Эмма Скотт

Потерянные души. Когда ты вернешься ко мне

Emma Scott

WHEN YOU COME BACK TO ME

Copyright © 2020 by Emma Scott

© Гладыщева Е., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Плейлист

Walkabout – Augustines (вступление)

Señorita – Shonn Mendes, Camila Cabello

Night Running – Cage the Elephant (feat. Beck)

When Doves Cry – Prince

Fix You – Coldplay

I Will Possess Your Heart – Death Cab for Cutie

Fine Line – Harry Styles

Wish You Were Here – Pink Floyd

Not Over You – Gavin DeGraw

Superposition – Young the Giant (заключительная часть)

Предупреждение

Пожалуйста, обратите внимание, что данная книга содержит факты, которые могут задеть чувства некоторых особенно впечатлительных читателей: потеря близкого человека, депрессия, проблемы с психическим здоровьем, последствия конверсионной терапии и сексуальная эксплуатация (в качестве упоминания). Я искренне надеюсь, что отнеслась к этим проблемам с тем вниманием и трепетностью, которой они заслуживают. Предназначено для читателей от 18 лет и старше.

Посвящение

Биллу, со всей моей любовью. Спасибо, что был тихой гаванью посреди моей бури.

Пролог. Холден

Позволь всему случиться с тобой. И прекрасному, и ужасному.

Просто продолжай свой путь. Все чувства многогранны.

Райнер Мария Рильке

Лечебница дю Лак Леман Женева, Швейцария

– Могу я открыть тебе секрет?

Комок под одеялом на кровати в другом конце комнаты ответил раздраженным фырканьем.

Я попытался еще раз.

– Я не шучу, Майло. Это очень важный секрет, который может изменить всю жизнь. Уж поверь мне.

Мой сосед по комнате поглубже зарылся под одеяло.

– Отстань от меня.

Майло напоминал заснеженный холмик в нашей побеленной комнате. Белые простыни, белые стены, белый линолеум на полу. Как внутри и́глу. Если бы я слишком долго зацикливался на белом цвете, то начал бы дрожать под собственным тонким одеялом.

Не потому, что мне было холодно. На самом деле август в Швейцарии довольно приятный. Но родители отправили меня на полгода на Аляску в лагерь жестокой конверсионной терапии, после которой мне пришлось приехать в Лечебницу дю лак Леман. Прошел год, но часы моего бодрствования до сих пор омрачались кошмарными воспоминаниями.

Стены и потолок моей комнаты представлялись бескрайними белыми равнинами Аляски. Зеленые леса, окружавшие лечебницу, пробуждали воспоминания о бесконечных ночных походах в лютый мороз. Теплая вода крытого бассейна превращалась в ледяные глубины Медного озера[1], куда меня окунали, голого и замерзшего…

Я больше не плаваю в бассейнах.

Доктор Лэнг сказал бы, что я проецирую свою травму на лечебницу, которая на самом деле довольно уютное и теплое место. Но моему ПТСР[2] плевать на кружевные оборки. Я все равно вижу розовую крысиную задницу, коей и является это место. Его доводы бессмысленны. Белый = снег = Аляска = пытка.

И в любом случае, комнату, которую я делил с Майло, уж никак нельзя было назвать «теплой и уютной». Лечебница дю Лак Леман – это психиатрическая больница, пытающаяся замаскироваться под санаторий или отель. Лунный свет струился через зарешеченные окна, освещая нашу скудную мебель: две односпальные кровати, одна книжная полка, заполненная в основном моими дневниками, и несколько рисунков Майло на стене (прикрепленных скотчем, а не булавками или гвоздями).

Я ставлю пятерку за старание, но решетки на окнах менее походили на «уютные гостиничные» и более на «шикарные тюремные». А тюрьмы занимали первое место в моем списке триггеров. Я уже дважды позволил лишить себя свободы – сначала на Аляске, а теперь здесь.

Но больше никогда.

Майло под одеялом шмыгнул носом, расстроенный тем, что утром меня уже здесь не будет. Я не мог понять почему. Я бы не стал по себе скучать. Но он милый парнишка. И мне очень не нравилось его расстраивать. Я свесился с кровати и попробовал еще раз.

– Эй, Майло.

– Не разговаривай со мной.

– Это большая тайна, – увещевал я. – Даже огромная. Ты не захочешь такое пропустить.

– Я же сказал: отстань от меня.

Боль в его голосе – детском и искаженном от слез – пронзила сморщенный ледяной камень, заменявший мне сердце. Майло Бациркис, сын богатых судоходных магнатов из Буффало, штат Нью-Йорк, был на два года моложе семнадцатилетнего меня, но травмы, из-за которых он здесь оказался, сломили его, заставив говорить и вести себя так, словно он потерянный маленький мальчик.

Я вполне мог в это поверить.

Пришлось воспользоваться своим лучшим голосом Старшего Брата.

– И все же я собираюсь рассказать тебе, Майло. Готов? Держи: с тобой все будет в порядке.

Он повернулся ко мне лицом, его темные глаза сияли в лунном свете, черные волосы были растрепаны.

– Шутишь, что ли? Это и есть твой большой секрет? Сколько же в тебе дерьма!

– Я на полном серьезе.

– Во-первых, это глупый секрет, а во-вторых, почему я должен тебе верить? Ты сам не в порядке. Наоборот, ходячий хаос.

Я постучал пальцем по подбородку.

– А я-то думал, что очень хорошо это скрываю…

– Ты продолжаешь приставать к доктору Пикуру, хотя ему сорок пять и он женат.

– Ты видел его на сеансе плавательной терапии? Без рубашки? Ни один суд присяжных в мире не признает меня виновным.

– Ты желаешь себе смерти. Это всем известно.

– Желать смерти – очень сильное выражение, – беззаботно возразил я. – Предпочитаю думать, что мы с жизнью ведем себя непринужденно. Не нужно все усложнять.

Голос Майло понизился до шепота.

– В группе ты говорил, что хочешь умереть.

– Ах, вот ты о чем. – Я откинулся на спину и уставился в потолок. – Это было сто лет назад. Когда я только сюда приехал.

– Но я знаю, что ты все еще об этом думаешь, – сказал Майло. – Не представляю, как тебе удалось убедить их в своей вменяемости, если очевидно, что это не так.

Я взмахнул руками в воздухе.

– Конечно, я чокнутый. Мы все чокнутые. А кто не псих? Но это не меняет того факта, что с тобой все будет в порядке. Можно быть чокнутым на всю голову и нормальным одновременно. Я живое тому доказательство.

Он фыркнул.

– Не похоже, что со мной все будет хорошо. Без тебя уж точно.

– Ну конечно будет. Ты мне не веришь только потому, что я Кассандра.

– Кто?

– Ты что, греческую мифологию не знаешь?

– А сам прямо всю помнишь, да? – язвительно поинтересовался он. – Проехали. Держи свой огромный IQ при себе. Ты уезжаешь, и это отстойно. Вот и все, что тут можно сказать. – Майло снова отвернулся, но я продолжал, ничуть не смутившись:

– Кассандра жила в древние времена и была похожа на меня: так необычайно хороша собой, что боги падали с неба, пытаясь ее заполучить.

Майло фыркнул.

– Избавь меня от этого. Не такой уж ты и красавец.

– Прошу прощения. Ты вообще видел меня?

Он слабо рассмеялся, и я воспринял это как маленькую победу.

– Аполлон, бог солнца, бросил один взгляд на Кассандру и решил, что она должна ему принадлежать. В попытке завоевать сердце девушки, он наделил ее даром пророчества.

– В плане?

– Кассандра могла предсказывать будущее, что, честно говоря, кажется довольно милой сделкой ради того, чтобы залезть ей под тогу[3]. Мой последний ухажер даже не угостил меня ужином перед тем, как я ему отсосал. – Я погладил подбородок в притворной задумчивости. – Или, может быть, это и был ужин…

Майло хлопнул себя ладонью по лбу.

– Чувак…

– Слишком много подробностей?

– С тобой? Всегда. – Он повернулся ко мне лицом и приподнялся на локте. – Но подожди, с кем это ты последний раз ходил на свидание? Свидания здесь запрещены. Или ты уговорил их ради тебя нарушить правила? Снова.

– Уверяю, доктора Пикура не нужно было убеждать.

Майло чуть не свалился с кровати.

– Что? Это же отвратительно! Он врач. Ты пациент. И семнадцать…

– Говори потише, – прошипел я. – Личные отношения с доктором…

– Женатым доктором.

– Небольшая поправочка в моей грязной истории. – И мой билет из этого места. – А теперь помолчи и дай мне закончить. На чем я остановился?

– Кассандра и Аполлон.

– Верно. Кассандра знала, чего на самом деле хотел добиться Аполлон со своим необычным подарком, и она не была заинтересована в том, чтобы ее превратили в ходячий Волшебный шар восьмерки[4].

Майло снова рассмеялся, и это улучшило мое настроение. А такое случалось не очень часто.

Как комета Галлея – редкая яркая полоса на холодном черном небе, которая исчезала снова и снова.

– Когда Кассандра отвергла его, – продолжил я, – как и многие титулованные чуваки, Аполлон потерял самообладание и проклял ее, чтобы никто не верил ее пророчествам. И вот бедняжка Кэсси бродит по Древней Греции, всем рассказывает, что Троя сгорит, и никто ей не верит. Все думают, что она сумасшедшая, и даже запирают ее в тюрьму. Понимаешь, к чему я клоню?

