, тяжело дыша, хотя не помню, как покинула кресло.

Медленно втянув воздух, снова сажусь, поджимая ноги под себя и стараясь казаться спокойной, хотя в таком положении колени сразу начинают ныть. Нельзя продемонстрировать еще одну слабость.

Мужчина откладывает ручку.

– Пайпер, мне бы хотелось глубже исследовать природу твоих чувств по отношению к Джинни во время наших сеансов. Понимаю, ты пока растеряна, напугана и не можешь ей доверять, но мы вместе разберемся с этими эмоциями. Я не собираюсь на тебя давить.

Мимо здания проезжает машина, а на подоконник снаружи кабинета вскидывает лапы собака и вываливает язык из широко раскрытой пасти.

– Никто не хочет говорить, за что меня наказывают, – заявляю я, повышая голос. – Я не сделала ничего плохого, так почему Они забрали меня из семьи?

– Что ты помнишь из того времени, когда находилась в больнице?

О, нет.

С меня достаточно.

Я отказываюсь произносить хоть слово, пока вновь не обрету контроль.

Невольно принимаюсь грызть ногти. Если матушка была бы здесь, то велела бы прекратить.

* * *

Когда мы возвращаемся в дом, женщина говорит, что нам следует провести какое-то время на солнце.

– Жаль сидеть в четырех стенах, пока стоит такая чудесная погода. – Она натягивает садовые перчатки и водружает на голову соломенную шляпу. – Хочешь помочь в саду?

– Нет.

Джинни кивает, быстро отводя взгляд, и направляется к грядкам.

Я сажусь на ступенях крыльца. Мимо проезжает совсем мало машин, так что когда одна из них останавливается за закрытыми воротами, я поднимаюсь на ноги. Наружу выбирается мужчина и достает из багажника горшок с цветком.

Беги.

Ноги сами несут меня по подъездной дорожке. Я размахиваю руками и кричу:

– Помогите! – ору во все горло, пока оно не начинает саднить. – Пожалуйста, помогите мне!

Женщина торопливо направляется к водителю и что-то ему говорит. Он тут же забирается обратно в машину.

Когда я подбегаю к воротам, автомобиль стремительно отъезжает, выпустив на прощание мне в лицо струю выхлопного дыма.

Услышав резкий скрежет, который издает двигатель, я внезапно вспоминаю лежащего вниз лицом человека возле дома у озера.

– Почему ты так поступила? – кричу я на женщину.

– Пайпер, пожалуйста, – всхлипывая, произносит она, и у меня возникает желание ее ударить. И бить до тех пор, пока ей не станет так же больно, как мне сейчас. Пока я не перестану ощущать свои кулаки.

Я разворачиваюсь и бегу обратно к дому. В гостиной на меня таращатся из стеллажа статуэтки.

Наблюдают своими фальшивыми, немигающими взглядами.

Я беру фигурку с ангельскими крыльями, которую подарила тюремщице ее сестра.

Вспоминаю испуганное лицо мамы, которую заталкивают на заднее сиденье полицейской машины.

Видение мелькает, и вот я чувствую губы Каса, целующего меня.

Статуэтка разлетается вдребезги еще до того, как я осознаю, что швырнула ее.

Грохот удара отражается от стен.

Какой приятный звук!

Одним движением я смахиваю на пол целую полку фарфоровых фигурок.

Беру стоящую на уровне глаз статуэтку сидящей в ванне с пеной девочки.

Вспоминаю, как принимала слишком холодный-обжигающе горячий душ в свой первый день здесь. Как, наверное, смеялась надо мной тюремщица.

И со всего размаха швыряю зажатую в руке куколку под ноги.

Разлетаются фарфоровые осколки. Прекрасный хаос.

– Пайпер, – задыхаясь, шепчет застывшая в дверях женщина. – Что ты натворила?

Я сжимаю статуэтку, изображающую родителей, которые склонились над детской кроваткой. На основании видна надпись: Эми.

Кто такая Эми?

Женщина откашливается и приказывает:

– Иди к себе в комнату, Пайпер. Сейчас же.

Я вижу, как у нее трясутся губы.

«Каково это? – хочется воскликнуть мне. – Видеть, как забирают все, что ты любишь?»

Но она не сможет понять.

Монстры не умеют сочувствовать. Они умеют лишь рвать острыми когтями и зубами, утоляя жажду крови.

Я отталкиваю женщину плечом, ухожу в свою комнату и захлопываю дверь, но лучше мне от этого не становится: дыхание вырывается толчками, сердце стучит в сумасшедшем ритме. На носке расплывается красное пятно. Я рассматриваю ступню и нахожу застрявший в ней осколок.

Спустя пару мгновений раздается стук в дверь.

– Пайпер, мне нужно с тобой поговорить.

Затем женщина заходит, не дожидаясь приглашения.

Она держит в руках статуэтку.

Меня волной окатывает чувство вины, хотя раскаиваться мне не в чем. В конце концов, не я начала все это. Когда животное загоняют в угол, оно обязательно набросится на обидчика. Тюремщица должна понимать это лучше, чем кто бы то ни было, ведь она продержала меня в клетке слишком долго.

Женщина не отрывает взгляда от фарфоровой фигурки, которую вертит в руках, но затем поднимает на меня заплаканные глаза и произносит:

– Я очень расстроена, потому что собирала эти статуэтки много лет. Каждая из них что-то для меня значит. Вот эту мне подарила мама, после… – она резко обрывает предложение.

Она держит ту самую фигурку с родителями над колыбелью.

– Следовало сообщить, насколько они для меня важны, – продолжает женщина, утирая слезы. – Мне очень жаль, что я не могу тебе помочь и сделать так, чтобы ты чувствовала себя здесь как дома. Я стараюсь поставить себя на твое место и поступать, исходя из твоих интересов. Не хочу тебя заставлять говорить о тех вещах, к которым ты пока не готова. Но нужно установить некоторые границы. Прояви уважение!

– Границы? – переспрашиваю я. – Уважение? Меня силой забрали из дома, увезли от родной семьи, а теперь ждете, что я просто их забуду? Где были раньше ваши границы и уважение?

– Мне жаль, Пайпер, – подавляя рыдание, всхлипывает она. – Я вижу, как ты по ним скучаешь.

– Почему меня держат здесь? – требовательно уточняю я.

– Ты сама знаешь почему. Глубоко в душе́. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Когда я смогу поехать домой?

Женщина делает глубокий вдох, и я внезапно жалею, что задала этот вопрос.

– Теперь твой дом находится здесь, – шепчет она.

– А если я не хочу тут жить?

Она берет себя в руки, достает из переднего кармана кардигана еще одну статуэтку и ставит ее на стол.

– Мне очень жаль, – едва слышно произносит Джинни и выскальзывает за дверь.

Я не желаю смотреть на оставленную фарфоровую фигурку, так что толкаю ее локтем. Она с глухим стуком падает в мусорную корзину. Бросаю сверху скомканные салфетки.

Никому не удастся меня обмануть.

Ищу ожерелье, стремясь обрести душевный покой, но не нахожу там, где оставила. Полки пусты, на полу тоже ничего нет. Под кроватью отсутствуют даже монстры. Везде пусто.

Обернув руку платком, я вытаскиваю из мусорной корзины статуэтку, отставляю ее в сторону, а потом роюсь в содержимом. Цепочки нигде нет. Как и зеленого камня.

Связь с домом потеряна.

Женщина сидит на диване внизу, пялясь в темный экран телевизора.

– Где мое ожерелье?

– Ожерелье? – недоуменно моргая, переспрашивает она.

– Цепочка с зеленым камнем. Я оставила ее на столе.

– Собиралась сделать тебе сюрприз. – Джинни смахивает слезы, идет на кухню и возвращается с маленькой белой коробочкой. – Я отвезла ее починить.

– Я об этом не просила!

– Мне хотелось сделать для тебя что-то приятное. – Женщина протягивает ее мне.

Я выхватываю подношение.

– Никогда больше не прикасайся к моим вещам, – шиплю я и бросаюсь вверх по лестнице обратно в комнату. Трясущимися руками ставлю коробочку на стол, поднимаю крышку и отодвигаю толстый слой ваты.

На меня смотрит, подмигивая, зеленый камень.

Глава семнадцатая

До

Наступает обеденное время, но не мой урчащий желудок заставляет нас с отцом в спешке покинуть его кабинет.

А крики Беверли Джин, которые доносятся с первого этажа.

Мы с шумом сбегаем по лестнице, отец перепрыгивает две ступеньки за раз.

– Что случилось? – спрашивает он.

Сестра неотрывно смотрит в окно. Кас и Сэмюель тоже выглядывают на улицу. Затем Беверли Джин бросается ко мне, едва не сбив с ног.

– Снаружи стоит грузовик. А оттуда выбираются мужчины с оружием, – поворачиваясь к нам, говорит Каспиан.

– Не нужно их бояться, – заявляет отец. – Эти люди явились, чтобы защищать меня. Чтобы защищать вас. В адрес Коммуны поступило несколько угроз. Это мера предосторожности, но вам лучше оставаться в доме. – С этими словами он выходит на улицу. Стоит одетым во все черное и с автоматами наперевес мужчинам его заметить, как они тут же выпрямляются.

В этот момент я испытываю радость, что родилась женщиной. Это означает, что мне никогда не придется учиться, как обращаться с оружием.

– Давно они приехали? – спрашиваю я подошедшего Каса. Наши локти соприкасаются, вызывая покалывание кожи, и мне тут же хочется отодвинуться, чтобы проявить верность отцу. Не думаю, что он одобрил бы эти эмоции, особенно теперь, когда Томас выбран мне в мужья.

Мужья. Я стараюсь проглотить страх, сомнение. Отец никогда не ошибается.

– Всего несколько минут назад.

– Они такие страшные, Пайп, – шепчет Беверли Джин. – И выглядят злыми.

Я обнимаю ее, а затем другой рукой притягиваю к себе Сэмюеля.

Пока мы наблюдаем за чужаками, с пляжа подбегает Генри. Завидев оружие, он прямиком направляется к мужчинам в черном. Мы с Касом тут же выскакиваем за дверь и мчимся наперерез через лужайку. Приятель успевает перехватить младшего братишку за секунду до того, как тот дотронулся бы до автомата. Ковбойская шляпа мальчика летит на землю.

– Поставь меня! – пыхтит он, вырываясь из хватки. – Это мой подарок! Мама обещала привезти нам подарки!

– Это настоящее оружие, и оно очень опасное. Тебе нельзя к нему прикасаться. Понял? – спрашивает отец. Его лицо покраснело, а на шее проступили вены.

Мы с Касом уносим в дом разобиженного Генри. Он тут же лягает меня в лодыжку и убегает в свою спальню.

– Я с ним поговорю, – обещает Сэмюель.

– Уверен? – уточняю я.

– Ага, меня он послушает. – Мальчик иногда выглядит старше своих одиннадцати лет. В этом возрасте ему следовало бы еще быть ребенком, но нас много, и каждый должен помогать присматривать за остальными. Засунув руки в карманы, брат медленно поднимается по лестнице.

– Куда подевались тетушки? – спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.

– Не видел их с самого завтрака, – пожимает плечами Кас. – И не слишком-то жалуюсь.

– Они должны были следить за Генри. Малышам опасно находиться рядом с озером без присмотра. А где Милли? – Я немедленно принимаюсь оглядываться, испытывая чувство вины, что забыла о младшей сестренке.

– Она спит с Анжелой, – отзывается Кас, хватая меня за руку. – Хватит волноваться.

Меня снова пронзает, словно электрическим разрядом.

– Увидимся позже, хорошо? – Я отстраняюсь. – Мне пора готовить обед.

* * *

Я пробираюсь через перелесок и кусты возле дальнего конца озера к поляне, о которой никто больше не знает. Я иногда прихожу сюда, чтобы поплавать и подумать. И даже соорудила на берегу скамейку из упавшего деревца.

Сбрасываю одежду. Вода не слишком чистая, но там можно чувствовать себя свободной: ни обязанностей, ни тревог.

В детстве матушка водила меня на уроки в модный бассейн и даже купила розовую купальную шапочку. После занятий мы всегда ели в парке мороженое. Это мои самые счастливые воспоминания из тех, что сохранились из времени до переезда сюда.

Ветер гонит по поверхности озера волны, пока я захожу в воду. Она теплая и мутная. Принимаюсь намыливать волосы лавандовым мылом, которое матушка привезла мне из Парижа. Затем откидываюсь на спину и лежу на поверхности, позволяя чистым прядям змеиться, точно лозы ползучих растений. Тело постепенно начинает погружаться.

Я поворачиваюсь, услышав громкий всплеск.

На берегу стоит Кас.

Он видит все: мою грудь, растительность на лобке, шрам внизу живота, оставшийся от удаления аппендикса. Я ныряю под воду, надеясь, что незваный гость уйдет. В конце концов, он почти не умеет плавать.

Но тут ощущаю на плечах крепкую хватку и оказываюсь на поверхности. Мокрые волосы залепляют глаза, словно влажная осенняя листва землю в лесу.

– Кас? Ты что творишь? – кричу я.

Он же смотрит на меня так, будто увидел призрака, и явно не в состоянии ответить.

Я плыву к берегу и вскоре уже бреду по галечному пляжу. Парень следует по пятам.

– Ну, ты доволен? – рычу я, прикрывая руками грудь и низ живота. – Ты напугал меня так, что чуть душа не вылетела. – Капли стекают по моим голым плечам и спине.

– Я думал, ты тонешь, – наконец выпаливает Каспиан. – Ты погружалась под воду. – Он обводит меня взглядом, краснеет и отводит глаза.

– Ты думал, я тону? – не могу удержаться от смеха я. – Это ты практически не умеешь плавать! Ты что, за мной следил?

– Н-нет, – запинаясь, отвечает приятель. – Я пришел сюда, чтобы немного успокоиться.

– Это мое секретное место.

– И мое. Вернее, я думал, что оно секретное.

– Не смотри, пока я одеваюсь.

Он садится на землю и закрывает глаза, пока я торопливо натягиваю лифчик и трусы на мокрое тело.

– Каспиан и Пайпер! Чем это вы здесь занимаетесь? – внезапно раздается из-за деревьев звонкий голос матери.

Кожа тут же покрывается мурашками.

Парень поднимается на ноги.

– Я пришел сюда, чтобы побыть в одиночестве. И не думал, что застану тут вашу дочь.

Лицо матушки искажается от отвращения. Она заносит руку, точно собирается влепить Касу пощечину, но затем роняет ее.

– Вы же практически брат с сестрой.

Но это не так. У меня всего двое братьев: Генри и Сэмюель. Почему она так говорит?

– Ничего не произошло, – умоляющим тоном заверяю я. – Ты должна нам верить.

– Сейчас же оденься, – приказывает мама, разглядывая меня с ног до головы. – Ты больше не можешь разгуливать полуголой, Пайпер. У мужчин есть потребности, которые доставят тебе большие неприятности.

– Только не в моем случае, – твердо заявляет Кас.

– А ты помолчи. И сейчас же возвращайся в дом, мы обсудим произошедшее позднее.

– Мы не сделали ничего предосудительного, – шепчет мне на ухо приятель, прежде чем исчезнуть из виду.

Мы с матушкой смотрим друг на друга. Волны набегают на галечный берег.

– Мама, я…

Она меня прерывает:

– Вам повезло, что это я явилась сюда, а не твой отец. В наше отсутствие ты остаешься за главную в этой семье. Младшие братья и сестры нуждаются в тебе. А романтические отношения только отвлекают. – Она нервно массирует затылок.

– Романтические отношения? С Касом? – К щекам приливает краска, и я опускаю голову.

– Не нужно меня обманывать, Пайпер. Я замечала, как вы друг на друга смотрите. Если не будете вести себя осторожно, отец может изгнать твоего приятеля.

– Изгнать? Но за что? Ему некуда идти…

– Тебе в мужья избран Томас, дорогая. И если Каспиан станет для этого помехой… – Матушка многозначительно замолкает и обнимает меня. – Забудь о тех чувствах, которые ты испытываешь. Они несущественны по сравнению с битвами, что ждут нас в будущем.

Глава восемнадцатая

После

Я лежу на земле, хотя сама не помню, каким образом там оказалась. Губы потрескались, а язык во рту пересох, как отстающая кора на дубе возле дома у озера.

В углу мигает и гаснет свет фонаря.

Кровать исчезла.

Как и стул, и стол.

Я нахожусь не в своей комнате.

Прикасаюсь к стене. Она холодная на ощупь и, кажется, белая. В помещении пахнет землей после дождя.

Когда я приподнимаюсь на цыпочки, то нашариваю пальцами потолок. По его краям просачивается свет. Вероятно, над головой находится закрытый люк или дверь.

– Помогите! – кричу я, но звук возвращается ко мне эхом. Мозг лихорадочно пытается вычислить, где же я оказалась.

Может, это тот сарай с навесным замком? Или подвал, если он есть в доме.

Я наступаю в лужу, которая скопилась в одном из углов, и тут же отшатываюсь. Затем прижимаюсь к стене и принимаюсь колотить по ней ногами и руками, царапаться и вопить, пока горло не начинает гореть, а я не ощущаю себя ничтожной букашкой.

Наконец я сворачиваюсь клубком на земле и засовываю большой палец в рот, как делала в детстве.

По телу пробегает дрожь, и я отчаянно пытаюсь вспомнить голос матушки и колыбельные, которые она пела. Зову ее снова и снова, ощущая ее незримое присутствие, ее тихий шепот, уговаривающий успокоиться, теплые руки, баюкающие в объятиях. Представляю, что мы с ней сейчас находимся дома и собираем полевые цветы на залитой солнцем лужайке.

Тут потолок поднимается и в помещение спускается мама.

– Теперь я рядом, милая, – мягким тоном произносит она.

Потом дает мне сок, который я тут же выпиваю, обнимает меня и начинает укачивать, поглаживая по голове и напевая. Ее голос парит по комнате, обволакивая нас уютным коконом, и я погружаюсь в сон, чувствуя тепло родных рук.

* * *

Когда я просыпаюсь, то больше не лежу на земле, а нахожусь в кровати, укрытая одеялом до подбородка. Стакан с водой стоит на столе, где и раньше.

Пальцы, которые я расцарапала до крови, пытаясь выбраться из плена, теперь в полном порядке. Матушка исчезла.

Я зажмуриваюсь, желая вернуться обратно, туда, где были лишь мы с ней. В безопасности. Вместе.

Но это невозможно.

* * *

– В этом доме есть подвал? – спрашиваю я женщину за завтраком.

Она ополаскивает кружку в раковине и некоторое время молчит.

– Нет. А почему ты интересуешься?

– Просто так, – быстро отвечаю я.

– У меня есть идея. Хочешь на завтрак мороженое? – Джинни открывает холодильник. – Есть шоколадное и ванильное. По шарику каждого?

Не уверена, с чего вдруг такая щедрость, но предложение принимаю.

Когда она достает две миски, в мозгу вдруг мелькает воспоминание, блестящее, как рыболовная наживка: женщина спрашивает, не желаю ли я на завтрак мороженое, но при этом ее волосы кажутся длиннее. Я закрываю глаза, стараясь ухватить видение, однако оно исчезает. Как и аппетит.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – тюремщица ставит передо мной одну из мисок, обеспокоенно хмурится и кладет руку мне на плечо: – Посмотри на меня, Пайпер. Ты что-то сейчас вспомнила?

– Я больше не голодна, – отзываюсь я.

– Но ты так мало ешь. Может, намазать тост маслом? Для желудка будет полезно…

Стараюсь вспомнить, предлагала ли когда-нибудь мама на завтрак мороженое. Наверняка да. Я всего лишь немного запуталась. Сознание просто выкидывает трюки, перемешивая все события в сознании.

И женщина, эта Джинни, точно не может быть их частью.

Глава девятнадцатая

До

Отец стоит рядом со мной на песке босой, а штаны закатаны до середины голени. В руках он держит секундомер, занеся палец над пусковой кнопкой. Смотрит на меня.

– Готова?

Мы проводили подобные тренировки сотни раз. Когда разразится война, может потребоваться спасательная операция на воде или нужно будет помочь другим укрыться в озере от радиоактивных осадков.

– Готова.

Отец нажимает на кнопку, и я срываюсь с места, бегу по пляжу, взбивая ногами песок, с брызгами рассекаю водную гладь и ныряю.

Чтобы доплыть до буйка, необходимо сделать двадцать гребков вольным стилем.

Девятнадцать.

Восемнадцать.

Семнадцать.

Вдохнуть.

В озере я себя чувствую сильнее, чем на суше. Руки рассекают воду, которая смыкается над головой, поддерживает на плаву, подталкивает в направлении к одной цели: посвящению.

Я ощущаю исходящие от отца эмоции: одобрение, гордость. Они подгоняют меня, заставляют двигаться быстрее. Вскоре я доплываю до буйка, отсчитывая в уме секунды, но, огибая препятствие, задеваю его ногой и тут же снижаю скорость.

В сознании становится пусто.

Меня охватывает нерешительность.

Всего на мгновение.

Но этого достаточно: руки больше не работают синхронно с ногами, гребки ослабевают.

Я вдыхаю воду. Сосредоточенность тут же исчезает.

Идиотка!

Изо всех сил мчусь туда, где стоит отец. Выбираясь из воды, держу голову опущенной, не желая видеть разочарование на его лице.

– На одну секунду медленнее, – комментирует он, когда я прохожу мимо и всем телом падаю на песок. – Еще раз.

Я пробую снова и снова, пока мышцы не начинают гореть, а руки и ноги не наливаются свинцом, притягивая меня к земле. Но каждый раз время заплыва становится все хуже.

На две секунды.

На десять.

На полминуты.

В конце концов я мешком обрушиваюсь на песок, не в состоянии больше подняться.

– Прости, – задыхаясь, выдавливаю я.

Отец молча отворачивается и уходит.

Глава двадцатая

После

Вся в поту я просыпаюсь среди ночи. Сердце колотится, одеяло душит.

До меня доносится смех маленькой девочки.

Так похожий на Беверли Джин.

Я сажусь и пытаюсь выбраться из постели, но на коленях свернулась Дейзи, придавливая своим весом, обездвиживая. Она теперь проводит со мной почти все ночи.

Снова слышу смех. Кажется, он где-то совсем близко.

Пытаясь высвободить ноги из-под собаки, я бужу ее.

– Лежать, – приказываю я, пока она наблюдает за моим отступлением, склоняя голову то направо, то налево. – Засыпай.

В ванной чуть дальше по коридору почти ничего нет, все полки пусты, лишь в розовом держателе лежит косметика: румяна и тушь. Свет отражается на блестящих серебристых щипчиках. Их заостренные кончики идеально подойдут для взлома замка. Я хватаю пинцет и выскальзываю наружу.

Лестница не меняет положение уже несколько дней. Дом затаился в ожидании, пока я совершу ошибку.

На нижних ступенях подкарауливает тьма.

Я отшатываюсь и торопливо иду по коридору в обратную сторону, преодолевая неизвестность.

Нельзя позволить Им сломить мою волю.

Смех Беверли Джин становится все ближе.

В конце прохода я замечаю закрытую дверь, из-под которой сочится свет. Тихо подкрадываюсь к ней и прислоняюсь ухом. Снова раздается приглушенный детский голос. Голова начинает кружиться, и я приваливаюсь к стене, опасаясь потерять сознание.

«Дыши, глубокий вдох и выдох».

Ручка легко поворачивается, и я открываю дверь. Она оказывается не запертой.

На кровати с фонариком в руке сидит девочка и смеется над книгой, лежащей на коленях. Помню, я тоже когда-то умела веселиться.

Но это не Беверли Джин. Сердце на мгновение сжимается от разочарования. Еще один его кусочек умирает.

Тем не менее по спине пробегает холодок от осознания: я не единственная, кого забрали из семьи. Должно быть, это дочь одного из членов Коммуны, и ее выкрали в точности как нас, в точности как предупреждал отец. Я уже открываю рот, чтобы окликнуть Каспиана, но вспоминаю: его больше нет рядом, не к кому обратиться за помощью.

Нужно спасти эту девочку, пускай она и не приходится мне сестрой.

Когда я проскальзываю внутрь, она вздрагивает.

– Прости, если напугала, – тихо произношу я, пряча щипчики за спину. – Меня зовут Пайпер.

Девочка засовывает палец в рот, затем вытаскивает обратно.

– Не бойся меня. Мы соседи: моя комната находится чуть дальше по коридору.

– Мама рассказывала о тебе, – отвечает она дрожащим голосом.

Я присаживаюсь на кровать рядом с малышкой. От нее пахнет клубникой и стиральным порошком.

Ситуация складывалась непростая даже без второго заточенного здесь ребенка. Теперь же мне придется думать и о ней тоже.

– Я обязательно тебя отсюда вытащу. Обещаю.

– Но я ведь только что приехала, – с недоумением морщит лоб девочка.

– Когда? – я стараюсь не повышать голос, но это удается с трудом.

– Когда ты спала. Мы должны были встретиться только завтра утром.

Значит, ее забрали из семьи прошлым вечером. Ощутив приступ головной боли, я поднимаюсь с кровати.

– Как тебя зовут?

– Эми.

– Эми, – эхом откликаюсь я. Имя странно перекатывается на языке. – Как ты себя чувствуешь?

– Ты такая красивая, – вместо ответа заявляет новая знакомая. – Мне тоже хочется отрастить длинные волосы, как у тебя.

– Твоя прическа и так замечательная, – заверяю я. Заплетенные в косу пряди Эми выглядят детским пушком: легкими и тонкими, словно паутинка.

Почему мы находимся здесь?

Потому что Они нас сюда привезли. Правительство. Как мне сообщили, все документы в порядке. У женщины имелись необходимые бумаги и записи. Но их легко подделать. Вот только никто не стал меня слушать. Никто не поверил. Полиция привезла меня в дом-тюрьму и оставила на милость этой Джинни.

– Где сейчас твои родители, Эми? В поселении?

– Мама, скорее всего, спит.

– Моя тоже, – соглашаюсь я, хотя и не знаю этого наверняка. Матушка не придерживается распорядка, утверждая, что годы работы днем и ночью сбили естественный ритм организма. Когда она жила с нами, то поднималась до рассвета, чтобы сварить кофе и приготовить завтрак.

– А отец? – спрашиваю я, не желая расстроить малышку, но пытаясь выведать информацию.

– Папочка живет где-то еще, – отвечает девочка. – Мама говорит, он скоро вернется домой.

– А мой остался в поселении, – вздыхаю я. – И мне не разрешают с ним встретиться.

– Как и мне, – отзывается Эми, снова утыкаясь в книгу.

– Так твой отец тоже находится в поселении? – Я чувствую, как замирает сердце.

– Думаю, да, – кивает девочка.

– Ты помнишь, когда именно тебя забрали?

– Сегодня.

– Очень скоро я вытащу тебя отсюда и отвезу в поселение, договорились? – Я начинаю нервно мерить шагами комнату, то и дело переступая то через скакалку, то через наполовину собранный пазл.

– Хочешь посмотреть на мое убежище? – проигнорировав мой вопрос, предлагает Эми.

Я вздыхаю, ощущая, как ускользает время, но иду следом. Девочка открывает кладовку и машет рукой, подзывая ближе. Я не могу отказать, глядя на гордую полуулыбку малышки.

Но стоит мне сделать шаг в ее сторону, как в коридоре слышится поскрипывание половиц.

Включается яркий свет, который проникает под дверь.

А потом его заслоняет чья-то тень.

Они явились за нами!

Я торопливо подбегаю к кладовке и забираюсь туда. Приложив палец к губам, мысленно считаю до десяти.

Ничего не происходит. Я высовываюсь и смотрю на дверь.

Света больше не видно.

– Что случилось? – озадаченно спрашивает меня Эми.

– Ничего. – Я растираю плечи руками, чтобы избавиться от мурашек. Нужно сохранять тишину. Если Они вернутся, то наверняка не захотят увидеть нас вместе.

Девочка тоже заползает в кладовку, забивается в дальний угол, и внезапно вокруг нас оживает сотня мигающих огоньков. По стенам развешаны целые гирлянды с белыми лампочками. Как жестоко: малышке подарили свет фальшивых звезд.

– Как в сказке, правда? – спрашивает она и похлопывает по одной из разбросанных на полу шелковых подушек, приглашая присесть рядом.

Я опускаюсь в это тряпичное гнездо, и Эми закрывает за нами дверцу.

Становится уютно, как возле костра на пляже, и я почти слышу смех младших братьев и сестер. Почти чувствую прикосновение рук Каса к моей коже.

– Смотри, – говорит девочка, возвращая меня обратно к реальности. – Я сама их сделала.

Стены покрывают завитушки и надписи. Рисунки. Неужели Эми успела нанести их сегодня? Я присматриваюсь к изображению зайца с морковкой, затем перевожу взгляд на машину, которая едет по радуге, а рядом красуется плывущий по волнам кит.

Они воплощают любовь и невинность, и

и

и

я зажимаю себе рот ладонью, стараясь не разрыдаться перед ребенком, который наверняка напуган куда сильнее меня.

Комната меняется.

Рисунки исчезают.

Меня окружает запах мочи и застарелого страха.

Доносится шепот женщины:

– Она так замерзнет насмерть.

И тут Эми прикасается к моей руке.

– Здесь живет моя сестра, – сообщает она, и я понимаю: мы снова оказались в кладовке.

Я протираю глаза и смотрю на девочку. Она заговорщически мне улыбается. Просто Чеширский Кот в облике ребенка.

– Она живет в кладовке?

– Ага. А я прихожу ее навещать. Мы устраиваем церемонии чаепития. – Эми указывает на изображение двух идущих бок о бок фигурок. Одна из них большая, другая маленькая. Они держатся за руки и улыбаются в пустоту. – Это я, – комментирует собеседница, дотрагиваясь пальцем до маленькой фигурки. – А это моя сестра.

– Как ее зовут?

– Джессика. Правда, красивое имя? Прямо как у принцессы.

– Очень красивое, – соглашаюсь я. Интересно, вторая девочка осталась в поселении?

– Хочешь нарисовать что-нибудь в моем убежище? – Эми улыбается и нашаривает среди подушек коробку цветных карандашей.

Я отыскиваю свободное пространство над головой собеседницы и принимаюсь за изображение лилии, стараясь припомнить штрихи наброска Карлы. Добавляю несколько побегов и листьев, а затем отдаю обратно карандаши. Моя талантливая сестра пользовалась почти такими же, хотя упакованы они были по-другому.

С каждым днем, проведенным здесь, я все сильнее отдаляюсь от прежней жизни.

– Как красиво! – восклицает Эми. – Научишь меня так рисовать?

– Угу, – под нос бормочу я. Дыхание становится прерывистым, головная боль усиливается.

Они могут вернуться в любую секунду. Чувство безопасности, которое дарила кладовка, тут же исчезает.

Когда я вываливаюсь в комнату, девочка следует за мной по пятам.

– Не бойся монстров. Они ни за что не сумеют сюда проникнуть.

Монстров.

Для меня это слово означает Джинни и правительство.

Чувствую внезапное желание убежать отсюда, вернуться в свою комнату и накрыться с головой одеялом. Спрятаться. Но нужно быть сильной ради Эми. Нужно помочь ей так, как никто не поможет мне. Нельзя ее напугать.

– Пожалуй, мне пора ложиться спать, – произношу я. – Да и тебе тоже.

– Ты заправишь одеяло?

Я укрываю малышку трясущимися руками. Она закрывает глаза.

– Спокойной ночи, Пайпер, – сонно улыбается она мне.

И тут меня осеняет: я видела Эми на фотографиях в гостиной. На тех двух, где она каталась на велосипеде. Она – это девочка с отсутствующим передним зубом. Только сейчас вырос новый.

Я пытаюсь пожелать ей спокойной ночи, но не могу издать ни звука.

Выйдя в коридор, осторожно закрываю за собой дверь. Стоит полнейшая тишина, лишь кровь шумит в ушах.

Стараясь ступать тихо, я прокрадываюсь вниз по лестнице, беру фотографии Эми и второй девочки с каминной полки, прячу их под футболку и возвращаюсь к себе в комнату.

Затем включаю настольную лампу и рассматриваю изображения. Моя новая знакомая улыбается в объектив и прижимает к себе куклу с ярко-синими волосами. За спиной раскинулся дуб, похожий на тот, что рос возле нашего дома. На другой фотографии девочка высовывается из неглубокого бассейна и взбивает веер брызг. У нее длинные светлые волосы и голубые глаза.

Это я.

Я поняла это еще тогда, когда впервые увидела снимки, но не поверила глазам.

Женщина каким-то образом сумела украсть наши детские изображения и поместила их в рамки, желая обмануть нас, заставить поверить, что здесь наш дом.

Но это не так.

Я решаю оставить фотографии и ставлю их на комод.

Не только Джинни может играть в эти игры.

Глава двадцать первая

До

В спальню из коридора пробивается вой сирены. Я сажусь на постели и включаю фонарик, который держу на всякий случай под подушкой.

– Сошествие тьмы, – грохочет в громкоговорителе голос отца.

– Мне страшно, Пайпер! – всхлипывает Беверли Джин, откидывая одеяло и забираясь ко мне на кровать.

– Это всего лишь учебная тревога, – заверяю я, обнимая сестру. – Но нужно спешить.

Она ждет возле двери, пока я достаю из колыбели Милли. Малышка на мгновение вскидывает головку, но затем снова засыпает у меня на плече.

– Карла! – поторапливаю я несносную девчонку, которая лишь натягивает выше одеяло. – Нужно идти!

– Дурацкая тренировка, – бормочет она. – Я устала.

– Мы все устали, – отвечаю я, увлекая сестер к лестнице. Мальчики встречают нас внизу, протирая глаза.

– Смирно! – командует Томас, завидев спускающуюся матушку. Мы следуем за ним на улицу и направляемся к скамейкам перед дубом.

Там нас уже ждет отец. За его спиной стоят несколько мужчин с перекинутым через плечо оружием. Томас занимает место рядом с ними и выпрямляется. Должно быть, его гордость от пребывания в Коммуне вернулась, и я с облегчением выдыхаю.

«Из вас получится отличная пара».

Я вздрагиваю от этого воспоминания.

– Три минуты, – комментирует отец, останавливая отсчет времени на секундомере. – Неприемлемый результат. Если бы сейчас явилось правительство, чтобы вас забрать, к этому моменту вы все уже превратились бы в пленников. А если бы взорвалась атомная бомба, вы уже задыхались бы от пепла.

Беверли Джин вжимается в меня, я же стараюсь напрячь мускулы, чтобы перестать дрожать. Генри и Сэмюель цепляются за Каспиана.

Матушка зевает, ничуть не напуганная происходящим. Мне бы такую выдержку!

– У меня есть для вас важные новости, – продолжает отец. – Правительство проведало, что я обладаю особым знанием – ясновидением, если быть точным, – и установило пристальное наблюдение за поселением. Они боятся нашей веры и надежды, что я дарю последователям. Все вы в курсе ситуации. Однако совсем недавно забрали нескольких членов Коммуны.

Я поднимаю руку, и мне кивком разрешают спросить:

– Забрали? – Я нервно сглатываю, испытывая благодарность за защиту отца.

Он кивает.

– Правительственные агенты внедрились в поселение под видом новых последователей и силой увели нескольких мужчин. В глазах Внешнего мира мы представляем угрозу, отвергая культуру бездумного потребления, избегая городов и приема повсеместно распространенных психотропных препаратов. А без этого вся экономика государства может рухнуть. Правительство боится, что я донесу эту истину до остального населения. Ведь тогда богатые потеряют своих рабов, и их извращенное общество падет.

На его лицо набегает тень.

– Мне поступила информация, что враги наметили в качестве следующей цели детей, в особенности моих детей. Они хотят похитить вас, промыть мозги и напичкать лживыми сведениями, чтобы свергнуть меня. Они считают, ваши разумы слабы и легко подпадают под чужое влияние. Мне страшно даже представлять, каким ужасным наказаниям они могут вас подвергнуть. Учитывая историю пыток, к которым прибегало правительство раньше, они способны на все.

Отец на секунду замолкает, а затем пламенно продолжает:

– И помните, дети: президент вовлек страну в соперничество с иностранной державой, в распоряжении которой находится ядерное оружие. Часы судного дня отсчитывают последние минуты. Угроза радиоактивного заражения стала реальной. Все то, к чему мы так долго готовились, уже маячит на горизонте. Эта тревога более не является учебной.

Он делает выразительную паузу. От подгузника Милли невыносимо воняет, но я знаю, что нельзя уходить во время одной из проповедей.

– Вскоре сюда, в озерное поселение, явятся члены Коммуны, чтобы возвести убежище от радиоактивных осадков. Томас возглавит бригаду строителей. Мы должны готовиться к ядерной войне. Вы же, дети мои, станете последней надеждой нашего мира.

– Мы все умрем, Пайп? – шепчет Беверли Джин трясущимися губами.

Я обнимаю ее свободной рукой как можно крепче в попытке утешить как сестру, так и себя.

– Конечно же нет! Правда, отец?

Матушка приглаживает волосы и выдавливает улыбку. Он же сохраняет серьезность.

– Достаточно одному безумцу нажать на одну кнопку… Именно поэтому мы должны быть готовы. Отсутствие плана – это дорога, ведущая к поражению. Я же не хочу потерпеть поражение. И этого не будет. Мы должны пережить ядерный взрыв, чтобы отстроить мир заново.

– Еще нам нужно более внимательно отнестись к вопросу охраны территории, – продолжает отец. – Джоан и Барб уже заняты присмотром за младшими детьми, так что ответственность за это ляжет на плечи старших. Начиная с этого дня Пайпер, Каспиан, Томас и Карла будут нести вахту. – Он обводит глазами лицо каждого из нас. – Мы построили небольшую платформу на верху старого аттракциона. Там разместится первый сторожевой пост. Второй будет у ворот – единственной точки, через которую можно проникнуть с дороги. Каспиан и Пайпер, вы несете караул на этой неделе. Более подробные инструкции я дам вам позднее. Пока же помните главное: что бы вы ни делали, что бы вы ни видели, оставайтесь по эту сторону ограждения. Внешний мир опасен.

– Может, Пайпер стоит назначить в смену с Томасом? – предлагает мать.

– Ты подвергаешь сомнению мои суждения? – голос отца становится таким тихим, что я едва его слышу.

– Нет, – тут же замолкает она.

У меня голова идет кругом от новой информации.

– Но когда же мы будем спать? – внезапно спрашивает Карла. Корни ее волос уже начинают отрастать. Матушка касается ее макушки и морщится. Я тут же понимаю, что обесцвечивание продолжится.

Отец встает напротив осмелившейся на жалобу дочери.

– Я стараюсь защитить семью. Поспишь, когда удастся. Делай как велено и не задавай лишних вопросов.

С этими словами он жестом приказывает вооруженным мужчинам следовать за ним и направляется к дому.

Карла хмурится, демонстрируя непокорность, но я знаю: оказавшись в постели, она тут же разразится слезами. Проходя мимо, я пытаюсь взять сестру за руку, но та вырывается.

– Отец лучше представляет, как поступить, – автоматически произношу я, даже не задумываясь о сказанном. Затем снова тянусь к ней, но девчонка лишь дергает плечом.

– Заткнись, Пайпер. – И она торопливо шагает к дому, обхватив себя руками и буквально источая гнев.

– Карла! – кричу я ей вслед, но Кас удерживает меня и уговаривает оставить ее в покое. – Просто хочу помочь ей все понять, – поясняю я. – Это все ради нашего же блага!

– Я с ней разберусь, – роняет матушка, устремляясь за бунтующей дочерью.

Все остальные тоже направляются к дому. Беверли Джин забирает у меня Милли, заметив, насколько я устала ее держать.

Однако Кас, к моему удивлению, останавливает меня, взяв за руку.

– Мы можем поговорить?

– Да, – отзываюсь я, затем оборачиваюсь к ждущей меня сестре. – Отнеси Милли в спальню, пожалуйста. Я вас догоню чуть позже.

Я выключаю фонарик, пока приятель ведет меня между рядов кукурузы, такой высокой, что стебли заслоняют луну. Острые края листьев оставляют порезы на коже.

– Ты когда-нибудь ставила под сомнение правоту Кертиса? – внезапно спрашивает он, оборачиваясь. В темноте белки его глаз кажутся почти светящимися. – Вдруг никакой войны не существует? Мы не видели ни танков, ни войск, ни боевых самолетов. Если бы велись сражения, наверняка существовали бы какие-то признаки, так? Даже здесь.

– Отец никогда не ошибается, – качаю я головой. – Никогда.

– Все ошибаются время от времени, Пайпер. Кертис – всего лишь человек.

Я всматриваюсь в лицо Каса, ожидая заметить улыбку или веселые искры в глазах, но его горящий взгляд подтверждает серьезность сказанного.

– Ты же не можешь на самом деле сомневаться в том, что отец защитит всех нас? – спрашиваю я спустя несколько ударов сердца.

– Я такого не говорил, – нервно облизнув губы, Кас наклоняется ближе. – Но думаю, что он может ошибаться по этому поводу. Если бы снаружи было настолько опасно, как Кертис утверждает, то разве логично отправлять нас нести караул? Разве в этом случае нас не убьют первыми? Мне кажется неправильным ставить в подобное положение Карлу. Или тебя.

– Мы должны защищать свою территорию! – слова выходят слишком громкими, и Кас кладет руку мне на плечо.

– Прости, Пайпер, – тихо произносит он. – Я не хотел тебя расстраивать. Пожалуйста, не повышай голос.

– Тогда тебе не следовало оспаривать приказы отца. Именно этого и добиваются во Внешнем мире, разве ты не понимаешь? Они хотят, чтобы мы сомневались друг в друге. Так мы становимся более легкой добычей.

«Не веди себя как Томас, – вертятся на кончике языка слова. – Не позволяй своей вере ослабнуть. Пожалуйста».

– Когда я был младше, то какое-то время ходил в школу, – медленно произносит Кас. – И учителя там говорили о том, что задавать вопросы – это правильно. Это значит, что мы мыслим самостоятельно. В последнее время я часто об этом думаю. Происходящее здесь не кажется мне правильным, Пайпер.

– Лично я мыслю самостоятельно. И мне все кажется правильным. Сочувствую, что тебе пришлось провести во Внешнем мире так много времени, но теперь ты среди нас. Вместе со мной. Здесь мы в безопасности. Неужели ты этого не понимаешь?

– Понимаю, – медленно говорит Кас. – Я рад быть тут – с тобой. Но разве несколько идей, отличающихся от того, что думает Кертис, делают меня предателем? Он и сам является свободомыслящим революционером и именно поэтому основал Коммуну. Если бы твой отец не поощрял альтернативные мнения, то мы бы здесь не стояли.

В голове бурлят сразу столько вопросов, что я начинаю быстро моргать. Листья кукурузы не дают проникнуть в наше убежище ни малейшему ветерку, так что моя ночная рубашка уже вся пропитана потом.

– Давай уйдем отсюда. Мне нечем дышать.

Не дожидаясь ответа, я бегу обратно во двор и выдыхаю от облегчения, ощутив прохладный бриз на коже.

Глава двадцать вторая

После

На следующее утро женщина стучит в дверь моей спальни раньше, чем обычно, и, войдя, произносит:

– Нам нужно поговорить.

Натянув одеяло до подбородка, я неподвижно лежу и стараюсь дышать медленно, будто в состоянии приказать себе исчезнуть. Детского смеха больше не слышно. Может, ночное приключение мне лишь приснилось.

Однако женщина берет фотографию девочки с комода и ставит обратно.

– Эми рассказала, что ты заходила к ней в гости прошлым вечером.

Я впиваюсь ногтями в одеяло и думаю о ноже под матрасом. Достаточно пары секунд, чтобы достать лезвие.

– Она приехала домой от бабушки с дедушкой чуть раньше, чем планировалось. Ты уже спала, иначе я бы вас познакомила. Эми – моя дочь, Пайпер.

Дочь?

– Она должна была оставаться у моих родителей еще несколько недель, но слишком соскучилась по дому. – Женщина принимается нервно мерить шагами комнату, напряженная и строгая. – Ночью ты должна лежать в своей постели. Понимаю, как тебе любопытно, но разгуливать по коридорам в такой поздний час недопустимо и небезопасно. Поняла?

«Небезопасно для кого?» – хочется спросить мне.

Но вместо этого я киваю.

– Очень рада, что ты согласна, – сглотнув, продолжает женщина. – Мой муж Рич пока находится у родителей. Мы живем раздельно в данное время, но это все неважно. Он приедет, когда ты будешь готова с ним встретиться. Просто дай знать, хорошо? Никакой спешки нет.

– С какой стати мне с ним знакомиться?

Собеседница не отвечает, лишь нервно теребит пальцами одежду.

– А что насчет девочки? – интересуюсь я.

– Девочки? Эми?

– Нет. Из соседнего дома.

– А, она? Н-нет, – запинаясь, отвечает женщина и принимается поправлять волосы. – Просто живет неподалеку. Не стоит о ней беспокоиться. Давай я лучше представлю тебе мою дочь как следует.

Я киваю и тянусь погладить Дейзи, но обнаруживаю, что ее нет на кровати.

Джинни высовывается в коридор, и вскоре на пороге моей комнаты появляется Эми и застывает, ожидая приглашения.

– Заходи, – машу я, и она тут же впархивает в спальню, словно вихрь цвета и энергии.

– Привет, Пайпер! – Девочка запрыгивает на постель и тут же обвивает меня руками за шею. Я чувствую себя мумией, спеленатой в одеяле и детских объятиях.

Закрываю глаза и отвечаю на объятие. Впервые за долгое время мне становится хорошо.

– Я так рада, что ты теперь живешь здесь! – Эми не выпускает меня с непосредственностью ребенка, который не стесняется любить и демонстрировать привязанность. – Мы можем играть целыми днями! Давай сначала в продуктовый магазин?

– Как это?

– Идем, я тебе покажу. – Она хватает меня за руку, увлекает за собой по ступеням вниз на кухню, придвигает табурет к стойке, забирается на него и вытаскивает консервные банки с супом и овощами.

– Поставь их на стол, – приказывает мне девочка, затем спускается на пол и помогает выстроить жестянки ровными рядами. – Мам, нам нужна корзина! – кричит она.

Женщина, которая до того держится поодаль, подходит и предлагает большой пластмассовый таз.

– А это не подойдет?

– Может быть, – наморщив нос, отвечает Эми, затем вручает емкость мне. – Ты будешь моим покупателем. Выбирай продукты, а потом оплатишь их. Все ясно?

– Что мне использовать в качестве денег? – уточняю я.

– Может, доллары из «Монополии»? – женщина уходит в гостиную и возвращается с коробкой, откуда достает несколько ярко раскрашенных листков бумаги и протягивает их мне. – Оставлю вас играть. Если что-то понадобится, зовите: я буду убираться в ванных комнатах.

Дейзи трусцой вбегает в кухню, позвякивая жетоном на ошейнике. Я складываю в таз банку с зеленым горошком и консервированный лосось, потом наклоняюсь, чтобы погладить собаку.

– Я готова совершить покупку.

Эми достает жестянки, проводит каждой над столом, издавая пикающие звуки, и помещает обратно в «корзину».

– С вас тысяча долларов.

– Боже мой, вот это цена! – Я разыгрываю целое представление, отсчитывая деньги, и напарница по игре хихикает.

– Я люблю тебя, – сообщает мне девочка.

Я же не знаю, как ответить на подобное заявление. В глазах начинает пощипывать. Ее голосок так похож на Беверли Джин.

– Мама говорит, что ты теперь будешь жить с нами, а не с плохими людьми.

С плохими людьми?

– Они очень, очень хорошие люди, – поправляю я Эми.

– Я знаю, – отвечает она, потирая кончик носа. – Просто передаю мамины слова. Ей нравится, когда я соглашаюсь. А иначе становится грустной-прегрустной.

– А она говорила тебе что-нибудь насчет работы на правительство? – спрашиваю я, не слишком уверенная, что маленькая девочка может знать об общественных структурах и их взаимодействии. Но мне отчаянно нужны ответы.

– Я не знаю, – наконец отзывается она после продолжительной паузы, во время которой теребит ненастоящие деньги, настороженно поглядывая на меня.

– Ты можешь мне все рассказать. Все останется между нами, обещаю.

– Мне запрещено об этом говорить.

– Даже со мной?

Должно быть, мои слова звучат слишком жестко, потому что Эми кривит губы и отводит взгляд. Я выдавливаю улыбку.

– Теперь твоя очередь отправляться за покупками!

Девочка складывает в таз несколько банок, но заметно, что игра ее больше не занимает.

Как и меня.

* * *

У меня нет желания общаться с доктором Люндхагеном, но я заставляю себя поехать.

Я сумею отыскать способ сбежать, только если буду регулярно выбираться из дома.

Растение в горшке теперь занимает в кабинете врача другое место, возле моего кресла.

– Как ты себя сегодня чувствуешь, Пайпер? – кашлянув, интересуется собеседник.

Я же могу думать только об Эми.

Скольких еще детей забрали у членов Коммуны?

Начинаю считать проезжающие мимо окна машины и тут понимаю, что доктор ждет моего ответа.

– Что произойдет, если вы расскажете Джинни о наших беседах? – спрашиваю я.

– Все, что ты говоришь, останется строго между нами. Единственное условие, при котором я могу нарушить конфиденциальность, – если почувствую, что ты представляешь угрозу для самой себя или окружающих. В остальных случаях я сохраню предмет нашей беседы в тайне. Джинни никогда не узнает то, что мы здесь обсуждали.

– Ладно, – киваю я, обдумав заявление мужчины. – В доме помимо меня живет еще одна девочка. Я встретила ее прошлой ночью.

– Да? И что же произошло? – с любопытством приподнимает он бровь.

– Она думает, что Джинни – ее мать. А сама Джинни представила Эми как свою дочь.

– Ясно.

– Ясно? И это все, что вы можете сказать?

Доктор несколько секунд пристально на меня смотрит, словно стараясь что-то сообразить.

– Эми на самом деле приходится дочерью Джинни. Просто пока гостила у бабушки и дедушки.

Я ничего не отвечаю.

– Я знаю Эми с самого ее детства, – добавляет Люндхаген.

К щекам приливает кровь, и я впиваюсь ногтями в подлокотники кресла.

– О чем ты сейчас думаешь? – интересуется собеседник.

– Вы хотите честный ответ?

– Как и всегда, – кивает он.

– Я считаю, что вы лжете!

– И о чем же?

– Да обо всем, что со мной происходит! Почему меня забрали из родной семьи. Про то, кто такие Эми и Джинни. Наверняка вы тоже являетесь частью системы и просто пытаетесь завоевать мое доверие, чтобы промыть затем мозги. Отец предупреждал, что это случится, и оказался прав.

– Я понимаю, почему ты так думаешь. Теперь моя очередь честно высказать свое мнение, – доктор откладывает ручку, мышцы его лица расслабляются. – Уверяю, я не обманываю тебя насчет Эми. Органы опеки сочли условия проживания опасными для твоего благополучия, а потому решили временно ограничить твою свободу перемещения. Никто не пытается промыть тебе мозги. Наоборот, я хочу, чтобы ты мыслила самостоятельно.

– Я и мыслю самостоятельно.

– Родители позволяли принимать тебе решения, когда ты росла? Позволяли высказывать собственное мнение?

– Конечно!

– И ты сама приходила к этому мнению? Или оно отражало то, чему тебя учили?

– Вы пытаетесь мной манипулировать. – Я трясу головой, внезапно ощутив, что с трудом могу сфокусировать зрение.

– Это не так, Пайпер. Просто я пытаюсь понять, почему ты не доверяешь никому, кроме родителей.

– Потому, – ворчу я, сама осознавая, насколько слабым кажется этот ответ.

– Ты можешь пояснить?

– Все, что они говорили, было правдой. Они предупреждали, что меня попытаются забрать из семьи, так и произошло! Это единственное доказательство, которое мне требуется! – Я стучу кулаком по подлокотнику кресла, стараясь донести до доктора свою мысль.

Он внимательно смотрит на меня, прежде чем снова заговорить:

– Они сообщили, кто попытается тебя забрать?

– Правительственные агенты.

– Вроде шпионов?

– Ага. Ну да. Наверное. – Отец никогда не вдавался в детали.

Собеседник перелистывает страницы блокнота и зачитывает:

– Женщина по имени Кэролайн и мужчина по имени Джейсон из органов опеки были назначены на это дело и забрали тебя из семьи. Они не являются правительственными агентами или шпионами. Они просто соцработники. Так что на этот счет твои родители ошибались. Возможно ли, что они оказались не правы и в каких-то других вещах?

– Шпионы и соцработники – это одно и то же. Они все из правительства, – отвечаю я, сжав руки в кулаки и нервно сглатывая. – Вы пытаетесь заставить меня усомниться в словах матери и отца.

– А что плохого случится, если ты с ними не согласишься?

– Если потерять веру в них, то можно умереть! – восклицаю я, потом закрываю глаза и делаю глубокий вдох, но сердце не хочет замедлять темп. – Я могу стать причиной того, что мои братья и сестры погибнут! Как вы не понимаете?

– Должно быть, очень страшно так думать: что твои мысли в состоянии вызвать такие серьезные последствия, – наклоняясь вперед, произносит доктор. – Но мысли – это не действия. Я ясно выражаюсь?

Я не отвечаю.

– Попробуй представить розового слона, – продолжает он. – Можешь вообразить, как он сидит рядом с нами?

Я не отрываю глаза от грязно-серого ковра, и ярко-земляничный слон возникает на краю зрения безо всяких усилий.

– А теперь давай оба сконцентрируем внимание на этом слоне и постараемся сделать его настоящим.

– Это все фигня, – комментирую я, закатывая глаза.

– Но почему? Ты же сама минуту назад утверждала, что мысли могут убить? Почему бы тогда им не заставить розового слона появиться из ниоткуда?

– Просто не выйдет, вот почему.

– Значит, только негативные эмоции причиняют вред в реальности?

– Точно.

– Но почему ты считаешь сомнение негативным?

– Так как оно демонстрирует, что ты не доверяешь кому-то. Что не любишь их, – отзываюсь я, слегка откидываясь на спинку кресла.

– Иногда сомнение может оказаться очень полезным и важным. Оно позволяет оценить ситуации и людей. Именно это помогает оставаться в живых.

– Это как? – едва не выплевывая слова, интересуюсь я. – Сомнение противоположно вере, а только вера может спасти.

– Хорошо, приведу пример. Я ужасно плохо плаваю. Допустим, моя жена хочет нырнуть с маской в очень глубоком месте. Сомнение побудит меня остановиться и задуматься насчет мер предосторожности, а то и вообще отказаться от этой затеи. Это не значит, что я не люблю жену или не доверяю ей.

– Как скажете.

– Сомневаться в словах матери и отца вполне естественно. Дети оспаривают решения родителей каждый день. И иногда родители действительно ошибаются. Это понимание не означает, что ты их предал или не любишь.

Я так упрекала Каспиана и Томаса за высказанные ими сомнения, а теперь доктор пытается заставить меня сделать то же самое.

Что ж, у него ничего не выйдет.

– Можно мне отлучиться в туалет? – внезапно спрашиваю я, больше не в состоянии участвовать в этой нелепой беседе.

– Конечно, можно, Пайпер. Тебе не требуется мое разрешение. Туалет находится в конце коридора.

Я закрываю за собой дверь кабинета, ощущая, как начинает ломить в висках. Разминаю шею, стараясь прогнать головную боль и не желая принимать болеутоляющие лекарства. В них полно токсичных веществ, которые делают людей слабыми.

Я захожу в женский туалет и запираю за собой дверь. Прямоугольное окно расположено под самым потолком над раковиной и унитазом.

Встаю на крышку сначала одной ногой, потом другой. Кроссовки почти на размер больше, чем нужно, как и вся одежда, что дала мне женщина, но я не жалуюсь. Отец презирал тех, кто жалуется.

Пальцы едва достают до нижнего края рамы, так что я перемещаюсь на раковину и балансирую на цыпочках, извиваясь всем телом в попытках удержаться прямо. Мышцы очень скоро напрягаются так, что их начинает сводить.

Еще чуть-чуть, и можно будет ощутить вкус свободы на языке, тротуар под ногами, когда это место останется позади. Эти люди останутся позади. Я буду бежать до тех пор, пока не отыщу путь домой. И там расскажу про Эми.

Но сначала нужно выбраться.

Окошко совсем маленькое, не больше двух футов в ширину и максимум полфута[5] в высоту. Получится ли у меня туда протиснуться?

Оно предназначено для того, чтобы пропускать свет, а не надежду.

Кто-то стучит в дверь, быстро и настойчиво.

Когда я оборачиваюсь на звук, нога соскальзывает с мокрого края раковины.

Лодыжка при падении на пол неловко подворачивается, раздается щелчок, и левую ногу пронзает боль. Я заглушаю вопль, заткнув себе рот кулаком.

Холод плитки начинает просачиваться через джинсы и футболку. Поврежденное место пульсирует, голова кружится. Сворачиваюсь калачиком на полу.

Никому не удастся меня обмануть.

Или уже удалось. Я больше ничего не понимаю.

Глава двадцать третья

До

Отец говорит, что единственный способ стать храбрым – это делать то, что пугает.

Аттракционы возвышаются над головой почти на сто футов[6], верхняя часть горок теряется в тенях, основание похоронено в черной земле.

Я цепляю рацию к петле фиолетовых вельветовых брюк, сую фонарик в задний карман и берусь за боковую перекладину. Деревянные рейки прибиты гвоздями через каждые несколько футов, образуя примитивную лестницу. Пока я карабкаюсь вверх, со ступенек облезают куски белой краски и падают в темноту. Представляю, как прежние работники парка развлечений взбирались к застрявшим кабинкам, чтобы спасти перепуганных пассажиров.

Раньше я влезала по этой лестнице десятки раз, но теперь впервые боюсь, что могу упасть. Проржавевшие горки и трамплины шатаются. Рядом со мной оказываются металлические рельсы, ведущие к первому обрыву. Я поворачиваю голову в сторону выцветшей на солнце таблички: «Последнее предупреждение: вставать запрещено!»

Я спрашивала отца, что означает эта надпись. И получила ответ: она является напоминанием всегда держать глаза открытыми. Быть настороже.

На самом верху аттракционов по приказу лидера Коммуны соорудили небольшую платформу. Я сажусь на край, свесив ноги и опираясь подбородком на ограждение. Кроны деревьев колышутся на ветру, на листьях отражается лунный свет, подмигивая мне.

С моего наблюдательного пункта, который находится на высоте птичьего полета, дом выглядит совсем маленьким. Из трубы вьется дымок, и я представляю, как матушка раздувает огонь, чтобы заварить ромашковый чай. Во время ее визитов мы все пьем ароматный настой перед тем, как отправляться в постель, чтобы улучшить пищеварение, предотвратить бессонницу и облегчить ежемесячные спазмы. Остается благодарить небеса за это маленькое чудо.

Веки сами собой закрываются. Я встряхиваюсь, заставляю себя сесть прямо и снимаю рюкзак, куда положила термос с черным кофе. Обычно я стараюсь его не пить, но это мое третье дежурство. В течение дня удается выкроить на сон не больше нескольких часов, так что мне требуется чем-то взбодриться.

А еще больше – доказать отцу, что я готова к посвящению, готова оберегать Коммуну. Мысли перемещаются к Милли, которая сейчас, наверное, спит с приоткрытым ртом в колыбели, откинув одеяло и прижав к груди жирафа. Если с сестренкой хоть что-то случится, я никогда себе этого не прощу. Отец и без того едва смотрит в мою сторону после неудачного заплыва.

Я сажусь еще прямее и обвожу взглядом территорию. Время от времени люди забираются в старый парк развлечений, чтобы посмотреть на обветшавшие горки и трамплины. Раньше меня это не волновало, ведь чужаков не интересовал дом у озера, но теперь отец велел наблюдать за всеми: каждый может оказаться агентом правительства.

Прошел уже год с тех пор, как кто-то пытался внедриться в члены Коммуны, так что рано или поздно нужно ждать подвоха. Скорее рано. По теории вероятности, как рассказывалось в одной из проповедей.

Рация издает шипение, и я принимаюсь шарить на поясе, чтобы достать ее.

– Ты там, Пайпер? Прием.

Это Кас. Он несет караул возле ворот. Проводит обязательную ежечасную перекличку.

– На месте.

Баюкая рацию в ладонях, я пристально смотрю на нее в надежде, что приятель продолжит разговор. Сидеть одной в темноте иногда страшно. Но после нашей беседы среди рядов кукурузы Кас ведет себя странно.

«Учителя говорили о том, что задавать вопросы – это правильно. Это значит, что мы мыслим самостоятельно».

– Ладно, тогда свяжусь с тобой через час. – Пока я придумываю, что можно еще сказать, Кас отключается, и потрескивание между нами прекращается.

Я цепляю рацию обратно на петлицу штанов и снова принимаюсь наблюдать за территорией. Кто-то оставил свет на крыльце специально для нас. Луна рисует на озерном холсте мерцающую желтую дорожку.

Запрокидываю голову назад, разминая плечи, и по позвоночнику разбегается приятная истома. Отец утверждает, что все мы являемся созданиями духа, а не плоти, так что не имеет значения, какого возраста наши телесные оболочки. Именно поэтому он и отправил нас на вахту, посчитав мудрыми и умелыми членами Коммуны, которые должны вносить свою лепту в обеспечение безопасности. И все же мне сложно представить, как Карла сидит здесь в одиночестве.

Грациозная лань выходит из рощи и бредет по направлению к нашим клумбам с хостами. Она не обращает внимания на глянцевые зеленые листья, предпочитая стебли, усыпанные бледно-фиолетовыми цветками.

Я наливаю кофе. Он горький, и во рту тут же становится сухо. А еще напиток не задерживается в организме надолго, так что вскоре приходится согнуться над краем платформы. Когда я впервые попыталась справить здесь нужду, то едва не свалилась.

Рация снова оживает. Я подтягиваю штаны, пока Кас произносит:

– Час прошел. Прием.

Я застегиваю ширинку и откликаюсь:

– На месте.

– Что-нибудь видела?

– Как олень объедает мамину хосту. И все. А у тебя там как?

– Докладывать не о чем. Следующая перекличка через час. Конец связи.

Я раздумываю, не рассказать ли приятелю анекдот или что-то веселое, чтобы снова вернуть прежнего Каспиана, который не смотрел на меня с жалостью, не мерил сердитым взглядом спину отца и с удовольствием общался со мной на любые темы. Иногда я забываю, что они с братом провели во Внешнем мире немало времени. Можно было бы обсудить это с Томасом, но тот тоже избегает разговоров со мной.

«Из вас получится отличная пара».

Может, если думать о нем достаточно часто, эта мысль перестанет казаться неправильной?

Отхлебывая налитую в крышку порцию кофе, я снова принимаюсь обводить взглядом землю внизу: сначала дом, затем пляж, затем территорию парка. С платформы почти не видны старые электромобили, практически поглощенные буйной растительностью. Медленно поворачиваясь, я замечаю, что лань продолжает свой полуночный перекус.

– Привет. Это я. Прием. – Голос Каса заставляет меня вздрогнуть, уронив термос на колени. Горячий кофе вытекает, и я тут же вскакиваю, ругаясь и путаясь в ногах.

– Из-за тебя я только что облилась! – кричу, хватая рацию. – Прием.

Приходится снять штаны и повесить их на перила. Погода стоит теплая, так что замерзнуть мне не грозит. Голую кожу приятно холодит ветерок. Из-за мысли о том, что я разговариваю с Касом, стоя полуобнаженной, между ног зарождается тянущее ощущение.

– Прекрати, Пайпер, – шепотом одергиваю саму себя. – Возьми себя в руки.

– Ты в порядке? – спрашивает собеседник.

– Да, все нормально. Сняла штаны.

Воцаряется тишина.

– Хотелось бы мне на это посмотреть.

– Каспиан! – со смехом упрекаю я. Его хохот вторит моему веселью, голос звучит хрипловато, но легко, в точности как прежде.

– Извини. Просто мне ужасно скучно, – признается наконец приятель.

– Мне тоже.

Отец учит, что ни одно занятие не может быть скучным. Что уныние порождают эгоизм и тщеславие.

– Наверное, не следует так говорить, – добавляю спустя минуту я, поднося рацию к губам.

– Как говорить?

– Что нам скучно. Из-за этого кажется, что мы неблагодарные растяпы.

– Это всего лишь слова.

– А если нас услышит отец? Или тетушки?

– С какой стати им подслушивать нашу беседу?

– Чтобы убедиться, что мы выполняем поручение.

– Ты полураздета, а я только что проснулся, так как задремал. Почти уверен, что мы уже провалили ту проверку, которой они нас подвергли.

– Не говори так. – Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками, желая, чтобы Кас сидел сейчас рядом.

– Тогда оставлю тебя в покое.

– Мы можем обсудить другие темы, если хочешь.

– Что-то нет настроения продолжать общаться. Перекличка через час. Конец связи.

От порыва ветра начинают шелестеть деревья. Должно быть, это похоже на шум океана. Бесконечного, всесильного и наполненного умиротворением.

Лань настороженно вскидывает голову и поводит ушами.

А потом рысцой направляется к перелеску и исчезает. Мне становится интересно, на что похожа подобная свобода: бежать когда и куда пожелаешь. Захотеть есть – и тут же насытиться. Пожелать исследовать лес – и подчиниться импульсу. Сколько раз я действовала, не подумав наперед, не рассчитав все возможные последствия? Иногда даже опережая текущий момент настолько, что он перестает казаться настоящим.

Сопротивляясь порыву вызвать по рации Каса, я наливаю в крышку еще кофе и выпиваю его одним глотком. Мне всего лишь нужно выспаться, чтобы прогнать предательские мысли. Чтобы вновь завоевать доверие отца.

Глаза чешутся, словно под веки насыпали песок. Но я упрямо смотрю в лесную чащу в ожидании, когда вернется лань.

Она так и не возвращается.

Глава двадцать четвертая

После

Я перестаю мыться.

Под ногтями скапливается грязь.

Пот на коже служит мне доспехами.

Женщина говорит, что нужно принимать душ, особенно теперь, с трещиной в лодыжке. Эми морщит нос и жалуется, что от меня плохо пахнет. Но это единственное, что я в состоянии контролировать. Не собираюсь облегчать им задачу.

– Джинни сообщила, что ты перестала мыться, – комментирует доктор Люндхаген во время следующего сеанса, сложив ладони вместе и постукивая указательными пальцами по губам.

– Вы обсуждали меня? Мне казалось, что наши беседы должны оставаться только между нами.

– Так и есть, Пайпер. Она просто озвучила свои опасения.

– Но это мое тело, так? Или она желает подчинить и его тоже?

Несколько секунд мужчина пристально смотрит на меня, затем откашливается.

– Мне бы хотелось поговорить с тобой о матери. Думаю, тебе полезно будет рассказать о ней, поделиться воспоминаниями из прежней жизни.

– Прежней жизни? – резко повторяю я. Образы обрушиваются на меня, пузырятся и обжигают, опережая друг друга. Возникает картина из того дня, когда Они забрали меня из дома. Потом я вижу ту ночь, когда мы с Каспианом впервые поцеловались. И наконец – обряд посвящения, после которого все изменилось.

– Не хотел тебя расстроить, Пайпер, – поднимая ладонь, произносит доктор. – Давай тогда лучше поговорим о твоем детстве. Каково твое первое воспоминание?

Мое детство.

В нем всегда присутствовали родители и Коммуна. Поэтому эти мысли нужно охранять подобно таким важным органам, как сердце или легкие.

– Тогда как насчет самого приятного воспоминания? – не получив ответа, предлагает Люндхаген. – Что первым всплывает в сознании?

– Плавание, – не раздумывая, тут же откликаюсь я.

– Можешь рассказать подробнее?

Помолчав минуту, я все же принимаюсь описывать:

– Мне кажется, я тогда была совсем маленькой. Мама отвела меня на урок плавания в бассейн, а затем мы пошли в парк и ели мороженое. В тот день она выглядела такой счастливой: смеялась и глупо себя вела, даже мазнула меня по носу лакомством.

А в детстве, еще до переезда в поселение, матушка каждый вечер перед сном читала мне «Пеппи Длинныйчулок» или «Удивительный волшебник из страны Оз», заплетала мне и себе волосы.

Глаза начинает щипать, и я вонзаю ногти в ладони.

– Звучит чудесно, Пайпер. Ты находилась тогда с Анжелой или с Джинни?

Комната погружается в сумрак, все цвета пропадают, словно кровь вытекает из вскрытых вен.

– Вы знаете имя моей матери? – Доктор кивает. – А что еще вы знаете о моих родителях?

– Их зовут Кертис и Анжела Блэквелл, возраст сорок один и сорок соответственно.

– Что еще?

Он перелистывает несколько страниц в блокноте и отвечает:

– Кертис родился в городе Корона, штат Калифорния. Отец был священником в маленькой церкви, а мать – домохозяйкой. Анжела выросла в Миннеаполисе, штат Миннесота. Ее отцу принадлежал бизнес по переработке зерна.

Отец и матушка никогда не рассказывали нам о своих родителях, так как те не верили в дело Коммуны.

– Мои дедушки и бабушки до сих пор живы?

Доктор сочувственно качает головой.

– Папа Кертиса умер от рака два года назад, а мама покончила жизнь самоубийством, еще когда сын был маленьким. Родители Анжелы тоже погибли около десяти лет назад: отец от рака, мать – от сердечной недостаточности.

– Я этого не знала, – шепчу я, опустив голову и разглядывая ковер.

– Кертис и Анжела многое от тебя утаивали, Пайпер.

– Они делали так, как считали необходимым, в наших интересах, – откликаюсь я, стараясь не повышать голос. Нельзя угодить в еще одну ловушку собеседника.

– Думаешь, они всегда поступали правильно?

– Конечно, – без раздумий отвечаю я.

– А ты помнишь примеры, когда они совершали ошибки?

Отец как-то раз заставил нас поститься неделю, и я так обессилела, что упала в обморок, разбила колено о камень, и кровь рекой хлестала из раны. Тогда это было объявлено как великая жертва, но все происходившее напоминало скорее наказание, которое я ничем не заслужила.

– Мои родители – замечательные люди.

– Даже замечательные люди иногда бывают неправы.

– А вы сами когда-нибудь допускали ошибки по отношению к детям?

– Слишком много раз, – усмехается доктор.

– Значит, отец с матерью другие. Они лучше вас.

– И все же они всего лишь люди. Мы все совершаем ошибки, даже они.

– Само собой, бывали мелкие оплошности. Но если дело касалось чего-то важного, они всегда оказывались правы.

– Можешь поведать хоть об одной их мелкой оплошности? Ну же, подыграй мне.

– Хорошо. – Я некоторое время рассеянно тереблю выбившиеся нитки в дыре на колене, затем поднимаю голову: – Однажды отец заставил нас всех соблюдать пост. Мы практически ничего не ели, а меня начинают мучить приступы слабости, если не получать достаточно пищи. Я понимаю, чего он добивался: приучить нас к голоду на случай, если наступят темные времена. Но может быть… может, следовало постепенно снижать количество еды…

– Он поступил неосмотрительно и нечестно по отношению к вам.

– Пожалуй. Но только из лучших побуждений. Он хороший человек. Просто допустил небольшую оплошность, как вы и сказали.

* * *

После окончания сеанса с доктором Люндхагеном я выхожу из кабинета, хлопнув дверью чуть сильнее, чем планировала, и ковыляю на костылях по коридору. Однако совсем скоро останавливаюсь и приваливаюсь к стене. Мышцы плеч и шеи затекли настолько, что от них к вискам огнем выстреливает боль.

Правда же, в которой я никогда не призналась бы ни одному врачу, заключается в том, что мои ранние детские воспоминания кажутся едва различимыми, черно-белыми и расплывчатыми по краям. А когда я думаю о них слишком напряженно…

То они просто исчезают.

Что со мной происходит?

После возвращения в дом-тюрьму я отказываюсь от ужина и отправляюсь к себе в комнату. В ней царит запах застарелого пота. Пытаюсь открыть окно, чтобы проветрить помещение, но щеколда застряла, в точности как я сама застряла здесь.

Во время возни с защелкой мое внимание привлекает движение в доме напротив.

В окне второго этажа стоит та девушка.

Только в этот раз она мне машет.

Всего лишь взмах рукой, простой и безобидный жест.

Я поднимаю ладонь в ответ.

Незнакомка находится слишком далеко, чтобы различить ее лицо, но похоже, что она улыбается.

Затем проводит пальцем поперек окна, будто указывая на что-то, и задергивает шторы.

На стекле яркими красными буквами видна надпись:

П-А-Й-П-Е-Р.

* * *

Женщина ест хлопья из миски, когда я хромаю мимо в своем фиксирующем лодыжку ботинке.

– Куда это ты собралась? – спрашивает Джинни, роняя ложку.

Я открываю входную дверь и ковыляю дальше, не оглядываясь назад.

Обогнув дом, вынужденно прислоняюсь к забору, чтобы дать отдохнуть больной ноге.

Девушки в окне больше не видно, зато мое имя все еще на месте. Мне это не приснилось.

Кожа начинает чесаться и гореть изнутри. Если бы можно было сбросить ее и стать кем-то другим…

Я начинаю осматриваться по сторонам и замечаю…

Вплотную к дому на земле видна двустворчатая дверь.

Ощутив любопытство, я подхожу к ней. Две ручки. И замо́к не висит, в отличие от сарая.

Все во мне призывает: «Открой ее. Загляни внутрь».

Я берусь за одну из ручек и тяну на себя.

Перед глазами возникают ступени, ведущие в темноту.

Женщина уверяла, что в этом доме нет подвала.

Она солгала.

Я открываю вторую створку, чтобы пропустить больше света.

Отец говорил, что призраки и демоны обитают лишь в умах слабых людей.

Начинаю спускаться по ступенькам, ощущая дрожь в коленях и придерживаясь за каменную стену одной рукой. Меня преследует страх, как бы двери не захлопнулись, хороня меня заживо. Но этого не происходит, и я благополучно ступаю на земляной пол. В помещении пахнет гнилью. Здесь сыро, а воздух застоялся, едва позволяя вдохнуть.

Совсем как в том сне.

И тут створки с грохотом падают, заточив меня в темноте.

Глава двадцать пятая

До

Все начинается с исчезнувшей пары маминой обуви.

Модные расчески пропадают с полки над раковиной.

Потом пустеет комод.

Когда исчезают зубные щетки, мы все понимаем.

Родители снова уезжают.

Младшие братья окружают матушку, цепляясь за ее платье, рыдают и умоляют остаться.

– Мне бы так этого хотелось! – успокаивающе воркует она, покрывая лица Сэмюеля и Генри поцелуями. Беверли Джин открыто всхлипывает, и Кас ее обнимает. Милли пытается вырваться из моей хватки. Мама забирает малышку и прижимает к груди. Карла бродит поодаль, время от времени бросая хмурые взгляды на остальных. Томас за завтраком отсутствовал, но родителей это, казалось, не обеспокоило. В конце концов, он должен присматривать за строительством убежища. Выполнять мужскую работу.

Отец подзывает меня. Он стоит возле лимузина, в багажник которого шофер загружает чемоданы.

– Во время следующего визита обсудим твое посвящение. А до тех пор веди себя примерно. И сразу докладывай мне обо всем подозрительном, поняла? Неважно, насколько незначительными кажутся странности, я должен о них знать.

Я киваю, и отец исчезает в недрах автомобиля.

Мое посвящение. Бегу к дому с ощущением, что парю в облаках, не касаясь земли. Возникает желание поделиться новостью с Касом, но почему-то кажется, что он не захочет об этом слышать.

И я точно знаю, что он не захочет слышать о моей приближающейся свадьбе с Томасом. Пожалуй, не буду о ней даже упоминать. Пока не буду.

Матушка пытается высвободиться из объятий малышей, и в конце концов Касу приходится оттащить Генри. Она передает мне Милли, целует ее напоследок и ныряет в лимузин.

Мы остаемся стоять, наблюдая за отъездом черной машины.