– Ты реинкарнация греческой богини?

– Давай посмотрим на доказательства. – Я начал загибать пальцы. – Я до смешного привлекателен. Все считают меня сумасшедшим. Я заперт здесь, и никто не верит моим словам. – Я слегка улыбнулся в полумраке, освещенном серебристым лунным светом. – Включая тебя, когда я говорю, что после моего ухода с тобой все будет в порядке.

– Ты прав, – отозвался Майло, и новый поток слез заглушил его слова. – Я тебе не верю.

Дерьмо.

Он снова повернулся ко мне спиной. Комета хорошего настроения сразу погасла. Никто никогда не обвинил бы меня в том, что я из любителей утешать, и у меня заканчивались идеи.

Майло тихо плакал, дрожа, как будто ему было холодно, и ко мне вернулось воспоминание – мое единственное хорошее воспоминание с Аляски. Оно подкралось, окутав меня, и сразу стало легче.

Я вылез из кровати и лег рядышком с Майло, прижимаясь к нему.

– Отвали от меня, – проскулил он. – Я не один из твоих дружков.

– Даже не думал к тебе приставать, – ответил я. – Там, на Аляске, другой парень сделал это для меня. И помогло. Но я не буду, если…

Майло схватил меня за руку и крепко сжал, его тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Я придвинулся ближе, обнимая его, и положил свою белокурую голову на подушку рядом с его темной.

Спустя некоторое время он шмыгнул носом и тихо произнес:

– Аляска. Это туда тебя отправили на конверсионную терапию? До того, как ты оказался здесь.

Я напрягся.

– Да.

– Ты почти не рассказываешь об этом. Даже в группе. Если только тебя не заставляют. Тогда ты, должно быть, особенный.

Я почувствовал, как Майло улыбнулся, напряжение в его тощем теле ослабло.

– Что произошло?

– Мне было холодно, – признался я. – И не только мне. Мы съежились на полу старой, продуваемой ветрами хижины, без огня. Никогда еще не чувствовал себя таким несчастным и одиноким, как в тот момент. Но затем один из мальчиков притащил свое драное одеяло к месту, где я дрожал под своим жалким покрывалом. Он обнял меня так, как я обнимаю тебя.

– Как его звали?

– Сайлас. Его звали Сайлас.

– Ты все еще общаешься с ним?

– Нет.

– Почему нет? Вы потеряли связь? Как его фамилия?

– Это неважно.

Еще как важно. Чертовски важно, но как бы сильно мне ни хотелось, чтобы Майло почувствовал себя лучше, Сайлас Марш оставался под запретом. Если бы я слишком много о нем рассказывал, тогда он бы перестал быть моим. Он существовал в основном в моих дневниках. Историях. Бесконечных записях, в которых я пытался очиститься от Аляски, пока руку не сводило судорогой, а слезы не размывали чернила на страницах.

Но всегда оставалось, о чем еще написать.

Мои родители отправили меня на Аляску во имя «исправления» своего неправильного сына, но это почти разрушило мою и без того робкую надежду на здравомыслие. Они поняли свою ошибку в тот момент, когда я вернулся, весь избитый и в истерике. Год в Лечебнице дю лак Леман – это их попытка все исправить, но было уже слишком поздно. Произошедшее на Аляске надежно впечаталось в мой мозг. В каждую клетку и косточку. Холод, который никогда меня не отпустит.

Я крепче сжал Майло.

– Нам было запрещено прикасаться друг к другу, но Сайлас все равно лег рядом, чтобы попытаться меня согреть. Это случилось лишь однажды, но он спас мне жизнь.

И я никогда не говорил ему об этом. Хотя стоило сказать…

– Почему только однажды? – спросил Майло.

– Нас застукали. И избили до полусмерти. В основном его. Они избили его до беспамятства…

Меня снова пробрала дрожь, и я зажмурился под натиском воспоминаний: ветхая хижина и дюжина мальчиков, съежившихся под тонкими одеялами. Сайласа – большого и высокого золотоволосого Адониса – оттаскивают от меня, санитары ругают его за грех утешения другого человека.

– Сайлас говорил тебе, что с тобой все будет в порядке?

– Нет, – ответил я. – Это было бы ложью. Мы не лгали друг другу на Аляске. Она сильно отличалась от этого места. Здесь нас обеспечивают хорошей едой и физическими упражнениями и не говорят, что ты ничего не стоишь и должен измениться. Вместо этого нас пытаются сделать лучше.

– Ты лучше не стал, так как же тебя отпустят?

– Я чувствую, что заведению больше нечего мне предложить.

– Ты не можешь так говорить. Врачам виднее.

– Врачи согласятся.

– Это ложь.

– Мои родители платят врачам, – сказал я. – Я сказал своим родителям, что мне пора уходить отсюда, поэтому они перестали платить.

– Твои мама и папа исполняют все твои желания?

– С тех пор, как я вернулся с Аляски, – да. Они меня боятся. И не зря.

Майло ахнул от моего зловещего тона.

– Ты собираешься отомстить им, когда выйдешь?

Я притворился оскорбленным.

– Я что, по-твоему, похож на жестокого психопата? Забей, можешь не отвечать.

Он издал смешок.

– Нет, но чувствительный удар нанести смогу, – сказал я. – Если расскажу прессе о своей поездке на Аляску – или, что еще хуже, расскажу об этом в «Твиттере». И тогда денежная империя моих родителей может позорно рухнуть. Это пугает их до чертиков.

– Значит, когда-нибудь ты выйдешь и станешь знаменитым писателем, а я застряну здесь навсегда, – снова раздраженно буркнул Майло.

– Не навсегда. И с тобой все будет в порядке. Послушай дядю Кэсси.

– Ты такой странный.

Но я услышал улыбку в его голосе. Он глубоко вздохнул и прижался спиной к моей груди. Я почувствовал, как он уютнее устроился в постели, готовясь заснуть.

– Холден?

– Да.

– Разве тебе не страшно?

– Постоянно.

– Я имею в виду, ты не боишься выбраться отсюда? Ведь лучше тебе не стало.

Я долго и серьезно раздумывал о том, как ответить, мысленно перебирая голоса, которые в голове шумели, кричали и стучали своими тарелками, как игрушечные обезьянки. Лучше мне не стало. И никогда не станет. Что бы ни пытались сделать психологи, врачи, таблетки и терапия – против холода все было бессильно. Аляска навсегда сломала что-то внутри меня.

– Шутишь? – ответил я, стараясь придать голосу беззаботности. – Я собираюсь жить в солнечной Калифорнии. В новом городе, где никого не знаю, новая школа и… да нет. – Теперь, когда произнес это вслух, перспектива кажется ужасной.

Майло рассмеялся, и хорошее чувство ненадолго вернулось. Честно говоря, мне было наплевать на то, что я стану новичком в школе. Вселенная завещала мне измученный разум, но этот разум также работал на полную мощность. Уровень интеллекта на уровне ста пятидесяти трех баллов лишь доказывал, что еще один год обучения в старшей школе – это лишь попытка вернуться к нормальной жизни, а никак не то, что поможет мне стать умнее.

– Я буду скучать по тебе, Холден, – сонно пробормотал Майло.

– Ничего особенного. К рассвету уже забудешь меня.

Он крепче сжал мою руку.

– Не делай этого.

– Чего не делать?

– Не говори так, будто ты ничего не значишь. Ты важен. Для меня.

Я стиснул зубы. Забота и беспокойство Майло озадачивали и заставляли чувствовать себя странно.

Даже слезы попытались навернуться на глаза и норовили обернуться рыданием.

– Уже поздно, – хрипло буркнул я. – Поспи немного.

– Ладно. Спокойной ночи, Холден. До завтра.

Я не доверял своему голосу, поэтому лежал очень тихо, пока полумрак в комнате постепенно не сменился темнотой. Дыхание Майло стало спокойным и размеренным. Я осторожно выскользнул из его кровати и вернулся в свою. В течение часа я наблюдал, как по потолку ползают тени, подобно длинным черным пальцам.

Когда первые лучи рассвета начали окрашивать небо, я тихо оделся и упаковал свои вещи в чемодан Louis Vuitton. В основном мои дневники. В лечебнице нам не позволяли хранить большую часть нашей собственной одежды; но мой гардероб за последний год был преступно полон рубашек с круглым вырезом и всяких синтетических шмоток.

В семь утра в замке нашей двери повернулся ключ. Я уже был готов. Шикнул на санитара, указав на Майло. Он кивнул и молча взял мой багаж. Я оглянулся на своего соседа.

Он не будет грустить из-за моего отъезда. А если и будет, то всего пару минут, а потом справится.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Она захлопнулась с автоматическим щелчком.

* * *

Семейный адвокат, которого мои родители послали, чтобы помочь мне выйти из Лечебницы дю лак Леман, выглядел достаточно ушлым и дорогим. Месье Альберт Бернар сидел рядом со мной в кабинете директора, блистательный в своем костюме от Армани. Я чувствовал себя убожеством в джинсах и, Боже, помоги мне, в рубашке с короткими рукавами, усеянной маленькими желтыми ананасами.

Доктор Лэнг, директор лечебницы, выглядел нехарактерно встревоженным. Он кивнул мне.

– Доброе утро, мистер Пэриш.

Теперь, когда я держал лечебницу за яйца, готовый раздавить или помассировать их в зависимости от того, насколько гладко пройдет мой утренний побег, я был мистером Пэришем.

Я улыбнулся, показав все свои зубы.

– Вы выглядите взволнованным, доктор Лэнг. Если все пойдет хорошо, через несколько минут я перестану вам надоедать, и вы обо мне больше не услышите.

Доктор Лэнг заерзал на стуле.

– Что ж, хорошо, мы считаем, что произошедшее между вами и нашим врачом очень серьезное дело. Мы гордимся тем, что оказываем только самую лучшую помощь…

– Да бросьте переживать, док. За исключением некоторых гомиков, ваше заведение прекрасно. Неприятное дело с доктором Пикуром в любом случае было не совсем уж и неприятным, если вы понимаете, о чем я. – Я подмигнул ему и откинулся на спинку стула.

Бледное лицо доктора Лэнга побледнело еще больше. Он покосился на месье Бернара, который поднял руки, как бы говоря, что я тоже без понятия, что с ним делать.

Лэнг прокашлялся.

– Доктор Пикур был немедленно уволен, а его лицензия отозвана. Ваши документы для выписки здесь, согласно нашему соглашению. – Он подтолкнул папку с документами через стол к Бернару. – И, если позволите, приношу свои самые искренние извинения, Холден. Я очень надеюсь, что, когда вернетесь в Штаты, вы продолжите обращаться за медицинской помощью, чтобы не потерять достигнутый вами прогресс…

– Все в порядке, спасибо, – ответил я, моя улыбка поблекла.

Это правда – дю лак Леман приличное место. Доктор Пикур был еще зеленым, неопытным хищником; слухи о том, что он тайно интересовался пациентами мужского пола, привлекли мое внимание. Было просто подтолкнуть его к краю, играя роль уязвимого, но возбужденного пациента (много актерского мастерства не потребовалось), и Пикур сложился, как шезлонг. Лечебница дю лак Леман не хотела международного скандала, а я хотел убраться оттуда к чертовой матери. Для десятиминутного действа в кладовке не так уж плохо.

– На вид все в порядке, – сказал месье Бернар.

Он подписал документы о моей выписке вместе с «Соглашением о неразглашении». Затем передал мне ручку и папку, я расписался на пунктирной линии и оказался на свободе.

Из одной тюрьмы – в другую.

Я последовал за Бернаром к подъездной аллее лечебницы, волоча свой багаж. Нас ожидали два автомобиля с водителями – один для него, другой для меня. Моим оказался устрашающе крупный мужчина, одетый во все черное.

– Он мой прощальный подарок?

– Не совсем. Антуан сопроводит вас обратно в Штаты. Родители беспокоятся о вашей безопасности.

– С каких это пор?

Адвокат деликатно откашлялся.

– Повторю условия вашего освобождения. Ваши тетя и дядя согласились провести год в своем загородном доме в Санта-Крузе, выступая в качестве опекунов, – произнес Бернар, пока Антуан загружал мои вещи в багажник. – По вашей просьбе, родители будут держаться подальше…

– Как можно дальше, черт бы их побрал.

– Прошу прощения?

Я повторил, взмахивая руками в воздухе, как дирижер:

– Я хочу, чтобы они держались от меня как можно дальше, черт бы их побрал.

Бернар фыркнул.

– Они согласились не вмешиваться и не вступать в какие-либо контакты при условии, что вы будете мирно проживать со своими тетей и дядей. Вам назначено щедрое содержание, но крупные снятия наличных не допускаются, и все транзакции по кредитным картам будут контролироваться. Вам также предоставят автомобиль с водителем, так как самому вам садиться за руль не разрешают.

– Это, наверное, к лучшему, так как я планирую много пить.

Он закатил глаза.

– Ваши тетя и дядя святые люди.

– Год они меня вытерпеть смогут. Даже меньше. В феврале мне исполнится восемнадцать.

– Вы должны окончить школу, мистер Пэриш, или не получите наследства. Только с дипломом старшей школы вам снова начнут доверять. Это самый необходимый минимум образования, хотя ваши родители…

– Мистер и миссис Пэриш, – поправил я. – Родители – это люди, которые заботятся о своих детях. А не социопаты, которые издеваются над своим единственным сыном, потому что он гей.

Я сказал это достаточно легко. Всегда так делал. Отпускал шуточки. Заглушал боль и прятал ее за улыбкой и подмигиванием, а может быть, парой галлонов выпивки или ночью с незнакомцем. Никто не должен был видеть, насколько мне больно.

Бернар ощетинился.

– Мистер и миссис Пэриш передают вам свои наилучшие пожелания и надеются, что, учитывая ваш выдающийся интеллект, вы получите ученую степень. Я слышал, вы что-то пишете?

– При всем моем уважении, единственное, что я могу показать этим упырям, – мой средний палец. Вот он. – Я махнул рукой и забрался на заднее сиденье автомобиля. – И то, что я пишу, не их гребаное дело. Если подумать, то все, что я делаю, больше никогда не будет их делом. – Я захлопнул дверь, а затем опустил стекло, когда водитель завел двигатель. – Спасибо за помощь, Берни. Теперь можешь вернуться в Париж до моего следующего скандала.

Он поджал губы.

– Не могу дождаться.

* * *

Тетя и дядя встретили меня у стойки выдачи багажа в международном аэропорту Сан-Франциско. Антуан, все общение которого во время шестнадцатичасового полета состояло из ворчания и устрашающих взглядов, следовал за мной, как огромная, внушительная мускулистая тень.

Тетя Маргарет и дядя Реджинальд (брат моего отца) выглядели как калифорнийские версии моих родителей: средних лет, безупречно одетые, такие же важные, но загорелые.

Я совсем не был на них похож. После года заточения моя кожа стала бледной, от чего зеленые глаза выделялись особенно сильно. Это может сыграть мне на руку, чтобы затащить кого-нибудь в постель, а может и нет. Кто знает, какие парни в Санта-Крузе. Мой отец в хорошо мне знакомой узколобой, предвзятой манере называл всех калифорнийцев грязными хиппи, обнимающимися с деревьями. Неважно, что Пэриши вложили бо́льшую часть своих миллиардов в технологическую компанию, которая находилась прямо по дороге из Санта-Круза. Но я почти уверен, что девизом семьи Пэриш было «Никогда не позволяй небольшому лицемерию мешать прибыли». Он наверняка красуется на нашем фамильном гербе.

Мои тетя и дядя попрощались с Антуаном, и Реджинальд вложил ему в руку пачку денег.

Я отсалютовал своему попутчику.

– Посылка успешно доставлена. Буду скучать по этому большому парню. Некоторые его части тела больше остальных, если вы понимаете, что я имею в виду. – Я подмигнул своей тете.

– Ты… хорошо выглядишь, – пробормотала она, оглядывая меня с ног до головы, как будто я безвкусный подарок, вернуть который не позволяла излишняя вежливость. – Ты так вырос с тех пор, как мы последний раз тебя видели.

– Действительно, – поддакнул Реджинальд. – Сколько в тебе, шесть футов[5] роста? Сильные мышцы. В Швейцарии тебя хорошо кормили. – Казалось, что он собирался хлопнуть меня по плечу, но потом передумал.

– Точно, – ответил я с широкой улыбкой. – Регулярно принимал протеиновые коктейли.

Они обменялись взглядами, и я позволил неловкости несколько мгновений повисеть в воздухе, а затем весело добавил:

– Спасибо, что позволили мне перекантоваться у вас, тетя Мэгс и дядя Редж.

– Тетя Маргарет, пожалуйста, – робко поправила она, когда мы направились к взятой напрокат машине. – Но… если предпочитаешь Мэгс, то все в порядке.

– Называй нас, как тебе нравится, – сказал Редж. – Мы просто очень рады, что ты с нами, Холден, мой мальчик.

Чтоб меня. Они тоже боялись, что я расскажу прессе об аляскинских печеных бобах и о том, что со мной сделала их семья. Я уже мог с уверенностью сказать, что тетя и дядя обращались со мной, как с бомбой замедленного действия, вот-вот готовой взорваться.

С этим можно поработать.

Уложив багаж, я скользнул на заднее сиденье машины, Мэгс села справа от меня, а Реджинальд устроился рядом с водителем.

– Мне нужно сделать небольшую остановку, прежде чем отправимся домой.

– Да? – Тетя Мэгс украдкой взглянула на изящные золотые часики у себя на запястье. Реджинальд повернул голову и нахмурился.

– Где именно?

– Юнион-сквер, в Сити. Нужно сделать пару покупок к школе. – Я оттянул воротник своей ананасовой рубашки. – Вы же не против, правда?

Они обменялись взглядами, а затем оба слегка мне улыбнулись.

– Конечно, нет.

Четыре часа и четырнадцать тысяч долларов спустя у меня было достаточно хороших пальто, обуви, дизайнерских джинсов, свитеров и шелковых шарфов, чтобы пережить учебный год.

– До октября в Санта-Крузе довольно комфортная погода, – заметил дядя Реджинальд, глядя на кассиршу в «Гуччи», когда она упаковывала длинное, до щиколоток, шерстяное пальто. – Возможно, стоит подумать об одежде для более теплой погоды.

– Я уже подумал, дорогой дядя, – ответил я, с широкой улыбкой протягивая девушке свою черную карточку AMEX[6]. – Но там, где я сейчас живу, всегда зима.

Они с Мэгс снова обменялись взглядами, и на их лицах промелькнуло сочувствие.