– Она з-забыла обнять меня, – начинает всхлипывать Беверли Джин, первой нарушив всеобщее молчание, а затем сгибается пополам, с трудом глотая воздух. Я вручаю Милли Касу, а сама присаживаюсь рядом с плачущей сестрой.

– Глубокий вдох и выдох, – подсказываю я, и вскоре девочка немного успокаивается. Я целую ее в лоб и баюкаю в объятиях, как делала в детстве. – Мама очень тебя любит. Мне очень жаль, что в последнее время она так устает. У них с отцом очень напряженные графики. Уверена, она просто отвлеклась. Сегодня мы с тобой напишем родителям письмо и поиграем в куклы, если захочешь.

Теперь все войдет в привычную колею. Занятия, обязанности по хозяйству и игры. Кас вернется к садоводству, я буду заботиться о Милли и младших братьях. Тетушки вновь примутся нами командовать.

Вот только ничего не будет прежним из-за мужчин, оставшихся для строительства.

Прямо сейчас к дому сворачивает еще один грузовик, везущий накрытый брезентом трейлер. После остановки из кузова выбираются четверо громил в черном. Один из них прижимает к груди пистолет.

– Они прибыли лишь для того, чтобы построить убежище, – предупреждающе шипит тетушка Джоан. – Не обращайте на них внимания. А теперь быстро за работу! Посуда сама себя не помоет!

Беверли Джин вытирает нос тыльной стороной ладони и подчиняется, как обычно. Карла же глазеет на прибывших, которые открывают трейлер и принимаются устанавливать во дворе палатки.

– Как думаешь, они надолго здесь обосновались? – шепотом спрашиваю я Каса.

– Без понятия, но надеюсь, что ненадолго. У меня нехорошие предчувствия насчет всего этого.

Пока мы бок о бок направляемся к дому, на подъездной дорожке появляется Томас. Он быстро шагает, засунув руки в карманы.

– Где ты пропадал? – интересуется Кас. – Ты пропустил завтрак.

– Не переживай, – отмахивается его брат, протискиваясь мимо нас. Я замечаю его налитые кровью глаза и ввалившиеся щеки. – Нужно было кое-что уладить. – Он выглядит совсем чужим, и я невольно хватаю за руку Каса.

– Да ладно тебе, нам ты можешь рассказать, – уговаривает тот Томаса.

– Нет, не могу. Теперь за нами пристально наблюдают, – резко отвечает он. – Именно для этого здесь находятся вооруженные люди.

– Кто они такие? – спрашиваю я.

– Мужчины из Коммуны, – неохотно отвечает мой жених. – Лучшие солдаты Кертиса. А теперь умолкните и притворитесь, что все в порядке.

Вдруг раздается резкий звон. Я оборачиваюсь и вижу одного из прибывших, который забивает в землю колышек от палатки. На крыльце нас ждет, нетерпеливо притопывая ногой, тетушка Джоан, и Томас заставляет нас замолчать.

Отец велел докладывать обо всем необычном и противоречащем вере, но это же Томас.

Пока мы моем посуду, я невольно поглядываю в окно, наблюдая, как он работает с новыми мужчинами, и пытаюсь разгадать его намерения. Вспоминаю наши воскресные разговоры и то, как он отдавал мне еду, чтобы помочь избежать голодного обморока. Я никогда не смогу предать друга. Но, сохраняя в тайне его ложь о поселении, его презрительные высказывания о прибывших, его поколебавшуюся веру, я предаю отца.

Который хочет обвенчать нас с Томасом.

Пока я смотрю, как на берег набегают волны, а мужчины раскатывают большие рулоны брезента, накрывает ощущение, что все скоро изменится.

– Не забудь вытереть тарелки, – одергивает меня тетушка Барб, толкая в спину.

– Простите, – бормочу я и возвращаюсь к работе.

* * *

Тем вечером, написав письмо родителям, я укладываю спать младших сестер, гашу свечи и слышу, как от кровати Карлы доносятся всхлипывания. Я подхожу и склоняюсь над ней.

– Карла, – шепчу я. – Что случилось?

Она лежит, свернувшись клубком и натянув одеяло. Видны только глаза. Но в ответ получаю лишь молчание.

– Ты же знаешь, что можешь мне все рассказать, – настойчивее продолжаю я.

– Наклонись ближе, – едва слышно произносит сестра. Как только наши лица оказываются на одном уровне, она признается: – У меня все нижнее белье в крови.

– О, дорогая, – понимающе говорю я и обнимаю Карлу. – Все будет хорошо. Идем в ванную.

Она держит меня за руку, пока мы вдвоем прокрадываемся по коридору в ванную, которую делим с мальчиками. Там сестра снимает покрытые красными потеками пижамные штаны и нижнее белье. Я наливаю в раковину воду из наполненного ведра.

– Нужно застирать сразу, чтобы не остались пятна, – поясняю я, замачивая и прополаскивая запачканную одежду.

– Тетушки на меня разозлятся.

– Забудь о них. Я все отстираю, и они даже ничего не заметят. – Я развешиваю мокрые штаны на край раковины и смачиваю в воде тряпку. – Оботрись пока, а потом я покажу тебе, как пользоваться тампоном.

– Что такое тампон?

– Маленький хлопковый валик, который нужно поместить внутрь, чтобы он впитал в себя всю кровь. У нас их осталось совсем мало, но я попрошу Томаса раздобыть еще несколько.

– Но не могу же я засунуть что-то прямо туда! – удивленно расширяет глаза Карла.

– Это не больно, зато гораздо чище и удобнее, чем использовать тряпичные прокладки. – Стараясь не улыбаться, чтобы не напугать сестру еще сильнее, заверяю я. – Смотри, я покажу. – Я вскрываю один из тампонов и демонстрирую процесс.

– Вот гадость! – морщит нос она.

– Что ж, привыкай. Теперь кровотечения будут у тебя ежемесячно. Они означают, что ты превратилась из девочки в женщину.

– Еще одна вещь, с которой нам приходится сталкиваться, в отличие от мальчишек. Это так нечестно, – вздыхает Карла.

– А почему ты мне сразу все не рассказала? – мягко интересуюсь я.

– Сама не знаю. Эти мужчины меня напугали.

– Мне тоже страшно, – признаюсь я.

– Правда? – недоверчиво смотрит на меня она.

– Правда.

– Думаешь, на самом деле скоро будет война? – спрашивает сестра, закусив нижнюю губу.

Ее лицо без привычного хмурого выражения сейчас выглядит таким открытым, что я вспоминаю время, когда Карла была совсем маленькой. Тогда она ходила за мной по пятам повсюду: в ванную, на улицу, на кухню, так что казалась моей тенью, но когда родились другие малыши, то мое внимание досталось им. Поэтому так приятно вновь сосредоточиться только на сестре.

– Я знаю, что здесь мы будем в безопасности. Даже если разразится ядерная война, то до нас она не доберется. До больших городов еще может быть, но не до нас. Поэтому не нужно беспокоиться, поняла? Отец просто предпринимает меры предосторожности. Как и все отцы в мире. Они заботятся о детях, как Майк из сериала «Семейка Брейди».

Карла кивает, но я не уверена, что сумела до конца убедить ее. Или саму себя, если на то пошло.

– А теперь готова воспользоваться тампоном?

Она лишь закатывает глаза.

Глава двадцать шестая

После

– Пайпер. – Кто-то хватает меня за плечо и трясет. – Пайпер, очнись.

Веки слиплись, словно от клея. Бока болят от лежания на жесткой холодной земле.

Когда я открываю глаза, то на меня смотрит матушка. Ее голову окружает ореол света, который льется сверху.

– Боже мой, – шумно выдыхает она, затем помогает мне сесть. – Ты в порядке?

– Мама? Где я?

– В погребе для хранения овощей. Что произошло?

– Я решила проверить, что здесь находится. Женщина говорила, что в доме нет подвала.

Матушка прикасается к моей щеке, но тут ее глаза превращаются из голубых в карие. Волосы становятся короче и темнее. Я понимаю, что это Джинни.

Отшатываюсь и отползаю назад.

– Где я?

– В погребе. Я храню здесь заготовки и консервы, – женщина дотрагивается до черного прямоугольника, и в помещении вспыхивает свет. Полки вдоль стен заставлены стеклянными банками с овощами. Это совсем не похоже на белую комнату. – Створки дверей иногда захлопываются от ветра. Я нашла тебя лежащей на полу. Ты упала в обморок?

В глазах начинает щипать от навернувшихся слез, и я делаю глубокий вдох. Затем несколько раз моргаю, но по-прежнему вижу перед собой женщину.

Матушка исчезла.

– Попробуй встать, – уговаривает Джинни. – Нужно отвести тебя в дом. И, пожалуй, показать врачу.

– Нет! Никаких больше врачей.

– По крайней мере идем в дом, я погрею для тебя суп. Ты холодная, как ледышка.

* * *

Женщина заставляет меня лечь на диван в гостиной и накрывает одеялом. Затем принимается греметь посудой на кухне и спустя несколько минут приносит миску горячего супа.

– Куриный бульон.

Откинувшись на подушки, я прихлебываю ароматную жидкость, которая приятно согревает горло и желудок, сама не осознавая, насколько голодна, пока тарелка не пустеет.

– Рада, что у тебя проснулся аппетит. – Женщина повторно наполняет миску. Я принимаю еду. Отец предупредил бы насчет яда, но если бы эта Джинни хотела меня отравить, то давно бы уже это сделала.

Эми проскальзывает в комнату и забирается на противоположный край дивана. Затем просовывает ноги под одеяло.

– Ты выглядишь совсем не так, как я тебя запомнила, – наконец комментирует она.

– Мы встречались раньше? – спрашиваю я, напрягаясь. – До того, как попали в этот дом?

– Ага.

– А где? В поселении?

– Не помню, – пожимает плечами девочка. – Давай посмотрим кино?

– Эми, если мы встречались раньше, то ты должна сказать, где и когда это было, – настаиваю я, наклоняясь вперед и хватая ее за узкие плечи. – Это очень важно. Попытайся вспомнить!

– Ты меня пугаешь, – ноет она, и я ослабляю хватку, а потом откидываюсь обратно на подушки, признавая поражение.

– Прости. Какое кино ты хотела посмотреть?

– По каналу «Нетфликс» показывают мультфильмы, – поясняет Эми, нажимая на кнопки, пока экран не заполняет красная надпись. Затем выбирает историю про разлученных отца и сына – рыбок-клоунов, которую я никогда не видела. Дома мы смотрели только «101 далматинец» и «Спящую красавицу». Персонажи же этого мультфильма выглядят почти как настоящие.

Под конец истории Эми замечает, как я вытираю слезы, и хмурится.

– Что-то в глаз попало, – оправдываюсь я.

Глава двадцать седьмая

После

На следующий день я отправляюсь на внеочередную встречу с доктором Люндхагеном. Он с улыбкой наблюдает, как я снимаю джинсовую куртку и укладываю ее на колени.

– Как ты себя сегодня чувствуешь?

– Как обычно.

– А что значит для тебя слово «обычно»? Как ты себя обычно чувствуешь?

– Нормально, – недовольно бросаю я.

Собеседник записывает что-то в блокноте.

– Джинни сообщила, что вчера с тобой произошел несчастный случай и она нашла тебя лежащей без сознания в погребе. Так и было?

– Я просто заблудилась. И испугалась темноты. Ничего особенного.

– А еще она сказала, что ты перепутала ее с Анжелой.

– Вы же слышали: там было темно. А я очень устала.

– Ты часто путаешь Джинни и Анжелу?

– Я скучаю по маме, – отвечаю я. – Что в этом плохого?

– Посещали ли тебя другие тревожные мысли? Например, желание навредить себе?

– Навредить себе? – этот вопрос заставляет меня недоверчиво откинуться на спинку кресла.

– В твоей ситуации эти чувства были бы вполне естественными, и тут нечего стыдиться.

В моей ситуации.

– Ни о чем таком я не думала, – после глубокого вдоха заявляю я. И это правда.

Они сотворили все это со мной. К чему облегчать Им задачу? Если Они хотят видеть меня мертвой, то пусть сами запачкают руки в крови.

– Хорошо, отлично, – кивает доктор. – Хотя мне кажется, на данном этапе будет уместно начать принимать лекарства.

– Лекарства?

Джинни уже пыталась пичкать меня таблетками от головной боли и от бессонницы, но я их не пила. Не желала притуплять эмоции и заглушать сознание.

– Антидепрессанты, – поясняет Люндхаген. – Я бы рекомендовал начать с минимальной дозировки, а затем скорректировать ее, если потребуется.

– Я не хочу принимать никакие препараты.

– Пайпер, меня беспокоит твое психическое состояние. Тебе пришлось многое пережить – даже слишком многое. Однако улучшение идет намного медленнее, чем я надеялся.

Улучшение, так он это называет?

– Вы стремитесь превратить меня в зомби, который беспрекословно проглотит любую Их ложь. Поэтому я не собираюсь принимать никакие таблетки. Если бы меня не похитили из семьи, я не была бы сейчас так расстроена. И не нуждалась бы ни в какой коррекции поведения.

– Я понимаю, – спокойно произносит доктор. – Начинать лечение всегда страшно. – Он складывает ладони домиком и задумчиво касается указательными пальцами губ. – Однако лекарства очень часто помогают. Например, если бы у тебя обнаружился диабет, ты бы принимала инсулин, так?

– Нет, – ворчу я. – Западная медицина – сплошная отрава.

– По словам Кертиса Блэквелла?

– Да.

– И все же он ошибается. Инсулин ежегодно спасает миллионы жизней. А антидепрессанты могут стать спасением для людей с тревожным поведением. Я хочу назначить тебе препарат, который отвечает за избирательную блокировку обратного захвата серотонина – химического вещества в мозге, помогающего передавать сигналы между нервными клетками. Иногда этого вещества поглощается слишком много, поэтому обработка сигналов ухудшается. Лекарства же помогают увеличить доступное количество серотонина. И думать становится легче. Я понятно объясняю?

– Это похоже на пропаганду фармацевтических компаний, чтобы продать больше таблеток людям, которые в них не нуждаются.

– Как насчет такого плана: начнешь принимать по десять миллиграмм в день. Это совсем мизерная доза. И вскоре мысли прояснятся, а самочувствие улучшится. В комбинации с нашими сеансами тебе это принесет огромную пользу.

Послушная девочка согласилась бы. Проглотила бы таблетку вместе с ложью.

– А еще хочу заверить тебя, – продолжает тем временем доктор, – что нет ничего постыдного в том, чтобы прибегнуть к помощи антидепрессантов или любых других лекарств. Подобно случаю с инсулином или антибиотиками при сильной инфекции. И этот совет исходит из моих уст, уст профессионала, Пайпер. Я получил медицинское образование. У Кертиса же его нет.

С этими словами мужчина вынимает из ящика стола блокнот и что-то царапает в нем. Очевидно, я не имею права на мнение, что именно попадет в мое собственное тело.

Глупо ждать, что Они когда-либо предоставят мне выбор.

Пока Люндхаген пишет, я замечаю, что растение в горшке куда-то пропало, и на секунду затаиваю дыхание.

– А куда делся цветок?

– Пришлось выбросить. Не слишком-то я хороший садовод, боюсь, – отвечает доктор.

– Но он был здесь, так?

– Да, стоял в кабинете почти два года. Я купил его сразу после смерти матери. А что?

Я на мгновение задумываюсь, стоит ли говорить правду, но в итоге сдаюсь:

– Иногда я теряю счет времени. – Он молча ждет продолжения, не успокаивая пустыми обещаниями, как делает Джинни. – И больше не доверяю своим суждениям.

– Ты всегда ощущала себя подобным образом? Или только недавно?

– Эти происходит от случая к случаю. И уже… уже довольно давно, – бормочу я, начиная грызть ноготь.

– От случая к случаю? Это как?

– Например, несколько лет назад я не сумела отыскать свою любимую розовую шапочку для плавания. Мама привезла мне новую и радовалась, что удалось купить в точности похожую на старую. Но это было не так. Любимая шапочка была полностью розовой, а на той, что подарили, красовались ромашки.

– Ты поправила мать?

– Она казалась такой счастливой. Не хотелось ее расстраивать.

– Но сама ты чувствовала, что что-то неправильно, так?

– Вроде того.

– И часто ты испытывала подобное ощущение, находясь в семье?

– Иногда, – отвечаю я после секундного колебания.

– Можешь привести еще один пример?

В одном из самых ранних детских воспоминаний мы с родителями ехали в машине. Матушка подпевала радио, а отец сидел за рулем. Когда мы остановились в отеле или у родственников, мне очень коротко подстригли волосы и перекрасили их в каштановый цвет. Получилось так уродливо, что я часами не прекращала плакать.

– Каждый раз, как я напоминала родителям об ужасной прическе, которую мне сделали в детстве, они говорили, что такого никогда не было и что я, вероятно, увидела это в каком-то сериале. Но я никак не могу забыть кошмарный запах краски для волос. Этот случай так ярко запечатлелся в уме, что кажется настоящим.

– Где ты находишься прямо сейчас? – спрашивает доктор, откладывая ручку.

– В вашем кабинете.

– Как тебя зовут?

– Пайпер Блэквелл.

– Какого цвета моя рубашка?

– Светло-голубого, – с улыбкой отвечаю я.

– Понимаешь, чего я добиваюсь? Ты вполне вменяемая. И можешь положиться на то, что видишь собственными глазами.

– А как насчет воспоминаний?

– Память – забавная штука, – произносит Люндхаген. – Человеческое сознание печально известно тем, что генерирует ложные образы. Если опросить десять свидетелей о происшествии, то получишь десять разных описаний. Чаще всего я говорю пациентам, что на мелкие детали воспоминаний не следует слишком уж полагаться. Иногда мозг даже сам дополняет картинку кусочками из других событий. Однако ощущения почти всегда правдивы. Если ты никак не можешь забыть о стрижке, запахе краске, чувстве собственного неудовольствия, тогда это, скорее всего, случилось на самом деле.

Я делаю глубокий вдох и откидываюсь на спинку кресла. В сознании воцаряется хаос, словно там включили генератор статических помех.

– О чем задумалась? – доктор скрещивает ноги, так что под одной из задравшихся штанин становится заметен розовый носок.

– Вы носите розовые носки, – комментирую я.

– И правда, – с улыбкой отзывается собеседник, бросив взгляд на собственные ноги.

– Вам не кажется это странным? Ведь это женский цвет, а вы мужчина.

– А ты как считаешь?

– Отец с матерью всегда привозили мальчикам одежду темных оттенков: черного, синего, коричневого, серого. Говорили, что мужчинам не пристало облачаться в кричащие тона.

– Как думаешь, почему?

– Мне казалось, это вы являетесь психиатром и должны знать все ответы.

– Моя работа заключается совсем не в этом, Пайпер, – качает головой доктор. – Я здесь для того, чтобы помочь тебе отыскать ответы, а не чтобы дать их в готовом виде. Предполагаю, этот метод сильно отличается от того, каким образом тебя воспитывали Анжела и Кертис. Я хочу помочь тебе начать мыслить самостоятельно.

Я отвожу взгляд и принимаюсь рассматривать обстановку кабинета. На одной из полок набитого книгами шкафа я замечаю фотографию кота.

– Это ваш питомец?

– Ральфи. – Собеседник снимает рамку с изображением и передает ее мне. – Когда дочери еще учились в младших классах, они выбрали его среди десятка котят, лезущих друг на друга в попытках привлечь внимание. Этот бедняга забился в угол, подальше от остальных. Молли тогда указала на него и заявила: «Вот наш кот!» Он скончался пару лет назад, но фотографии с Ральфи до сих пор стоят по всему дому.

Со снимка на меня смотрит роскошный красавец с зелеными глазами оттенка морских водорослей и темным мехом, почти как волосы у Каспиана.

– У меня тоже когда-то был котенок, – невольно вырывается у меня.

– Расскажи о нем.

– На самом деле она провела у меня всего один день. Я обнаружила ее в лесу возле дома, умирающей от голода. Мы с Каспианом пытались покормить котенка, но было уже слишком поздно.

– Слишком поздно?

– Малышка умерла у меня на руках, – шепчу я и смотрю на доктора.

– Сочувствую, Пайпер, – мягким тоном произносит он. – Должно быть, тебя это сильно расстроило.

– Она была просто котенком, так? – На глаза наворачиваются слезы. – Кроме того, отец все равно не разрешал заводить питомцев. Говорил, они отвлекают нас от истинной цели. Я поступила глупо, когда подобрала ее.

– Кертис не любил животных, и все же ты пыталась спасти одного из них. Как думаешь, почему ты пошла наперекор желаниям отца?

– Потому что тот котенок казался слишком маленьким и одиноким. Я не могла просто оставить его в лесу. Малышка так и бродила бы там в поисках матери, размышляя, что же сделала неправильно, почему ее бросили. – К горлу подкатывает ком, и чем больше я стараюсь не плакать, тем хуже становится. – Я должна была защитить ее.

– Ты пожалела котенка?

– Да.

– И решила поддаться жалости вместо того, чтобы прислушаться к мнению Кертиса, что животные – лишь трата времени?

Пошла против мнения отца.

– Ага. Пожалуй, так и получилось.

– И что ты при этом чувствовала?

– Разочарование? Потому что он оказался прав: если бы я не подобрала малышку, то не расстроилась бы так после ее смерти.

– Как думаешь, а что бы ты почувствовала, если бы оставила котенка умирать в лесу?

– Я бы никогда себе этого не простила, – отвечаю я тут же, но слова удивляют меня саму.

– Так что скажешь, стоила попытка спасти несчастное животное испытанной душевной боли? Стоило ли поддаваться сопереживанию и принимать собственное решение?

– Не знаю. Может быть. Наверное, стоило. – Я принимаюсь грызть ногти. – А вы расстроились, когда Ральфи умер?

– Мы все были просто убиты горем, – кивает собеседник. – Жена достала все фотографии, и мы с детьми допоздна просидели вокруг стола, перебирая снимки и вспоминая моменты с нашим питомцем.

– Так стоила ли любовь к нему боли от потери?

– Вне всяких сомнений. Мы подарили Ральфи счастливую жизнь, а он взамен любил нас безо всяких условий. Вернее, иногда с оговоркой, что мы его кормим, но коты все такие.

– Простите, не следовало мне плакать, – шмыгаю я носом, утирая слезы. – Это так глупо.

– Кто так считает?

– Отец.

– А что думает по этому поводу Пайпер?

Вспоминая теплую мягкую шерстку котенка, его розовый носик и маленькое безжизненное тельце, я позволяю слезам свободно течь по щекам.

– Я бы сказала, что можно немного поплакать, если очень грустно. В этом нет ничего плохого или постыдного. Я права?

– А тебе самой как кажется?

– Я права.

Доктор Люндхаген поворачивается на кресле и откладывает блокнот на стол. Затем наклоняется ко мне и произносит:

– Я очень тобой горжусь, Пайпер. Возможно, так пока не ощущается, но сегодня ты сделала огромный шаг.

– Огромный шаг в каком направлении? – спрашиваю я, напрягаясь.

– В направлении, где ты станешь лучше понимать саму себя и свои желания вне чьего бы то ни было влияния. Это непросто для любого человека. Мы все хотим угодить нашим родителям, друзьям, учителям. И можно принять чьи-то чужие убеждения как свои собственные, даже не осознавая этого. Сейчас же ты начала стоить свою собственную систему ценностей. Как при этом чувствуешь себя?

Предупреждения отца про отравляющие химикаты и грядущую ядерную войну проскальзывают в щель под дверью, туманной дымкой растекаясь по полу. Я делаю глубокий вдох.

– Напуганной, – тихо отвечаю я. – Но еще… вроде как… свободной. – Это слово бьет меня под дых, застав врасплох. – Так и должно быть?

– А ты сама как считаешь?

– Я считаю, что вы меня немного бесите, – улыбаюсь я, – но также начинаю понимать, чего именно пытаетесь добиться. Мои эмоции принадлежат только мне, и как бы я себя ни чувствовала, это нормально. Это вы хотели до меня донести?

– В точку, – возвращает мне улыбку доктор.

Глава двадцать восьмая

До

Репетиторы не появляются в нашем доме уже несколько недель. Книги для изучения, которые написал отец, собирают пыль. Мы ничего не смотрим, не готовим десерты, не ловим лягушек.

Все это время мы помогаем Томасу и приезжим мужчинам строить убежище от радиоактивных осадков.

Мускулистые, поджарые ровесники отца трудятся целыми днями, делая перерыв только на обед.

Пока удалось выкопать большую яму длиной и шириной футов по двадцать, а глубиной примерно футов десять. Для этого пришлось уничтожить почти половину нашего огорода. При виде этого зрелища мне хотелось накричать на разрушителей, заставить их остановиться, но я понимала, что они всего лишь выполняют приказы отца. Мне тоже нужно довериться ему, даже если полная картина пока не ясна.

По ночам мужчины спят в палатках, но иногда исчезают до рассвета где-то в лесу.

Мы знаем, что лучше не расспрашивать о таинственных прогулках.

Я, Карла и Каспиан помогаем таскать бетонные блоки для внутренней стены к вырытой яме, а Томас с рабочими опускают их. Машина с цементом должна приехать на следующей неделе, а потому мы все торопимся.

Младшие дети, как и прежде, играют во дворе, но теперь постоянно бросают в нашу сторону испуганные взгляды. Беверли Джин снова начали мучать кошмары, в которых дом загорается и никто не успевает выбраться из пожара. Прошло так много времени с тех пор, как они ей снились. Почти каждую ночь сестренка забирается ко мне в кровать.

– Обед! – доносится из кухни голос тетушки Джоан.

Я вытираю лицо рукавом, и на ткани остаются пятна пота и грязи. Меня охватывает желание ускользнуть ненадолго, чтобы окунуться в озере, но взглянув на Каса, я чувствую прилив стыда от воспоминания о последнем купании.

Тетушки сделали две тарелки бутербродов с колбасой, но большую их часть разбирают рабочие. Последние я раздаю малышам, нам же с Касом и Томасом ничего не остается.

– Я приготовлю еще, – предлагаю я, но когда открываю холодильный шкаф, тетушка Барб перехватывает мое запястье.

– С едой сейчас туго, – шипит она, крепко сжимая пальцы. – Приказано ограничивать порции.

– Но те мужчины взяли каждый по два куска! – восклицаю я, выдергивая руку. На коже видны красные полосы.

– Они работают ради нашей же безопасности. – Опекунша вытирает каплю горчицы с уголка рта. – Вчера вечером из поселения прислали несколько ящиков с фруктами. Можете взять их. Но чтобы в огороде ничего не трогали!

Томас меряет женщину яростным взглядом, сжимая кулаки, но потом протискивается мимо нее и выбегает через заднюю дверь. Мы с Касом торопимся следом. В животе от голода словно образовалась дыра, и мне приходится опуститься на ступеньки, низко наклонив голову, чтобы не упасть.

– Слабость? – спрашивает приятель.

Я киваю. Так всегда бывает, если не получается перекусить каждые пару часов. А в последнее время состояние ухудшилось.

Рядом со мной садится Беверли Джин.

– Вот, Пайп, возьми мой. – Она протягивает бутерброд, от которого успела откусить всего пару раз.

Я качаю головой.

– Тебе он нужнее. Со мной все будет в порядке.

– Вот, нашел не слишком мятое яблоко, – подбегая, пыхтит Томас.

Он слишком мягко выразился, потому что сморщенный плод находится далеко не в идеальном состоянии, но я все равно съедаю даже подгнившую мякоть, уговаривая себя, что за ужином нас ждет более питательная трапеза. Затем выпиваю большой стакан воды и начинаю приходить в себя.

Один из мужчин швыряет на землю хлебную корку, и мне приходится напрячь всю силу воли, чтобы не накричать на него за напрасную трату продуктов, тогда как рядом голодают дети. Должно быть, у Томаса появляется та же самая идея, потому что он срывается с места и шагает к рабочему прямо по матушкиным цветам. Но вместо того, чтобы упрекнуть подчиненного, он подбирает корку, сдувает с нее грязь и приносит мне.

– Ешь быстрее, пока никто не увидел.

«Из вас получится отличная пара».

Я засовываю хлеб в рот и жую, испытывая прилив благодарности. Становится немного легче.

– Перерыв закончен! – кричит Томас мужчинам.

Я возвращаюсь на место, но силы уже начинают таять. Вряд ли такой маленькой порции хватит на весь день, так что стараюсь двигаться медленно, чтобы экономить энергию.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – с тревогой шепчет Кас. Они с братом не отрывают от меня взглядов.

Я киваю, опасаясь, как бы нас не заметили чужаки.

– Пошевеливайся! – тут же командует один из них. Я делаю попытку передать блок, но теряю равновесие и роняю ношу. Рабочий отпрыгивает в сторону, чтобы его не придавило.

– Она почти совсем ничего не ела! – говорит Томас. Голова так кружится, что приходится сесть на землю. Кас помогает мне, и я обессиленно приваливаюсь к нему.

– Нужно ограничивать порции, – откликается один из мужчин. – Чего ты от нас хочешь?

– Мы могли бы отдавать ей понемногу от своей доли.

– Нет. Сначала согласуй это с Кертисом, – возражает тот же рабочий.

– Он назначил меня главным, а я говорю, что она получит свою еду.

– Тебя поставили присматривать за строительством, а не распределять пайки. Что на тебя нашло, Томми? Месячные начались, что ли? – собравшиеся рядом чужаки грубо смеются. – Слушай, Кертис велел со всеми обращаться одинаково.

– Прости, Пайпер, – бормочет Томас, опускаясь на землю рядом со мной. – Вечером я отдам тебе свою порцию.

– И я, – кивает Кас.

Пока мы сидим, мужчины продолжают работать. Я понимаю, что парни могут попасть в неприятности, если сейчас же не встанут и не начнут помогать со строительством, но не в состоянии их пока отпустить.

– И в самом деле было бы неплохо увеличить порции, – вдруг произносит один из землекопов, останавливаясь и потирая шею. – У нас что, сбережения закончились или типа того?

– Тише, – одергивает его напарник, выразительно кивая в нашу сторону. Они оба переглядываются и возвращаются к работе.

– Отдохни, пока не почувствуешь себя лучше, – велит мне Томас. – Если потребуется, я сам все объясню Кертису.

– Спасибо, – едва слышно благодарю я, пока парень поднимается на ноги и отряхивает штаны.

– Пайпер, давай сегодня вечером прогуляемся в лесу? Только мы вдвоем, – шепчет мне на ухо Каспиан. – В смысле, если будешь хорошо себя чувствовать. Я приготовил сюрприз и думаю, что он тебе понравится. Будет весело. – Он нервно сглатывает. – Что скажешь?

Сердце пропускает удар, вспоминается предупреждение матушки.

Но мы уже так давно не веселились!

– Я в деле, – отвечаю я, надеясь, что не совершаю огромную ошибку.

Хотя в глубине души мне наплевать, даже если это так.

Глава двадцать девятая

До

Каждый раз, как я думаю о том, что мы с Каспианом останемся вдвоем в темноте, меня бросает в жар.

Свет погасили несколько часов назад, но я лежу в постели одетая и не могу сомкнуть глаз. Кас сказал, что зайдет за мной, когда станет безопасно добраться до места с сюрпризом.

Вдруг из коридора доносятся тихие всхлипывания. Сначала я думаю, что у Карлы вновь появились проблемы с месячными, но она посапывает в своей кровати. Я осторожно открываю дверь и вижу Генри, который свернулся клубком на полу, а по маленькому личику ручьем катятся слезы.

– Что случилось? – шепотом спрашиваю я, прижимая братишку к груди.

– Я обмочился.

– Ничего страшного, дружок. Я все быстро застираю.

Мы на цыпочках пробираемся в ванную, обходя скрипучие половицы, чтобы не разбудить тетушек, которые не потерпят запачканных простыней и накажут за оплошность. Я помогаю Генри переодеться в чистую пижаму, меняю постельное белье и укладываю мальчика. Кровати Томаса и Каспиана пусты. Старший из братьев сегодня отправился в дозор один и отказался от помощи Карлы.

– Сладких снов, – шепчу я, целуя в лоб малыша. – Я очень тебя люблю.

– Меня теперь накажут? – спрашивает он, глядя на меня.

– За что? За то, что обмочился?

– Ага, – голос Генри дрожит, и я наклоняюсь, чтобы обнять его.

– Никто тебя не накажет. Все будет в порядке. Я не дам тебя в обиду. Никогда и никому.

Какое-то время я прижимаю его к груди, поглаживая по спине, пока братишка не начинает посапывать, затем осторожно укладываю его в постель и накрываю одеялом, поцеловав напоследок светлые мягкие волосы, которые пахнут мылом и приятным детским ароматом.

Потом собираю грязные простыни, прокрадываюсь на задний двор, где находится пристройка, наполняю таз водой из колонки и добавляю чуть-чуть порошка: достаточно, чтобы отстирать белье, но не слишком много, чтобы тетушки не заметили уменьшения количества в коробке. После этого принимаюсь опускать ткань в воду, пока не появляется пена, и начинаю возить по поверхности стиральной доски вверх и вниз. Ритм действует успокаивающе. Стоило накипятить горячей воды, но я слишком для этого устала.

Я уже развешиваю простыни для просушки, когда звук шагов заставляет меня выронить прищепку.

– Что тут происходит? – спрашивает Кас, появляясь из тени деревьев.

– Как ты меня напугал, – шепчу я, прижимая руку к груди. – Генри обмочился. Я ему помогала все привести в порядок.

– А я приготовил для тебя сюрприз, помнишь? Все еще хочешь его увидеть?

Я бросаю взгляд на темные прямоугольники окон, ожидая, что в любой момент тетушки поднимутся из своего подвала и застанут нас не в постелях. Хотя в последнее время нас не слишком-то строго заставляют соблюдать необходимый распорядок.

– Вероятно, лучше перенести прогулку на другой день. Мы можем понадобиться Генри.

– Конечно, я понимаю. – Лицо Каса становится несчастным. – Значит, в другой раз.

Он разворачивается к дому, но тут меня словно что-то заставляет схватить парня за руку и молча кивнуть, выражая согласие на прогулку. На его губах расцветает улыбка, настолько ослепительная, что затмевает луну.

Мы быстро, но тихо обходим дом и палатки во дворе, направляясь через рощу в сторону автодрома.

Между двумя деревцами натянута белая простыня. Прямо перед ней на перевернутой картонной коробке установлен старый кинопроектор родителей. Позади виднеется сетчатое ограждение, но я стараюсь не обращать внимания на поджидающий снаружи Внешний мир, полный отравляющих веществ.

– Раз нам нельзя отправиться в город, чтобы посмотреть фильм, я решил доставить кинотеатр сюда.

– Серьезно, Кас? Это уж слишком. – Я не спрашиваю, с какой стати он вообще хочет ехать в город.

– Я чувствую себя виноватым за то, что произошло на озере в тот день, когда Анжела накричала на тебя, будто ты совершила что-то плохое. Но это не так. – Он откидывает со лба взъерошенные волосы. – А еще хочу попросить прощения, что вел себя так странно в последнее время. Я злюсь на брата, на Кертиса, на рабочих. Но не следовало вымещать все это на тебе. Ты не заслуживаешь подобного обращения.

Я улыбаюсь ему.

– Ну так что, посмотрим кино? Я раздобыл попкорн. – Парень достает из сумки пластиковый контейнер. Подобное лакомство я пробовала в последний раз еще в детстве.

Набрав горсть, я набиваю рот драгоценным угощением, вдвойне благодарная за еду.

– Как тебе это удалось? – едва разборчиво интересуюсь я. На языке тает маслянистая хрустящая сладость.

– Пришлось попотеть.

– Пожалуйста, только не говори, что ты украл попкорн из шкафа тетушек, – кинув на приятеля испытующий взгляд, умоляю я.

– Не беспокойся об этом, Пайпер. Просто наслаждайся моментом. – Кас выуживает из сумки две фигурные бутылки с колой и протягивает одну мне.

– Что будем смотреть? – я открываю газировку.

– Я знаю, что тебе нравятся фильмы ужасов.

– Зато тебе – нет, – напоминаю я. – Когда я заставила тебя посмотреть «Психо», то ты так и просидел почти все время с закрытыми глазами. Не забыл?

– Сегодня речь не обо мне, – возражает парень. – Я включаю «Ночь живых мертвецов» – единственный по-настоящему страшный фильм из тех, что удалось найти. – Он запрыгивает на капот лимонно-зеленого аттракционного электромобиля, который стоит прямо перед самодельным экраном. Я забираюсь рядом. Наши плечи соприкасаются, заставляя все внутри меня кричать об опасности и подталкивая уйти, сбежать, сделать то, что ожидают от послушной дочери родители.

Но я этого не хочу.

– Не обязательно было все это устраивать, – шепчу я, опустив голову.

– Конечно же, обязательно.

– Я в восторге, Кас. Спасибо.

Он делает глубокий вдох и произносит:

– Я не могу перестать думать о тебе, Пайпер. Переживать за тебя. – Сердце замирает в груди. Я боюсь пошевелиться. Кас берет меня за руку. Его пальцы теплые и сильные. – Я счастлив только тогда, когда ты рядом, – выпаливает он. – Я брожу здесь, и все кажется черно-белым. Но только до тех пор, пока не замечаю тебя. Словно только ты помогаешь мне видеть цвета. Ты единственное хорошее и правдивое, что есть во всем этом проклятом месте. Лишь ты придаешь моей жизни смысл, Пайпер. Вы с Томасом и остальными детьми. Не тетки. И даже не Анжела с Кертисом.

Я прикусываю нижнюю губу, стараясь сдержать слезы.

– Зря я это сказал? – тихо спрашивает он меня, не получив ответа.

– Не знаю. Отцу, вероятно, это бы не понравилось.

– Тогда хорошо, что его нет поблизости бо́льшую часть времени.

Кас наклоняется, приподнимает мой подбородок и нежно целует. Его губы теплые, мягкие и немного солоноватые от попкорна. Я смотрю на парня, его же глаза закрыты, длинные темные ресницы лежат на щеках, как паучьи лапки, такие же тонкие и одновременно пугающие.

Затем я тоже опускаю веки, и тут его язык осторожно касается моих губ, заставляя их приоткрыться.

Меня пронзает разряд молнии.