«Слишком поздно, – подумал я. – До Аляски нужно было обо мне беспокоиться. А не после».

Я вышел из магазина, одетый в дизайнерские джинсы, черную шелковую рубашку и черное пальто, за которым я спрятался, словно в броне. Тетя Мэгс посмотрела на багажник автомобиля, набитый остальными моими покупками, и лучезарно улыбнулась.

– Пора возвращаться домой? До Санта-Круза примерно полтора часа езды…

– Я еще не совсем закончил подготовку к своему триумфальному возвращению в мир живых, – возразил я, проводя рукой по своим пепельно-светлым волосам. – Почему бы вам двоим не выпить где-нибудь кофе, пока я заскочу в салон?

Не дожидаясь ответа, я направился в салон «ДрайБар»[7] через дорогу от площади. Либо сегодня у меня был медлительный день, либо стилист счел меня очень горячим (скорее всего, последнее). Я попал по адресу. Деймон встал позади меня в кресле и провел руками по моим густым волосам, которые по бокам были коротко подстрижены, а наверху оставались подлиннее.

– Великолепно! – воскликнул он. – Не смейте вынуждать меня их отстричь.

Встретившись с ним взглядом в зеркале, я подмигнул, недвусмысленно намекая, что если все пойдет хорошо, то мы можем и трахнуться.

– Ни за что.

– Как насчет добавить цвета?

– Пр-рекрасно! Есть идеи?

– Я открыт для предложений.

– С вашим цветом кожи, думаю, серебристый оттенок подчеркнул бы глаза так, что просто – вау!

– Делай.

Несколько часов спустя я оказался под лучами заходящего солнца с серебристыми волосами, на фоне которых моя бледная кожа и зеленые глаза выделялись еще сильнее.

Чистейшее совпадение, обеденный перерыв Деймона пришелся как раз на то мгновение, когда он закончил со мной работать. По моей просьбе он отвел меня в табачную лавку, находящуюся поблизости, купил на мою кредитную карту четыре коробки сигарет и серебряную фляжку, а затем бутылку водки из алкогольного магазина по соседству.

В маленьком переулке за площадью мы хохотали, когда водка полилась мне на пальцы, пока я переливал ее в новенькую фляжку. Деймон потянулся за поцелуем. Или что предположительно было поцелуем – его язык, очевидно, пытался добраться через рот до самой моей задницы. Парень принялся об меня тереться, мгновенно возбудившись и запыхтев.

– Ты просто безумно сексуальный, – выдохнул он мне в шею. – Сколько тебе лет? Девятнадцать? Двадцать?

Я сладко улыбнулся.

– Семнадцать.

Деймон отшатнулся, его глаза округлились.

– Какого черта?.. Хочешь, чтобы меня посадили?

Я поднял пакет с сигаретами и выпивкой.

– Спасибо за помощь. И за волосы. Выглядит потрясающе. Пять звезд на Йелп[8].

– Ублюдок, – выплюнул Деймон и зашагал прочь.

Я встретил своих тетю и дядю в «Старбаксе». Они оба уже явно теряли терпение, но все же были слишком трусливы, чтобы что-то с этим поделать.

– Боже, твои волосы… очень красиво, – сказала Мэгс.

– Очень современно, – добавил Реджинальд.

– Спасибо. – Я сделал глоток из своей фляжки, закрыл ее и положил обратно в карман пальто. – Можем ехать?

Реджинальд вскочил на ноги.

– Да, конечно. Поехали домой.

Домой.

Это слово было мне не знакомо. В детстве дом представлялся холодным, лишенным любви музеем – все было очень красивым, очень дорогим, а домочадцев можно было увидеть, только когда прикасался к тому, что трогать запрещалось.

Потом случилась Аляска и стерла все мои представления о доме и семье.

Мэгс и Реджинальд были своего рода дублерами родителей. Актерами, призванными исполнять их роль. Как только я окончу старшую школу, они будут освобождены от своих контрактов и вздохнут с облегчением, что все в прошлом. Я получу наследство, которое превышает бюджет нескольких небольших стран, и мы пойдем каждый своей дорогой, чтобы больше никогда не сталкиваться. Да и с чего бы нам?

Я заберу свои денежки и сбегу. Буду путешествовать по всему миру, ездить куда глаза глядят и оставаться там столько, сколько захочу. И больше никогда и никому не позволю посадить меня под замок. Я буду свободен.

Или, быть может, просто исчезну.

Часть I

Глава 1. Ривер

Август

Я присел на корточки позади Ченса Блейлока, уперев ладони в траву и изучая линию защитников, оценивая расстановку и находя их слабые места.

– Три, два… Вперед!

Ченс передал мяч мне в руки, а затем бросился на защитника, который намеревался сбить меня с ног. На тренировках мы затыкали за пояс флаги, но кровожадность наших защитников не мог остановить даже собственный квотербек, попадись он им в поле зрения. Реальная опасность мне не грозила; наша линия нападения была лучшей в лиге. Более того, любой товарищ по команде, который посмеет на меня напасть, столкнется с быстрым возмездием.

Я отступил, чтобы отдать пас, сканируя поле, вычисляя углы, вероятности и расстояние. Тренер Кимболл обозначил стратегию, и я собирался начать игру по ней, но это не помешало мне изучить варианты, которые разворачивались на поле в режиме реального времени – один из множества инструментов в моем арсенале, который, по словам тренера, должен был привести меня в НФЛ.

Донти Уэзерли, самый быстрый ресивер[9], был уже на полпути по правой боковой линии с нашими сейфти[10] на хвосте. На тридцатиярдовой[11] линии он свернул налево. Я плавно обошел защитника, подобравшегося ко мне с периферии, и поднял руку для паса. За доли секунды мысленно нарисовал дугу мяча, направив его не туда, где Донти сейчас, а туда, где он окажется.

И сделал бросок. Мяч завертелся, как пуля. Донти уделал сейфти и молниеносно кинулся вперед, оглянувшись в последний момент. Мяч пролетел над его плечом и приземлился прямо в вытянутые ладони. Не останавливаясь, Донти сунул его под мышку и, отрываясь от сейфти, бросился к зачетной зоне.

Искренняя улыбка коснулась моих губ. Идеальный пас. Идеальная ловля. Я был доволен, как черт. И вот тут начиналась и заканчивалась моя любовь к американскому футболу.

Мои товарищи по команде прекратили игру, чтобы посмотреть, как забивает Донти. Раздались радостные возгласы, и Ченс повернулся и подцепил пальцами мою защитную маску. Он дернул меня к себе, обнажая зубы в знак своего триумфа.

– Да-а-а-а! Уитмор, ты чертов маньяк! – Он стукнулся со мной шлемами, а затем толкнул меня.

Я толкнул его в ответ и стиснул челюсть, когда меня окружили товарищи по команде. Они так сильно хлопали меня по наплечникам и шлему, что застучали зубы.

Донти прибежал из зачетной зоны и занял свою очередь за поздравлениями. Его улыбка была широкой и ослепительно белой на фоне темной кожи. Он наслаждался бурным вниманием, которое я ненавидел с каждым днем все больше.

– Подойдите, мальчики, – позвал тренер Кимболл, с кряхтением опускаясь на одно колено на газон. На лысеющей голове у него красовалась бело-золотая кепка «Центральных», а живот обтягивала футболка-поло.

Мы сварились от августовской жары, парни тяжело дышали и практически висели на плечах друг друга.

– И именно поэтому, джентльмены, – сказал тренер, – у нас будет пятый сезон чемпионата подряд.

Команда согласно загудела, его слова вызвали еще один раунд хлопков по плечам и ударов по шлему.

Тренер принялся называть игроков, которые не выложились на полную. Мои товарищи по команде ловили каждое его слово, на их покрытых по́том и грязью лицах расплылись широкие, жадные до критики улыбки. В миллионный раз я задавался вопросом, что бы они подумали, если бы узнали, что их звездный квотербек испытывает мучительное желание сорвать с себя щитки, шлем и уйти.

Тренер Кимболл закончил с критикой и завершил тренировку приказом вернуться на следующее утро в восемь утра. Я попытался ускользнуть вместе с толпой, но меня окликнули. Тренер зашагал рядом и отвел меня в сторону, в то время как остальная часть команды направилась в раздевалку.

– Итак, – тихо начал он. – Как ты, держишься, сынок?

– Вроде да.

Он потер подбородок короткими пальцами.

– Знаю, лето выдалось тяжелым, учитывая твою маму… – Он замолчал и прокашлялся. – Иногда, когда мы переживаем трудные времена, лучше сосредоточиться на чем-то другом и направить на это всю свою энергию. Двигаться к тому, что делает тебя счастливым.

Что делает меня счастливым…

Работать в семейной автомастерской вместо того, чтобы тратить свое лето на тренировки… Создавать что-то своими руками, устраивать свою жизнь в Санта-Крузе… Вот что сделало бы меня счастливым. Футбол даже не входил в первую десятку, но я чертовски хорошо притворялся, что все наоборот. Судя по скептическому взгляду тренера, моя маска сползала.

– Сегодня я был вполне сосредоточенным, – сказал я.

– Безусловно, так и есть. Последний пас Уэзерли достоин барабанной дроби и софитов. Я просто имел в виду, что, если дела пойдут совсем плохо, у тебя есть команда. У тебя есть мы. – Он положил руку на мой наплечник. – Выпускай пар на поле.

Я услышал его четко и ясно: «Если скорбишь о том, что у твоей мамы диагностировали рак печени четвертой стадии, играй усерднее, но не вздумай бросать».

– Спасибо, тренер. Я понял.

Он с сомнением потер подбородок.

– Да? Похоже, что огонь азарта немного иссяк. Не то чтобы я тебя виню. Свалившиеся на тебя проблемы… Полагаю, нужно время, чтобы к этому привыкнуть.

Я чуть не задохнулся от мысли, что когда-нибудь привыкну к смерти моей матери. И мой «огонь», как выразился тренер, поддерживался лишь настойчивым и безжалостным желанием отца.

– Я в порядке, тренер. Даю слово.

– Рад слышать, сынок. – Он снова стукнул меня по щитку. – Иди прими душ, увидимся завтра. Приходи пораньше, если сможешь. У меня есть парочка стратегий, которые я хочу попробовать с тобой и Донти. Такие, что в следующем месяце сразят агентов наповал.

– Хорошо, тренер, – на автомате отозвался я. Как солдат, подчиняющийся командиру. Исполняющий свой долг.

Я побрел в раздевалку, и в спину дохнуло ощутимым разочарованием отсутствия у меня энтузиазма. Солнце почти зашло.

День скоро умрет…

Боль ударила в грудь тяжелым молотком. Мне пришлось остановиться и ухватиться за флагшток возле спортзала. Я был потрясен, насколько тяжело переживал мамин диагноз даже спустя несколько недель.

Мой «большой мозг», который тренер любил заполнять сложными стратегиями, перебрал события ушедшего лета, как фильм на перемотке. Мама, стройная и счастливая в бассейне, смеется с моей младшей сестрой Амелией. Смех Амелии затихает, когда она указывает на очертания маминого живота…

Мама теряла вес и не знала почему. Но отмахивалась от этого, как от таинственной диеты, на которой сидела, сама того не ведая. Затем появилась слабость. И боль. Сильная боль. Диагноз поставили меньше чем через неделю.

Шесть месяцев. Может, чуть больше. Может, меньше. Скоро умрет.

Я сморгнул жгучие слезы, смешавшиеся с по́том, и присоединился к парням в раздевалке. Они мылись, разгуливали с голыми задницами, перекрикивались насчет последней игры, несли всякую чушь друг о друге или болтали о девушках. Услышь подобные разговоры родители, большинство бы зарыдало.

Я, как обычно, опустил голову и отвел глаза, прикрываясь усталостью, словно тяжелой броней, чтобы никто не приставал ко мне.

– Эй, Уитмор! – позвал Донти, когда я проходил мимо него в душ. – Есть планы на вечер? Может быть, с этой милой маленькой Вайолет Макнамара?

Вокруг раздался хор охов и смешков. Несмотря на то, что все мы в Центральной школе практически выросли вместе с дошкольного возраста, Вайолет Макнамара была новичком в нашей компании. Этим летом Эвелин Гонсалес – местная королева – вытащила Вайолет из-за учебников и явила нам потрясающую девушку с волосами цвета воронова крыла и темно-синими глазами.

Я нацепил на лицо улыбку короля всего мира.

– Возможно.

– Возможно, – засмеялся Донти. – Какой же наш Уитмор хитрец.

– Везучий ублюдок, – протянул Ченс. – Я должен был первым ее застолбить. Кто ж знал, что она такая охренительно горячая и при этом не откупоренная, если понимаете, о чем я.

Они все засмеялись. У меня покраснели уши.

Этим летом я встречался с Вайолет всего несколько раз, но она мне нравилась. Застенчивая, но в то же время способная постоять за себя. Я даже считал ее в некотором роде храброй.

И, возможно, моим последним шансом.

Я пытался встречаться с девушками из нашей школы или близлежащего Сокеля, но они никогда меня не цепляли. Может быть, Вайолет другая. Она собиралась стать врачом. Может быть, у нас получится с ней нормально пообщаться, и тогда между нами что-нибудь произойдет. Вдруг я наконец почувствую искру – какую угодно, – и тогда ноющая тревога в глубине моего сознания отступит.

Я снял с себя пропитанную по́том одежду и отправился в одну из душевых. Холодная вода текла по коже, вызывая мурашки. Я подставил лицо под струи, и гулкие голоса, хлопанье шкафчиков и смех превратились в далекие звуки, словно с чужой планеты.

– Эй, Ривер. Придешь на вечеринку Ченса по случаю начала учебного года? – позже поинтересовался у меня Исайя, наш звездный раннинбек[12], пока я быстро одевался у своего шкафчика.

Внезапно меня обхватили за плечи мускулистой рукой и встряхнули.

– Разумеется, придет, – проревел Ченс мне на ухо. – Он не сможет такое пропустить. Верно, Уитмор?

Я стиснул зубы и отпихнул руку Ченса с большей силой, чем рассчитывал. Раздались тихие возгласы свидетелей сцены. Я редко злился. Никогда не терял самообладания или хладнокровия, не проявлял никаких эмоций, кроме спокойной, непринужденной уверенности.

– Придурок, – бросил я в последовавшем неловком молчании, изобразив на лице гаденькую ухмылку. – Я только волосы пригладил.

Парни захохотали, широкое румяное лицо Ченса расплылось в улыбке, и он тоже громко загоготал. Он был довольно груб со мной, но по какой-то иронии судьбы – или, может быть, потому, что благодаря мне мы выигрывали, – именно я был королем Центральной школы.

Когда другие парни вернулись к своим делам, ко мне бочком подобрался Донти.

– Эй, парень. Ты в порядке?

– В порядке.

– Ага, конечно, – сказал он, ухмыляясь. – Среди нас, неандертальцев, есть джентльмены. Если тебе действительно нравится хорошенькая мисс Вайолет, просто скажи об этом. Мы прекратим болтать о ней всякую чушь.

– Все в порядке, – снова повторил я. – Просто мне сейчас тяжело из-за всего этого с мамой, понимаешь?

– Понимаю. Сочувствую, мужик.

– Спасибо, – ответил я, и на долю секунды серьезность его тона и взгляда заставили меня подумать, что я мог бы выговориться ему. Но затем его лицо расплылось в широчайшей улыбке, очаровательной и ослепительной, которая делала его очень популярным среди девушек.

– Вечеринка Ченса как раз то, что тебе нужно, – сказал он. – Потрахаешься с кем-нибудь и на время забудешь о всем этом дерьме. – Он поиграл бровями. – Может быть, милая Вайолет Макнамара могла бы помочь тебе в этом деле.

– Ага, – ответил я и опустил плечи. – Надо выяснить, заинтересует ли ее такое предложение.

Донти хлопнул меня по спине.

– Ну и отлично! Увидимся рано утром, брат.

Я задержался, пока раздевалка не опустела, а затем в одиночестве пошел к своему «Сильверадо». Солнце даже не думало садиться; янтарные лучи падали на черный асфальт. Я завел двигатель, а затем включил кондиционер, прежде чем ехать домой.

Дом.

С тех пор как заболела мама, слово приобрело новое значение. Я вырос в этом доме. В этом городе, который любил. Казалось, что здесь безопасно, что ничего плохого дома случиться не могло. И это чувство подвело нас всех.

Моим последним убежищем осталась мастерская, где я чинил поломанное и заставлял его снова работать. Хотелось бы мне, чтобы что-то, или кто-то, мог сделать со мной то же самое.

Когда я вошел в нашу просторную кухню, ужин уже начался. Дазия Хорват, лучшая подруга моей мамы, помешивала в кастрюле соус для спагетти и тихо напевала себе под нос. Она прилетела из Вашингтона, округ Колумбия, на следующий день после маминого диагноза и с тех пор никуда не уезжала.

Папа уже сидел на своем месте, копаясь в телефоне, пока Амелия накрывала на стол. Моя четырнадцатилетняя сестра взглянула на меня, а затем вернулась к ножам, вилкам и ложкам. Еще два месяца назад это была милая, веселая девушка. Теперь же она едва ли разговаривала, почти не ела и редко улыбалась.

– Как прошла тренировка? – тут же оторвавшись от телефона, поинтересовался папа с загоревшимся взглядом, что теперь случалось, только когда мы говорили о футболе. Крепкая фигура под заляпанным маслом комбинезоном демонстрировала остатки его собственной футбольной карьеры. Коренастое, мускулистое тело. – Тренер Кимболл сказал мне, что у него на завтра есть несколько новых стратегий для тебя и Уэзерли.

Я стиснул зубы. Папа был хорошо знаком с тренером, и тот всегда писал смс и рассказывал о моих успехах, особенно теперь, когда я в выпускном классе и пришло время выбирать колледж.

– Да, – отозвался я, хватая с полки салфетки, чтобы помочь Амелии. – Он упоминал об этом.

– Ривер, дорогой, – вмешалась Дазия, в ее речи проскакивал легкий хорватский акцент. – Ты, наверное, умираешь с голоду. Две тренировки в день – это слишком много!

– Вовсе не слишком. – Папа гордо улыбнулся мне. – То, что нужно, чтобы стать чемпионом. Согласен, Ривер?

– Конечно.

– Тем более сейчас. Важный год.

– И что это означает? – спросила Дазия. – Что в нем такого особенного?

– В следующем месяце агенты придут посмотреть на игру Ривера, – пояснил папа. – После этого подадим заявления в колледж и решим, какой университет лучше всего оценит его талант и продвинет его в НФЛ.

– О, и это все? – Дазия мне подмигнула.