Когда зрение пропадает, поцелуй становится более ярким, сосредоточенным на единственном ощущении, которое имеет значение. Которое теперь всегда будет иметь значение. Кожа покрывается мурашками, а сердце бьется так громко, что его наверняка слышит даже Кас.

– Ты у меня первый, – шепчу я, прислоняясь лбом к его лбу.

– Первый?

– С кем я целуюсь.

– Для меня это тоже впервые. – Он обнимает меня за плечи и притягивает ближе к себе, затем щелкает по проектору.

По моему телу будто струится электрический ток.

Сверчки выводят свою летнюю симфонию, а светлячки летают вокруг, то вспыхивая, то угасая. Кас снова меня целует, на этот раз жадно, словно испытывая голод.

Абсолютно не похоже на то, что было раньше. Возможно, все дело в том, что второй поцелуй является намеренным, в отличие от первого, который иногда выходит случайно, под воздействием момента. Но это, это нечто настоящее. Я чувствую не только пронизывающие меня разряды молний, но и полную безопасность. Будто раньше бродила в лесу и только теперь оказалась дома. Я забираюсь к Касу на колени и молчаливо проклинаю все те дни и ночи, что мы провели вдвоем, не подозревая о целом мире, упуская миллионы возможностей прикасаться друг к другу.

Думаю, меня всегда тянуло к парню именно так, просто я не могла признаться самой себе.

Теперь же назад дороги нет.

Каспиан проводит ладонями по моим плечам и вытаскивает ленту из волос, которые тут же рассыпаются по плечам. Он пропускает длинные пряди между пальцами, берет один локон и подносит к губам. Затем просовывает руку под мою футболку и касается живота в том месте, где змеится шрам от аппендицита.

По спине пробегают мурашки, и я ощущаю прилив вины.

– Может, не стоит этого делать? – шепчу я.

– Почему нет? Ты не хочешь?

– Отец говорит, что это отвлекает нас от истинной цели и делает слабыми. А мы не должны этого допускать.

– Когда я прикасаюсь к тебе, то чувствую себя сильным, как никогда. – Кас берет меня за руку и целует внутреннюю часть запястья. Тепло его губ на коже утихомиривает все сомнения и отвечает на вопрос, который я сама не осознавала, что задаю.

– Я тоже, – откликаюсь я дрожащим голосом и наклоняюсь, чтобы поцеловать парня. Однако он слегка отстраняется и произносит, глядя мне в глаза:

– Я люблю тебя, Пайпер. Думаю, с того самого момента, как увидел тебя.

Закусив нижнюю губу, я пытаюсь сморгнуть навернувшиеся слезы. Сегодня столько всего случилось – и все же недостаточно.

Я хочу быть услышанной.

– Я тоже тебя люблю, Каспиан.

И тогда это происходит: наши тела соприкасаются, унося прочь страхи и волнения последних недель.

– Ты не против? – задыхаясь, спрашивает он.

– Нет. Я более чем за.

Я чувствую теплое и твердое тело Каса, пока он целует меня в шею, в живот, везде.

– Ты такая красивая, – шепчет он.

И сегодня я ему верю.

Сегодня я свободна.

* * *

Какое-то время мы лежим рядом. Грудь парня вздымается и опадает с каждым вдохом. Я едва могу поверить в то, что между нами произошло, и благодарна за темноту. При свете дня я ни за что не решилась бы на подобное. Между машинками по автодрому голодным тигром бродит чувство стыда, и я прижимаюсь к Касу в поисках защиты.

– Тебе не кажется, что сегодня звезды особенно прекрасны? – спрашиваю я. Их свет проникает сквозь крону деревьев у нас над головами. – В детстве я думала, что они сломаны.

– И почему же ты так думала? – со смехом интересуется Кас.

– Потому что они мигают. Мне казалось, что это перегорающие лампочки.

Он ненадолго умолкает, а затем глубоко вздыхает, проводит рукой по моим волосам и спрашивает:

– Как ты себя чувствуешь? Все в порядке?

– Отлично себя чувствую. – Улыбаюсь про себя. – Гораздо лучше, чем просто в порядке.

– Иногда я ловлю себя на мысли, что нам вдвоем следует убежать отсюда и начать новую жизнь где-то еще. Там, где будет лучше, чем здесь.

– Но мы не можем покинуть Коммуну, Кас. Во Внешнем мире опасно.

– Зато там кипит жизнь, в отличие от этого места. Я видел это собственными глазами.

– Если мы сбежим, то подведем отца с мамой. А что будет с малышами, я даже представлять себе не хочу.

– Дети вырастут и покинут дом, – продолжает убеждать парень. – Именно так устроена жизнь.

– Только не здесь. Кроме того, отец сообщил, что меня скоро посвятят в члены Коммуны.

– Когда он это сказал? – с тревогой интересуется Кас.

– Прямо перед тем, как они уехали.

– Почему ты не поделилась новостями со мной?

– Не хотела тебя расстраивать, что посвящение пока ждет только меня, – пожимаю я плечами, не осмеливаясь упоминать о плане отца выдать меня замуж за Томаса.

– Это именно то, чего ты сама хочешь? Ты вообще думала о будущем?

– Я только об этом и думаю. Мое заветное желание – стать членом Коммуны и помогать менять мир к лучшему. Бок о бок с тобой. Неужели ты в состоянии представить более важную цель в жизни?

– Если бы мы сбежали, то могли бы поступить в университет, – проигнорировав мой вопрос, гнет свою линию Каспиан. – Держу пари, из тебя вышел бы отличный учитель. Ты так терпеливо обращаешься с малышами.

– Учитель? Это вроде наших репетиторов?

– Похоже, только они преподают в настоящих школах. Ты вела бы занятия в собственном классе, и на уроки ежедневно являлись бы десятки детей. Они бы слушали тебя, сидя за партами, потом выполняли бы домашние задания и писали по ним контрольные. А иногда ты могла бы организовывать для них поездки в зоопарк или музеи.

Мне сложно представить нечто подобное. У меня никогда не было собственного дела, тем более такого важного. Я видела школы в сериалах, но плохо понимаю организацию процесса. На языке вертится вопрос: должны ли учителя ночевать в собственных классах, но из боязни показаться глупой я его не озвучиваю.

– Если бы ты могла весь день делать что душе угодно, то чем бы занялась? – не дождавшись реакции, интересуется Кас.

– Пошла бы плавать, потом съела бы мороженое и поцеловала тебя.

Он нежно касается губами моих губ.

– Так? Если сбежим отсюда, можно заниматься этим каждый день. И вообще всем, чем только пожелаем.

– Перестань так говорить. Нам нельзя покидать это место, и ты сам это знаешь.

– Знаю, – вздохнув, соглашается Кас.

Нужно рассказать о запланированной между мной и Томасом свадьбе, но я боюсь.

Боюсь действий отца, если он проведает, что я раскрыла тайну. Боюсь, что теперь я осквернена и не гожусь для посвящения. Боюсь реакции Каса.

Боюсь испортить эту ночь.

Так что остаток фильма мы досматриваем молча, обнимая друг друга. Черно-белые зомби врываются на ферму и убивают всех обитателей. Я вспоминаю об убежище от радиоактивных осадков и предупреждениях отца насчет ядерной войны. Внезапно возникает ощущение, что все мы находимся внутри фермерского домика, а Внешний мир сжимает вокруг нас кольцо из ходячих мертвецов.

Глава тридцатая

После

Все те ночи, проведенные в дозоре на старых аттракционах, в наблюдении за каждым листом, каждой темной тенью, подготовили меня к этому моменту. Я ничего не упущу. Буду бдительной.

Никто не может заставить меня забыть наставления отца.

Прошло уже несколько дней с тех пор, как соседская девочка написала мое имя на стекле. Я неотрывно слежу за домом напротив. Существует лишь вселенная, созданная моим разумом: окно и возможность снова увидеть незнакомку.

Когда наступает утро, сознание начинает угасать.

Темно. В доме царит тишина. Все спят. Единственный звук исходит от моей кровати, где похрапывает Дейзи.

Но я жду. И наблюдаю.

В конце концов роговица глаз пересыхает от редкого моргания, и я решаю ненадолго отлучиться в туалет.

Когда я возвращаюсь на наблюдательный пост, то замечаю в окне напротив чью-то тень и тут же сбегаю по ступенькам и выскальзываю за дверь еще до того, как успеваю сообразить, насколько это может быть опасным.

Ворота по-прежнему закрыты, так что я крадусь вдоль забора, словно призрак, бесплотная и бесшумная.

Отверстие в доске находится на том же месте, что и раньше. Я заглядываю в щель, но на этот раз с другой стороны никого нет.

Я налегаю на забор всем телом и чувствую, как он прогибается. У самого основания он уже начал подгнивать, весь почернел от земли и влаги. Пинаю здоровой ногой деревяшки, и одна из них ломается.

Совсем легко.

Еще несколько ударов – и мне удается расширить отверстие настолько, что можно в него пролезть. Зарываясь пальцами в землю, я наполовину проползаю, наполовину протискиваюсь в дыру, затем встаю, отряхиваю грязь с одежды и осматриваюсь по сторонам.

Газон у соседей засох. На поверхности современного бассейна плавают скрюченные листья. Плетеное кресло лежит перевернутым. На мертвой траве разбросаны пустые стаканы. Рядом валяется книга в мягком переплете с намокшими страницами.

Стеклянная дверь на веранде приоткрыта, и я крадусь по направлению к ней, стараясь ступать бесшумно. Из глубины дома доносится кошачье мяуканье.

– Пайпер? – раздается голос прямо у меня за спиной. – Это ты?

Я медленно оборачиваюсь.

Передо мной стоит темноволосая, кареглазая и смуглая девочка в желтом платье. В руках у нее мерцает красным огонек сигареты.

– У тебя все в порядке? – спрашивает соседка. – Для гостей сейчас поздновато, знаешь ли.

– Это ты махала мне из окна? – не отвечая, перебиваю я, едва в состоянии выговорить хоть слово. Голова кружится от усталости.

– Ага. – Собеседница протягивает мне руку: – Я Холидей.

Я неуверенно пожимаю ее ладонь. Моя собственная вспотела, да и от меня самой наверняка дурно пахнет, так как я по-прежнему не моюсь.

– Пайпер. Но ты и так это знаешь. – Почти уверена, что в моем голосе слышится подозрение. Мне нужна помощь, но можно ли доверять новой знакомой?

– Точняк. Ты единственная девчонка моего возраста в округе, вот и хотелось с тобой встретиться. Но ты почти никогда не выходишь из дома, вот я и написала твое имя на окне. Прости, стремновато получилось. – Она указывает на мой деротационный сапог. – А это что за фигня?

– Сломала лодыжку.

– Как?!

– Пыталась сбежать с приема у психиатра.

– Гонишь! Что, серьезно? – Холидей расплывается в улыбке, бросая сигарету и наступая на нее ногой в черном ботинке. Затем приглаживает заплетенные в мелкие косички волосы. – А зачем вломилась ко мне во двор? Да еще так поздно? Не то чтобы я жаловалась… Все равно бессонница одолела.

– Не знаю. – Я принимаюсь грызть ноготь, но вспоминаю материнские упреки и отдергиваю руку. – Ты же сама меня пригласила.

– Без базара, – едва заметно улыбается собеседница. – Ну и лады, я рада наконец познакомиться. Как тебе живется у Джинни? Скоро она тебя отпустит в школу?

– Откуда ты знаешь ее имя? – Я слышу, как в ушах отдается гулкое сердцебиение, и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

– Да мы соседи уже фиг знает сколько! Я живу здесь с детства.

– А мы раньше не встречались? – никак не удается отделаться от ощущения, что мне давно знакомы глаза и голос Холидей. – Мне кажется, мы уже виделись.

– Ну, мы типа дружили. Когда были еще маленькими.

– В каком возрасте? – спрашиваю я, перебирая в уме лица людей, с которыми общалась, и места, которые посетила. Холидей не обнаруживаю.

– Да в детстве. В первом классе. Давным-давно уже. Ты меня вообще не помнишь?

– Нет. А я… я раньше бывала в этом доме?

Холидей кивает и подбирает перевернутое плетеное кресло.

– Закурить хочешь?

– Подожди, ты сказала… – В голове вертятся сотни вопросов, но вместо них я произношу: – Я не курю.

Нужно поинтересоваться, можно ли пройти через ее дом к дороге и бежать. Но без плана и без денег далеко мне не уйти.

А еще я пока не уверена, насколько безопасно просить новую знакомую о помощи.

– Ну и правильно, – комментирует она, зажигая вторую сигарету. – Сама все хочу завязать. Родаки прикончат, если застукают. Но это я так нервишки успокаиваю – или мне так кажется. Записалась в этом полугодии на кучу продвинутых курсов и очень плохо сплю.

– Меня тоже бессонница мучает.

– Парочка полуночников, значит? Пожалуй, это неплохое основание для дружбы. – Холидей улыбается, но затем бросает взгляд через плечо и ругается, поспешно выкидывая сигарету: – Дерьмо, Джинни у забора. Мне пора. – Соседка вбегает в дом, закрывает дверь веранды и задергивает шторы.

– Подожди! – восклицаю я, но слишком поздно.

Новая знакомая уже исчезла.

Женщина стоит с другой стороны забора возле проделанного отверстия, так что видны одни ноги.

– Пайпер! – окликает она. – Ты там?

Я протискиваюсь обратно через дыру.

– Пайпер? – недоверчиво выдыхает Джинни и тут же набрасывается: – Что ты забыла у соседей во дворе, да еще посреди ночи? – Раньше она никогда еще не повышала голос. – О чем ты только думала? Ты напугала меня до полусмерти!

Вот так обвинение! Да от кого!

– Я была неподалеку, – на пробу отвечаю я.

– Ну, знаешь! – не переставая буравить меня гневным взглядом, заявляет женщина. – Я пыталась быть терпеливой, понимающей и слушать рекомендации врачей, но теперь ты подвергаешь риску свою жизнь. Что ты планировала сделать? Сбежать? И куда? – Я пожимаю плечами, радуясь, что она не упомянула Холидей. – Ответь мне, пожалуйста!

– Мне нужно было побыть одной.

На шее Джинни пульсируют вздувшиеся вены. Маска добродушия соскальзывает с ее лица. Ярость ее старит, четче обрисовывает морщины и линии на лбу и в уголках губ.

Мимо нас проносится порыв холодного ветра, и женщина плотнее запахивает на себе халат.

– Иди в дом. Сейчас же.

Я видела подобный взгляд раньше. У отца. Так что молча подчиняюсь.

Оказавшись внутри, Джинни включает свет. Ее лицо снова становится бледным, а голос привычно-монотонным.

– Ты голодна? Я могу приготовить легкую закуску. Хочешь тост с джемом? Мой клубничный джем завоевал приз на фестивале, к твоему сведению.

Какая, к чертям, закуска?!

– Нет. – Я разворачиваюсь и убегаю в свою спальню, единственное безопасное здесь место. Которое на самом деле вовсе не является безопасным. Хлопаю дверью.

Меня прошибает холодный пот. Эта комната могла бы принадлежать кому угодно. Если я завтра умру, то не останется ни единого знака, что я жила здесь.

Я должна сделать хоть что-то, чтобы доказать свое существование.

Перерыв ящики стола, достаю ручки, маркеры и карандаш, который выглядит как ручка. Щелкаю на кнопку, выдавливая грифель.

Мне нравилась та точилка, что была у меня дома, и запах недавно заостренных карандашей.

А еще звук, с которым срезалась стружка.

И ощущение, что нечто бесполезное вновь становится пригодным к работе.

Я хватаю ручку и принимаюсь рисовать на стене дом: здание, огород, озеро, рощу. Перо вгрызается в покраску, продавливая несколько старых слоев, пока место, где я росла, оживает. Это мое признание в любви к семье.

Закончив рисунок, я направляюсь к шкафу, отодвигаю в сторону одежду и пишу на задней стенке свое имя.

Меня зовут Пайпер Блэквелл. Мои родители – Анжела и Кертис. Мы живем в старом парке развлечений где-то в северной части Калифорнии. Меня держат здесь против воли. Кто-нибудь, помогите мне. Пожалуйста.

Потом я швыряю ручку через все помещение, она ударяется о стену и падает на пол.

Никто никогда не прочитает мое послание. Никто никогда не увидит рисунка.

«Перо опаснее меча, – сказал бы отец. – Но только если твой противник умеет читать».

Скрестив ноги, я сажусь на пол и пишу на стене свое имя. Снова и снова. Так или иначе, но мир узнает, что я была тут.

Пайпер Блэквелл.

Пайпер Блэквелл.

Пайпер Блэквелл.

Я вывожу буквы до тех пор, пока руку не начинает сводить, пока ручка не падает из пальцев, пока имя не превращается в бессмысленную мешанину линий и закорючек.

Глава тридцать первая

До

Тайный обмен улыбками.

Прикосновение локтя Каспиана к моему локтю.

С той самой ночи, проведенной под сломанными звездами, все ощущения обостряются. Я даже не возражаю против работы над убежищем, ведь это означает, что мы будем находиться рядом весь день, каждый день.

Кас передает мне кирпич. Наши пальцы соприкасаются.

По телу пробегают невидимые искры.

Но затем перед глазами мелькают образы разочарованного лица отца, занесшей для пощечины руку матушки, и чувство вины заставляет кожу чесаться изнутри. Я дотрагиваюсь до губ в полной уверенности, что каждый может заметить результаты моего проступка. Но никто не обращает на меня внимания, не считая Каса.

– Эй, вы двое, поторапливайтесь, – хмуро скалится тот мужчина, который бросил на землю корку. Он постоянно следит за Томасом, хотя и неясно почему, ведь тот является старшим по строительству.

Карла нагибается над емкостью с водой и наполняет несколько бумажных стаканчиков. Мы все делаем перерыв, чтобы напиться. Младшие дети сидят дома под присмотром тетушек.

– Возвращаемся к работе, – приказывает один из строителей, швыряя на землю свой стакан.

– Но я так устала, – со стоном жалуется Карла.

– Мы все вымотались, – резко отвечает мужчина, – но такова уж жизнь. Все должны приносить пользу, поняла?

– Не смей с ней так разговаривать, – выпятив грудь, заявляет Томас.

Вперед выступает другой здоровяк, с пистолетом на поясе.

– Достаточно. Мы здесь пытаемся построить убежище. Нам не нужны неприятности.

– Простите, – бормочет Карла, и злость Томаса тут же испаряется. Он обнимает девочку за плечи одной рукой и притягивает к себе, защищая от чужаков.

Внезапно раздается хлопанье входной двери, и во двор выбегает тетушка Джоан.

– Они едут! – пыхтит она, обмахиваясь ладонью, а подойдя ближе, опирается на колени, чтобы отдышаться.

– Кто едет? – с испугом уточняю я.

– Ваши родители. Они прибудут через десять минут. – Опекунша с трудом набирает воздуха в легкие, и я наливаю ей воды. Она, к моему удивлению, благодарит.

– Вы знали об их визите? – спрашивает Кас.

Тетушка Джоан бросает на него возмущенный взгляд.

– Конечно же нет! Поэтому позволила детям играть все утро в пижамах. – Она манит меня за собой. – Идем, поможешь переодеть братьев и сестер.

Отец не обратил бы внимания на отсутствие модных нарядов на малышах, однако матушку это расстроит. Поэтому мы поспешно вбегаем в спальню и натягиваем на всех бордовые платья и костюмы. Я пытаюсь наскоро расчесать Милли, но ее волосы спутались и слишком пушатся. У остальных уже начали отрастать темные корни, но на этот раз на обесцвечивание времени нет.

– Они действительно сейчас приедут? – Беверли Джин едва не подпрыгивает, затягивая пояс и приглаживая непослушные пряди с помощью воды.

– Действительно, – натянуто улыбаюсь я сестре.

Раньше родители никогда не объявлялись без предупреждения, поэтому я чувствую, как дрожат руки, пока завязываю на Милли пояс.

К тому моменту, когда мы выходим из дома, лимузин уже стоит припаркованным во дворе. Тетушки натянуто улыбаются. Отец с мужчинами столпились на краю недостроенного убежища и восхищенно обсуждают практически законченные внутренние стены и лестницу, которую мы начали укладывать вчера.

Матушка прогуливается неподалеку в платье цвета розовых лепестков и в туфлях на высоких позолоченных каблуках. Генри, Сэмюель, Беверли Джин и Милли тут же бросаются к ней, как обычно. Я молюсь про себя, чтобы она не обратила внимания на отросшие корни волос детей и складки на их одежде.

– Мои дорогие! – восклицает мама, затем присаживается и обнимает облепивших ее ребятишек, не боясь запачкать край платья. За это я ее и люблю.

– Как думаешь, что случилось? – шепчет мне на ухо Каспиан. Его теплое дыхание щекочет мне шею, и я на секунду теряю дар речи.

– Я… я не знаю, – запинаясь, отвечаю я наконец.

Хмурый Томас сидит за столиком для пикников в стороне от всех, не спуская взгляда с отца.

– Давай поплаваем сегодня вечером? В нашем секретном месте? – подталкивает меня плечом Кас.

– Кто-нибудь может нас увидеть, – едва слышно произношу я, чувствуя, как к щекам приливает краска. – Отец вернулся.

– Никак не могу перестать думать о тебе.

– Знаю. Я тоже. – Я набираюсь смелости прикоснуться к его пальцам.

Опасно.

– Пайпер, – окликает меня отец, возникая прямо перед нами словно из воздуха. Я отшатываюсь от Каспиана. – Время пришло.

– Время для чего?

– Для твоего посвящения в члены Коммуны.

Томас выбирается из-за столика и поспешно направляется в сторону берега.

– Ты готова? – спрашивает отец, не дождавшись моей реакции.

Занятая строительством убежища и встречами с Касом, я не слишком часто задумывалась о посвящении, хотя и должна была бы.

Но не собираюсь подводить отца.

– Готова, – уверенно объявляю я, и он одаривает меня одной из самых редких улыбок, словно лишь мы вдвоем знаем нечто неизвестное остальным.

Глава тридцать вторая

До

Сегодня не следует витать в облаках.

Или целоваться с мальчиком, наслаждаясь прикосновениями к его коже.

И уж тем более не следует сегодня добавлять еще один секрет к уже накопившимся.

Однако я хватаю протянутую ладонь Каспиана, пока мы бежим с ним к нашему тайному месту на берегу озера. Я знаю, что это глупо. Знаю, что это рискованно. Но дом гудит от приготовлений к моему посвящению, так что мы пользуемся воцарившимся хаосом.

– Томас рассказывал, что происходит во время обряда? – спрашиваю я, переводя дыхание. У меня не было возможности пообщаться с женихом, так как они с отцом и вооруженными мужчинами весь день о чем-то шептались приглушенными голосами.

Выйдя на пляж, Кас принимается бросать по поверхности воды плоские камешки, но те пока сразу идут на дно.

– Брат никогда об этом не говорил, – отвечает он. – Наверное, обсуждать посвящение имеют право только члены Коммуны. А так как я им пока не являюсь, то он не считает меня достаточно подходящим для него собеседником. И вообще в последнее время ведет себя как полный засранец.

Кас с Томасом всегда были близки. Когда они только переехали сюда, то казались единым существом, разделенным на две половины, как свет и тень. Оба мальчишки выглядели совсем худыми, и матушка позднее рассказывала, что родители не слишком часто их кормили.

– Его поведение стало более странным, чем обычно, – соглашаюсь я, садясь на бревно и стараясь унять дурноту. От волнения мне пришлось пропустить обед, так как салат грозил вернуться обратно.

Тетушки готовят что-то грандиозное для вечерней трапезы. Матушка пока была занята с младшими детьми, но обещала, что вручит мне сегодня нечто особенное.

Кас бросает последний камень и садится рядом со мной. Я склоняю голову ему на плечо. Нас тянет друг к другу словно магнитом. Тепло парня, близость его тела из плоти и крови каким-то образом заставляют чувствовать себя живой.

– Мне страшно, – признаюсь я.

– И мне, – спустя пару секунд откликается он. – Немного.

– Предполагается, что из нас двоих храбрым должен быть ты. Скажи что-нибудь банальное, успокой меня.

– Уверен, все пройдет замечательно, – со смехом принимается убеждать меня Кас. – Просто странно, что церемония окутана такой таинственностью.

– Побыстрее бы со всем этим покончить, и тогда я смогу наконец сделать что-то полезное для улучшения мира. Надоело ощущать себя маленьким ребенком.

– Ты точно уже не ребенок. – Парень наклоняется и целует меня в макушку, я же в ответ обвиваю руками его шею и притягиваю ближе. Затем запускаю пальцы в густые черные волосы, провожу по ним и кладу ладони на широкие мускулистые плечи.

– Пора возвращаться, – неохотно отстраняясь, вздыхаю я. – Нас ждут с дополнительными стульями из сарая.

– Давай встретимся на автодроме сегодня ночью, после того, как все уснут, – шепчет Кас, не отводя глаз от моих губ.

– После обряда посвящения? Думаешь, это хорошая идея?

– Скорее всего, нет, – зарываясь лицом мне в шею, бормочет он. – Но я должен тебя увидеть. Оказаться наедине.

– Может быть, – говорю я. – А сейчас идем домой.

Мы быстро пробираемся между деревьями к небольшому сараю, хватаем несколько складных стульев и шагаем во двор.

Отец с закрытыми глазами сидит за столиком для пикников, представляя собой воплощенное спокойствие. Матушка, тетушки и младшие братья с сестрами расположились неподалеку на образующих круг скамейках. В центре стоит пустой стул.

Отец открывает глаза и смотрит на Каспиана.

– Прошло немало времени с твоего последнего очищения.

– Это правда, сэр, – сглотнув, кивает тот. Воздух звенит от напряжения.

– Прежде чем мы сможем провести церемонию посвящения для Пайпер, ты должен смыть с себя все грехи. – С этими словами отец встает.

Мне трудно вспомнить, когда в последний раз он устраивал обряд очищения. Во время него следует сознаться во всех проступках перед остальными и позволить ветру унести прочь стыд и вину.

Но почему именно Кас должен избавиться от грехов перед моим посвящением?

Неужели отец узнал о нашей тайне? Это вполне возможно. Ему известно почти все.

По спине пробегает холодок.

Приятель медленно бредет к стулу в центре круга, вытирает ладони о штаны и делает глубокий вдох. Обряд очищения может длиться часами и иногда кажется бесконечным. По словам отца, мы все являемся духовными созданиями в поисках верного пути, время же течет по спирали, поэтому нужно исповедоваться как в тех грехах, что уже совершил, так и в тех, что могут произойти позднее.

Наверное, это мне следовало бы сидеть на месте Каса. Однако я опускаюсь на скамью между матушкой и Томасом.

– Можешь начинать, как только будешь готов, – произносит отец, расхаживая по лужайке босиком и заложив руки за спину. Не представляю, как тяжело ему выслушивать признания о наших проступках.

Парень в центре круга склоняет черноволосую голову, обхватывает плечи ладонями, затем несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает. Возникает ощущение, что воздух сгущается. Пот стекает с моего лба на нос, скапливается на верхней губе.

– Дело за тобой, – негромко поторапливает отец Каса. – Сними груз со своей души. Доверься нам. Ведь мы твоя семья.

Подвергшийся проверке приятель сутулится, его позвоночник изгибается дугой и с моего места кажется сломанным.

– Мы хотим тебе помочь, – продолжает отец. – Мы все замечаем, что ты страдаешь, так что просто поведай нам правду. Избавь тело от ядовитого обмана. Я чувствую его запах.

Кас всхлипывает, а потом над поляной раздается его голос, змеей скользящий над землей, тихий, едва слышный:

– Я до сих пор скучаю по родителям.

Воцаряется тишина. Рядом со мной напряженно выпрямляется Томас. Отец же продолжает мерить шагами лужайку, опустив голову на грудь. Я же не знаю, что и думать: проявил Кас храбрость или невероятно сглупил, признав подобное. Вероятно, и то, и то.

– Что еще? – подталкивает его лидер Коммуны.

– Я все время размышляю, почему они не захотели забрать меня, – приятель вытирает глаза.

– Значит, нас ты не любишь?

– Конечно же люблю, – помолчав, шепотом отвечает он.

– Разве можно иметь все и сразу? – интересуется отец. – Твои родители подрывали устои Коммуны. Ты тоже этого желаешь?

– Нет, никогда, – немедленно возражает Кас.

Матушка отводит мою руку ото рта. Я даже не заметила, как принялась грызть ногти.

– Что еще ты скрываешь?

– Ничего.

– И почему я тебе не верю, – отец пристально всматривается в испытуемого прищуренными глазами, а потом обводит взглядом всех нас. – Кто-нибудь еще хочет высказаться?

Томас сжимает кулаки.

Все молчат.

Чем дольше мы сидим в тишине, тем сложнее мне становится дышать. От тел соседей по скамье исходит невыносимый жар. В ноздри забивается ужасная вонь от подгузника Милли, кислый и едкий запах. Я пытаюсь втягивать воздух ртом, но горло тут же пересыхает, заставляя меня закашляться.

– Пайпер, тебе есть что добавить?

Отец проходит в центр круга и встает прямо передо мной. Я же вижу только его недовольно поджатые губы.

Посвящение так близко. Слишком близко.

Я киваю.

– Продолжай, – говорит отец.

– Это нечестно по отношению ко всем нам, – мой голос кажется хриплым, так что приходится откашляться. Облизывая губы, я чувствую на себе взгляд Каспиана, но не осмеливаюсь поднять глаза.

– Что-то еще? – отец перемещается мне за спину.

– Твои родители представляли угрозу для нас. Они явились из Внешнего мира. И были наркозависимыми людьми.

Я ощущаю на плечах тепло ладоней, жест одобрения, и по телу разливается облегчение.

Иногда правильные вещи делать тяжелее всего. Именно такие поступки отличают нас от обитателей Внешнего мира.

– Мне кажется, их любовь волнует тебя сильнее, чем наша безопасность, – продолжаю я. – И если бы тебе пришлось выбирать, то ты предпочел бы их.

Отец отстраняется, разрывая нашу связь. Матушка сжимает мою ладонь, показывая, что гордится мной. Однако сама я не испытываю гордости. Я чувствую что-то другое, гораздо более неприятное. Мне тут же хочется забрать слова обратно. Но некоторые вещи нельзя исправить.

– Они все видят тебя насквозь, – обращается отец к Каспиану. – Пожалуйста, избавь их от страданий. Поведай о том, что натворил. Признайся в грехах, сидя в центре круга. И мы сможем вернуться к привычной жизни.

Приятель старается не заплакать, со всхлипом хватая ртом воздух. Томас сжимает кулаки так сильно, что белеют костяшки.

– Твои братья и сестры заслуживают услышать правду, – настаивает отец. – Мы все заслуживаем.

Карла присоединяется и тоже начинает умолять Каса сознаться во всем. Мама кричит так громко, что у меня звенит в ушах. Тетушки топают ногами, поднимая клубы пыли.

Сливаются лица, крики, изломанное тело Каса и отец, скользящий вокруг нас, как стрелки часов.

Желудок словно завязывается узлом, и я изо всех зажмуриваюсь.

Внезапно сквозь всеобщий хаос пробивается голос Каспиана:

– Меня посещали мысли о том, чтобы сбежать отсюда и разыскать родителей.

– Что еще? – спрашивает отец.

Я открываю глаза и вижу, как загнанный взгляд приятеля мечется, обводя всех собравшихся, точно пытаясь что-то обнаружить, пока не останавливается на моем лице. Смотрю на него в ответ.

– Я сомневался в вас, Кертис. И даже назвал лжецом. – Произнося эти слова, Кас горбится и кажется невозможно маленьким. Он так отличается от того парня, который целовал меня под звездами.

И все же он ничего не рассказывает о нас. Обо мне.

Я не заслуживаю его доброты.

Отец гибким движением вскидывает руку и проводит тыльной стороной по лицу раскаивающегося грешника, и тот благодарно прижимается к ладони. Беверли Джин начинает всхлипывать. Карла закрывает глаза. Генри издает облегченный вздох.

Томас поднимается на ноги, на его сжатых от гнева челюстях ходят желваки. Однако как только он встречается со мной взглядом, злость тут же испаряется, уступая место такой грусти, что я невольно отворачиваюсь, лишь бы не видеть ее.

Отец же встает перед Касом на колени и говорит:

– Благодарю тебя, сын. – Затем обхватывает его лицо ладонями и ласково проводит пальцами по щеке. – Ты проявил немалую храбрость, признав нечто столь постыдное. Я горжусь тобой. Все мы гордимся.

Как только отец покидает поляну, Томас занимает его место, и Кас падает в объятия брата.

Они оба выглядят такими же напуганными и юными, как в тот день, когда приехали сюда с одним чемоданом.

Меня переполняет желание хоть как-то ободрить их, но не получается выдавить ни звука.

Матушка протягивает мне руку. Я принимаю ее, и мы вдвоем уходим в дом.

Я не оглядываюсь.

Глава тридцать третья

После

Теперь когда я засыпаю, то вижу сны о маленькой комнатке. С грязными белыми стенами, застоявшимся воздухом и запахом мокрой собачьей шерсти.

Иногда матушка находится там со мной. Но чаще всего я одна.

В первые секунды после пробуждения пространство спальни кажется огромным.

А стены занимают совсем иное положение.

Окна выглядят как экзотические растения.

Между листьями-жалюзи пробивается солнечный свет, так что я натягиваю одеяло на голову. Еще только шесть тридцать утра. Джинни явится лишь через полчаса.

Каждое утро она приносит стакан воды и таблетку, чтобы накачать меня отравой и сделать послушной еще до того, как мои ноги коснутся пола.

Я выбираюсь из кровати и пытаюсь открыть окно, однако оно по-прежнему не поддается усилиям. Должно быть, женщина чем-то заклинила его снаружи. А еще она замалевала надписи на стенах, и теперь в комнате царит химический запах краски и лжи.

– Доброе утро.

Джинни стоит на пороге спальни со стаканом воды в одной руке и таблеткой в другой. Затем опускает их на тумбочку и выжидательно застывает. Дейзи с поводком на ошейнике сидит рядом.

– Я должна видеть, как ты принимаешь лекарство.

Пересекая комнату, я стараюсь не смотреть на женщину. Притворяюсь, что ее не существует. Потом кладу таблетку в рот, незаметно проталкиваю под язык и отпиваю глоток воды.

Джинни удовлетворенно кивает и выходит за дверь, уводя следом собаку. Я тут же выплевываю горький комочек лекарства на ладонь и убираю под матрас.

После этого ложусь и засыпаю. Сложно отслеживать время при подобном режиме.

* * *

В какой-то момент в комнату проникают приглушенные голоса. Женщины и чей-то еще. Чей-то знакомый.

Едва сбросив с себя липкую паутину сна, я прокрадываюсь к двери.

В гостиной Джинни разговаривает с Холидей, на которой сегодня наброшен длинный свитер поверх фланелевой рубахи, заправленной в джинсы с высокой талией. Никогда раньше я не видела таких плотно обтягивающих ноги штанов. Моя одежда всегда сидела свободно.

– Пайпер, ты проснулась, – кивает мне женщина. – Это Холидей, наша соседка.

– Приятно познакомиться, – девушка делает несколько шагов ко мне, протягивает руку и незаметно подмигивает.

Я ничего не отвечаю. Не пожимаю предложенную ладонь. Я не чистила зубы уже несколько дней и уверена, что изо рта воняет.

– Холидей – твоя ровесница, – неуверенно кашлянув, делает еще одну попытку добиться моей реакции Джинни. – Думаю, тебе полезно будет провести с ней какое-то время. Оставлю вас вдвоем, чтобы не мешать, – с этими словами она удаляется по коридору.

Холидей немедленно плюхается на диван и вытягивает ноги.

– Прости за эту фигню. В смысле, что притворилась, типа мы не знакомы. Показалось, проще будет ничего не объяснять.

– Зачем ты пришла? – требовательно спрашиваю я, скрестив на груди руки. Затем сглатываю и уже тише добавляю: – Не подумай, что я против…

– Решила, что неплохо было бы потусить вместе. Джинни оказалось нелегко убедить, но я справилась. Хотя она тебя как цербер защищала.

– Ты хочешь проводить время? Со мной? Но почему?

– Девчонка, которая готова вломиться в чужой дом со сломанной лодыжкой, сразу попадает в мой список друзей, – с хитрым прищуром заявляет Холидей.

– Хорошо, – осторожно отзываюсь я, – и что мы должны теперь делать?

– Можешь показать мне свою комнату.

– Там практически не на что смотреть.

– Позволь мне самой об этом судить, – улыбается собеседница.

Я веду ее вверх по лестнице и дальше по коридору путем, который уже стал привычным, и приглашаю в спальню. Гостья осматривается и садится на кровать.

– Ты была права, здесь прямо как в пустыне. Только темно. Реально, ты же не прячешься от солнца типа вампира, а?

– Нет, – я пытаюсь выдавить улыбку, но от истощения едва не падаю в обморок.

– Какой у тебя любимый исполнитель? Можно было бы хоть его постер на стену тиснуть, что ли.

– Я не слушаю музыку.

– Что? – Холидей удивленно на меня таращится, затем вытаскивает из сумки небольшой предмет, похожий на уменьшенный экран телевизора. – Нужно срочно подобрать тебе плейлист. Делаю себе пометку. Погоди, у тебя ведь установлено приложение Spotify, так?

– А что это? – спрашиваю я, указывая на штуку в руке девушки.

– Это? – удивленно уточняет она. – Мой смартфон.

– Мобильные телефоны излучают электромагнитную радиацию, – комментирую я, отходя от гостьи.

– Я не в курсе. Но по любому не представляю жизни без своего смарта. Давай селфи замутим? Прикольно будет, особенно если фильтр какой-нибудь поставить, типа собачек. – Она встает рядом со мной и вытягивает перед нами руку с телефоном.

– Что такое селфи? – интересуюсь я, закрывая лицо ладонями.

– Да обычная фотка. Но если тебя это парит, то снимать не буду. – Холидей убирает аппарат, замечает нацарапанный на стене дом у озера, который Джинни, оказывается, не успела закрасить, и осторожно проводит пальцами по контурам крыши и аттракционов. – Это ты нарисовала?