– Мы над этим работали с тех пор, как Ривер достаточно подрос, чтобы держать мяч. Я правильно говорю, малыш?

Я слабо улыбнулся.

– Конечно, папа.

Амелия позволила мне накрыть на стол, а сама уселась с телефоном в руке и спряталась от нас за занавесом своих длинных темных волос.

Я толкнул ее в плечо.

– Что с тобой? Сегодня было что-нибудь интересное?

Она пожала плечами.

– Не-а.

– С нетерпением ждешь начала учебы в старшей школе, Амелия? – бросила Дазия через плечо. – Первый год старшей школы – большое дело. Как и выпускной класс. Они должны быть особенными.

– Не знаю, что в них такого особенного, – буркнула Амелия. – Они будут отстойными.

Я положил последнюю салфетку, и сестра подняла на меня глаза. Она права. Мама вряд ли доживет до Рождества, поэтому я не стал утруждаться и говорить Амелии, что она ошибается или что стоит быть оптимистичнее. Я никогда не позволял себе испытывать какие-либо собственные чувства, что по иронии судьбы заставляло меня защищать право чувствовать всех окружающих.

– Эй, – окликнул я ее. – Если тебе на математику достанется миссис Саттер, то ты счастливица. Она никогда не собирает домашние задания.

Амелия благодарно улыбнулась моей смене темы.

– А если начнет, то ты их для меня сделаешь. Ботаник.

– Ну конечно, – поддразнил я, отчаянно пытаясь удержать улыбку на ее лице. – За небольшую плату. Как насчет твоих карманных денег? А еще лучше – твоя коллекция раскрашенных кукол принесла бы мне доллар или два на eBay[13]…

– Это русские матрешки, придурок, и тебе придется делать за меня всю домашнюю работу до конца школы, прежде чем я тебе позволю хотя бы прикоснуться к ним своими огромными грязными лапищами.

Мы обменялись игривыми, вызывающими взглядами. Я прекрасно знал, как называются куклы, и она тоже это знала. Полки в комнате Амелии были уставлены ярко раскрашенными деревянными куклами, у каждой из которых внутри находилась меньшая кукла, а у той еще меньшая, пока не оставалась самая маленькая, размером с наперсток. Амелия откладывала свои карманные деньги, чтобы скупать матрешек по всему миру, и получала их в качестве подарков на каждый день рождения и Рождество. Они были ее сокровищем.

– Уверена? – поинтересовался я. – Ты отказываешься от довольно выгодной сделки.

– Прикоснешься к ним, и ты труп, болван.

Я рассмеялся, и она неохотно рассмеялась вместе со мной, благодарная за короткое мгновение беззаботности.

– Это правда, что ты соображаешь в математике, Ривер? – поинтересовалась Дазия, подходя к столу с тарелкой хлеба.

– Больше похож на математика-ботаника, – вставила Амелия. – Ривер в школе – самый занудный спортсмен.

Я дернул прядь ее волос цвета воронова крыла. Она в ответ показала мне язык.

– Неужели? – Дазия рассмеялась, затем осторожно убрала один из поставленных мной приборов. – Мама не спустится сегодня к ужину, дорогой. Она немного устала.

– Ох.

Светлые мгновения мигом разбились о твердую землю реальности. Отец тяжелым взглядом уставился на пустой мамин стул. Амелия спряталась с телефоном за волосами.

Вот вам немного математики: наша семья состояла из четырех человек. Вычтите одну маму, и что останется?

Не знаю, что с нами будет, когда она нас покинет…

– Пойду поздороваюсь, – сказал я.

– Хороший мальчик, – произнесла Дазия. – Она будет рада.

Я быстро пересек наш большой дом и поднялся по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Не потому, что спешил еще раз увидеть, что рак сотворил с моей прекрасной матерью, а чтобы доказать, что я не настолько напуган, каким себя чувствовал.

Я тихонько постучал в дверь хозяйской спальни.

– Мам? Это я.

– Входи, любимый, – послышался слабый ответ.

Шторы были собраны, а окно открыто, чтобы впустить свежий воздух и золотистые закатные лучи. Мама лежала в центре огромной кровати, утопая в шелковой пижаме мужского покроя, маленькая и хрупкая. Голову покрывал шарф. Отложив книгу, мама улыбнулась мне.

«Она все еще красива, – отчаянно подумал я. – К черту рак».

– Привет, мам. – Я поцеловал ее в лоб. – Как себя чувствуешь?

Вряд ли этот вопрос был задан ради правдивого ответа. На прошлой неделе она закончила курс химиотерапии и лучевой терапии, которые еще больше ее ослабили, истощили и вызвали постоянную тошноту. Но она никогда не жаловалась. Ни разу.

Хотел бы я быть таким же храбрым.

– Все хорошо, милый. Просто немного устала сегодня. – Она протянула руку и потрепала меня по щеке, когда я сел на край кровати. – Ты тоже выглядишь усталым. Как прошла тренировка?

– Нормально. Так же, как вчера. Тренер нацелен на еще один чемпионат.

– Я в этом не сомневаюсь. Но что насчет тебя? К чему стремишься ты в этом году? Своем выпускном году.

Как-нибудь пережить его, если ты не сможешь.

– Не знаю, – ответил я. – Хорошо показать себя перед агентами. Наверное, поеду в Алабаму.

– И заставишь своего отца гордиться тобой. – Мама поджала губы. – Я много думала о его футбольных мечтах и о твоих. Иногда у меня возникает ощущение, что у вас они не совпадают.

Казалось так легко рассказать ей правду, но я многие годы сдерживал и скрывал свои эмоции. Запихал их в самый дальний угол, где они и пылились, чтобы папа мог быть счастлив. Он был звездным квотербеком «Алабамы», и его почти наверняка бы выбрали в первом раунде драфта в НФЛ. До катастрофы.

Я до сих пор помню, как смотрел повтор. Один раз. Мой желудок больше одного просмотра выдержать не мог. Папа отступил, чтобы отдать пас, команда нападения рассыпалась, и два защитника повалили его на землю. Затем парни вскочили и отчаянно замахали медикам, потому что нога моего отца была согнута под тошнотворным углом, под которым не должна сгибаться ни одна человеческая конечность.

Конец карьеры.

– Он так сильно хочет этого для тебя, – произнесла мама. – По большей части потому, что сам не смог осуществить свою мечту. Он видит твое будущее таким, какого не было у него. Но хочешь ли ты этого? Иногда я не очень в этом уверена.

Правда ждала, когда ее выскажут вслух. Все равно что сбросить вес в тысячу фунтов. Или распаковать все те коробки, которые я тщательно хранил в темном уголке. Но если бы я сказал маме правду, она бы настояла, чтобы папа тоже узнал. Это бы его добило. Он и так терял любовь всей своей жизни, а тут еще я. Это было уже слишком.

Я опоздал.

– Ерунда, все хорошо, – ответил я. – Просто устал. Много тренировок. Давай не будем о таких скучных вещах. Но что насчет тебя? Принести тебе что-нибудь? Дазия готовит спагетти…

Мама прищурила ясные голубые глаза. Она знала, что я недоговариваю, но оставила это без внимания. Пока что.

– Эта женщина – настоящий ураган, правда? Я так рада, что она приехала.

– И я тоже. Но она скоро должна вернуться в Вашингтон, да?

– Ненадолго, но обещает прилететь, как только сможет. – Мама сжала тонкими пальцами мою сильную руку. – Я знаю, с ней легче. Хотя о какой легкости сейчас говорить.

– Особенно для тебя, – произнес я, и у меня сжалось горло.

Мама улыбнулась.

– Я больна, но все еще твоя мама, даже если не могу заботиться о тебе так, как мне хочется. Мне никогда не хотелось становиться обузой…

– Глупости, – возмутился я. – Ты не обуза.

– А ты милый мальчик, который превращается в хорошего мужчину. – Она вытащила конверт из сегодняшней почты. – Я записалась в Программу Медицинского центра по уходу за пациентами. Два раза в неделю какой-нибудь перспективный ученик из вашей школы будет проводить здесь вторую половину дня, помогая по дому и заботясь обо мне.

Я открыл конверт.

– Вайолет Макнамара? Она будет твоей… сиделкой?

– Волонтером. Ты ее знаешь?

– В последнее время она бывает в нашей компании. Очень хорошенькая. Умная. Вообще-то… – Я прокашлялся. – Подумываю о том, чтобы узнать ее немного получше. Может быть, пригласить на свидание.

Мама вскинула брови.

– Вот как?

– Ага. Она… она мне нравится.

Господи, я похож на ужасного актера, хуже всех в мире читающего реплику.

Моя мать пристально посмотрела на меня, словно обладала рентгеновским зрением. Если бы это было правдой, возможно, она бы подсказала мне, что со мной не так и почему я не могу даже представить себя с кем-то на свидании. Видел лишь безымянную, безликую девушку, которая заставляет меня смеяться и которой можно рассказать обо всем дерьме, скопившемся на душе, и она все поймет. Никакого осуждения. Только связь.

А может быть, и не девушка вовсе.

Я быстро скомкал эту мысль и упрятал куда подальше.

– Рада слышать, что она тебе нравится, – сказала мама. – Не помню, когда ты в последний раз говорил, что кем-то интересуешься.

Я потер затылок.

– Футбол отнимает очень много времени. Но да, Вайолет… милая.

Боже.

– Что ж, с нетерпением жду встречи с ней. А теперь иди и поешь, пока твой ужин не остыл.

Я чуть не вскочил с кровати, стремясь поскорее убраться подальше от этого разговора.

– Что-нибудь принести?

– Может «Хот Покетс» чуть позже?

Я со смехом закатил глаза.

– Ох уж эти твои «Хот Покетс».

Она усмехнулась.

– Здоровое питание.

Но тот факт, что она вообще захотела что-нибудь съесть, уже можно было считать моей маленькой победой.

Я спустился вниз, чтобы молча поужинать в тревожном настроении, которое висело между папой, Амелией и мной, как натянутые электрические провода, в любой момент готовые лопнуть.

Теперь атмосфера в доме была другой, каждая секунда отравлена, потому что приближала нас к тому времени, когда мамы здесь не будет. Папа ушел с ужина пораньше, чтобы укрыться в кабинете со своими футбольными мечтами. Амелия взяла телефон и пошла в свою комнату, пока я убирал со стола, а Дазия отправилась посидеть с мамой.

Вымыв всю посуду и выключив на кухне свет, я тоже отправился в свою комнату, разделся до боксеров и попытался немного отдохнуть перед очередной ранней тренировкой. Спать не хотелось совершенно, хотя тело было измучено тревогой и постоянным подавлением моих самых глубоких желаний. Я так долго лгал сам себе и играл чужую роль, что понятия не имел, кто я такой.

Как это зашло так далеко?

Хотя я знал как. Я сам позволил собственной жизни – личности – выскользнуть из моих рук в тот момент, когда впервые солгал отцу. Я не хотел идти по его стопам. Не хотел осуществлять его разбитые мечты о будущем в НФЛ ценой собственной жизни. Но тот корабль уплыл, оставив меня на мели на острове, который я сам себе создал.

А теперь мама заболела, и этот остров казался еще более отдаленным. Изолированным.

Мне нужно расслабиться. Нужны ощущения, которые будут полностью моими, пускай они и продлятся всего несколько мгновений.

Я схватил телефон и открыл порносайт. Большой палец завис над категориями, задержавшись на одной из них, но затем быстро двинувшись дальше.

Я выбрал что-то ванильное и запустил видео. Как обычно, мой взгляд переместился с грубого акта с женщиной на лицо парня. Я следил за его реакцией и движениями, убеждая себя, что все в порядке. На самом деле меня интересовала вовсе не физическая составляющая. Мне нужен был зрительный контакт. Связь.

Я наблюдал за ним несколько минут, затем выключил видео и сунул руку в трусы. Уже твердый. Я обхватил себя ладонью, быстро поглаживая, мысленно представляя выражение лица парня, как он двигался, как пристально смотрел женщине в глаза. В моем воспаленном воображении женщина исчезла, и остался просто парень, который ласкал себя и кончал, пока я наблюдал за ним…

Я кончил так быстро, что едва успел схватить салфетку.

Тяжело дыша, я лег на спину и уставился в потолок. Облегчение быстро исчезло, сметенное чувством вины и стыда.

Что со мной не так?

Я начал проваливаться в сон. Моя рука потянулась по пустой кровати в поисках чего-то или кого-то, чтобы обнять, но ничего не нашла.

Глава 2. Холден

– Первый день в школе, – пробормотал я, рассматривая себя в зеркале в полный рост в своей спальне. – Смешно.

Чему, по их мнению, меня мог кто-либо научить в этой жалкой маленькой школе, затерянной посреди леса? Я уже был на краю пропасти и вернулся. Мне больше нечему учиться, кроме как выживать со шрамами, оставшимися мне на память.

Все и все остальные могут катиться к черту. Тебе нужны деньги или нет?

– С другой стороны…

Я натянул джинсы от Гуччи, черную рубашку с длинным рукавом и черные ботинки «Баленсиага». Из эркеров[14] струился утренний солнечный свет, разливаясь по кедровым полам гостевого дома, в котором меня поселили Мэгс и Редж.

Стоит признать, они молодцы. У меня теперь есть мини-гостиная, ванная комната, огромная кровать, вид на океан и встроенные книжные шкафы во всю стену. Я уже начал заполнять их десятками книг, которые купил за последние несколько недель, и своими собственными дневниками.

Хотя вид за окном предвещал солнечный день, я надел тяжелое черное пальто и накинул на шею изумрудно-зеленый шарф с золотыми завитками. Моя броня.

– Тебе не холодно физически, – произнес Призрак прошлых сеансов терапии. – Это психологическое проявление травмы, которую ты пережил во время конверсионной терапии.

Но у меня был целый год круглосуточного лечения, а этот «ложный холод» все еще казался мне до ужаса реальным.

Раздался тихий стук в парадную дверь гостевого дома.

– Мистер Холден? Вы опоздаете в школу.

Беатрис Алвес, бразильская экономка, была единственным человеком в этом доме, которого я мог терпеть, включая себя.

– Bom dia, Беатрис. Estou indo[15].

– Muito bem, senhor[16].

Уходя, я закрыл свой дневник с черно-белым узором, который можно найти где угодно, и положил его в стопку других подобных на моем столе из красного дерева. Еще больше дневников было спрятано в закрытом чемодане под окном. История моей жизни. История, которую я писал с десяти лет, когда отчаянно нуждался в отдушине для какофонии голосов в моей голове.

Громкие голоса говорили мне быть смелым и жить полной жизнью, плевать на мнение окружающих.

Более тихие шептали на ухо зловещие вещи; что я болен, что мой разум – лабиринт, который я никогда не смогу нанести на карту.

Писательство и было моей картой.

Когда-нибудь я напишу что-то официально. Я бы разбавил свою жизнь вымыслом. Обрушил боль на несчастного персонажа и заставил его страдать. Может быть, там окажется счастливый конец.

Черт возьми, должен же он случиться хоть у кого-то из нас.

Я бросил свои сигареты в один карман пальто, а серебряную фляжку с водкой – в другой, затем пошел по дорожке через задний двор, мимо бассейна, в котором ни разу не плавал, к огромному особняку Мэгс и Реджа.

Поскольку денег у них было больше, чем у Бога, но воображения – ни капли, дом был отделан в морском стиле. Все в бело-голубую полоску, на стенах картины с морской тематикой и целая куча стеклянных ваз с ракушками.

В удручающе веселой кухне Мэгс и Реджинальд расслаблялись за завтраком, их кружки были наполнены дымящимся кофе. Беатрис, маленькая, но удивительно подвижная для женщины под семьдесят, маневрировала по белой, сверкающей хромом кухне.

– А вот и он, – воскликнул Реджинальд, а затем нахмурился. – Ты выглядишь довольно… элегантно, Холден.

Между строк был слышен намек на прогноз погоды, но за последние три недели мои тетя и дядя научились не подвергать сомнению мой выбор зимнего гардероба. Если только не хотели послушать об Аляске.

– Спасибо, Редж, – ответил я, наливая себе чашку черного кофе из френч-пресса. Подавил зевок и присоединился к ним за столом, вытянув свои длинные ноги.

– Ты у нас сова, да? – рискнул Реджинальд. – Прошлой ночью я слышал какие-то звуки из спортзала в подвале.

А перед этим я улизнул из дома, чтобы вломиться в пустой особняк твоих соседей, Реджинальд.

Маленькая привычка, зародившаяся в Сиэтле, когда я был ребенком и сводил родителей с ума своими «социопатическими выходками». Проникнуть в чужие дома было проще, чем кажется – ключ под цветочным горшком или оставленное открытым окно. Я никогда ничего не крал, мне просто нравилось разглядывать настоящие дома.

Но нет смысла так быстро пугать тетю и дядю. Год только начался.

– Что тут сказать? Я помешан на здоровье.

Моя тетя нахмурилась.

– Но тренироваться в три часа ночи? Это… нормально?

– Мне незнаком такой термин.

Они обменялись обеспокоенными взглядами, и меня кольнуло чувство вины.

– Я мало сплю, – объяснил я. – Куча мыслей в голове, нервы… Иногда физические упражнения – единственный способ от этого избавиться.

Я не добавил, что одержимость тренировками – это еще одна часть моей брони. Я превратил свое тело в храм подтянутых мышц для будущих любовников, а еще потому, что с ума сойду, если снова позволю кому-нибудь взять надо мной контроль.

Реджинальд широко улыбнулся.

– Что ж, тренажерный зал в твоем распоряжении в любое время. Честно говоря, он уже начал зарастать пылью. Рад, что хоть кому-то в доме он приносит пользу.

Я отхлебнул кофе.

– Волнуешься перед первым днем в школе? – спросила тетя Мэгс. – Выпускной год. Должно быть волнительно.

– Мы слышали о твоем высоком уровне интеллекта, – добавил Реджинальд. – На самом деле, учебной программы Центральной школы может оказаться недостаточно, чтобы бросить тебе вызов.

– С меня уже достаточно вызовов, – с горечью заметил я. – Вы так не считаете?

Меня пронзил еще один необоснованный укол вины при виде расстроенных выражений лиц моих тети и дяди. Они прекрасно знали, на что мои родители подписали меня на Аляске, и ни один из них не сказал ни слова и даже пальцем не пошевелил, чтобы их остановить.

Я взмахнул кистью, чтобы проверить время на моих антикварных часах от Филипа Патека.

– Думаю, на сегодня достаточно игры в семью. Иначе опоздаю в школу. – Я со скрежетом отодвинул стул по травертиновой плитке и резко встал. – Джеймс готов?