– Ага. Но я не особенно хороший художник. Просто стало скучно.

– Ты посещала курсы изобразительного искусства?

– Нет.

Я уже собираюсь рассказать о Карле – единственном настоящем художнике в нашей семье, – но в конце концов не решаюсь, так как пока не слишком хорошо знаю Холидей. Неизвестно, каковы ее истинные мотивы.

И все же… Доктор Люндхаген говорил, что следует доверять ощущениям, а соседская девочка кажется той, кто может стать другом, если ей позволить.

Кроме того, я нуждаюсь в ее помощи.

– Раньше я там жила, – бормочу я, принимаясь грызть ноготь на большом пальце.

– Здесь? – Холидей указывает на рисунок. – А где это место?

– Возле озера. – Я сажусь на стул. – Мы с семьей поселились в доме на территории старого парка развлечений. Правда, почти все аттракционы уже давно снесли. – Я краснею, вспомнив о ночи, проведенной с Касом на заброшенном автодроме.

– О чем ты задумалась? – с хитрой улыбкой интересуется Холидей. – Твое лицо только что сменило несколько оттенков румянца.

– Просто о мальчике, – отзываюсь я.

Гостья многозначительно присвистывает, и я чувствую, что к щекам снова приливает жар.

– Мальчик, значит! А как его зовут? Как выглядит?

Я описываю Каспиана, парня с волосами цвета ночи и глазами, как глубины океана.

– Похоже, он просто суперсекси, – комментирует собеседница. – И где он сейчас?

Волнение от открытых кому-то тайн тут же сменяется тревогой. Реальность вторгается в воспоминания.

– Я не знаю. Мы уже давно с ним не общались.

– Отстой! Вы что, расстались?

– Что-то вроде того, – шепчу я, не в состоянии забыть свою жестокость по отношению к Касу. Не удивлюсь, если он никогда больше не захочет со мной разговаривать после обряда очищения.

– Сочувствую, Пайпер. Если хочешь, могу свести тебя кое с кем. У моего бойфренда Дэва есть свободный приятель. Только скажи, и я организую двойное свидание.

У меня на языке вертится вопрос, что означает слово «свести», но я лишь опускаю голову и сверлю глазами пол.

– Какое красивое ожерелье, – меняет тему разговора Холидей, подходя ближе и указывая мне на шею. – Где раздобыла?

Я инстинктивно прикрываю украшение рукой.

– Это семейная реликвия. Мама дала. Я… я скучаю по ней.

Немного помолчав, гостья берется за сумку и произносит:

– Что ж, походу, пора отчаливать. Завтра в школе контрольная. Чуть не надорвалась, пока дотащила домой все учебники. Потусим нормально в следующий раз?

– Конечно. Если ты действительно этого хочешь.

Холидей обнимает меня, и когда она уже отстраняется, я отвечаю на объятие.

– Еще увидимся, Пайпер. Не пропадай. Я поговорю с мамой, чтобы устроить ночевку.

После ее ухода начинает казаться, что визит мне лишь приснился.

Я заползаю в кровать, чувствуя, как в груди что-то обрывается. Словно скрепляющие меня нити истончаются и лопаются. Знаю, что нужно быть сильной, поэтому стараюсь избавиться от эмоций.

Стараюсь сохранить веру.

Но не могу. Не в этот раз.

Я оплакиваю то, что потеряла, и то, что не в состоянии вспомнить. Эми. Свое одиночество. Отсутствие новостей от родителей. Огромные голубые глаза Милли. И даже неприветливое поведение Карлы.

Позволяю себе рыдать до тех пор, пока лицо не опухает, а слезы не иссякают.

А затем срываю с окна жалюзи.

Не желаю больше сидеть в темноте. Теперь я нахожусь здесь. Не в доме у озера, не с родителями. Нужно получать от новой жизни максимум пользы, раз уж я пока тут застряла.

Принюхиваюсь к исходящему от меня запаху и решаю позднее принять ванну.

Пока я шагаю по комнате из угла в угол, угасающие лучи солнца освещают белые стены и рисунок дома у озера.

Становится заметным смазанное пятно на двери. Не отрывая от него глаз, я отхожу к столу. Через краску проступают буквы, будто пытаясь избежать забвения. Думаю, что одна из них – это «Д», другая похожа на «С».

Я стараюсь расфокусировать взгляд и наконец разбираю слово целиком: Джесси.

Сердце колотится так, что едва не выпрыгивает из груди.

В этой комнате раньше держали в плену кого-то еще.

Глава тридцать четвертая

До

Матушка плавными движениями расчесывает мне волосы. В какой-то момент зубцы застревают в спутанных прядях, и, распутывая их, она налегает на гребень.

– Вот так, – комментирует она, откладывая расческу в сторону. – Теперь ты почти готова к посвящению. – Затем расстегивает чехол, который лежит на моей кровати, и достает длинную белую бесформенную хламиду. – Снимай свои обноски и надевай это.

Я торопливо сбрасываю свитер с короткими рукавами и расклешенные брюки, а потом облачаюсь в церемониальное платье. Ткань на ощупь грубая и жесткая, но я не жалуюсь. Мама велит мне обернуться, чтобы застегнуть железную молнию. В доме стоит непривычная тишина: тетушки отвели младших детей в лес на пикник.

– Когда все вернутся? – спрашиваю я.

– Это неважно, Пайпер. Лучше сосредоточься на самом важном моменте твоей жизни, – приказывает матушка, поднимая с кровати футляр, и достает оттуда ожерелье. – Это украшение мне дала мать, когда я была в твоем возрасте, теперь же я вручаю его тебе. – На изящной цепочке качается подвеска из зеленого камня, который приятно холодит пальцы, когда я его касаюсь. – Это амазонит. Он означает смелость и правдолюбие. Именно эти качества будут нужны тебе как никогда. – Я поворачиваюсь спиной, приподнимаю волосы от шеи, и мама застегивает ожерелье. Зеленый кулон выделяется на фоне белого платья.

– Какая красота, – шепчу я. – Словно внутри плещется частичка океана.

– Я знала, что ты сумеешь разглядеть магию камня! – матушка прижимает меня к груди и проводит рукой по волосам. – Я так тобой горжусь, Пайпер!

Затем мы бок о бок выходим из дома и шагаем по лужайке к озеру. На пляже уже ровными рядами воткнуты факелы. От каждого к небу возносится шлейф дыма. На песке стоит стол, накрытый тонкой белой скатертью, которая лениво развевается на ветру. На поверхности красуются три зажженных свечи молочного цвета и тонкостенная фарфоровая чашка. На стуле рядом видна фотография отца в красивой рамке.

Матушка наливает мне чай. Последние лучи закатного солнца освещают ее лицо, окрашивая в розоватые и оранжевые оттенки.

– Пей, – велит она. Я послушно делаю глоток горького напитка и невольно морщусь. – До дна, пожалуйста, – настойчиво произносит она, и я делаю как сказано. Чай тут же начинает проситься обратно, так что приходится задержать дыхание. Забрав фарфоровую чашку, мама ставит ее обратно на стол.

– Что теперь произойдет? – интересуюсь я.

Она улыбается и накрывает мои руки холодными как лед ладонями.

– Сохраняй веру, дочка. Я очень горжусь, что ты решилась на этот шаг. Стать частью Коммуны нелегко. Многие желают этого, однако Кертис, твой отец, выбирает лишь лучших из лучших. Сильных, добрых и самоотверженных. Таких, как ты.

Запах, который источают свечи, усиливается. От аромата ванили, смешанной с водорослями, начинает кружиться голова, и мне приходится дышать ртом.

– Теперь я должна покинуть тебя, – говорит мама. – Скоро тебе все станет ясно. Увидимся после церемонии, чтобы отметить твое посвящение.

Она уходит. Я наблюдаю, как за ней закрывается дверь, и поднимаю со стула фотографию отца. Движение получается слишком быстрым, так что накатывает слабость.

Я сажусь и медленно делаю несколько глубоких вдохов. Если бы только Кас мог быть рядом со мной в этот момент!

Деревья начинают раздваиваться, и я протираю глаза, чтобы прогнать видение. Пляж под ногами источает аромат тостов, хотя я понимаю, что это происходит не на самом деле. Цвета не имеют запахов. И все же я протягиваю руку и касаюсь песка, оставляя след персикового оттенка.

Я машу перед глазами ладонью, вслед за которой тянется радуга. В животе зарождаются и бегут по гортани вверх пузырьки веселья, вызывая безудержный смех.

Собственный голос доносится будто издалека, как прекрасное эхо. Я ощущаю себя собой, более живой, чем когда бы то ни было раньше.

Затем крепче сжимаю вырывающуюся из рук фотографию отца, чьи голубые глаза ослепительно сияют неоновым блеском, и вспоминаю, как он рассказывал о Внешнем мире и президенте, который угрожает спровоцировать ядерную войну. Думаю о том, каково будет оказаться в сфере поражения бомб и ощутить, как кожа тает, будто воск.

Будто нас никогда и не существовало.

Я сворачиваюсь калачиком на песке, заливаясь слезами и чувствуя на себе груз всех людских страданий. И все же теперь у меня появится шанс совершить что-то великое, спасти этот мир. Спасти человечество от себя же самого. Возникает мысль: неужели отцу приходится жить с этим ощущением постоянно? Как он умудряется это выносить?

Я провожу ладонью по прохладным песчинкам. Сколько миллионов лет потребовалось на их создание? Кто знает, вдруг я сейчас лежу на вершине когда-то огромной горы, которую медленно разрушили дождь и ветер, радости и печали?

И понимаю: я сама являюсь и песчинкой, и горой, и ветром.

Проходят минуты или часы, сложно сказать, пока лежишь на спине и считаешь тени на облаках. Они шевелятся и принимают разные формы. Губы начинает покалывать от воспоминания о поцелуях с Касом, и я отчаянно желаю, чтобы он тоже мог пройти церемонию посвящения вместе со мной. Одной мне не справиться.

Когда я сажусь, то замечаю, как по водной глади ползет в мою сторону молочно-белая дымка, протягивая длинные призрачные пальцы. Она колышется и вздымается в танце, который я не понимаю, но все же не боюсь. Туманная пятерня касается песка и обвивается вокруг меня, заключая внутрь облака. Внезапно из пелены материализуется отец, облаченный в белые одежды и сияющий изнутри.

Он шагает по воде.

– Отец, – шепчу я, но больше не в состоянии выговорить ни звука.

Он протягивает мне руку и помогает подняться на ноги, а потом прижимает к себе, баюкая, пока мои слезы не иссякают. Он не произносит вслух ни слова, однако его голос раздается прямо у меня в голове, уверяя, что все будет хорошо. Я верю ему. Как и всегда.

Отец усаживает меня на стул и опускается на колени рядом.

– Ты знаешь, кто я такой?

Но я не могу говорить. Язык не шевелится.

– Я твой отец, Пайпер. Но не только. Еще я послан, чтобы спасти тебя. Спасти все человечество.

– Ты Бог? – с трудом шепчу я и тут же отворачиваюсь, чтобы скрыть текущие по щекам слезы.

– Бог – это людская выдумка. Я нечто гораздо более значительное, – произносит он, обхватывая мое лицо ладонями. – Теперь ты готова узнать правду обо мне и об этом мире. Это может испугать тебя. Многие меня боятся. Но это моя ноша, не твоя. Ты готова присоединиться ко мне и моей группе, которая трудится над исцелением планеты?

При этих словах с губ отца срывается голубоватая дымка, и я тянусь, чтобы к ней притронуться.

– Посиди со мной, – просит он. – Прикоснись ногами к песку. Ощути связь с землей. Прочувствуй течение времени и пространства сквозь тело. Наполнись силой.

Какое-то время мы сидим бок о бок и смотрим на воду. Небо рассекает вспышка молнии. Каждый нерв дрожит и поет. Я перерождаюсь.

Глава тридцать пятая

После

Кто такая Джесси?

Я вышвыриваю из комода одежду.

Выдергиваю ящики.

Срываю все покровы, чтобы обнаружить признаки присутствия Джесси. Но безуспешно.

Они либо хорошо спрятаны, либо уничтожены.

Я переворачиваю мусорную корзину и перебираю скомканные бумаги и использованные салфетки. Вот она: статуэтка, которую мне дала Джинни. Фигурка матери, держащей на руках ребенка с ангельскими крылышками. На основании видна надпись: Джесси.

Я оседаю на пол. Сердце колотится, выстукивая имя: Джесси, Джесси, Джесси.

Ум напряженно работает, стараясь вычислить количество радиации, которому я подверглась с тех пор, как здесь оказалась. Из-за этого мои мысли путаются, а восприятие колеблется. Но я точно знаю: Джесси была тут.

* * *

Джинни пьет кофе на кухне, просматривая газету.

– Надеюсь, вы с Холидей хорошо провели время. Она упомянула, что вы вдвоем хотите устроить совместную ночевку.

– Мне очень интересно кое-что узнать, – прерываю я женщину, садясь напротив.

– И что же? – она откладывает газету и переключает все внимание на меня.

– Кто здесь жил до тебя?

– Пожилая пара продала нам дом, – на секунду задумавшись, отвечает Джинни. – Они провели здесь всю жизнь.

Я царапаю ногтем по бедру.

Вспышка боли.

Прилив храбрости.

– У них были дети?

Собеседница застывает, не донеся чашку с кофе до рта. Затем отставляет ее и неуверенно кивает.

– Думаю, да. Но я точно не помню. Мы так давно сюда переехали. А почему ты спрашиваешь?

– На моей двери раньше было написано имя.

– Да? И какое же? – Джинни идет к посудомоечной машине, загружает туда грязные чашки и тарелки, наливает средство и поворачивает тумблер. Раздается мерное гудение.

– Я не разобрала, – вру я, чувствуя, как от злости кровь приливает к щекам.

– Тогда не стоит волноваться на этот счет. Я должна забрать Эми из школы. Хочешь поехать со мной?

– Нет, – тихо отвечаю я.

Как только женщина уходит, я толкаю входную дверь, и та поддается.

Тюремщица забыла ее запереть!

Снаружи все выглядит серым и бесформенным. Сарай кажется размытым и осевшим. Деревья размахивают костлявыми конечностями.

Сложно доверять тому, что находится прямо перед глазами.

Деревянная подсобка заперта на замо́к, и ни одна комбинация не срабатывает. От досады я начинаю дергать его трясущимися руками, едва не теряя сознания. Воздух, похоже, даже не доходит до легких.

– Дерьмо! – Пнув дверь, я оседаю на землю. Дейзи подбегает и садится рядом, постепенно придвигаясь все ближе и ближе, пока не оказывается почти у меня на коленях. Я обнимаю собаку, позволяя ее теплому мягкому меху смягчить нарастающий страх.

Джинни обычно тратит около тридцати минут на поездку за Эми, и я уже использовала десять из них на замо́к, который не желает поддаваться.

Секция забора, примыкающая к соседскому дому, теперь тоже состоит из металлических прутьев. Подкоп превратился в недостижимую цель. Становится ясно, почему женщина не стала закрывать входную дверь: сбежать отсюда невозможно.

Но я знаю, где нужно искать, чтобы обнаружить следы Джесси.

Комната в конце коридора заперта, как обычно. Так что я достаю из-под матраса нож и вожусь с замко́м до тех пор, пока он не открывается со щелчком. Какой же приятный звук!

За дверью находится обычная спальня с большой кроватью, двумя лампами на тумбочках и комодом. Я ожидала чего-то более грандиозного, поэтому ощущаю разочарование.

Проскальзываю в комнату, которая пахнет по́том, сном и духами женщины. Дейзи остается сидеть на пороге, не решаясь последовать за мной.

Если я что и узнала в течение жизни, так это то, что любой человек хранит по меньшей мере один секрет. Иногда даже от себя самого.

Такие секреты сложнее всего отыскать.

За дверями в кладовку обнаруживается нагромождение одежды. Внизу ровными рядами составлена обувь. Я бегло просматриваю наряды: все бежевых, нежно-голубых или нейтральных оттенков.

У задней стенки стоят пластиковые корзины. Я вытаскиваю одну и вываливаю содержимое на кровать: только старые джинсы, пахнущие плесенью.

Другая корзина доверху заполнена поношенными кроссовками с выцветшими шнурками и грязными подошвами. Зачем вообще нужно хранить такой хлам?

Я тянусь к дальней корзине и с волнением откидываю крышку. Внутри лежат, сдвинутые в одну сторону, маленькие детские платья, рубашки и обувь. Они, вероятно, подошли бы Эми.

С другой стороны видны старые пленочные видеокассеты и круглые серебристые диски. Все они подписаны. «Гавайи 2011», «Рождество 2008», «Выпускной в магистратуре Джинни 2015».

При взгляде на последний заголовок сердце пропускает удар: «Встреча группы по плаванию Джессики».

В голове тут же начинают всплывать вероятные объяснения. Была ли Джессика еще одной похищенной девочкой? Может ли оказаться Джесси сокращением от этого имени? Я недоуменно таращусь на зажатую в ладони кассету.

На самом дне корзины под одеждой обнаруживается золотая рамка. На заключенной в ней фотографии изображена Джинни, которая держит на коленях маленькую девочку, похожую на меня, а другой рукой демонстрирует в объектив ярморочный кубок. На их лицах написано искреннее веселье.

Ощутив, как на глаза наворачиваются слезы, я поспешно запихиваю корзину обратно в кладовку.

Им не удастся обмануть меня.

Затем закрываю за собой дверь, оставив ее незапертой, чтобы дать знать женщине о своем пребывании в ее спальне. Украденная кассета обжигает руку.

– Здравствуй.

Возле лестницы стоит мужчина. Я тут же прячу нож и найденную улику за спину и застываю на месте. Дейзи тем временем трусит по коридору к незнакомцу и разрешает погладить себя.

На ногах чужака красуются ботинки, которые раньше стояли в прихожей. Его васильковые глаза, почти такого же оттенка, как у матушки, кажутся до боли знакомыми. Неужели мы раньше встречались?

В конце концов мужчина неуверенно улыбается.

– Надеюсь, я тебя не напугал. Я Рич, муж Джинни.

Я и забыла, что у нее есть муж.

Забавно, насколько избирательно работает наша память.

Я выдыхаю с облегчением, но не спешу приближаться, наблюдая за нервным поведением собеседника и на всякий случай покрепче перехватывая единственное оружие.

– Я думал, ты поедешь с Джинни. Решил зайти, чтобы починить нагреватель, – наконец произносит он. Затем смотрит на часы и предлагает: – Хочешь мороженое? Я купил ведерко с мятным вкусом и шоколадной крошкой. Вообще-то не следует портить аппетит перед самым ужином, но я никому не скажу, если ты меня не выдашь.

Рич с надеждой смотрит на меня. Я не хочу вызывать подозрения, поэтому соглашаюсь.

– Хорошо. Но я замерзла. Сначала схожу за свитером.

Торопливо вбегаю в свою спальню, прячу кассету между кроватью и стеной в надежде, что пропажу не обнаружат раньше, чем мне удастся ее посмотреть.

Нож я решаю оставить при себе, засунув за пояс штанов.

На кухне Рич уже наложил две полные миски мороженого и теперь протягивает одну из них мне.

– Ты же вроде бы за свитером пошла, – слегка хмурясь, уточняет он.

– Я и забыла, – бормочу я, чувствуя, как к щекам приливает краска.

Собеседник открывает рот, чтобы ответить, но затем останавливается. Спустя пару секунд он произносит вместо этого:

– Мятный – мой любимый вкус. А ты какой предпочитаешь?

– Вишневый, – без раздумий выпаливаю я. Мы с матушкой всегда ели такое после моих занятий по плаванию. Я улыбаюсь, вспомнив тот день, когда мы отправились в парк и так веселились, что она даже мазнула меня рожком по носу.

– Отличный выбор. Может, устроимся на крыльце? Погода сегодня слишком хорошая, чтобы сидеть дома.

Когда Рич открывает дверь, я еще острее начинаю осознавать свой статус пленницы. Если я побегу, он бросится меня догонять? Конечно, с моей лодыжкой он тут же меня схватит, а что произойдет потом, даже не хочется представлять…

Мужчина тем временем выходит наружу и садится в одно из плетеных кресел. Я неуверенно шагаю за дверь и бросаю взгляд на ворота. Закрыты. Поэтому опускаюсь на соседнее место всего в ста футах от свободы и принимаюсь за мороженое. Дейзи нарезает несколько кругов по двору, взбирается обратно на крыльцо и ложится у моих ног. Я зарываюсь пальцами в ее теплый мех.

– Как у тебя дела? – спрашивает Рич.

– Нормально, – откликаюсь я, стараясь не обращать внимания на зубную боль от холодного лакомства. Наверное, уже заработала пару дырок, живя здесь.

– Чем занимаешься тут? Что тебе нравится?

– Вы не должны притворяться, что вам интересно.

– Но мне на самом деле интересно, – после короткого замешательства возражает мужчина.

– Вы собираетесь теперь здесь жить?

– Только если ты не возражаешь, Пайпер. Мне не обязательно пока возвращаться домой.

Домой.

Интересно, как поживают отец с матерью? Где они, что делают, думают ли обо мне? Раньше я была уверена в их любви, но теперь больше ничего не знаю точно.

– Поступайте, как хотите, – наконец отвечаю я. – Все равно никого не волнует мое мнение.

– Это не так.

– Разве? Меня заставляют жить здесь, запирают, словно преступницу, словно это я совершила что-то ужасное.

Рич не поднимает взгляда от миски с мороженым, стоящей на коленях. Оно почти растаяло и превратилось в зеленоватую жидкость.

– Сочувствую, Пайпер. Должно быть, тебе все вокруг кажется страшным и непонятным.

Его забота кажется искренней, и мне неясно, как реагировать. С холодной и отстраненной Джинни общаться гораздо проще. Точно знаешь, чего ожидать.

Однако совершенно непонятно, как отвечать на теплоту Рича.

В этот момент открываются ворота и во двор въезжает машина. Как только она останавливается, задняя дверь распахивается, и Эми со всех ног устремляется к нам.

– Папочка! – кричит она.

Мужчина подхватывает девочку на руки и крепко прижимает к себе, счастливо улыбаясь. Их очевидная близость заставляет сердце сжаться, ведь я знаю, что все это лишь притворство. А Эми для них является лишь очередной заложницей.

– Что ты здесь делаешь, Рич? – спрашивает Джинни, с тревогой наблюдая за мной.

– Думал, ты возьмешь ее с собой. И заглянул, чтобы починить нагреватель.

– Вероятно, тебе лучше уйти.

Когда мужчина опускает Эми, та начинает плакать.

– Пожалуйста, не заставляй его снова уезжать, – рыдая, умоляет она.

– Все наладится, милая, – треплет малышку по волосам Рич.

– Пожалуйста, отведи Эми в дом, – поворачивается Джинни ко мне. – Дай нам поговорить пару минут наедине.

– Мы можем пока поиграть в настольную игру, – вытирая нос, предлагает девочка, хотя и не слишком радостно.

Открыв дверь, я оборачиваюсь. Оба взрослых за мной наблюдают.

Я захожу внутрь, но тут же отодвигаю занавеску на окне рядом, чтобы проследить за разговором на крыльце. Джинни стоит, скрестив руки. Рич гладит ее по щеке, но женщина тут же отстраняется.

– Какие правила в этой твоей игре?

– Ты что, никогда не слышала о настолках?

– Не-а.

Эми раскладывает на столе в кухне яркую картонку и аккуратно достает из коробки белые карточки.

– Я покажу. Моя героиня будет Ледяной королевой. Правда, красивая?

Девочка проводит пальцем по извивающейся дорожке, состоящей из разноцветных квадратов, и упирается в персонажа с длинными серебристыми волосами в углу. Замерзшего навечно.

– Папа кажется совсем другим, – вдруг отрывисто заявляет Эми.

– Как это?

– Не знаю. Его лицо выглядит иначе, не так, как я помню.

В мозгу тут же вспыхивает предупреждение отца о правительственных агентах. Если настоящий отец девочки до сих пор находится в Коммуне, то Рич, должно быть, является одним из Них.

В этот момент входная дверь распахивается, и оба взрослых направляются к нам.

– А мы играем! – восклицает Эми.

– Можно к вам присоединиться? – Мужчина садится рядом с ней, но смотрит при этом на меня, явно что-то собираясь сказать, но так и не осмеливается.

Джинни достает несколько кастрюль и сковородок, убирает их обратно, нарушая тишину громкими звуками, и кружит по кухне, не сводя с нас взгляда.

Когда Эми побеждает, женщина наконец решается спросить:

– Пайпер, ты не будешь возражать, если Рич сегодня с нами поужинает?

– Конечно, почему бы и нет.

Мои слова заставляют мужа Джинни улыбнуться.

– Хорошо. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя свободно, – кивает она, доставая курицу из морозильной камеры и опуская в раковину.

– С каких пор? – интересуюсь я.

– Всегда хотела. – В глазах женщины блестят слезы.

Эми громко стучит по картонному игровому полю фишкой.

Бац-бац-бац.

Раздается резкий звонок. Джинни нажимает на кнопку в телефоне, и звук прекращается.

– Еще одну партию! – требует Эми.

– Нам всем очень важно твое мнение, – добавляет женщина, не дождавшись от меня реакции.

Бац-бац-бац.

– Я могу уйти, – предлагает Рич.

Я выскальзываю из-за стола, ловко уворачиваясь от протянутой руки Джинни, и устремляюсь по темному коридору в относительную безопасность спальни.

Где я могу побыть наедине.

Только я и призрак Джесси.

* * *

После ужина женщина стучит и нерешительно заходит.

– Наверное, встреча с Ричем оказалась слишком большим потрясением. Да и я сама не слишком правильно себя повела. Прости меня.

Я ничего не отвечаю.

– Он хороший человек, Пайпер. – Джинни жестом зовет меня за собой. – Идем, я приготовила для тебя сюрприз, над которым очень долго трудилась.

Она подводит меня к лестнице и открывает простую дверь рядом.

– Это ход на чердак, – поясняет женщина, поднимаясь по резко уходящим наверх крутым ступеням.

Я следую за ней. Рассохшееся дерево под ногами скрипит и стонет.

Джинни отступает в сторону, и я выбираюсь в помещение, стены которого выкрашены ярко-синим. Оттенок сразу же напоминает мне о летнем небе и озере дома. Затем я замечаю развешанные везде картины, изображающие побережье. Внимание сразу же приковывает полотно, где нарисован парящий в воздухе над водой остров. Корни деревьев нависают над пляжем, и детвора карабкаются по ним, словно по лестнице. Я невольно протягиваю руку, чтобы коснуться необычного пейзажа, но вспоминаю, что нахожусь не одна.

– Я не хочу, чтобы ты забывала то место, где жила раньше, – произносит женщина. – Оно является частью тебя. Просто знай, что я никогда не заставлю тебя выбирать нас вместо них. Однако прошу: постарайся обрести счастье и новый дом и здесь.

Возле окна стоит фиолетовая кушетка с разложенным поверх желтым пледом. Через витражное стекло льются солнечные лучи, отбрасывая на стены разноцветные блики.

Когда я смотрю на Джинни, она на секунду превращается в матушку, прежде чем вновь стать самой собой.

Я отворачиваюсь, обхватывая руками живот.

– Я подумала, ты могла бы приходить сюда, чтобы побыть в одиночестве, – медленно говорит женщина. – Ты как-то упомянула, что хотела бы проводить больше времени сама по себе.

Я провожу пальцами по мягкой обивке кушетки.

И не понимаю, кто стоит у меня за спиной.

– Надеюсь, что комната тебе понравится, – тихо произносит Джинни.

Раздается звук шагов, скрип ступеней, и дверь внизу закрывается. Удостоверившись, что осталась одна, я опускаюсь на кушетку, закрываю глаза и проваливаюсь в сон.

Глава тридцать шестая

До

На лоб опускается что-то холодное и мокрое. Голова наклонена под странным углом, но когда я пытаюсь ею шевельнуть, шея тут же вспыхивает от боли.

– Лежи спокойно, – раздается голос Томаса. Я открываю глаза и вижу, что он сидит рядом и прижимает что-то мне ко лбу. – Это компресс. Расслабься.

Мы находимся в спальне за закрытыми дверями в полном одиночестве.

– Где все остальные девочки? – с трудом удается прошептать мне. Горло горит огнем.

– Они с Каспианом и твоими братьями. Все хорошо. – Томас снимает тряпицу, опускает в таз с водой, отжимает и снова кладет мне на лоб. Ощущение прохлады заставляет меня воспарить над кроватью, так что приходится вцепиться в матрас, чтобы не улететь.

Томас нежно касается моей руки.

– Ты лежишь в постели, – заверяет он меня. Я оглядываюсь по сторонам и убеждаюсь, что все осталось на своих местах: комод, шкаф, другие кровати. – Понимаю, сейчас все кажется странным, но ты в безопасности. С тобой больше не случится ничего плохого. Я об этом позабочусь.

Плохого? Но со мной и так не случилось ничего плохого. Что он имеет в виду?

– Томас, – выдавливаю я, – нам предназначено пожениться.

Он напрягается.

– Пожалуйста, не пробуй разговаривать, Пайпер.

– Где отец? – мой голос похож на воронье карканье.

– Он вернулся в поселение. – Парень осторожно касается моего лица, затем тянется к тумбочке и берет оттуда стакан воды с соломинкой, которую подносит к моим губам. – Вот, выпей. Тебе сразу станет лучше.

– Я видела его, – сделав глоток, выпаливаю я. Несколько капель стекают по щеке на шею. – Он явился мне. На посвящении. Это было прекрасно!

– Не стоит сейчас об этом беспокоиться, – говорит Томас, отставляя стакан и повторно смачивая компресс в холодной воде.

– С тобой тоже так было? Во время церемонии?

– Да, – сквозь зубы отвечает жених.

Я с облегчением закрываю глаза. Значит, это был не сон. Все произошло наяву.

Но еще это значит, что все остальные слова отца также являются правдой. Мы все можем погибнуть в любую минуту.

От этой мысли я распахиваю глаза и хватаю Томаса за руку.

– Мы в опасности. Убежище. Нужно идти туда.

– Все в порядке, Пайпер. – Он наклоняется ко мне и шепчет: – Ничего не случится. Нет никакой войны и никаких бомб. Ты в безопасности.

– Откуда ты знаешь?

Сомнения Томаса наводняют помещение, и я испытываю сожаление, что не рассказала о них отцу.

– Просто знаю, – тяжело роняет слова парень. – Доверься мне.

Глава тридцать седьмая

После

Я сижу на полу перед стеной в спальне, ожидая, пока надписи с моим именем проявятся сквозь краску, и поглаживаю пальцами камень на подвеске. Замочек украшения цепляется за волосы, так что я встаю, снимаю его и убираю обратно в футляр.

Словно потеряна еще одна связь с домом.

Я чувствую, что не заслуживаю носить семейную реликвию.

А может, и никогда не заслуживала.

Все остальные уже давно заснули, поэтому я решаюсь достать из тайника кассету и проскользнуть в комнату на чердаке. Несколько дней назад деротационный сапог сняли, так что теперь мне удается ходить почти бесшумно. А еще сегодня в моем убежище наконец подключили телевизор. Для этого пришлось притвориться, что я хочу посмотреть один из любимых фильмов Джинни, записанных на кассеты и хранящихся наверху, под названием «Бестолковые».

День, казалось, тянулся целую вечность.

Наконец я просовываю свой трофей в кассетоприемник, и экран заполняют серые помехи. И вот передо мной оживает сцена. Бассейн, дети в купальных шапочках. Картинка прыгает. Тот, кто снимает, не направляет объектив ни на что конкретное. Издалека доносится фоновый шум и шлепанье по воде.

– Давай, Джесси!

Это голос Джинни.

Картинка трясется, перемещается мимо высовывающего язык мальчишки, затем наконец застывает и приближается. На экране возникает маленькая девочка. Значит, вот как выглядит Джесси, которая жила в моей комнате. Тем временем малышка выбирается на бортик, широко улыбаясь. Во всяком случае, мне так кажется. Изображение идет полосами, так что лицо плохо видно.

Однако цвет купальной шапочки ни с чем нельзя перепутать.

Она такая же розовая, как и моя старая. Я наклоняюсь ближе к экрану.

За кадром кто-то громко свистит, и Джесси тут же ныряет в бассейн, яростно молотя по воде руками и ногами. Джинни подбадривает малышку. Камера трясется.

Девочка приплывает последней и выбирается на бортик, улыбаясь и стягивая с головы шапочку. С черного купальника ручьем течет вода.

– Молодец, Джесси! У тебя просто великолепно все получалось, – заверяет ребенка Джинни.

Сцена обрывается. По экрану бегут помехи.

Затем появляется новая картинка.

Джинни и Джесси гуляют по парку и едят мороженое в вафельных рожках.

Женщина корчит рожицы в камеру, а потом проводит холодным лакомством по носу девочки. За кадром раздается мужской смех. Это голос Рича. Должно быть, он держит камеру.

Виски пронзает острая боль, и я зарываюсь лицом в ладони.

Все было не так.

Я отчетливо помню этот день. Мы с матушкой гуляли по парку, смеялись и ели мороженое. Вдвоем. Отец не снимал нас на камеру для грядущих поколений.

Все было не так.

Я ложусь на пол и сворачиваюсь калачиком. Те люди, наверное, пробрались ко мне в голову и изменили воспоминания. Как еще объяснить случившееся?

Неизвестно, сколько времени проходит, прежде чем желудок предает меня. Я успеваю доползти до окна и порадоваться, что оно не заперто, прежде чем извергнуть содержимое ужина на заросли гортензии внизу. Свежий воздух помогает окончательно прийти в себя.

Вытерев губы, я решаю во что бы то ни стало выбраться из этого дома.

Через гараж удается проникнуть во двор, и я тут же набираю полную грудь холодного воздуха. Оказывается, я задерживала дыхание, сама того не замечая. Легкие словно заполнены цементом, а предзимняя погода не прощает ошибок. Зрение сужается до крошечной точки, а в уши будто кто-то набил ваты. Я ковыляю к забору, едва в состоянии вдохнуть, и стараюсь нашарить на шее цепочку, которой там нет.

Со стороны соседского дома доносится взрыв смеха. Я осматриваюсь в поисках чего-то, чтобы перебраться через забор, замечаю садовый столик и тащу его по двору.

Джинни бы не понравилось, что я разгуливаю на улице ночью.

Отец предостерег бы меня от общения с людьми из Внешнего мира.

Но они – это не я. И их здесь нет.

Легкие наконец наполняются воздухом, жадно впитывая кислород. Желая освободиться ото всех ожиданий, взваленных мне на плечи.

После нескольких неловких попыток удается взобраться на шатающийся столик и заглянуть через ограду. Холидей с двумя парнями сидят перед костром во дворе.

– Эй, вы мне не поможете? – окликаю я их.

– Пайпер? – Вся троица оглядывается на меня. – Бог ты мой! Ты что делаешь? У тебя все в порядке?

Звезды над головой из блеклых и сероватых точек превращаются в яркие и переливающиеся всеми цветами драгоценности. Доносится легкий шорох ветра. И внезапно я осознаю, что больше не умираю.

А Холидей, похоже, моя новая лучшая подруга.

– Просто нужно было убраться из дома, – объясняю я, по-прежнему размышляя над возможным значением просмотренного видео. – Так кто-нибудь поможет мне перелезть?

Высокий парень со смуглой кожей приставляет лестницу к забору и карабкается наверх.

– Привет, я Дэв, – произносит он глубоким бархатистым голосом и протягивает руку. Такой простой жест.

Который напоминает, как я сжимала ладонь отца на пляже.

Все обернулось совсем не так, как должно было.

Однако горькие мысли не мешают мне принять помощь нового знакомого, чтобы перебраться через забор на верхнюю ступеньку лестницы. Она оказывается выше, чем я предполагала, так что приходится представить стоящего внизу и подбадривающего меня Каса, чтобы перестать дрожать и спуститься.

– Итак, – изрекает Холидей, когда я наконец стою на земле. – Народ, это Пайпер, та девочка, про которую я вам рассказывала.

– Меня зовут Джейкоб, – представляется второй парень, с копной кудрявых светлых волос. Он одет в узкие джинсы и высокие белые кроссовки. Его внешность очень похожа на взрослую версию Генри.

– Он установил два рекорда школы по плаванию, – быстро добавляет Холидей. – И считает, что это достижение делает его особенным.

– Я был бы особенным и без этого, – заявляет Джейкоб, подтягивая рукава до локтей, а потом поворачивается ко мне. – Она просто завидует, ведь единственный ее рекорд заключается в количестве выкуренных сигарет еще до совершеннолетия.

– Да пофиг, – фыркает подруга. – А тот парень, который тебе помог, – Дэв, мой бойфренд.

Я невольно улыбаюсь, так как ростом и сложением он напоминает отца. Только дырявые джинсы и куртка-хамелеон разрушают иллюзию.

– Дарамдэв Бенсаль, к вашим услугам, – новый знакомый отвешивает картинный поклон и целует мне руку, потом поднимается и залихватски проводит пятерней по растрепанным черным волосам, убирая их назад.

– Выпендрежник, – недовольно комментирует Джейкоб, закатывая глаза.

– Мы просто решили зависнуть, – рассказывает мне Холидей. – Раз уж предки свалили на всю ночь.

Меня так и подмывает спросить, почему она ни разу не зашла с тех пор, как мы проводили время в моей комнате, но не осмеливаюсь, а просто продолжаю стоять в соседском дворе как идиотка.

– Хочешь присоединиться к нам? – интересуется девушка.

– Конечно, – медленно отвечаю я. – Было бы круто. Ага. Точняк!

Парни обмениваются взглядами, значения которых я не понимаю.

– Идемте внутрь, я сделаю всем коктейли, – предлагает Джейкоб. Мы следуем за ним в дом и проходим в большой обеденный зал. На краю стола видны несколько бутылок, стаканов и ведерко со льдом. – Чем предпочитаешь травиться? – интересуется блондин.

– Я не пью, – признаюсь я. – Это плохо влияет на организм.

– Что, серьезно? – Собеседник смотрит на меня так, будто я отрастила вместо носа третью руку.

– Нужно всегда оставаться здоровой и трезвомыслящей. Когда наступит конец света, я должна быть готова встретить его.

После моих слов вся троица переглядывается. Затем Джейкоб смешивает что-то в красном стаканчике и протягивает его мне.

– Водка с апельсиновым соком. Почти уверен, что конец света наступит не сегодня. – Я беру напиток, но не делаю ни глотка. – А для короля и королевы вечеринки – по порции виски каждому. – Блондин наливает коричневую жидкость в два стеклянных стакана. Холидей и Дэв тут же опрокидывают их в рот и дружно начинают кашлять.

– Мне нужен свет, – заявляет девушка, немного придя в себя, и выходит во двор. Мы следуем за ней.

Садовая мебель расставлена вокруг весело потрескивающего костра. Я опускаюсь в одно из кресел. Холидей открывает пачку сигарет.

– Ментоловые, – комментирует соседка, когда замечает мой взгляд. – Гораздо приятнее тех, что я раньше таскала у двоюродного брата.

Она прикуривает одну и предлагает мне, но я отрицательно качаю головой.

– Сигареты наносят ужасный вред легким и сердцу. Ты по сути дела отравляешь сама себя.

Мне даже немного жаль Холидей, которая не понимает таких очевидных вещей. Жаль их всех. В особенности потому, что рядом нет отца, который бы им помог.

Какое-то время мы все молчим и смотрим в огонь. Джейкоб шепчет что-то на ухо девушке, но я притворяюсь, что ничего не заметила, задерживая дыхание, пока сигаретный дым не растворяется в воздухе.

Внезапно Дэв перегибается и начинает тяжело дышать.

– Пожалуйста, только скажи, что тебя не тошнит, – бормочет блондин.

– Да нет, чувак, я в порядке, – заверяет смуглый парень, чья кожа сейчас кажется скорее пепельного оттенка.

– Вот дерьмо, – произносит Холидей. – Его точно сейчас стошнит. – Она поворачивается ко мне: – Нужно отвести его в дом. Ты не против пока потусоваться с Джейкобом?

– Без проблем, – киваю я, хотя отец никогда бы не разрешил мне остаться наедине с незнакомым парнем.

– Веди себя хорошо, – предупреждает девушка блондина, бросая на него суровый взгляд.

– Буду примерным джентльменом, – Джейкоб поднимает ладони в насмешливом жесте, словно сдается.

Я опускаю глаза на все еще полный стакан и ставлю его на землю. Как же мне не хватает потрескивания костра у нас на пляже! Приготовления лакомства над огнем вместе с младшими братьями и сестрами. Причесывания Беверли Джин. Возможности наблюдать, как Кас наблюдает за мной.

Джейкоб какое-то время возится с телефоном, и начинает играть музыка. Грустный мужской голос в быстром темпе принимается рассказывать о фальшивой любви.

– Что это? – спрашиваю я.

– Дрейк[7]. Слышала раньше эту песню?

– Нет, но она замечательная.

Фальшивая любовь, настоящая любовь. Когда-то мне довелось испытать настоящее чувство.

Я закрываю глаза. Пытаюсь отогнать грусть.

Но лишь погружаюсь в нее глубже.

– Точно, очень классная песня, – после продолжительной паузы говорит Джейкоб. – Так когда ты вернулась? В смысле, переехала в соседний дом?

– Кажется, пару месяцев назад. Сложно точно вспомнить.

– И как тебе живется с Ричем и Джинни? – собеседник украдкой косится на меня.

Почему все вокруг знают, как их зовут?

– Никому нет дела до того, что я думаю, – резко отвечаю я. – Так с какой стати ты интересуешься?

– Прости. – Он пожимает плечами и откидывается на спинку кресла. – Просто пытался поддержать разговор.

Я ощущаю внезапный приступ головной боли и принимаюсь растирать виски.

– Как ты выносишь все эти электромагнитные поля?

– Ты о чем?

– Сотовые телефоны отравляют излучением. Разве родители не стараются уберечь вас от этого?

– Да никого не волнует подобная фигня, – медленно произносит Джейкоб, хотя его голос звучит не слишком уверенно. – Не существует научных доказательств…

– О, нет, они еще как существуют! – перебиваю я, поворачиваясь к парню. – Только правительство их скрывает, так как желает видеть нас слабыми и больными. Так нас легче контролировать.

– А, ну… ладно. Прости, что поднял эту тему, – бросает он на меня озадаченный взгляд.

После этого хромающая беседа полностью угасает, и мы оба просто сидим и смотрим в огонь. Мои мысли возвращаются к воспоминаниям о том дне в парке, проведенном с матушкой. Но Джинни вторглась в мое сознание и украла эти воспоминания.

– Может, пойдем внутрь и проверим, как там Дэв с Холидей? – предлагает Джейкоб и сразу же исчезает, не дожидаясь ответа.

Бойфренд соседки лежит лицом вниз на диване в гостиной. В комнате темно, не считая полоски света, проникающей из смежной ванной. Подруга стоит на коленях и вытирает с пола рвоту. Я открываю окно, чтобы проветрить ужасно воняющее помещение. На электронных часах мигают цифры, показывая полночь.

Джейкоб растерянно проводит рукой по волосам.

– А ведь я советовал ему не запивать виски ликером. Каждый чертов раз же после этого блюет.

– Ну, очевидно, он тебя не послушал. Новость дня. – Холидей садится на пятки. – Прости, Пайпер. Тебе наверняка эта вечеринка совсем не кажется веселой.

– Все в порядке, – заверяю я, хоть это и ложь.

– Как думаешь, сумеешь присмотреть за ним пару минут? – повернувшись к Джейкобу, спрашивает девушка.

– Пожалуй, справлюсь, – хлопая друга по спине, отзывается тот.

Дэв тихо стонет, а потом невнятно произносит:

– Никогда больше не буду пить.

– Ты говорил так и в тот раз, когда после концерта вылакал сидра столько, что его яблок хватило бы на целый сад. Никто тебе не верит, – комментирует блондин.

– Я видел твое фото по телевизору, – заплетающимся языком бормочет Дэв, переводя на меня мутный взгляд. – Боже, до сих пор не верится, что это ты.

– Тихо! Ш-ш, – прикрикивает на него Холидей, затем хватает меня за руку и тащит прочь из комнаты. За спиной раздаются голоса, но потом Джейкоб закрывает дверь, и они стихают.

Выйдя во двор, соседка закуривает еще одну сигарету.

– Реально надо замутить ночевку только для девочек. С парнями прикольно, но попойки с ними обычно заканчиваются тем, что кого-то тошнит в туалете. Отстой, в общем.

Когда Холидей вдыхает дым, кончик сигареты разгорается ярче.

В доме по-прежнему темно.

– Почему Дэв сказал, что видел меня по телевизору? – спрашиваю я дрожащим голосом. Неужели речь шла о той кассете, что я недавно посмотрела?

– Да он до фига о чем треплется, как напьется. Не обращай внимания.

Однако соседка прячет от меня глаза. А отец говорил, что зрительного контакта избегают в основном лжецы.

– А почему ты не заходила в гости все это время? – торопливо, чтобы не передумать, интересуюсь я. – Мне казалось, ты хотела со мной дружить.

– Я пыталась с тобой повидаться много раз.

К глазам подступают слезы.

Если ко мне не пускали Холидей, возможно ли, что отец тоже пытался забрать меня?

– Ты видела кого-нибудь еще возле дома? – схватив собеседницу за плечи, выпаливаю я. – Мужчину с каштановыми волосами или блондинку с длинными косами?

– Пайпер, нет! Не видела, – тут же отвечает она. – Ты вообще как, в порядке?

– Нет, совсем не в порядке. – Я роняю руки.

В доме Джинни включается свет. Наверняка она следит за мной.

– Мне нужна твоя помощь, – каждое слово приходится выдавливать. – У тебя есть машина или деньги взаймы?

– И зачем они тебе? – подозрительно прищуривается Холидей.

– Убраться от них, – я понижаю голос и киваю в сторону дома. – Они не позволяют мне выходить.

– Конечно, не позволяют. У тебя же нога была сломана. Мамы всегда трясутся над детьми, это нормально.

– Она мне не мать! Разве ты этого не видишь?

– Пайпер, ты меня начинаешь пугать, – глядя прямо перед собой, мямлит девушка.

– Может, тогда хоть телефон? – спрашиваю я, повышая голос. – Позвонить кому-нибудь и рассказать, где я нахожусь.

– Кому? Полиции, что ли? Так они и без того постоянно здесь ошивались. – Холидей ободряюще дотрагивается до моего плеча. – Пайпер, все хорошо.

Значит, Они добрались и до нее.

Как, черт побери, Они добрались до нее?

Она является одной из Них.

Я отталкиваю ее руку и забегаю в дом. В гостиной меня встречают Джейкоб с Дэвом, и последний больше не выглядит больным.

– Все в порядке? – спрашивает блондин.

Я вылетаю во двор и перетаскиваю лестницу от смежного забора к секции, перекрывающей путь к дороге.

– Держитесь от меня подальше, вы все! – кричу я, ставя ногу на ступеньку. С меня достаточно. Я убегаю. Прямо сейчас.

– Нельзя ее отпускать, – шепчет Холидей парням.

– Думаю, тебе лучше спуститься, – мягко говорит Дэв, перехватывая мою руку. Я не могу сопротивляться, так как задыхаюсь от слез.

– Пожалуйста, – сквозь рыдания умоляю я, оседая на землю. – Пожалуйста.

* * *

Просыпаюсь я в собственной постели.

Одеяло натянуто под самый подбородок.

Сквозь окно проникают солнечные лучи.

Я не помню, как покидала двор Холидей.

Из гостиной доносятся звуки телевизора и смех Эми. Я откидываю одеяло и сажусь на кровати, стараясь успокоиться и подумать, но всякий раз воспоминания о проведенном с матушкой дне в парке смешиваются с образами Джинни и Джесси.

Уверенность в том, кто я такая, колеблется. Вероятно, меня наконец превратили в зомби, как Они и планировали.

Отец представился неземным посланцем на церемонии посвящения. Он должен знать, где я нахожусь. Должен преобразовать время и пространство, чтобы меня забрать. Домой, в безопасное место.

Однако он этого не делает.

* * *

После завтрака Джинни никак не комментирует то, что я выхожу за дверь и принимаюсь бродить по двору. Спускаясь по подъездной дорожке к воротам, я снова обдумываю побег. Но без денег и теплой одежды это будет трудно осуществить.

Такое ощущение, что я настоящая и ненастоящая одновременно.

Испытав внезапное желание зарыться в землю и исчезнуть, сворачиваю в сторону деревьев.

Среди стволов движется чья-то фигура. Кажется, мужская. Вероятно, Они прислали агента, чтобы наконец убить меня. Я закрываю глаза, признавая поражение.

Переставая сражаться.

– Пайпер, – доносится знакомый голос.

Это Каспиан.

Глава тридцать восьмая

До

Череп словно горит изнутри.

Сквозь окна врывается свет и жжет глаза. Я перекатываюсь на живот. Томаса возле моей постели сменил Каспиан.

– Пайпер, – с тревогой шепчет он. – Хочешь пить? – На меня накатывает приступ тошноты из-за запаха, исходящего от парня: пота и сосновых шишек.

Я накрываю голову подушкой и издаю стон, а потом все же умудряюсь выдавить:

– Слишком ярко.

Раздается негромкий шум, и свет тут же становится более приглушенным. Кас приподнимает край подушки.

– Как ты себя чувствуешь? Томас попросил присмотреть за тобой, так как ему нужно было уйти.

– Нормально, – шепчу я. – Просто немного не в себе.

– Он сказал, что тебя чем-то накачали. – Кас дотрагивается до моей руки. Прикосновения причиняют боль.

Я пытаюсь вспомнить, что случилось на пляже. Отец вышел ко мне из туманной дымки и что-то сообщил… Вот только забыла, что именно. Кажется, он является посланником…

– Посвящение. Церемония была потрясающей, и странной, и пугающей. Сложно объяснить.

– Уверен, так и есть. – Кас заставляет меня выпить немного воды.

– Больше всего мне хотелось, чтобы ты мог разделить ее со мной.

– Пожалуйста, не пытайся разговаривать. Тебе нужно отдыхать. – Он касается моей щеки легчайшим поцелуем, который не причиняет боли.

– Прости, что не заступилась за тебя на обряде очищения, – торопливо бормочу я.

– Не нужно сейчас об этом беспокоиться.

Снаружи раздается резкий звук. Должно быть, строители уронили один из бетонных блоков. Кто-то кричит.

В комнату заглядывает тетушка Джоан.

– Никуда не выходите, – приказывает она и исчезает. Дверь за ней захлопывается.

– Что случилось? – слабо интересуюсь я.

Кас быстро подскакивает к окну и выглядывает из-за занавески наружу.

– Дерьмо.

– Что, что там?

Из соседней комнаты доносится грохот, и приятель направляется к двери, бросив на ходу:

– Я скоро вернусь. Не поднимайся с постели.

Я поворачиваюсь на бок и сражаюсь с подкатывающим к горлу приступом дурноты, жадно глотая оставшуюся в стакане воду. Вскоре тошнота проходит. В коридоре переговариваются два мужских голоса. Вероятно, Кас беседует с вернувшимся братом.

Пробуждение духа, очевидно, имеет вполне физические последствия. Когда Томас войдет, мы сможем сравнить наши ощущения после церемонии.

Внезапно в спальню проникает пронзительный вопль Милли, а потом начинает кричать и Беверли Джин.

– Они нас забирают! – визжит она. – Хотят увезти, как предупреждал отец! Пайпер! Пайпер!

Я пытаюсь встать, но путаюсь в простыне и падаю на колени. Голова кружится. Слышны женские выкрики, хотя голос кажется незнакомым. Я на четвереньках ползу к двери и с трудом протискиваюсь в коридор. Ноги едва повинуются.

Беверли Джин стоит ко мне спиной и лицом к женщине с седыми волосами.

– Понимаю, насколько тебя пугает происходящее, – мягко воркует та. – Пожалуйста, позволь мне все объяснить.

Я тянусь к Беверли Джин, но незнакомка тут же оттаскивает сестру и с ужасом на лице громко спрашивает:

– Тебя ранили? Требуется медицинская помощь?

Голос женщины звучит искаженно, перед глазами все расплывается.

Кас наклоняется ко мне и тихо отвечает ей:

– Думаю, ее накачали наркотиками.

По лестнице взбегает еще один незнакомый мужчина. Снизу доносятся крики.

– Ну же, милая, – произносит он, поспешно вздергивая меня на ноги, – давай мы поможем тебе спуститься.

Подходит чужак в форме и сообщает, что все комнаты наверху проверены.

Проверены на предмет чего?

Первый мужчина и Кас практически волоком переносят меня на первый этаж, и я обессиленно падаю на диван. Вторая женщина прижимает к себе вырывающуюся Милли. Карла стоит рядом с входной дверью, сложив руки на груди и наблюдая за происходящим. Первая незнакомка подходит к ней. Сэмюель и Генри тут же бросаются ко мне. Я пытаюсь сесть и обнять их, целую в горячие и вспотевшие лбы. На лицах братьев написан ужас, а глаза кажутся слишком большими.

– Мы куда-то уезжаем? – спрашивает меня Сэмюель, прижимая к себе Генри.

– Все сделайте глубокий вдох, пожалуйста, – громко объявляет первая женщина. – Вы можете нам доверять.

– Где отец? – единственное, что удается мне выдавить.

– Все будет хорошо, – заверяет помогавший мне спуститься мужчина, прошептав что-то на ухо Касу. – Мы представители органов опеки. Вам нечего бояться, никто вас не обидит. Но нам всем нужно немедленно уходить.

Правительство. Но как они нас нашли?

Он продолжает говорить, но слова наползают друг на друга и теряют смысл. Милли кусает женщину и тянется ко мне. Глаза малышки кажутся огромными.

– Отпуст-те ее, – невнятно бормочу я.

Отец бы хотел, чтобы я защитила детей.

Каспиан кладет ладонь мне на лоб и тут же восклицает:

– Ей плохо! Она сейчас упадет в обморок!

Снаружи раздается громкий треск, будто взрываются фейерверки. Карла взвизгивает и прячется за спинку дивана.

– Всем пригнуться! – кричит кто-то, и Кас тут же накрывает меня своим телом.

Я едва могу дышать под его весом.

Слышится звон, и лицо приятно овевает свежий прохладный воздух. Должно быть, окно разбилось. Я слезящимися глазами смотрю во двор. На траве вниз лицом распростерлись двое из людей отца, вокруг их тел растекаются лужи крови. Мужчина в голубой форме целится в кого-то из пистолета, но вокруг слишком много дыма, и разглядеть ничего не удается.

Еще одного из строителей убежища уводят со скованными руками. Он оборачивается через плечо и замечает меня.

– Ничего им не рассказывай! – кричит он, и слова врезаются в меня, как камни.

На подъездной дорожке припарковано множество полицейских машин, везде видны мужчины в форме, ведущие на цепях собак. Откуда они все взялись? Лимузин отца весь изрешечен отверстиями. В стоящем неподалеку большом белом грузовике я замечаю женскую фигуру.

Светлые волосы. Голубые глаза. Они схватили матушку!

Как только наши взгляды встречаются, она принимается колотить по стеклу и кричать:

– Мир – опасное место. – Ее голос срывается от отчаяния. – Доверять можно только мне. Мне и отцу. Никогда не забывай об этом!

Затем меня ведут, поддерживая под локти, и усаживают на заднее сиденье. Дверь хлопает. Включается радио, и машина едет, подпрыгивая на ухабах.

Они увозят меня.

Глава тридцать девятая

После

Мы с Касом бросаемся друг к другу. Тела сплетаются, губы находят губы, кожа касается кожи. Мир снова обретает смысл. А я наконец чувствую, что становлюсь самой собой, впервые с тех пор, как меня увезли из дома.

– Пайпер, – шепчет Кас между поцелуями. Он дотрагивается до моего лица, утирая слезы.

– Я так рада, что ты здесь. – Я закрываю глаза и кладу голову на плечо парню. – Боже, я больше ничего не понимаю.

Он медленно гладит меня по спине, сильные руки поддерживают, не давая упасть.

– Это и в самом деле ты? – все еще не веря в происходящее, спрашиваю я.

– Да, это и в самом деле я. – На его щеках образуются ямочки, и я тянусь, чтобы дотронуться до них.

– Я думал, что потерял тебя навсегда. – Он перехватывает мое запястье и целует его.

– Что случилось, Каспиан? Где ты был?

– Я жил с родителями. С настоящими родителями. – Он проводит рукой по моим волосам.

– Это все Томас, верно? – шепчу я. – Это он пошел в правительство и рассказал, где нас найти? Поэтому Они всех нас забрали. Только его не было в доме, когда явилась полиция.

– Да, – отводит взгляд Кас.

– Ты знал об этом? О том, что он собирался сделать?

– Нет, Пайпер. Брат говорил много странных вещей про поселение. Но я и понятия не имел, что он обратится в полицию.

– Как ты меня нашел? – Голова начинает кружиться, и я обессиленно опускаюсь на землю.

Кас садится рядом, обнимая за плечи и поддерживая.

– Кертис оказался прав насчет интернета. С его помощью действительно можно обнаружить кого угодно.

– А где все остальные? Милли? Они взяли ее жирафа? Куда ее увезли? Она будет плакать без нас. А Беверли Джин? Боже, бедняжка наверняка ужасно перепугалась. – Желудок сжимается, и я чувствую, как подступает тошнота.

– Пайпер, обещаю, с детьми все хорошо. Они в безопасности и находятся в групповом доме. – Он нервно сглатывает. – Прости, что так долго искал тебя. Зато я раздобыл машину и могу отвезти тебя обратно к дому у озера.

– К матери и отцу?

– Их там больше нет.

– Что ты имеешь в виду под словом «нет»? – Перед глазами вспыхивает образ бомбы, сброшенной на здание, и мгновенная смерть всех обитателей.

– Никто не видел Кертиса уже несколько месяцев. – Кас заправляет прядь волос мне за ухо в попытке утешить.

– А тетушки?

– Они тоже исчезли. – Его лицо бледнеет.

Я хватаю парня за руки, боясь, что сейчас упаду в обморок. В доме начинает лаять Дейзи.

– Я должна выбраться отсюда, Кас! Нужно вернуться к озеру.

– Можем поехать хоть сейчас. Можешь мне довериться.

– Нет. – Я с трудом поднимаюсь на ноги и помогаю встать приятелю. – Нет. Возвращайся позднее, после того, как все лягут спать.

– Хорошо, – кивает он. – Я приеду обратно в полночь. И буду ждать сразу за воротами. Встретимся там.

– Уходи, пока тебя не заметили. Дейзи не перестанет лаять, пока я не окажусь снова в доме. – Я целую Каса на прощание.

– Буду ждать тебя вечно, если придется, – произносит он.

Глава сороковая

После

После возвращения я замечаю на столе оставленную для меня тарелку с запеченной курицей. Рядом с салфеткой лежат таблетки. Я засовываю их в карман за мгновение до того, как в кухню входит женщина. Она выглядит по-другому. Вымотанной.

– Я положила тебе еды, – произносит она. – Тебе нужно лучше питаться.

– А можно я пообедаю в своей комнате?

Джинни ничего не говорит про Каспиана. Вероятно, просто его не видела.

– Пожалуйста, – отвечает она, шаркая мимо меня в спортивных штанах и тапках, затем уходит к себе в спальню и закрывает дверь.

Я беру тарелку и поднимаюсь к себе. Каждая клеточка тела умоляет бежать, прятаться и никогда не возвращаться. Но вместо этого я заталкиваю таблетки под матрас к уже скопившейся кучке лекарств, сажусь на край кровати и принимаюсь за еду.

Курица на вкус оказывается восхитительной, так что от нее остаются только косточки. Силы мне еще понадобятся.

Сегодня я отправлюсь домой.

Нога наконец зажила. Действие лекарств выветрилось. Кас приехал. Ничто меня не остановит.

Несколько часов я сижу на постели, напряженная, как пружина. Около девяти вечера приходит Дейзи, запрыгивает на кровать, как обычно, и засыпает.

Я должна была догадаться, что случится нечто плохое. Томас не раз сообщал о своих намерениях. Не словами, конечно, а тем, что не говорил. И самой манерой двигаться, словно ненавидел весь мир. В душе приятеля по играм что-то назревало, что-то темное, а я проигнорировала все признаки.

Когда время на часах приближается к одиннадцати, я принимаюсь собирать сумку, складывая самое необходимое: смену одежды и зубную щетку. Будь моя воля, остальное я попросту сожгла бы.

Возможно, уже следующим утром я снова окажусь в объятиях отца и матери. Они знают, что я пойду на все, лишь бы вернуться домой. Вдруг они ждут меня где-то неподалеку?

На джинсы падает капля крови. Нервничая, я сгрызла ногти до мяса. Беру платок и протираю ранку.

В полночь я целую в нос Дейзи, выхожу из спальни и на цыпочках проскальзываю в комнату Эми. Она крепко спит. Включив лампу, я нежно касаюсь плеча девочки.

– Пайпер? – сонно бормочет она. – В чем дело?

– Я убираюсь отсюда. И хочу увести тебя с собой. Прямо сейчас. Где твоя сумка? Нужно поторапливаться.

– А почему мы должны уезжать? – потирая глаза и садясь на кровати, интересуется Эми.

Я открываю шкаф, замечаю на верхней полке розовый рюкзак и осторожно достаю его.

– Потому что здесь находиться небезопасно.

– Но я не хочу никуда уезжать, – начинает хныкать девочка.

– Тише, не плачь. – Я опускаюсь рядом с ней на корточки. – Я помогу тебе отыскать настоящих родителей. Помоги мне собрать вещи. – Произнося эти слова, я не могу отделаться от ощущения неправильности.

– Я не оставлю мамочку, – отрицательно качает головой Эми.

– Разве ты не видишь, что они тебя обманывают? – Как бы хотелось все объяснить, но она еще совсем маленькая и ничего не поймет. Поэтому я должна мыслить рационально за нас обеих.

Я поспешно запихиваю в рюкзак штаны и нижнее белье из комода.

– Хочешь взять с собой какие-нибудь игрушки?

Малышка протягивает мне бело-розового плюшевого щенка с почти оторванным ухом, и я добавляю его к уже собранным вещам. Нижняя губа девочки дрожит, из носа бегут сопли.

– Идем, – я протягиваю ей руку.

Однако Эми пятится, мотает головой и выкрикивает:

– Не поеду!

– Черт возьми! Если не пойдешь со мной сейчас, второго шанса выбраться отсюда может и не быть! – Я беру малышку за руку и тащу к выходу. Перестав наконец сопротивляться, она ковыляет вслед за мной по лестнице, делая два шага на каждый мой и не переставая всхлипывать. Я же вздрагиваю от каждого звука, опасаясь, что Джинни может проснуться.

На последней ступеньке я врезаюсь в какой-то крупный предмет, которого раньше там не было. Наверное, стена опять изменила положение. Что-то падает на пол и разбивается.

Эми вскрикивает. Я тут же зажимаю ей рот и шепчу:

– Тише.

Услышав скрип двери в спальне женщины, подхватываю девочку на руки и бегу к гаражу, через который мы выбираемся во двор.

Никто не сумел спасти меня.

Но я спасу ее.

«Это для ее же блага, – слышится в ушах голос отца. – Она в конце концов поймет, кто на самом деле ее любит».

Я опускаю малышку на землю, не выпуская руки, и кричу:

– Давай же, Эми! Беги! Мы должны выбираться отсюда!

Она еле переставляет ноги, потом падает, заставив меня выронить сумку, и принимается рыдать во весь голос. В темноте девочка кажется нагромождением перепутанных рук и ног.

В этот момент открывается входная дверь, и на пороге возникает силуэт Джинни.

– Пайпер! – кричит она, выбегая во двор. – Что ты делаешь?

Придется либо уносить ноги, либо остаться и защищать Эми.

– Мама! – вопит малышка, глядя на меня так, словно это я являюсь монстром. Из ее разбитой коленки ручьем льется кровь.

Я медленно отступаю, пока Джинни склоняется над девочкой, обнимает ее, целует в лоб и пытается успокоить.

Из дома выскакивает Рич. Я разворачиваюсь и изо всех сил бегу к воротам, бросив сумку.

– Пайпер! – окликает меня мужчина.

Грохот его шагов за спиной эхом отдается в ушах, становясь громче с каждой секундой.

И тут я вижу за решеткой Каса. Он приехал за мной, как и обещал. Ни мгновения в этом не сомневалась.

– Кас! – кричу я.

Он припарковал машину прямо за воротами, забрался на крышу и теперь протягивает мне руки. Я запрыгиваю на огромный валун рядом с решеткой, но все равно не достаю до верха почти на целый фут. Поэтому цепляюсь за прутья и подтягиваюсь, помогая себе ногами. Мышцы горят от напряжения, но ценой невероятных усилий мне все же удается вскарабкаться на самый верх ограды.

– Пайпер, стой! – Рич хватает меня за здоровую лодыжку, и я немного соскальзываю вниз, но изо всех сил пинаю его свободной ногой, заставив разжать руки и отскочить назад.

– Черт! – громко восклицает преследователь.

– Кас! – Я едва не сваливаюсь по другую сторону забора, но парень успевает поддержать меня и помочь перебраться на крышу машины.

Джинни отчаянно окликает меня.

– Быстрее! – мой голос едва не срывается на визг.

Мы с Касом сползаем на землю, ныряем в автомобиль и захлопываем дверцы. Кажется, нас вот-вот догонят, схватят, остановят. Я почти ощущаю, как женщина тащит меня обратно, зажав край футболки в руке.

Приятель откидывает солнцезащитный козырек и ловит выпавшие оттуда ключи. Затем смотрит на меня.

– Я снял номер в придорожной гостинице. Заночуем там, хорошо?

Двигатель машины чихает и оживает.

– Замечательно! – едва сумев отдышаться, заверяю я. – Только поехали, пока еще можем!

Глава сорок первая

После

Кас жмет на газ, но машина только гудит и почти не прибавляет скорость. Мотор завывает, а салон наполняется вонью от выхлопов.

Я не перестаю нервно оглядываться, но пока дорога позади пуста.

Не видно ни Джинни с Ричем, ни мигающих огней полицейских автомобилей.

Однако это лишь вопрос времени.

– Быстрее, Кас! – поторапливаю я.

Гостиница находится недалеко от трассы через двадцать миль от дома женщины. Администратор сидит в одном здании, тогда как напоминающие дырки от пуль двери изрешетили другое строение прямо напротив.

Мой спаситель открывает ключом комнату с номером 105 и жестом приглашает меня внутрь. В глаза сразу же бросается огромная кровать. Потом ковровое покрытие цвета горохового супа. Покрытый пылью телевизор. Комод с разномастными ручками.

– Знаю, выглядит непрезентабельно, – извиняющимся голосом комментирует Кас, – но я смог позволить себе только такой номер. Зато заплатил наличными, чтобы нас не отследили. Мы в безопасности.

Я задергиваю зеленые шторы и, как только парковка скрывается из виду, бросаюсь на грудь Касу, крепко обнимаю его и вдыхаю родной запах. Хотя к знакомым мускусным ноткам теперь добавился легкий оттенок другого стирального порошка.

Парень прижимает меня к себе и целует в макушку снова и снова.

– Тебе не холодно? – спрашивает он. – Можно включить отопление.

– Все отлично. – Я немного отстраняюсь, чтобы заглянуть в глаза цвета моря. – Что произошло, Кас? Я должна все узнать о том дне, когда нас забрали из дома.

– Что тебе рассказала Джинни?

– Какие-то лживые объяснения. Но я пропустила их мимо ушей.

– Ты на самом деле хочешь услышать правду? Даже если она тебе не понравится? – Он внимательно смотрит на меня, словно пытается что-то обнаружить в моем взгляде.

Делаю глубокий вдох, медленно выдыхаю и на секунду закрываю глаза.

– Я уже не уверена. Ни в чем. – Кас подводит меня к кровати, и я ложусь на бок. – Ну же, не стой там. Иди ко мне. – На секунду я становлюсь прежней Пайпер.

Пружины издают пронзительный скрип, пока приятель устраивается позади. Я беру его руку и прижимаю к груди. Сердце порхает, как воробей в старом доме у озера.

– Ты действительно здесь, со мной? – шепчу я. Теплые губы на моей шее служат ответом. – Я думала, что никогда не увижу тебя снова. Пожалуйста, больше не покидай меня.

– Обещаю.

Я выпускаю руку Каса и поворачиваюсь к нему лицом. Отвожу темные волосы со лба. Такой простой жест, но надежда когда-либо повторить его почти оставила меня. С густых ресниц парня срывается слеза и катится по лицу. Нежно смахиваю ее и шепчу:

– Я так тебя люблю.

– И я тебя люблю. – Губы Каспиана касаются моих. Поцелуй имеет соленый привкус. Мы растворяемся друг в друге, и я чувствую себя в безопасности от всех прошлых или будущих событий.

Кас для меня – весь мир, персональная, идеальная вселенная, в которой хочется остаться навсегда.

– Что случилось с моими родителями? – спрашиваю я, когда даже поцелуи перестают отгонять гнетущий страх.

Приятель нежно дотрагивается ладонью до моей щеки, обводит линию челюсти и скользит пальцами вниз по шее. Его явная неуверенность заставляет меня вздрогнуть.

– Ты говорила, что сомневаешься в своем желании услышать правду.

– Я должна знать.

– Кертис и его доверенные помощники исчезли сразу после церемонии посвящения, – наконец начинает рассказывать Кас. – Анжела сейчас находится в тюрьме и ожидает суда по обвинению в похищении и в нескольких других преступлениях.

Я напрягаюсь.

Отец сбежал, хотя обещал никогда не покидать нас.

Самый сильный человек из всех мне знакомых. Неземное создание, посланник небес растворился в тумане.

От одной мысли об этом я слетаю с кровати, бросаюсь в туалет и извергаю содержимое желудка в унитаз.

Кас входит и протягивает бутылку с водой.

– Спасибо, – благодарно киваю я и отпиваю немного. – Прости за зрелище. И запах.

– Можешь взять мою зубную щетку, – предлагает он.

Я беру себя в руки, тщательно чищу зубы и снова возвращаюсь в постель. Кас гладит меня по руке.

– Щекотно, – комментирую я, начиная проваливаться в сон.

– Как тебе жилось с Джинни? – спрашивает он, прикасаясь к моим волосам.

– Сложно объяснить.

– А ты попробуй. – Он целует меня.

– Сначала она держала меня взаперти, но сейчас немного ослабила контроль. – Я перевожу взгляд на потолок, который усеян коричневыми пятнами. – Кас, меня не оставляет ощущение, что я знаю Джинни. Понимаю, что это неправда. Не может быть правдой… Сама не уверена. – На секунду закрываю глаза, а потом меняю тему: – А ты как? Где сейчас живешь?

– С родителями, помнишь, я тебе говорил? – Он нежно заправляет прядь волос мне за ухо. – В квартире неподалеку от школы.

– Ты посещаешь школу? – Сердце замирает. Хочется расспросить Каса о его родителях, но я не решаюсь. Слишком много информации сразу.

– Ага. Но там очень классно, Пайпер! Конечно, я отстаю почти по всем предметам, но преподаватели мне помогают, а ребята очень поддерживают.

Я перекатываюсь на спину.

– Что-то не так? – тут же настораживается Кас, приподнимаясь на локте.

– Я чувствую, что больше не вписываюсь в твою новую жизнь. – Я сглатываю. – Тебе нравится Внешний мир…

– Ты – моя жизнь, Пайпер. – Он наклоняется и целует меня.

– Возможно, сейчас так и есть. Но что будет, когда ты встретишь кого-то более… более подходящего тебе нынешнему?

Каспиан садится на кровати.

– Хочу показать тебе кое-что, – он закатывает рукав и подносит к моему лицу внутреннюю часть запястья. На коже видна надпись чернилами: мое имя выведено красивыми буквами. – Я сделал татуировку месяц назад. Ты – это навсегда.

Пытаюсь что-то сказать в ответ, но ком в горле не позволяет выдавить ни звука, так что я лишь целую Каса до тех пор, пока голова не начинает кружиться, а наша одежда не оказывается сваленной в кучу на полу.

После этого мы лежим, обнявшись, и я наблюдаю, как засыпает мой любимый. Его дыхание замедляется и становится глубже.

Ко мне же сон не идет.

Через какое-то время осторожно выскальзываю из-под руки Каса, натягиваю футболку и сажусь за стол возле окна. Все ждут, что я просто забуду о семье, будто они являются всего лишь потерявшимися игрушками, которые легко заменить новыми.

Но одних людей нельзя заменить другими.

На восходе легкое похрапывание Каса стихает. Он потягивается и садится. Одеяло падает с обнаженных широких плеч, заставляя меня покраснеть.

– Удалось хоть немного поспать? – спрашивает он.

– Нет.

– Может, попробуешь хоть ненадолго прилечь? Тебе нужен отдых.

– Отдохну после смерти. Сейчас же мне необходимо вернуться домой.

Мы оба надеваем темные толстовки, которые захватил Кас. Я начесываю волосы вперед, чтобы загородить лицо. Скорее всего, нас к этому моменту уже разыскивает полиция.

Затем относим ключи администратору и отправляемся позавтракать в кафе неподалеку.

– Ты должна поесть, – настаивает приятель. – Дорога до озера займет почти два часа.

Все это время я находилась всего в паре часов от дома! С тем же успехом это могли быть и миллионы миль.

Выбираю столик рядом с нарисованной на стене рыбой. Женщина в голубом платье и белом переднике приветствует нас и интересуется, что мы хотим заказать. За ухом у нее торчит карандаш.

– Мне, пожалуйста, вафли, жареный бекон и апельсиновый сок, – решает Кас, заглянув в большое пластиковое меню.

Официантка записывает и поворачивается ко мне.

– А ты что будешь, дорогая?

– Блинчики с черникой.

Я невольно улыбаюсь, вспомнив оладьи матушки. Она подавала к ним сироп, собранный вручную с кленов, растущих вокруг дома.

Постепенно в кафе начинают стекаться и другие посетители. Слышится позвякивание столовых приборов и приглушенный гул разговоров. Затем приносят наш заказ. Кас неотрывно наблюдает за мной.

– Перестань так на меня смотреть, – наконец требую я, откладывая вилку.

– Прости. – Лучи солнца падают на его лицо, отчего глаза кажутся еще ярче и синее, чем раньше. – Просто никак не могу поверить, что ты здесь, со мной. И что это все еще ты.

– Но я больше не та, что прежде, Кас. Этого-то никто как раз и не понимает.

Он и не представляет, что сейчас беседует с призраком.

– Ты – это ты, Пайпер. Как и я все еще я. И ничто не убедит меня в обратном. – Он тянется ко мне через стол и берет за руку. Я сжимаю его ладонь.

– Давай просто поедем домой? – прошу я.

Кас оставляет деньги возле тарелок и открывает передо мной входную дверь кафе. Колокольчик мелодично звенит на прощание. Затем мы садимся в машину.

– Ты говорил, что малышей отправили в групповые дома. Что это такое? – спрашиваю я со своего сиденья.

– Это вроде приюта для детей, оставшихся без родителей. Оттуда их могут усыновить или удочерить другие люди.

– Но у нас есть родители.

Кас не отвечает.

Глава сорок вторая

После

Вдали появляются кроны кленовых деревьев, которые рядами выстроились вдоль старой подъездной дорожки. Они кажутся такими родными, но одновременно изменившимися.

Я медленно выпускаю воздух из легких и только тогда осознаю, что задерживала дыхание.

С тех самых пор, как Они забрали меня из семьи. Накачали лекарствами. Похитили воспоминания.

Но сегодня я наконец вернулась домой, в безопасное место. Вновь стала собой.

До той секунды, пока в мысли не проникает тот страшный день. Медный запах, крики и взрывы.

Лежащие вниз лицом люди.

Я принимаюсь грызть ногти.

Кас останавливает машину в самом конце подъездной дорожки и глушит мотор. Он затихает, взвизгнув напоследок.

– Похоже, твой двигатель держится только на скотче, – поддразниваю я парня.

Он улыбается в ответ. Уже давно я не вызывала подобной реакции у окружающих.

– Приходится чинить автомобиль почти каждую неделю. Но все равно это здорово – иметь свою машину.

Мы, не сговариваясь, поворачиваемся и смотрим через лобовое стекло на развалины нашей прежней жизни. На то, что осталось от парка аттракционов, от деревьев и огорода.

Вспоминаю, как отец впервые привез нас сюда. Я тогда цеплялась за подол матушки и боялась зрелища поломанного автодрома и граффити.

– Думаю, это место прекрасно нам подойдет. Здесь мы будем в безопасности, – с видом завоевателя обходя развалины, произнес в тот день отец. И создал для нас идеальный дом.

Сейчас же, с подъездной дорожки, все кажется опустошенным и заброшенным. Не заметно ни единой души, и все же здание выглядит более живым, чем стерильное строение Джинни и Рича. Там я чувствовала себя чужой. Но и здесь для меня уже нет места.

Мы останавливаемся на лужайке с отросшей травой и рассматриваем старый дом.

Я боюсь заходить внутрь, и Кас это знает. Он берет меня за руку и целует пальцы. Я же в ответ осторожно провожу по его татуировке и замечаю, как покрывается мурашками теплая кожа приятеля.

– Ты не получал известий хоть от кого-нибудь? – спрашиваю я. – Даже от тетушек?

Он с сожалением качает головой, сжимает мою ладонь и через пару секунд произносит:

– Я так по тебе скучал, Пайпер! Видел сны о тебе почти каждую ночь. Мой психиатр уверял, что это абсолютно естественная реакция.

– Тебе тоже назначили психиатра?

– Посещаю сеансы уже несколько месяцев. Сначала, конечно, было ужасно неловко. А тебе нравится твой врач?

– Пожалуй, – с улыбкой киваю я. – Он вечно рядится в самые уродливые свитера на всей планете, но кажется, я начинаю ему доверять. Отец бы очень расстроился, если бы мог слышать мои слова.

– Готова войти внутрь? – спрашивает Кас, легко целуя меня в шею.

Я на секунду закрываю глаза и вспоминаю ту ночь на старом автодроме. Расставаясь в коридоре перед общей ванной, мы покрывали друг друга поцелуями, зная, что в любое мгновение можем быть обнаруженными, но ни капли об этом не переживая. Та жизнь сейчас кажется такой далекой.

– Настолько готова, насколько вообще в состоянии.

Фасад дома выглядит почти по-прежнему, если не считать желтой полицейской ленты, которая перегораживает вход. Дверь за ней широко распахнута. Я срываю помеху, кидаю на пожухлую траву и пробираюсь внутрь.

Вид гостиной заставляет меня громко ахнуть.

Обеденный стол пропал. Поломанные стулья лежат вверх ножками.

– Пайпер, – шепчет Кас, однако я игнорирую его попытку утешить и прохожу дальше.

На полу валяются осколки маминых банок с заготовками. Двери кухонных шкафов сорваны с петель. Вся посуда разбита.

Я делаю глубокий вдох, медленно поднимаюсь по лестнице и останавливаюсь перед спальней. Кас дотрагивается до моей руки.

– Уверена, что хочешь это увидеть?

– Да.

Я толкаю дверь в комнату, много лет служившую мне убежищем.

Все неправильно.

Мебель исчезла. Кровати, стол, плетеный коврик, который мы сделали вместе с матушкой. Части стен вырезаны. Окно разбито, и стеклянные осколки беспомощно усеивают пол. Не сохранилось ничего из вещей сестер: ни жирафа Милли, ни альбома Карлы, ни бумажных кукол Беверли Джин. Все пропало, абсолютно все.

– Все наши вещи, – произношу я дрожащим голосом.

– Полиция их забрала.

– Но зачем?

– В качестве улик для суда над Анжелой и тетками. И над Кертисом, если его когда-нибудь поймают.

В спальне мальчиков тоже пусто. Исчезла ковбойская шляпа Генри. Игровая приставка Сэма. Словно нас никогда не существовало.

Кабинет отца притягивает меня, как магнитом. «Тайная вечеря» пропала. Вместе с печатной машинкой и документами.

Начинаю задаваться вопросом, не стала ли я Иудой для лидера Коммуны и небесного посланника. Так как знала о сомнениях Томаса, но не сообщила о них. Возможно, в ином случае нас бы не разлучили с братьями и сестрами.

«А ты уже вышла бы за него замуж, – шепчет тихий голос на задворках сознания. – Хотя не желала этого. Это было неправильно».

– Пожалуйста, забери меня отсюда, – выдыхаю я.

– Тебе нужно увидеть еще кое-что, Пайпер.

– А что, если я не хочу?

– Ты должна. – Кас нежно сжимает мою ладонь и ведет к выходу из дома.

Я стараюсь не смотреть на диван, подушки которого покрыты плесенью и осколками стекла. Пытаюсь не вспоминать наши с Томасом киносеансы, воскресные завтраки, счастливые дни визитов родителей.

Хотелось бы мне все это забыть…

Мы с Касом молча пересекаем подъездную дорожку и углубляемся в рощу, шагая по той самой тропинке, где отца посетило видение о моем вступлении в Коммуну и совместной работе бок о бок. Я тогда была вне себя от восторга.

Ничего не говоря, приятель ведет меня мимо аттракционных электромобилей к ограде, часть сетки которой срезали. Я испуганно сжимаю его ладонь. Перед нами покачивает ветками ничем не сдерживаемый лес. Внешний мир проник на нашу территорию.

Кажется, тьма просачивается сквозь дыру в заборе и заползает под кожу, а тело отравляют электромагнитное излучение и радиация.

– Все хорошо, обещаю. – Кас обнимает меня за плечи.

Задержав дыхание, я шагаю через отверстие в ограждении и окунаюсь во Внешний мир. Чем глубже мы заходим в лес, пробираясь между валунами и поваленными деревьями, тем прохладнее становится воздух. В нем витает сильный и резкий запах суглинистой почвы.

Впереди постепенно возникает огромная голова клоуна, наполовину скрытая землей, растениями и остатками разрушенного колеса обозрения.

– Куда мы идем? – думаю, на сегодня я увидела достаточно, и теперь хочу вернуться обратно.

Туда, где было ясно, как устроена жизнь.

– В главное поселение, – отвечает Кас.

– Но оно находится в сотне миль от нас.

– Это не так, – качает он головой. – Идем, я покажу.

Я делаю шаг назад и медленно произношу:

– Но родители всегда проделывали немалый путь, чтобы навестить нас. Именно поэтому они и не могли приезжать чаще.

– Знаю, ты не хочешь в это верить, но я говорю правду. Поселение располагается совсем близко.

– Так и есть, я тебе не верю!

– Тогда идем, и увидишь все собственными глазами.

С колотящимся от страха сердцем я все же следую за Касом. Он не стал бы лгать о подобном. Как и отец.

Деревья постепенно расступаются, пропуская солнечные лучи, и мы выходим на поляну.

– Мы на месте, – сообщает парень, и я поднимаю голову, которую держала опущенной все это время.

Глава сорок третья

До

Мимо окна проплывают три ветки. Я пытаюсь рассмотреть их, но они вращаются слишком быстро, будто лопасти вентилятора на потолке.

Я вытягиваюсь на спине, полностью занимая заднее сиденье автомобиля.

– Мне нужно к отцу, – шепчу я, чувствуя приступ головокружения.

– Ты знаешь, где он может находиться? – спрашивает женщина из органов опеки, разворачиваясь в мою сторону с переднего пассажирского места.

Я трясу головой, царапая об обивку лицо. Затем закрываю глаза и стараюсь отрешиться от всего происходящего. Однако вскоре желудок подпрыгивает, и я с трудом приподнимаюсь.

– Меня сейчас стошнит, – задыхаясь, выдавливаю я.

Машина резко дергается и останавливается.

Потом открывается дверца, и чьи-то руки вытаскивают меня наружу.

Я падаю на колени и опустошаю желудок в траве на обочине дороги, где никогда раньше не бывала.

Война началась.

Глава сорок четвертая

После

Даже звуки здесь кажутся неправильными.

Уверена, если бы я закричала, то воздух просто поглотил бы любой шум.

Перед глазами предстают четыре длинных деревянных строения с жестяными крышами и побеленными стенами.

– Это бараки, где спали члены Коммуны, – поясняет Кас. – Первые два предназначались для мужчин, а последние – для женщин.

Он берет меня за руку и проводит между ближайшими зданиями. Под ногами хрустит гравий, травы нигде не видно. К торцу крайнего строения присоединено подобие металлической клетки с откидной крышкой, откуда доносится запах гниющей еды.

Окна барака открыты, занавески трепещут на ветру, а изнутри долетает вонь застарелого пота.

Кас останавливается перед дверью, толкает ее плечом, одновременно возясь с сотовым телефоном – у него есть телефон? – пока яркий свет не заливает помещение.

– Фонарик, – поясняет парень.

Деревянные половицы скрипят под ногами. Мимо нас поспешно проносится темная тень мелкого животного.

– Я покажу, где спала моя мама, – наконец произносит Кас.

– Но отец изгнал твоих родителей из поселения, – напоминаю я. – Так что их здесь быть не могло.

– Он нам соврал, Пайпер. Они жили тут все это время, – печально качает головой он, и я хватаю его за руку, пока луч фонарика мечется по незастеленным кроватям, полуразвалившимся комодам и ветхим тумбочкам. В застоявшемся воздухе летают клубы пыли. На одной из пустых стен одиноко висит оправленная в красивую раму фотография отца.

– Вот здесь находилось ее спальное место. – Кас останавливается перед одной из кроватей. – Полиция нашла под подушкой наши с Томасом детские фотографии. Мама потом рассказывала, что думала о нас каждый день и радовалась, что мы живем в личном имении Кертиса. Члены Коммуны постоянно соблюдают пост, чтобы очистить тела и души, но она хотела, чтобы мы с братом получали достаточно еды. – Он переводит луч фонарика на соседнюю постель. – А здесь спала Анжела.

– Разве она жила не с отцом? – недоверчиво смотрю я на хмурого парня.

– У Кертиса был отдельный дом. Иногда туда приглашали Анжелу, иногда – других женщин. Полагаю, зависело от настроения.

Слова Каса врезаются в меня, заставив отшатнуться.

– Хочешь сказать, у отца было несколько жен?

– Законно он оформил брак только с Анжелой. Но наверняка занимался сексом и с другими женщинами из Коммуны.

Я подхожу к маминой кровати, от которой доносится знакомый слабый запах лосьона, и сажусь, опасаясь иначе упасть в обморок. Не представляю, как такая стильная женщина могла обитать в этом печальном и убогом бараке.

– А где же все ее модные платья и обувь?

– Может, Анжела хранила их в поместье Кертиса? – пожимает плечами Кас.

– Она часто упоминала собственный бизнес. Это тоже было ложью?

– Ага. – Парень садится рядом со мной и ободряюще обнимает. – Мне очень жаль, Пайпер. Родители Анжелы после смерти оставили ей много денег, но она все отдала Кертису. Большинство членов Коммуны переписывают на его имя все свои сбережения и собственность. Мои родители тоже так поступили, поэтому сейчас вынуждены брать деньги в долг, чтобы платить за съемную квартиру.

Я вскакиваю с кровати. Все эти годы я представляла, как матушка летает по миру и управляет огромной компанией. Воображала, как отец разгуливает по зеленым лугам фермы и помогает остальным людям обрести смысл жизни. Возле лица вьется муха, и я отгоняю ее взмахом руки.

– Идем отсюда, – шепчу я, чувствуя необходимость выбраться из этого душного помещения, где горькая правда впивается в кожу.

Кас освещает нам путь и вскоре выводит из здания наружу. Мы бредем вдоль бараков до тех пор, пока не оказываемся на открытой площадке с большой деревянной башней в центре, побеленной, как и остальные строения. На передней части крупными буквами сделана надпись:

Коммуна – это истина.

Коммуна – это надежность.

Лишь в Коммуне можно обрести безопасность.

Меня поражают ее размеры и значение. Это то, что я потеряла. То, кем могла стать.

– Сторожевая вышка, – комментирует Кас. – В качестве охранников по очереди выступали все обитатели поселения. В точности как Кертис поручил нам нести вахту в парке аттракционов. – Он смотрит на меня, но я не в состоянии оторвать взгляд от надписи.

Справа от башни находится большая сцена. Перед ней расставлено несколько столов.

– Здесь Кертис читал проповеди. Адвокаты рассказывали, что он научился этому у своего отца-священника.

– Адвокаты? – едва слышно переспрашиваю я.

– Те, которые ведут дело Анжелы. И теток. – Кас забирается на сцену и принимается ходить по ней, поглядывая вниз на ряды столов. – Самого Кертиса пока не нашли, но все равно хотят выдвинуть обвинения.

– Но матушка не сделала ничего плохого, – слабо протестую я.

Приятель спрыгивает вниз и подходит ко мне.

– Пайпер, она сотворила множество ужасных вещей: помогала мужу обманывать людей. Обманывать нас. Держала взаперти в доме у озера. Подмешала тебе в напиток наркотик. – При этих словах его синие глаза гневно вспыхивают. – А еще они похищали людей. Именно поэтому Томас обратился в полицию. Он подслушал, как тетки обсуждают прибытие еще одного ребенка из Внешнего мира, и просто не мог этого допустить.

– Нет, Кас, нет, пожалуйста, – отчаянно мотаю я головой. – Как ты можешь такое говорить? – чувствую, как начинаю заикаться. – Они любили нас. И что бы ни произошло, это было ради нашего же блага. Они любили меня. Я их дочь…

– Может, и так. Но это не оправдывает их поступков.

Я складываю руки на коленях и разглядываю их, размышляя о спутанных детских воспоминаниях и о найденной видеокассете с Джинни и Джесси.

Внезапное озарение ослепляет, словно молнией.

– Кас, а меня тоже похитили? – голос звучит высоко и тихо, как у Беверли Джин.

Из-за шума крови в ушах мне едва удается расслышать ответ.

– Да.

– Уходим отсюда, – отказываясь верить парню, я поспешно вскакиваю.

Всему происходящему наверняка имеется разумное объяснение. Отец лучше знает, что делает. Нужно просто ему доверять.

Истина.

Надежность.

Безопасность.

За сценой виден огороженный садик. Фрукты и овощи, растущие ровными рядами, теперь гниют на земле. В маленьком сарайчике сложены мотыги и грабли, такие же, какими пользовались мы в доме у озера. На другом краю поля кренится набок амбар.

Кас подводит меня к еще одному небольшому зданию без окон, открывает дверь и вновь включает фонарик.

– А здесь члены Коммуны устраивали совещания и работали над проектами. Тут установлен старый электрогенератор, такой же, как был в нашем доме. И есть солнечные батареи.

– А почему нет окон? – уточняю я.

– Здание планировали использовать в качестве убежища от радиоактивных осадков, но потом Кертис решил построить его возле озера.

С гвоздя на стене свисает странного вида маска. Я снимаю ее и верчу в руках. Она оказывается тяжелой, с большими стеклянными очками и пластиковым наростом вместо рта.

– Противогаз, – поясняет Кас, забирая предмет у меня и натягивая на голову. Потом снимает и добавляет: – Используется в случае распространения ядовитых химических веществ. Кажется, он фильтрует воздух.

– Откуда ты все это знаешь?

– Про поселение? Родители рассказали. А про все остальное просто прочитал. В последнее время только этим и занимался.

Я вешаю маску обратно на гвоздь, желая, чтобы к возвращению отца все вещи находились на прежних местах. Он бы хотел именно этого.

– Отведи меня к дому отца, пожалуйста.

Каспиан берет мою руку, но я едва ощущаю его прикосновение.

Мы покидаем здание и направляемся к дому, который стоит в паре сотен футов от остальных строений. С каждым шагом я чувствую, как усиливается присутствие духа отца. Его жилище выглядит совсем не так, как бараки: небольшое и простое, но уютное. Узкая тропинка, выложенная кирпичом, ведет к крыльцу. На окнах видны черные ставни. Крыша покрыта черепицей. На лужайке перед домом растут кусты. Мы входим в оставленную открытой дверь.

В большой просторной комнате находится сразу кухня и диван с креслами. Чуть дальше располагается спальня. На огромной кровати лежит аккуратно сшитое белое стеганое одеяло. На вешалке в углу висит одна из элегантных маминых шляпок. При виде нее я невольно улыбаюсь. Это доказательство того, что родители жили вместе. Скорее всего, Каспиана просто обманули.

В шкафу почти пусто, если не считать нескольких льняных рубашек отца.

– Думаю, полиция забрала все личные вещи, – произносит мой спутник. – Здесь по сути дела находится основное место преступления.

Не обращая внимания на его слова, я достаю из шкафа большую картонную коробку, раздвигаю клапаны и вытаскиваю вязаное одеяло.

Его я сделала одним из последних и прекрасно помню желтую и зеленую пряжу, которую привезла матушка.

Медленно опускаюсь на кровать и вытягиваю следующий плед. И еще один.

Одеяла, связанные моими руками на благотворительность, просто гнили здесь. Разложенные по постели отца, они представляют собой карту моего прошлого. Карту, ведущую в никуда.

– Он так и не отдал их на нужды приюта, – безэмоциональным тоном произношу я.

Затем собираю одеяла и запихиваю обратно в коробку, даже не пытаясь сложить, и оглядываюсь в поисках того, что можно разбить. На глаза попадается расческа, лежащая на прикроватном столике. Схватив ее, я швыряю в окно. Стекло разлетается вдребезги.

– Ты в порядке? – Кас обеспокоенно дотрагивается до моего плеча.

Я сбрасываю руку, оседаю на колени и закрываю глаза, чтобы справиться с головокружением. Может, это лишь сон и после пробуждения все станет по-прежнему?

Так, как обещал отец.

– Он был лжецом, так? – сделав глубокий вдох, спрашиваю я.

– Да.

– Но зачем? С какой целью он мог обманывать меня?

– Думаю, его поступки не имеют объяснения, по крайней мере разумного. – Кас садится рядом и обнимает меня. Я прижимаюсь к нему. – Мама говорит, Кертису просто нравилось контролировать людей.

Я зажмуриваюсь изо всех сил, но все равно не могу сдержать слез, которые появляются без разрешения и капают на футболку парня. И пла́чу до тех пор, пока не наступает чувство полного опустошения.

Мой мир только что перевернулся, а солнце по-прежнему светит. Я злюсь на него за это.

Злюсь на Каса за то, что он начал новую жизнь без меня.

Злюсь на себя за то, что подвела младших братьев и сестер, не сумев их защитить, как обещала.

Но больше всего злюсь на отца с матерью.

В конце концов я отстраняюсь, вытираю нос и объявляю:

– Я должна ее увидеть.

– Кого? – спрашивает Кас.

Сделав глубокий вдох, отвечаю:

– Маму.

Глава сорок пятая

После

Мы ждем возле машины, любуясь заходящим солнцем. Деревья загораживают поселение и дом у озера.

Когда на горизонте появляется автомобиль Джинни, Кас делает шаг вперед.

– Не волнуйся, Пайпер. Мы просто объясним, что произошло. Уверен, они все поймут. И наверняка обвинят в побеге меня, а не тебя.

Я ничего не отвечаю. Не думаю, что они способны проявить понимание.

Но еще я раньше считала родителей неспособными на то, что увидела совсем недавно.

Ничто не является абсолютным.

Шины шуршат по гравию, хлопает дверь, и к нам бегут Джинни с Ричем.

Женщина прижимает меня к себе так сильно, что я не сумела бы вырваться, даже если бы захотела, и гладит по волосам, не прекращая рыдать.

– Никогда больше не смей убегать из дома, – глухим, словно доносящимся сквозь вату голосом говорит она. – Ты хоть представляешь, как я волновалась?

– Как мы оба волновались, – поправляет Рич, стоя рядом и смахивая с глаз слезы. – Боже, мы подняли на уши полицию. Все вас разыскивают.

– Простите, – я впервые приношу извинения ей, им.

В груди словно прорывает невидимую плотину.

– И ты меня прости. Я очень, очень сожалею о своем поведении, – мягко произносит Джинни. Потом отпускает меня, делает шаг назад и поворачивается к моему спутнику, вытирая мокрые дорожки с лица. – А ты, наверное, Каспиан? – ее голос звучит ровно. Рич молчит.

– Да, это Кас, – представляю я смущенного парня. – Пожалуйста, не вините его за побег. Мне просто необходимо было вернуться сюда в последний раз, и я попросила его, так как не думала, что вы поймете.

– Приятно познакомиться с вами обоими, – приятель подходит и протягивает руку.

После некоторого колебания Джинни пожимает ему ладонь.

– О чем ты, черт побери, думал, увозя ее посреди ночи? – взрывается Рич.

– Простите, – бормочет Кас, вздрагивая от резкого тона собеседника. – Мне казалось, Пайпер пойдет на пользу увидеть это место. Мы не сбегали и не планировали здесь задерживаться.

– Он прав, – поддерживаю я. – Я не подумала о последствиях. Но мы оба в порядке, и я обещаю: подобного больше не повторится.

– Значит, вот где ты раньше жила? – спрашивает Джинни, нервно оглядываясь по сторонам.

Затем делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

Рич закрывает глаза и сжимает пальцами переносицу, кривясь, точно от боли.

Я киваю.

– Да. Поселение находится за деревьями. Каспиан отвел меня туда, чтобы я могла сама посмотреть.

– Посмотреть на что? На поселение? – уточняет Джинни.

– Я не знала, что оно располагается так близко, и никогда раньше там не бывала, – тихо признаюсь я и продолжаю дрогнувшим голосом: – Родители всегда говорили, что живут очень далеко, а потому навещали нас редко.

– Невероятно… – бормочет под нос Рич, ходя кругами, запрокинув лицо к небу.

– Джинни, я должна кое о чем тебя попросить, – наконец решаюсь я. – Даже если это тебе не понравится.

– В чем дело? – Она мягко кладет руку мне на плечо.

– Я хочу увидеться с матерью, – выдыхаю я.

– С Анжелой? В тюрьме? – изумленно расширив глаза, уточняет собеседница.

– Да. И как можно скорее. Пусть Кас отвезет меня.

– Исключено! – резко отвечает Рич. – Эта женщина никогда больше тебя не увидит! И уж тем более я больше никуда не отпущу тебя с ним.

Джинни какое-то время молча обдумывает мою просьбу, а потом оборачивается к мужу и вздыхает:

– Рич, они же были для нее родителями всю сознательную жизнь… Нельзя просто притвориться, что ничего этого не произошло. – Она пристально смотрит на меня. – Ты уверена, что готова с ней встретиться?

– Уверена. Мне нужны ответы, а она единственная, кто может их дать. Пожалуйста, постарайтесь понять, – умоляющим тоном произношу я и замираю в ожидании ответа.

– Я позвоню детективам по делу и адвокату. Внесу тебя в список посетителей, – наконец неохотно кивает Джинни. – Но только если ты пообещаешь никогда больше не убегать, договорились? – Она берет меня за руку. – Я бы отвезла тебя куда пожелаешь. Не нужно от меня скрывать такие вещи. Ничего больше не нужно скрывать, Пайпер.

– Спасибо, – шепчу я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

– Тогда возвращаемся домой, – Джинни делает попытку улыбнуться.

Глава сорок шестая

После

«Последнее предупреждение: вставать запрещено!»

Кас забирает меня из дома и отвозит в тюрьму. Кирпичное здание окружено забором с колючей проволокой.

Я отстегиваю ремень безопасности, и он вырывается у меня из рук.

Джинни дала мне список требований для посетителей. Нельзя входить в шортах и коротких майках. А также в юбке выше колена. Или в обтягивающей одежде. Запрещено проносить оружие или горючие вещества.

Сегодня я натянула грязную толстовку и убедилась, что в карманах ничего нет. Но все равно беспокоюсь, как бы неподобающий наряд не стал причиной отказа в посещении.

Кас берет меня за руку, пока мы идем от машины к входу.

– Если передумала, то можно отложить визит. И вернуться в любой другой день.

– Мне нужно ее увидеть. И получить ответы, – сглотнув, отказываюсь я.

Мы входим в приемное отделение. Офицер просит показать удостоверение личности.

Адвокат Джинни оформил мне удостоверение на имя Пайпер Хаггерти. Карточка теперь помялась и нагрелась, полежав в заднем кармане джинсов. Я протягиваю ее офицеру и оглядываюсь по сторонам, пока он печатает данные. Все таращатся на меня так, будто мы знакомы.

Каса в списке посетителей нет.

– Ты справишься, – шепчет он. – Жду тебя здесь.

– Сказать ей, что ты тоже пришел?

– Лучше не надо, – парень отводит взгляд.

Офицер провожает меня в большое помещение со столами и стульями. Заключенные в оранжевых костюмах тихо разговаривают с членами семей, сидя друг напротив друга.

– Нам дальше, – говорит полицейский и продолжает путь.

Вскоре мы оказываемся в комнате с темно-зелеными стенами. Посередине установлена стеклянная перегородка. Металлические стулья привинчены к голому бетонному полу. Ко мне подходят и представляются два адвоката: один представляет интересы Джинни, другой – мамы. Я не обращаю на них внимания, так как вижу ее.

Она сидит по другую сторону стеклянной стены.

Одетая в оранжевое.

Во плоти.

Светлые волосы кажутся тусклыми. Да и сама она выглядит меньше, чем я запомнила, и сутулится.

– Мама, – шепчу я.

Она замечает меня и вскрикивает:

– Пайпер!

Надзиратель велит ей говорить тише.

Я устремляюсь к стеклу и прижимаю ладони, стараясь оказаться как можно ближе к матушке. Недоумение и разочарование после визита в поселение и обнаружения сгнивших одеял бледнеют и расплываются.

Она кладет ладони на перегородку напротив моих. Два дюйма стекла не смогут нас разделить.

– Доченька моя, – произносит мама, по щекам у нее ручьями бегут слезы. – Я так по тебе скучала.

– Я тоже по тебе скучала, – заверяю я, стараясь не разрыдаться на глазах у незнакомцев. Затем прислоняюсь лбом к стеклу, отчаянно желая разбить его и оказаться в объятиях матушки. Она же принимается напевать колыбельную, как не раз делала в моих снах.

– За что тебя поместили сюда? – внезапно выпаливаю я. Вопросы теснятся в голове. – Где отец? Когда все это закончится?

– Мне так жаль, Пайпер. Я никогда бы вас не покинула, будь моя воля. Ты же это знаешь, правда?

– Конечно.

– Хорошо, хорошо. – Она нервно оглядывается. – Никогда не определишь, подслушивают ли нас.

– Кто подслушивает? – недоуменно хмурюсь я. – Кто?

Над головой мамы мигают флуоресцентные лампы. Я замечаю, что ее светлые волосы начали отрастать, открывая взгляду черные корни.

Значит, она пользовалась краской. Все это время…

– Правительство, полиция. Я бы все тебе рассказала, если бы могла, дорогая. Но нельзя. Твой отец… – Она прерывается. – Ты видела его?

– Никто его не видел, и уже давно.

– Да, да… – кивает мама. – Он должен был затаиться. Но обязательно появится, когда время придет.

– А что мне делать до тех пор? – спрашиваю я. – Я уже не понимаю, кем являюсь.

– Сохраняй веру и оставайся сильной. Это проверка, милая. Для всех нас.

– Сегодня Кас отвез меня в поселение. – Заметив, как она побледнела, я добавляю слабым голосом: – Почему вы обманывали, что живете далеко от нас?

– Это не было ложью, Пайпер. Держать вас близко, но отдельно казалось стратегически разумным решением. – Глаза матери лихорадочно блестят. – Взрослым членам Коммуны и детям следовало обитать порознь, чтобы обеспечить вам безопасность. Вы слишком чисты, прекрасны и непорочны, чтобы жить рядом с мужчинами, которые иногда не в состоянии контролировать свои порывы.

– Но вы могли все рассказать нам. И приезжать чаще. Мы так в вас нуждались! – Я судорожно сглатываю. – Я в вас нуждалась. Ты знаешь, что, когда у меня впервые наступили месячные, я была одна и думала, что умираю? Тетушки надо мной смеялись.

– Но посмотри, какой сильной ты стала, Пайпер. Все потому, что мы вырастили тебя такой.

– Но я не чувствую себя сильной, мама, – шепчу я, ощущая, как по спине пробегает холодок, а кожа покрывается мурашками. – Я чувствую себя обманутой… брошенной.

– Но это неправда!

– Разве? Посмотри, где ты находишься. В тюрьме.

– И это несправедливо! Как может считаться преступлением любовь матери к детям?

– Каспиан рассказал мне кое-что еще. – Слова вертятся на кончике языка. Их еще можно проглотить, сохранив мир, как я обычно поступала. Но больше так не могу. Не в этот раз. – Он сообщил, что вы забрали меня у родных отца и матери. Это правда?

– Да как ты смеешь задавать такой вопрос? – Она отшатывается от стекла, от меня. – Ты моя дочь. И никогда в этом не сомневайся!

– Ты не ответила, мама, – произношу я сквозь зубы.

На стене громко тикают часы. Время проносится и ускользает, как ветер между деревьями. Я нервно облизываю губы, пытаясь сформулировать следующий вопрос.

Будущее сидит по другую сторону стеклянной перегородки, и это пугает меня.

– Это ты купила мне розовую купальную шапочку или Джинни? Не ту, с цветочками, а полностью розовую. – Я сглатываю и добавляю: – Это ты водила меня на занятия по плаванию? Гуляла со мной в парке и покупала мороженое?

Или это была Джинни?

Губы собеседницы трясутся, но она молчит. И отводит глаза.

– Отвечай! – требую я.

– Я не помню, Пайпер, – пожимает мама плечами. – Не позволяй им забраться к тебе в голову. Твоя настоящая семья – это мы с отцом, а еще твои младшие братья и сестры. Я люблю тебя больше всего на свете. И отдала бы жизнь, лишь бы защитить вас всех.

– Но я помню их. Джинни и Рича. Как ты это объяснишь?

– Тебе это только кажется. В больнице могли использовать психотропные препараты для промывания мозгов, как и говорил твой отец.

Часы тикают все громче и громче. У меня за спиной грохочут ботинки офицера, который шагает из стороны в сторону.

– Кас рассказал мне правду, мама. А он никогда мне не лгал. Ни разу.

– Мы являемся твоими родителями на духовном уровне, Пайпер! – Она наклоняется вперед. Ее зрачки кажутся огромными и практически заслоняют голубизну радужки. – Только это и имеет значение. Мы поступили так, чтобы спасти тебя.

– Спасти от чего? – едва слышно выдыхаю я.

– От опасностей Внешнего мира, от грядущей войны. Ото всего. – Собеседница утомленно растирает виски. – Ты же мне веришь, правда?

Я пристально всматриваюсь в ее лицо, отмечая потрескавшиеся губы и немытые волосы. Без привычного макияжа и модных платьев она кажется такой… обычной.

– Я верю тому, что о вас с отцом рассказывали другие. Что вы лжецы и мошенники.

– Нет. Нет, дорогая. Пожалуйста, не отворачивайся от нас, – дрожащим голосом умоляет женщина в оранжевом костюме и вновь кладет ладони на стекло между нами. Маленькая девочка внутри меня отчаянно жаждет повторить этот жест, желает вновь стать идеальной дочерью. Но нынешняя я не в состоянии больше этого выносить.

– Не отворачиваться от вас? – переспрашиваю я. – Так же, как вы не отворачивались от меня? – Из груди вырывается смех, и горечь придает ему вес камня. – Так же, как вы отказывали нам в любви, в своем времени и даже в еде? Это ты называешь преданностью?

– Про нас с отцом будут говорить ужасные вещи, но не верь им. Все, что мы делали, было продиктовано любовью к вам!

– Осталось пять минут, – объявляет офицер, и его голос врезается мне в спину, пронзает кожу, бьет по всем больным местам. Я чувствую, как по шее стекает капля пота. Как сжимается желудок. Как перешептываются адвокаты.

– Я голодала, мама! По вашей с отцом милости. Не из-за Внешнего мира или правительства. Из-за вас! – Она мотает головой и закрывает уши руками. – Нет, слушай меня, черт тебя побери!

Я начинаю колотить кулаком по стеклу, но офицер дотрагивается до моего плеча и предупреждает:

– Еще одна подобная выходка, и визит окончен.

– Я и так уже готова уходить, – говорю я и поднимаюсь со стула. Мама опускает руки и смотрит на меня широко распахнутыми от удивления глазами, словно я причиняю ей боль. Словно бросаю ее. Однако теперь я понимаю, что это она меня бросила. И уже давно.

Сердце сжимается от грусти. Потому что нашим отношениям пришел конец.

И теперь для меня всегда будут

До

и

После.

– Не смей отворачиваться от меня! – кричит она, пока я иду к офицеру, обхватив себя руками. Не позволю ей увидеть мои слезы. – Пайпер! Вернись, дорогая! Пайпер, Пайпер, пожалуйста! Я к тебе обращаюсь! Я твоя мать! Я твоя мать! Пайпер!

* * *

Когда я вхожу в приемный зал, Кас тут же поднимается.

– Как все прошло? – спрашивает он серьезно. – Что она сказала?

– Не так уж много.

– Ты рада, что повидалась с ней? – Он дотрагивается до моей щеки и вытирает слезы, которых я даже не замечала.

– Спроси меня об этом позже, – бормочу я и плюхаюсь на одно из кресел. Кас садится рядом. Какое-то время мы просто молчим, а потом я сознаюсь: – Я должны была выйти замуж за Томаса.

– Знаю.

– Знаешь?! – Я пораженно смотрю на собеседника. – Но откуда?

– Брат мне рассказал. Уже потом. Когда мы переехали к родителям. – Он обнимает меня за плечи. – Томас знал, насколько это будет неправильно, Пайпер. И никогда не заставил бы тебя пройти через подобное. Это решение следовало принимать не твоему отцу.

– Томас так и говорил?

Кас кивает.

Значит, он был хорошим человеком. Намного лучше моих родителей.

– Как же мне хочется вновь оказаться дома! – наконец произношу я. – Я так скучаю и по тебе, и по Томасу, и по малышам.

– Пайпер, но у тебя уже есть дом. Попробуй наслаждаться новой жизнью.

– Но они не мои! Не мой дом, не моя жизнь. – Я гневно смахиваю слезы. – У меня больше ничего не осталось. Я теперь одна во всем мире.

– Эй, не надо так говорить. Я живу всего в паре часов езды от тебя. Мы можем встречаться по выходным. Попроси Джинни дать тебе мобильный телефон, и тогда будем обмениваться сообщениями и электронными письмами. А еще одноклассники недавно показали мне, как пользоваться видеозвонками.

– Это совсем не то. Раньше мы виделись каждый день. Сейчас же у меня никого не осталось.

– Неправда. У тебя есть Джинни, Рич и Эми. И я. Я всегда буду рядом.

– Мне страшно, Кас.

– Мне тоже.

Он крепко прижимает меня к себе, и мы молча сидим, обнявшись.

Кас принадлежит мне, а я – ему.

* * *

Джинни ждет снаружи. Она настояла, что сама отвезет меня домой, а я слишком устала, чтобы спорить. Мы с Касом прощаемся.

Затем женщина благодарит его и ведет меня к своему автомобилю, приобняв за плечи. Я с трудом переставляю ватные ноги, так что не возражаю против ее поддержки.

– Я захватила сок, – говорит Джинни. – Какой будешь: апельсиновый или яблочный?

– Яблочный, – отвечаю я. Она достает маленькую упаковку из сумки в багажнике и протягивает мне. Несколько глотков сладкого напитка помогают немного прийти в себя. – Спасибо. И за то, что разрешила повидаться с мамой тоже. В смысле… Повидаться с Анжелой.

– Как прошел визит? – спрашивает собеседница, пока мы забираемся в машину.

Но некоторые ответы невозможно вместить в слоги и слова.

– Нормально.

– Ты наверняка проголодалась. Давай закажем пиццу, когда вернемся домой? Или можно остановиться по пути в кафе. Как захочешь.

– Пицца подойдет.

Когда мы приезжаем, Джинни звонит в сервис по доставке и просит добавить к заказу побольше оливок и грибов. Как я люблю.

Перед глазами тут же всплывает воспоминание, как в шесть лет я сидела на диване и ела огромный кусок пиццы. Джинни и Рич смеялись, глядя на меня.

Если они всегда были рядом, то почему же я раньше их не помнила. Как могла забыть?

Когда привозят заказ, Эми раздает нам всем по тарелке, мы берем по ломтику и вместе смотрим кино. Малышка вклинивается на диван рядом со мной, попутно роняет оливку на одежду и громко смеется. Все улыбаются. Потом мы просто жуем пиццу и следим за приключениями двух собак и кота, которые пытаются найти дорогу домой.

Я знаю, как заканчиваются подобные приключения. Никто на самом деле не может вернуться домой.

Он станет совсем иным, чем был раньше.

Глава сорок седьмая

До

– Пайпер.

Глаза горят. Когда наконец удается разлепить веки, кажется, что вместе с ними исчезла роговица и я ослепла.

– Пайпер.

Я облизываю пересохшие губы и моргаю, стараясь разглядеть, где нахожусь. Удается различить пятна на потолочных плитках и яркие флуоресцентные лампы, которые издают низкий гул.

На меня сверху вниз смотрит мужчина в белом халате. Затем улыбается и дотрагивается до моей руки, совсем легко, будто я могу разбиться от малейшего касания.

– Пайпер, я доктор Оконкво. Ты меня слышишь?

Я провожу ладонью по одеялу, натянутому до самого подбородка. Ткань кажется грубой на ощупь и совсем не похожа на мягкие пледы из нашего дома. Когда я пытаюсь дотронуться до лица, руку что-то останавливает.

– Это капельница, – поясняет мужчина. – Чтобы устранить обезвоживание.

Помещение наполнено звуками. Они нашептывают мне секреты. Пиканье приборов. Шум телевизора, висящего на противоположной от меня стене.

Я чувствую, как по щеке скатывается слеза. Затем еще одна. Пытаюсь их проглотить. Вспоминаю волевое лицо отца, умелые руки матушки.

Врач тем временем слушает мое сердце, измеряет температуру.

– Жизненные показатели в норме.

Я хочу ответить, но не удается выдавить ни звука.

– Не пытайся говорить, Пайпер. Отдыхай.

Перед глазами снова темнеет. Последнее, что успеваю заметить, как женщина стоит в углу комнаты и беззвучно плачет.

Кто-нибудь, помогите мне, пожалуйста.

* * *

Над головой раздается шепот.

– Долго она здесь пробудет?

– Пока слишком рано делать выводы.

– Это моя вина. Не следовало оставлять ее одну в тот день.

– Никто в этом не виноват.

– Я так ее люблю.

– Знаю.

В дверном проеме стоит отец, загораживая все остальное.

– Это для ее же блага, – произносит он, а потом выплескивает ведро ледяной воды в крошечную комнату, обливая меня.

Я трясусь от холода.

Перед глазами возникает лицо матушки, и мне на секунду становится тепло.

Отец стоит и непреклонно наблюдает, как я дрожу, вымокшая с головы до ног.

Глава сорок восьмая

После

Я смотрю из окна, прислонясь лбом к прохладному стеклу. Мы с Джинни едем в тот дом, куда отец с матерью забрали меня после похищения.

«Похищения», – повторяю я про себя, но до сих пор не могу поверить.

Дорога проносится мимо, пока я слежу глазами за разбросанным на обочине мусором.

Джинни увозит меня все дальше и дальше от отца и того, чему он учил. Кожей чувствую его разочарование.

– Скоро мы приедем? – спрашиваю я.

– Уже совсем близко, – отзывается собеседница, сверяясь с телефоном.

«Как ты могла оказаться такой слабой?» – качает головой отец.

Я опускаю стекло и позволяю ветру ворваться внутрь, потом высовываю руку и с упоением ощущаю между пальцами тугие струи воздуха.

Сегодня решения буду принимать только я сама.

Мы проезжаем мимо небольших городков, неотличимых друг от друга. Я перестаю понимать, где нахожусь, и не представляю, насколько далеко очутилась, когда машина наконец сворачивает на дорогу, которая исчезает за небольшой рощицей.

Мы останавливаемся возле грязного белого дома на колесах. Он так накренился, что едва не опрокидывается.

– Здесь кто-нибудь живет? – едва слышно шепчу я.

– Нет, он уже много лет пустует, – отвечает Джинни, заглушая двигатель. – Готова?

– Наверное.

Она открывает для меня дверцу и помогает выбраться из машины.

– Я захватила конфеты, зерновой батончик и воду. Если почувствуешь головокружение, скажи мне, хорошо?

Трейлер весь изъеден ржавчиной, но окна и двери выглядят целыми.

– Ты уверена, что хочешь войти внутрь? – мягко спрашивает Джинни. – Ничего страшного, если решишь передумать. Просто приехать сюда – уже огромный шаг вперед.

– Я готова, – настаиваю я. – И должна все увидеть своими глазами. Иначе сойду с ума.

Входная дверь заперта, поэтому Джинни выбивает ногой стекло. Как только створка распахивается, изнутри на нас обрушивается поток жара, словно из духовки, которую забыли выключить. Я нерешительно застываю на пороге. Затем беру себя в руки и шагаю в темное помещение.

Обитые панелями стены располагаются совсем близко друг от друга. На полу лежит ковровое покрытие неприятного коричневого оттенка. В воздухе стоит запах плесени и запустения. Мебель отсутствует.

Свет почти не проникает сквозь покрытые пылью и грязью окна. Джинни глубоко вдыхает, кашляет и прикрывает рот рукой.

Слева размещается кухня, и я принимаюсь открывать дверцы шкафчиков и водить руками по полкам, но нахожу лишь паутину и высохших тараканов. Ни записки от родителей. Ни посуды. Ничего. Я знала, что ищу напрасно.

С другой стороны гостиной виден коридор, который ведет к двум спальням. Обе они пусты. Интересно, какая из комнат принадлежала мне?

Никого не было здесь уже много лет. Даже отца. Дохлые клопы и паутина служат тому доказательством. Где бы он ни находился сейчас, это место далеко отсюда.

– Идем на улицу, – говорю я. – Тут невозможно дышать.

Порыв ветра остужает пот на коже, и я невольно вздрагиваю, вспомнив прохладу от озера на пляже. Оглядываюсь в поисках признаков, что жила здесь раньше. Может, замечу качели. Или песочницу. Но лужайка покрыта лишь сорняками и полевыми цветами.

– Ты уверена, что мы в правильном месте? – спрашиваю я Джинни, которая стоит рядом и озирается по сторонам, презрительно поджав губы.

– Да. Анжела назвала этот адрес полиции, и они нашли в качестве доказательства оплаченную аренду. Следователи уже здесь побывали.

Полиция.

– Агентам правительства не всегда можно доверять, – произношу я.

– Так говорил Кертис?

– Да.

– Ну, может, он и был прав насчет нескольких человек, но большинство полицейских вполне надежны. Мы еще как-нибудь обсудим это подробнее.

Мы обходим дом и оказываемся на заднем дворе. Под деревьями гниет груда дров. Интересно, отец ли нарубил их? А разводили ли мы костер, чтобы пожарить сосиски? Были ли счастливы здесь?

В землю врастает деревянная платформа, когда-то выкрашенная красным. Благодаря тени от листвы цвет до сих пор можно различить. Карабкалась ли я по ней, держась за поручни? Или матушка читала мне сказки, сидя здесь?

Я оглядываюсь в поисках потерянных игрушек, старого детского велосипеда или чего-то еще, что подтвердило бы мое присутствие в этом месте, пока в кустах не обнаруживаю кое-что: заржавевший замок на крышке люка.

«Последнее предупреждение: вставать запрещено!»

Я дергаю фанерную дверцу.

– Пайпер, осторожнее, – предупреждает Джинни.

Комната.

Совсем тесное пространство шесть на шесть футов[8] размером с белыми стенами.

Ледяная вода, хлещущая мне в лицо.

Кромешная тьма, наступающая после того, как отец захлопывает крышку.

Я открываю рот, чтобы закричать, но не могу произнести ни звука.

Воспоминания захлестывают меня, требуя внимания.

Я тону в них.

И падаю, задевая щекой землю.

Обрушиваюсь вниз.

Все глубже и глубже в прошлое.

Трейлер, платформа и люк вертятся вокруг меня.

Я зажмуриваюсь, чтобы прекратить их вращение.

И вспоминаю все.

Глава сорок девятая

До

Когда я прихожу в себя, то обнаруживаю, что лежу на кровати с бортиками по бокам. Толстое одеяло укутывает ноги и грудь. К сгибу локтя правой руки тянется пластиковая трубка, игла на ее конце вонзается под кожу.

Над ухом раздается писк какого-то прибора, провод от которого заканчивается на пластиковом зажиме, прицепленном к моему указательному пальцу. Я тут же освобождаюсь от устройства.

Вокруг царит темнота. Свет в помещении погашен, дверь закрыта. Сквозь прозрачную часть створки виден коридор, залитый яркими лучами электрических ламп. Когда кто-то проходит мимо, я тут же зажмуриваюсь.

– Отец, – шепчу я, отчасти веря, что он услышит меня и появится рядом.

Наваливаются воспоминания о поездке в машине и странных людях, забравших нас из дома. Произошло ли это на самом деле или только приснилось мне? Хотя то, что я нахожусь здесь, служит достаточным доказательством реальности событий.

Тогда где остальные?

Я приподнимаюсь на локтях, готовясь к приступу головокружения, но чувствую себя хорошо. Тогда откидываю одеяло и опускаю ноги на пол. Моя одежда пропала, тело прикрывает лишь тонкая сорочка.

Стоит привстать, как трубка с иглой натягивается. В кровь могли впрыснуть все что угодно. На подвешенном пластиковом пакете написано «Физиологический раствор», но я понятия не имею, что это означает, так что осторожно отклеиваю пластырь над иглой и вытаскиваю ее из сгиба локтя.

Капля крови вытекает из ранки, и я зажимаю ее другой рукой. Затем подкрадываюсь к двери и выглядываю в коридор. Снаружи доносится легкий запах хлорки. Справа, в конце прохода из длинных бежевых стен, стоит полицейский и с кем-то разговаривает. Я же двигаюсь влево, вдоль закрытых дверей, пока не добираюсь до зала, заставленного мебелью. На диване лицом ко мне сидит мужчина в толстовке, но его внимание поглощено маленькой пластмассовой коробочкой в руках, а голова опущена. На стене висит включенный телевизор. Женщина на экране шевелит губами, однако не слышно ни звука. Затем кадры сменяются, и я вижу изображение маленькой девочки. Мне знакомо ее лицо.

Это я.

Любопытство заставляет меня приблизиться, но рисунок исчезает, и на экране показывают мужчину, который обнимает плачущую женщину.

– Мне не слышно, что они говорят, – досадливо говорю я сидящему на диване. Тот поднимает голову и пожимает плечами.

Тогда я сама приподнимаюсь на цыпочки и стараюсь отыскать регулятор громкости, шаря по бокам телевизора.

– Давай же, – бормочу я себе под нос.

На лбу собираются капельки пота. Спустя пару минут приближается женщина в белой униформе.

– Позволь мне помочь. Я отведу тебя в палату.

– Не трогайте меня! – отшатываюсь я.

Мужчины уже нет на диване.

– Все в порядке. Никто не причинит тебе вреда.

– Где тот посетитель? Мужчина? – машу я рукой в сторону исчезнувшего. – Он был здесь всего пару секунд назад.

– Идем, Пайпер. – Собеседница протягивает мне ладонь. – Тебе нужно вернуться в постель.

– Откуда вам известно мое имя? Где мои родители?

Женщина подзывает мужчину в такой же униформе, который обездвиживает меня, прижав руки к бокам, несмотря на мои попытки высвободиться и убежать. Затем чувствую укол и теряю способность бороться.

Глава пятидесятая

После

Я была в магазине с Джинни.

Тогда я называла ее мамой.

Она ушла в примерочную и велела ждать рядом. Я ела клубничный леденец, подаренный фокусником по пути сюда, и бродила между вешалками с одеждой, напевая от удовольствия и разглядывая яркие наряды.

Пока не встретила Анжелу. Она подозвала меня и шепотом сообщила, что является маминой подругой, так что мне можно пойти с ней на парковку. А потом поехать на машине, чтобы купить мороженое.

Мороженое мне так и не купили.

– Пайпер? Что с тобой, милая?

Я открываю глаза. Джинни сидит на коленях рядом и гладит меня по волосам.

– Я вспомнила, – шепчу я, отплевываясь от комьев земли и пожухшей травы.

Собеседница застывает.

– Я вспомнила, – повторяю я.

«Это все ради ее же блага».

Фигура отца виднеется в проеме люка над головой. Я лежу в белой комнате и никак не могу перестать дрожать, плакать и звать родителей. А еще от ужаса обмочилась в штаны.

Он запирает дверцу, оставив меня внутри.

Я извергаю из себя расплавленную горечь. На землю. На поле битвы, в которой я не хотела участвовать, и произношу:

– Они похитили меня у вас. Это случилось на самом деле.

Джинни опускается рядом, усаживает меня к себе на колени и принимается убаюкивать, поглаживая по спине.

– Да. Когда тебе было шесть лет. – Ее голос дрожит, она целует меня в лоб. – Мы никогда не переставали тебя искать, Пайпер. Никогда не сдавались.

Я знаю, что она говорит правду.

Матушка открывала засов, забиралась внутрь и сидела в белой комнате со мной. Приносила мне еду, обнимала, пока я плакала. Уверяла, что скоро все наладится. И оказалась права.

Мы были семьей. Они любили меня. Обещали всегда заботиться обо мне и ограждать от любой опасности.

– Это Они виноваты, что не уберегли тебя, – говорил отец перед тем, как снова запереть меня в темноте. – Они держали тебя во Внешнем мире, где сплошной яд и убийства.

Голова раскалывается, словно охваченная пламенем.

– Пайпер? – голос Джинни звучит приглушенно и будто издалека. Но я не могу ответить.

Ей каким-то образом удается донести меня до машины и уложить на заднем сиденье.

Я не оглядываюсь.

Не могу.

* * *

Проходит несколько дней. Я не считаю, а в основном лишь сплю и смотрю в потолок. Джинни приносит мне суп и бутерброды, и я съедаю, сколько получается.

– Когда мне станет лучше? – спрашиваю я в один из вечеров.

Она садится на край постели и гладит меня по волосам.

– Когда будешь готова.

– Но я хочу, чтобы этот момент наступил сейчас.

– Знаю, милая. И он обязательно наступит.

– Откуда тебе это известно?

– Потому что ты самая сильная личность из всех, кого я встречала, вот откуда, – с улыбкой отвечает Джинни, дотрагиваясь до моей щеки.

– Ничего, если я пока не могу их возненавидеть?

– Я никогда этого у тебя не попрошу, Пайпер. Ты не обязана их ненавидеть.

Думаю, ей нелегко даются последние слова.

Пока моя родная мать собирает на поднос тарелки и поднимает с пола грязное белье, я решаюсь спросить, потому что должна знать:

– Всех моих младших братьев и сестер тоже похитили?

Джинни кивает и добавляет:

– Несколько членов секты отдали своих детей Анжеле и Кертису на воспитание. Генри был их единственным настоящим сыном. Но Карлу и Милли действительно похитили. Полиция до сих пор пытается найти их настоящих родителей.

– Когда я смогу встретиться с малышами?

– Мы обсуждаем с соцработниками, как и когда это лучше организовать. Пока не могу назвать точное время, но обещаю, что ты обязательно еще увидишь своих братьев и сестер. Ничто не изменит того факта, что вы являетесь семьей.

Я вспоминаю смешливую Милли, впечатлительную Беверли Джин, угрюмую Карлу, которая не знает, кем хочет стать. Томаса, который нашел в себе достаточно смелости, чтобы выступить против моих родителей. Думаю о доброте Каспиана, спокойной уверенности Сэмюеля и невинных проказах Генри. Мне страшно слишком глубоко погружаться в воспоминания из опасения снова потерять в них себя.

– Мама?

Слово кажется странным и одновременно правильным.

– Да? – едва слышно шепчет Джинни в ответ.

– Прости, что я тебя забыла.

Она садится рядом и берет меня за руку.

– Никогда не извиняйся за это, Пайпер. Никогда. Ты сделала то, что было необходимо для выживания. Поняла? Ты настоящий боец, дорогая.

Я сажусь прямо и падаю в ее раскрытые объятия. Мама гладит меня по волосам, мне же хочется так много ей сказать, поведать даже о том, что самой не до конца ясно, но я могу только плакать.

Она меня не останавливает, за что я бесконечно благодарна.

– Можно заказать еще пиццы? – спрашиваю я, когда слезы иссякают. – Я так проголодалась.

– Звучит отлично, – кивает она, широко улыбаясь.

– Грибы…

– …и побольше оливок, – смеется мама. – Ты начала их жевать сразу, как только у тебя прорезался первый зуб, клянусь.

Она выходит, и я потягиваюсь, потом надеваю чистые джинсы и футболку. Поцарапав дверь пару минут, внутрь протискивается Дейзи. Я наклоняюсь и принимаюсь гладить ее, периодически целуя в нос.

Кровать.

Подоконник.

Потрепанный письменный стол с наклейками в виде ромашек на ящиках.

Это была моя спальня. А потом сменилась другой на многие годы.

Отца до сих пор не нашли. Наверняка он до сих пор разгуливает где-то, где солнце светит в лицо, а ветер подгоняет в спину, и вербует новых последователей, которых можно обманывать и контролировать. Новых последователей, которые станут им восхищаться и боготворить.

Он свободен, а я нет.

Я по-прежнему являюсь той девчонкой, что плавала на время, забиралась на аттракционы парка развлечений и лечила зубы гвоздичным маслом.

Той девчонкой, что боялась выглянуть за забор.

Даже за миллионы миль от отца я остаюсь дочерью лжеца.

Вытаскиваю таблетки из-под матраса и выкладываю их в линию. Ее хватает, чтобы достать от двери до самого окна.

Лекарства выглядят как конфеты: сладко и невинно.

На ум приходят бараки и коробка с забытыми одеялами. Отказ матушки отвечать на мои вопросы.

Я собираю таблетки в горсть и швыряю их на кровать. Сколько антидепрессантов потребуется, чтобы заставить забыть обо всем?

Чтобы погрузить в сон, от которого я больше не проснусь?

Мы с лекарствами устраиваем соревнование: кто кого.

Но я никогда не смогу так поступить с родителями. И с Касом. И с Эми.

Доктор Люндхаген говорил, что нужно доверять ощущениям. Что они принадлежат только мне самой.

А я не хочу умирать.

И, похоже, впервые в жизни смотрю на мир собственными глазами, а не следую воле отца или матери.

Решительно сметаю все лекарства в мусорную корзину, оставив только одну таблетку, и смываю их в унитаз.

Потом глотаю пилюлю, которую принесли только этим утром.

Думаю, самое время начать заботиться о себе, ради разнообразия.

Глава пятьдесят первая

После

Джинни дает мне код от замка́ в сарае и говорит, что сложила там кучу статей из газет о моем похищении и личные документы. Потом предлагает посмотреть их вместе, но подобное лучше делать в одиночку.

И сегодня я наконец решаюсь.

Остальные легли спать больше часа назад, но ко мне сон не идет. А потому натягиваю толстовку, хватаю фонарик, иду во двор к сараю и набираю комбинацию цифр. Изнутри все выглядит как обычная садовая пристройка: на деревянных стеллажах лежат инструменты, а к газонокосилке привалены пакеты с землей и присыпкой. В тенях что-то быстро мелькает. Мышь. Обстановка напоминает о доме, и я испытываю такой острый и мучительный приступ тоски, что едва удерживаюсь на ногах.

Я наклоняюсь, освещая фонарем нижние полки и углы под верстаком в надежде отпугнуть других грызунов. Луч выхватывает в основном банки с гвоздями и ведра с краской. И тут я замечаю пластиковую корзину, в точности как ту, что обнаружила в кладовке Джинни.

Вытаскиваю находку из-под верстака во двор и снимаю крышку. Сверху лежит толстая папка с документами.

Чувствую, как рядом возникает фигура отца, но отказываюсь на него оглядываться.

Я с трудом развязываю спутанные шнурки на папке и достаю прямоугольник из плотной бумаги. Сертификат о рождении.

Джессика Линн Хаггерти, семь фунтов четыре унции. Родилась в 5:59 утра двадцать второго октября.

Каждый год мы отмечали мой день рождения первого января. Матушка всегда говорила, что я новогодний ребенок и должна приносить счастье и удачу.

Но это было не так.

На свидетельстве есть оттиск двух маленьких черных ступней. Я дотрагиваюсь до них. Десять пальчиков, таких крошечных.

Затем откладываю документ в сторону.

Следующая стопка скрепленных бумаг выдана в больнице при выписке Джессики Хаггерти в возрасте двух месяцев. После проведения операции, чтобы вылечить сужение привратника желудка.

Я дотрагиваюсь до шрама на животе, осознавая, что история о прорвавшемся аппендиците тоже была ложью.

Из заметок врача становится ясно, что подобное заболевание вызывает невозможность проникновения еды из желудка в кишечный тракт из-за того, что разделяющая их мышца является чрезмерно большой. Сколько же новостей о собственном организме меня еще ждет?

Остальные бумаги в папке представляют собой вырезки из газетных статей разного размера. Я вытряхиваю их на траву, раскладываю веером и свечу фонариком. Слова вызывают куда больший страх, чем мыши.

Заголовки выглядят ненастоящими, словно из истории о чьей-то чужой жизни. Но это моя жизнь. Или была бы ей, если бы не похищение.

Год спустя. Джессика Хаггерти все еще не найдена.

Семья и друзья проводят церемонию зажжения свечей в память о Джессике.

Прошло десять лет после похищения Джессики Хаггерти. Мама желает дочери счастливого дня рождения.

В последней статье приведено обращение Джинни ко мне. В нем она выражает надежду на мое здравие, благополучие и безопасность. Надежду, что я ем свою любимую пиццу с грибами и оливками в этот особый день. Надежду, что по-прежнему плаваю, как мировой чемпион. Надежду, что однажды мы снова встретимся.

Я выключаю фонарик.

Не представляю, каким образом совместить призрак Джессики с реальной Пайпер. Не знаю, как объединить их в целую личность.

А потому запихиваю все бумаги обратно в папку и оставляю лежать на крыльце. Скрывать их больше не имеет смысла.

Подойдя к воротам, я набираю на панели дату своего дня рождения, указанную в статье. Створки медленно разъезжаются.

Посреди шоссе стоит одетый во все белое отец и протягивает ко мне руки. Ожидает, когда я приду в его объятия.

– Тебя никогда не существовало, – шепчу я и ухожу прочь не оглядываясь.

А он не следует за мной.

Очутившись перед домом Холидей, я сажусь на крыльцо, не желая ее беспокоить. Свет не горит, и неясно, зачем вообще я сюда явилась, но думаю, все потому, что более близкой подруги у меня нет.

Спустя какое-то время встаю и принимаюсь бросать камешки в окно ее спальни. А вдруг Холидей не откроет его?

Я бы не стала винить ее за это.

Наконец в комнате вспыхивает свет. Соседка выглядывает, замечает меня и с удивленным выражением лица распахивает окно.

– Пайпер? – ее шепот едва не срывается на крик. – Ты что здесь делаешь?

– Можно войти? – мой голос дрожит, а голова кружится.

– Конечно! Подожди, я сейчас!

Пока дожидаюсь Холидей, меня начинает трясти. Она открывает стеклянные двери на веранду, затаскивает меня внутрь и комментирует:

– Да ты замерзла до смерти! – Затем берет за руку и тянет за собой по лестнице в спальню. Внутри так светло, что голова тут же начинает кружиться. По стенам и потолку развешаны мигающие гирлянды. Занавесками служат нанизанные на нити серебристые диски.

– Холидей, – глотая воздух ртом, выдавливаю я. – Я все вспомнила.

Она притягивает меня к себе и крепко обнимает.

– Как же я тебе сочувствую, – произносит подруга. – Сколько же дерьма на тебя навалилось!

Сначала я просто стою и упиваюсь утешением, но затем начинаю вспоминать куски из прежней жизни. Они понемногу встают на свои места, заполняя пустоту. Но их слишком много! Я прижимаюсь к Холидей, заливая горячими слезами ее плечо, и чувствую, что она тоже плачет.

– Я помню эту комнату, – шепчу я, когда рыдания утихают. – Она раньше была розовой?

– Я тогда хотела стать балериной. Только оказалось, что не обладаю необходимой грацией. И решила вместо этого быть поэтом. Или антропологом. Или сразу обоими.

– Мы были подругами, так? – Я сажусь на кровать, утирая слезы.

– Сейчас, я кое-что тебе покажу. – Собеседница роется на полке, а потом кладет мне на колени книгу. – Это наш ежегодный альбом из первого класса. Перелистни на седьмую страницу.

На указанной странице ровными рядами выстроились черно-белые фотографии. Я тут же нахожу Джессику Хаггерти.

Вот только она на снимке не одна. Щека к щеке к ней прижимается маленькая Холидей. На голове у нее красуются два пышных хвоста, тогда как мои длинные волосы собраны в один. Почти как у Эми.

– Мы сделали одну фотографию на двоих? Очень смутно помню этот момент.

– Наши родители подумали, что это будет выглядеть мило, а школьная администрация разрешила. Мы в то время были неразлучны, почти как сиамские близнецы. – Она тычет пальцем в другой снимок: – А это Джейкоб.

Я узнаю мальчишку с видео, который показывал мне язык в бассейне.

Осторожно прикасаюсь к своей фотографии. Какая же у меня счастливая улыбка. Вернее, у Джессики.

– Мне все еще кажется, что та жизнь принадлежит не мне. Еще не все воспоминания вернулись.

– Да уж. Я пытаюсь взглянуть на ситуацию с твоей точки зрения. Выходит странно и страшно.

– Странно и страшно – это очень мягко сказано.

– Оставь себе, – решительно кивает Холидей в сторону альбома, который я пытаюсь отдать. – И смотри на него каждый раз, как почувствуешь, что запуталась. Ты по-прежнему Джессика. Но еще ты по-прежнему Пайпер. Может, стоит придумать тебе новое имя? Как тебе нравится Пессика?

– Пессика, – повторяю я.

Звучит это так глупо, что не выдерживаю и заливаюсь смехом.

– А сокращенно будем звать тебя Песси. – Собеседница понижает голос. – «Что это Песси сегодня такая пессимистичная?»

– Песси! – взвизгиваю я.

Мы обе смеемся так, что по щекам текут слезы.

Но эти слезы идут на пользу, помогают исцелить нечто такое, что было давно сломано в моей душе, хотя я и не хотела в этом признаваться. И меньше всего себе самой.

– А тебе самой каково пришлось из-за всей этой ситуации? – спрашиваю я наконец.

– Ты на самом деле хочешь это знать? – смерив меня взглядом, уточняет Холидей.

– На самом деле хочу.

– Тяжело, – со вздохом начинает рассказывать она. – Очень долгое время я была лишь той девочкой, чью подругу похитили. Тенью Джессики Хаггерти. А потом ты каким-то чудом вернулась, но оказалась совершенно другим человеком. Мне очень хотелось узнать тебя получше, Пайпер. Все это время я очень скучала. Мы ведь должны были вырасти бок о бок. А вместо этого я постоянно смотрела на окно твоей спальни и гадала, где ты и вернешься ли… – Она медленно выдыхает. – Но в этой тени было очень сложно жить. Знаю, звучит ужасно эгоистично.

– Вовсе нет, – я касаюсь руки подруги. – И я понимаю… вернее, стараюсь понять.

– Будем разбираться со всем этим дерьмом вместе. Заметано? – она выставляет мизинец, и я цепляюсь за него своим.

– Заметано.

* * *

Следующим утром старая папка с документами оказывается на кухонном столе рядом с целым пиршеством: жареным беконом и блинчиками с черникой. Когда я вхожу, Джинни ставит возле тарелки графин с апельсиновым соком.

– Ты прочитала документы, – комментирует она.

– Почему ты не рассказала мне все сразу, как только я очутилась здесь?

Она жестом приглашает меня сесть и занимает соседний стул.

– Спустя несколько дней после того, как тебя освободили и поместили в больницу, мы с доктором Люндхагеном все тебе объяснили. Ты помнишь это?

Перед глазами возникает образ плачущей в моей палате Джинни. И больше ничего.

– Нет.

– После этого ты впала в какой-то шок. Психиатр заключил, что ты дистанцировалась от реальности в качестве защитной реакции на травмирующую информацию. Ты просто лежала на кровати и смотрела в потолок. Перестала есть и пить. – Джинни берет меня за руку. – Я очень испугалась и даже подумала, что снова потеряла тебя. Мы просто не знали, что делать, и поэтому решили постепенно подвести к принятию правды. Прости, если вышло неуклюже.

– Пожалуй, в этом имелся определенный смысл, – признаю я.

– Пайпер, я так виновата перед тобой. – Джинни внезапно заливается слезами. – Следовало взять тебя с собой в примерочную в тот день. И тогда ничего этого бы не произошло.

– Ты не виновата. – Я судорожно сглатываю и добавляю: – Кроме того, основная часть моего детства была не такой уж и плохой.

– Можно я тебя обниму? – спрашивает Джинни, вытирая лицо.

Я внимательно рассматриваю свою родную мать. Вижу морщинки в уголках глаз, которые становятся заметнее, когда она волнуется. Она тоже кое-что потеряла.

Как и мы все.

– Да, – киваю я.

Едва слова срываются с губ, как Джинни прижимает меня к себе. Ее тело сотрясается от рыданий. Я же вспоминаю, как она обнимала меня в детстве, и отвечаю на объятие. Она моя мать, и это не пустой звук. Словно между нами протягивается ощущение близости на клеточном уровне. Впервые за все то время, что я провела здесь.

– Мама, – шепчу я.

Потом вспоминаю обо всех объятиях Анжелы, и тяжелое чувство вины застревает в горле как камень.

– Мне нужно на воздух, – произношу я, отстраняясь.

Затем выхожу на крыльцо и сажусь на ступенях.

Дверь за спиной открывается. Я предполагаю, что Джинни последовала за мной, но это оказывается Эми. Она тащит плетеную корзину, доверху забитую куклами. По пятам трусит Дейзи, которая тут же принимается бегать по двору за белкой, пока не загоняет ее на дерево.

– Хочешь поиграть в куклы? – громко спрашивает девочка, перекрикивая лай прыгающей на ствол собаки. – Можно сделать дома в траве.

– Как это? – с недоумением интересуюсь я.

– Когда газон отрастает, то можно выстричь целые дома и даже улицы. Идем, я покажу, – Эми достает из корзины ножницы и бежит на лужайку. Вместе мы срезаем в траве заплатки для спальни, гостиной, ванной и столовой. Затем подбираем опавшие листья и используем их в качестве мебели.

– Получается классно! – признаю я, пока малышка устанавливает в центре столовой большой булыжник, олицетворяющий стол.

Затем кидает на камень траву и заявляет, что приготовила обед. Мы вместе рассаживаем кукол за стол. Блондинка в розовом бальном платье оказывается рядом с всклокоченной шатенкой, одетой лишь в шкуру.

Эми смотрит на меня, жмурясь от солнца, и заявляет:

– А мы сестры.

– Я знаю.

– Мне нравится иметь сестру, – она улыбается.

– Мне тоже.

Радость малышки заразительна. Пожалуй, она лучшее, что есть во всей этой ситуации.

– Мама сказала, что теперь можно об этом сообщить. Хотя сначала просила так не делать. Она говорила, что это может тебя испугать.

– Так и было. Я до сих пор иногда боюсь.

– Мне тоже иногда становится страшно. Тогда я прячусь в убежище в кладовке. Если хочешь, пользуйся им. И сразу почувствуешь себя лучше, хорошо?

– Договорились, – киваю я, и еще до того, как успеваю договорить, сестра обнимает меня.

– Я люблю тебя, Пайпер. – Она прижимается щекой к моей щеке.

– Я тоже тебя люблю, Эми, – отвечаю я и понимаю, что это не ложь.

Однако мы с правдой очень долго были незнакомцами. Отец об этом позаботился. Теперь я не уверена, что когда-нибудь смогу поверить кому-то еще. И меньше всех – себе.

Ненавижу его за это.

Затем снова смотрю на сестру, ее широкую улыбку и голубые глаза, точь-в-точь как мои.

– Хочешь, я заплету тебе косу? – спрашиваю я.

– Да! – Она садится на траве передо мной.

Пока я перебираю пальцами мягкие пряди золотистых волос, наша правда – правда обо мне и Эми – медленно начинает проникать в мое сознание и пускать корни.

Худые плечики сестры. Комнаты для кукол, вырезанные в траве. Персиковый закат. И собака, загнавшая белку на дерево.

Думаю, в эту истину я могу поверить.

Глава пятьдесят вторая

После (три месяца спустя)

– Далеко еще? – спрашивает Холидей.

Так как у меня нет водительских прав, ей приходится сесть за руль машины матери. Рич начинал учить меня, но попытки прекратились после того, как я врезалась в куст роз.

– Почти приехали.

– Ты чертовски смелая, сама-то это понимаешь?

– Не особенно.

– Тебе нужно учиться принимать комплименты, – ухмыляется подруга.

– Что, правда? Тогда что ты думаешь насчет этого: ты самая красивая девушка из всех, кого я встречала. И уж точно самая умная, раз поступила в Стэнфорд. А еще не менее храбрая, чем я сама. – Она закатывает глаза и ничего не отвечает. – Ага! И кто из нас не умеет принимать комплименты? – поддразниваю я, заставляя Холидей рассмеяться.

Впереди возникает подъездная дорожка, да так внезапно, будто существовала только в моем воображении и появилась силой мысли.

Мне следует признать одну простую истину: в последнее время я почти не скучала по своей прошлой жизни в доме у озера.

Мир оказался намного больше, чем рассказывал отец.

Кертис. Я должна привыкать называть его Кертисом.

Однако от старых привычек сложно избавиться.

На лужайке установлена табличка «Продается», перечеркнутая наклейкой «Продано».

Нельзя по-настоящему вернуться домой.

Но иногда, пусть и на мгновение, это возможно.

Холидей тормозит машину возле того места, где раньше находился наш дом. После завершения расследования его снесли, и теперь остался лишь огромный квадрат сырой земли, словно недавно выкопанная могила. Рядом стоит Каспиан и заглядывает в пустоту.

Как только он замечает нас, то подходит к машине и проводит рукой по моим волосам. Несколько дней назад я остригла их по плечи. С парнем же мы не виделись с момента свидания в кино, куда мы ходили вчетвером с Холидей и Дэвом на прошлой неделе. Кажется, с тех пор миновала целая вечность.

– Тебе так идет новая стрижка, – бормочет Кас и целует меня.

– Эй, вы двое, снимите уже номер, – со стоном упрекает подруга, набирая сообщение, по всей видимости своему бойфренду.

– Очень умный комментарий, – фыркает Кас и берет меня за руку. Я понимаю, что ему страшно вновь оказаться здесь, так же, как и мне.

– А Томас не захотел прийти? – разочарованно спрашиваю я. Мы с ним не виделись с тех пор, как нас всех разлучили.

От адвоката Джинни я узнала, что тетушки пытались свести нас с Томасом много лет. И именно поэтому никогда не позволяли Касу смотреть вместе с нами телевизор по воскресеньям.

Отец приказал им так делать. Что за извращение!

– Брат говорит, что пока не готов. Но хочет встретиться завтра утром с тобой в кафе, если ты не против. Он по тебе скучает.

– С удовольствием! – восклицаю я, широко улыбаясь. Затем поворачиваюсь к тому месту, где раньше стоял дом. – Так странно, что здания больше нет. Словно нашей жизни здесь никогда и не существовало. Или она теперь не имеет значения.

– Но она имеет значение, – качает головой Кас с серьезным выражением лица. – Неважно, кто что говорит по этому поводу. Для нас она очень много значит.

Раньше тут было королевство Кертиса.

Теперь король исчез. Полиция пока его не нашла, но я каким-то образом знаю, что это непременно произойдет.

Он велел мне хранить веру. Именно так я и поступаю.

Я верю в то, что однажды он обязательно ответит за свои преступления.

– Вот сейчас я их ненавижу, – шепчу я, и Кас крепче сжимает мою ладонь. – И в то же время скучаю. Представляешь, какая каша у меня в голове?

– Что бы ты им сказала, если бы могла? Если бы они стояли сейчас перед тобой?

Они возникают словно наяву. Анжела в одном из своих модных платьев. И Кертис, в белых одеждах, с босыми ногами и растрепанными волосами. Это был всего лишь спектакль. А они – плохими актерами на возведенных вручную подмостках.

Вот только их пьеса для меня являлась целым миром. И потом его украли. Я до сих пор иногда не чувствую под собой опоры.

– Я бы ничего им не сказала, – отвечаю я. – Хватит считать их достойными беседы. Я в них больше не верю.

Образы фальшивых родителей меркнут, но не растворяются полностью.

Возможно, этого не произойдет никогда.

– Понимаю, почему тебе здесь нравилось, – произносит Холидей, запрокидывая лицо к небу и медленно вращаясь вокруг своей оси. – Тут волшебно. Природа. Озеро.

Мое сердце разбивается на тысячу осколков.

На этом месте появится что-то новое. Может, обоснуется новая семья, или деревья заполнят пустоту. Тут произошло множество плохого, задокументированного газетами, врачами, полицией и адвокатами. На суде над Анжелой были представлены фотографии с синяками на теле Карлы, с ожогами на руках Томаса, мой сломанный зуб – результаты воспитательного процесса тетушек. Сэмюель и Генри оказались болезненно худыми. Кожа на голове Беверли Джин никогда не заживет до конца.

Но здесь случилось и немало хорошего. Мы с Касом. Братья и сестры. То, как мы помогали и защищали друг друга. Смех и мечты.

Любовь. Это место было полно ею.

Я буду помнить лучшие моменты.

Набрав букет полевых цветов, я опускаю его туда, где раньше находилось крыльцо.

Цветы для Милли, Генри, Сэмюеля, Беверли Джин и Карлы.

Цветы для Томаса и Каспиана.

Для Пайпер. Для Джессики.

Цветы для меня.

– Возвращаемся домой, – говорю я друзьям.

Именно так мы и поступаем.

КОНЕЦ

Notes

1

20 футов – 6,1 м.

2

100 футов – 30,48 м.

3

Здесь и далее – названия популярных американских ситкомов 80-х гг.

4

4 фунта – 1,8 кг.

5

2 фута – 60 см, 0,5 фута – 20 см.

6

100 футов – более 30 м.

7

Дрейк – канадский рэпер, певец, автор песен, музыкальный продюсер.

8

6 футов – 1,83 м.

Content

Меган Кули Петерсон
Дочь лжеца

Глава первая После

Глава вторая До

Глава третья До

Глава четвертая После

Глава пятая До

Глава шестая До

Глава седьмая До

Глава восьмая После

Глава девятая До

Глава десятая До

Глава одиннадцатая После

Глава двенадцатая До

Глава тринадцатая До

Глава четырнадцатая После

Глава пятнадцатая После

Глава шестнадцатая После

Глава семнадцатая До

Глава восемнадцатая После

Глава девятнадцатая До

Глава двадцатая После

Глава двадцать первая До

Глава двадцать вторая После

Глава двадцать третья До

Глава двадцать четвертая После

Глава двадцать пятая До

Глава двадцать шестая После

Глава двадцать седьмая После

Глава двадцать восьмая До

Глава двадцать девятая До

Глава тридцатая После

Глава тридцать первая До

Глава тридцать вторая До

Глава тридцать третья После

Глава тридцать четвертая До

Глава тридцать пятая После

Глава тридцать шестая До

Глава тридцать седьмая После

Глава тридцать восьмая До

Глава тридцать девятая После

Глава сороковая После

Глава сорок первая После

Глава сорок вторая После

Глава сорок третья До

Глава сорок четвертая После

Глава сорок пятая После

Глава сорок шестая После

Глава сорок седьмая До

Глава сорок восьмая После

Глава сорок девятая До

Глава пятидесятая После

Глава пятьдесят первая После

Глава пятьдесят вторая После (три месяца спустя)

Notes