– Э-э, да, он должен ждать у входа, – ответил Реджинальд.

– Хорошего первого дня, – пожелала Мэгс.

– Ага. – Я оперся о спинку стула, глупое раскаяние терзало меня, словно зубная боль. – Спасибо за кофе, – пробормотал я. – И тренажерный зал, и гостевой дом, и… все остальное.

От их удивленных, растроганных улыбок у меня сжалось в груди, и я собрался сбежать, пока кто-нибудь не сказал еще хоть слово. Но меня остановила Беатрис, сунув в руки маленький коричневый бумажный пакет.

– Что это?

Она смущенно улыбнулась, тепло и нежно.

– Это ланч, meu doce garoto.

Обед, мой милый мальчик.

Я удивленно на нее уставился. Беатрис приготовила мне перекус в пакетиках, которые матери делали для своих детей с незапамятных времен. Сердце сжалось сильнее, и я беззвучно зашевелил губами. На этот раз моему незатыкающемуся мозгу нечего было сказать.

Она потрепала меня по щеке.

– Хорошего дня, мистер Холден.

– Да. Спасибо.

Я поспешил из кухни, нащупывая успокаивающе тяжелую фляжку в кармане пальто. Прежде чем открыть входную дверь, я сделал долгий, придающий сил глоток. Тревожное чувство в груди утонуло в водке, которая прожгла дорожку вниз по горлу, слегка размывая реальность.

Хватит с меня этого, большое спасибо.

Доброта, как я выучил за свои семнадцать с половиной миллионов лет на этой планете, использовалась только как инструмент, чтобы чего-то от меня добиться. Врачи в лечебнице использовали ее, чтобы побудить меня выговориться им во время терапии, а мои родители…

Чарльз и Эстель Пэриш потеплели ко мне как раз перед тем, как отправить на конверсионную терапию. Они поразили меня своей внезапной заботой и участием, так что наивный пятнадцатилетний я со слезами на глазах позволил садисту, который называл себя тренером Брауном, отвезти меня на Аляску, где он и его «вожатые» разорвали мне своими ледяными пальцами грудь и пытались вырвать фундаментальную часть меня. Часть, которая была так же важна, как моя кровь и кости, но родители считали ее «безрассудным выбором образа жизни». В ту ночь, после того как они рассказали о лагере, мама действительно заплакала, а папа впервые за много лет прикоснулся ко мне, погладил по щеке. Поэтому я согласился. Что угодно, лишь бы у меня было больше этого.

– Обмани меня раз[17], – бормотал я, шагая по подъездной дорожке, прочь от воспоминаний о той отвратительной ночи.

Я сделал еще один глоток из фляжки, но день был раздражающе ярким. Воздух пропитался океанской солью, а покрытые лесом горы, окружавшие этот приморский город, заставляли меня признать его красоту. Мэгс и Редж были скучными и немного чудаковатыми, но они также изо всех сил старались обо мне заботиться. А Беатрис с ее чертовой материнской заботой… Что, черт возьми, это было? Я провалился в зазеркалье из холодной, лишенной любви пустоши в мир пакетиков с ланчем и заботливых людей, желающих мне хорошего дня.

Это ненадолго. Еще месяц, и они попытаются от тебя избавиться.

Водитель в черном костюме и белой рубашке, которого мои родители наняли на год, курил сигарету, прислонившись к блестящему черному «Кадиллаку».

– Доброе утро, Джеймс. Огоньку не найдется?

– Доброе утро, мистер Пэриш. Конечно.

Джеймсу Коста было под пятьдесят, темные с проседью волосы делали его похожим на крутого гангстера. На нас все лето косились, когда он возил меня на экскурсии по городу и кишащей туристами набережной. Я представил, как мы вдвоем будем выглядеть, подъезжая к Центральной старшей школе Санта-Круза в этом черном седане.

Я прикурил гвоздичную сигарету от его зажигалки и затянулся.

– Нас примут за мафию, Джеймс. Не могу сказать, хорошо это или плохо.

– Если позволите сказать, сэр, у меня сложилось впечатление, что вам насрать на то, что кто-то подумает.

– В точку, мой дорогой друг.

Когда мы докурили, я придавил окурок ботинком, и Джеймс открыл для меня заднюю дверь.

– Что ж. Старшая школа ждет. Можешь себе это представить, Джеймс? Меня? В старших классах, как нормального парня?

– Не особенно, сэр. Без обид.

– Разумеется, – ответил я, забираясь внутрь. – Мне даже самому любопытно на это посмотреть.

Уже к первому перерыву стало ясно, что я никогда не буду вписываться в Центральную старшую школу Санта-Круза.

До Аляски и пребывания в лечебнице я посещал только скучную среднюю школу – и меня из нее выгнали. Обычная старшая школа была безнадежно и удручающе нормальной. Наверняка был немаленький процент детей, тоже столкнувшихся с каким-нибудь тяжелым дерьмом, но у меня не было ничего общего ни с одним из них. Я выделялся на их фоне как элегантно одетая раковая опухоль.

Приезд в черном «Кадиллаке» с шофером положил начало бурным обсуждениям и слухам. Когда закончились утренние занятия, за мной по коридорам по пятам следовали перешептывания. Девушки таращились на меня с плохо скрываемым интересом. Другие пялились на мой выбор гардероба. Слово «вампир» повторялось не раз.

Но большую часть дня я так и не встретил ни одного представителя мужского пола, который показался бы мне хотя бы отдаленно интересным.

До обеда.

Прозвенел звонок, и я последовал за толпой в кафетерий. Некоторые студенты предпочли посидеть внутри. Другие сгрудились группами на траве или за столиками на открытом воздухе. Я обдумывал варианты, изучая пакет с обедом, который для меня приготовила Беатрис: бутерброд с арахисовым маслом и желе, кукурузные чипсы, нарезанное яблоко и небольшая коробочка молока.

Она хочет моей смерти?

Ни за что на свете я не смогу съесть это на публике, не расплакавшись над пачкой чипсов. Я засунул обед обратно в свой гладкий кожаный рюкзак и прислонился к столбу, чтобы осмотреть своих одноклассников.

Кроме того, вампиры не едят. Мы пьем.

Я сделал глоток из фляжки и сунул ее обратно в карман как раз в тот момент, когда подошли две девушки. Одна была вся такая горячая латиноамериканка с блестящими черными волосами, собранными в высокий тугой хвост. Она бесстыдно пожирала меня глазами. Другая девушка была красавицей с волосами цвета воронова крыла, темно-синими глазами и фарфоровой кожей. Ей не хватало врожденной смелости первой девушки, но взгляд был острым.

Я потянулся за своей пачкой гвоздичных сигарет, и первая девушка окинула меня хищным взглядом с головы до ног. Ее гетеронормативные предположения о том, что я А) натурал и Б) автоматически на нее клюну, были забавными.

– Я Эвелин, – представилась она. – А это Вайолет. Мы решили подойти поздороваться, раз уж ты новенький.

– Серьезно? Сейчас только полдень, а мне кажется, что я тут уже целую вечность, – заметил я и зажег сигарету своей золотой «Зиппо».

– Это Калифорния, а не Париж, – сказала Эвелин, впечатленная моим вопиющим пренебрежением к общепризнанным правилам. – В школе запрещено курить.

– Уверен, что нет, – произнес я и сделал еще одну затяжку.

Она продолжила с кокетливой улыбкой:

– Под трибунами, на северном конце футбольного поля, есть укромное местечко. Идеальное место, чтобы покурить или для других вещей, которые не стоит никому видеть. Хочешь экскурсию?

Не в этой жизни, дорогая.

– Как бы заманчиво ни звучало, я пас. Как-нибудь в другой раз, принцесса?

Я улыбнулся ей и подмигнул, чтобы сгладить горечь отказа. К ее чести, она не сдалась.

– Непременно, – ответила она. – В субботу вечером в доме Ченса Блейлока устраивают вечеринку. Типа в честь начала учебы. Ожидается что-то грандиозное.

Я взглянул на съежившуюся Вайолет, которая не сказала ни слова.

– А ты что думаешь, Вайолет?

Она скрестила руки на груди.

– Я думаю, что курение вредно для твоего здоровья и для окружающих.

– Это правда, – согласился я. Ее честность меня удивила. Как и тот факт, что я ее явно не интересовал.

Эвелин ткнула подругу локтем в ребра.

– Не обращай на нее внимания. Вайолет собирается стать врачом, так что она очень серьезно относится к подобным вещам.

– Аналогично.

Я голосом выделил первую часть слова и подмигнул Вайолет. Моя отвратительная шутка повисла в воздухе. Эвелин улыбнулась еще шире.

– В общем, если хочешь прийти на вечеринку, дай мне свой номер, и я скину тебе адрес.

– Ох, думаю, что смогу найти дорогу.

– Круто. Но если передумаешь насчет экскурсии, я рядом.

– Где бы ей еще быть, – протянул долговязый рыжеволосый парень в сваливающихся с него шортах. В руках у него был скейтборд.

Парень неторопливо приблизился к девушкам, за его спиной маячили два качка. Один был грузный, румяный, с волосами, похожими на сухую солому. Но мой взгляд зацепился за второго парня и задержался на нем.

Он ни в малейшей степени не был стильным или даже интересным на вид. Просто классически, эпически красив. Типичной американской красотой. Супермен в футболке и джинсах. На его лице сочетались простые, но идеальные черты – густые темные брови над голубыми глазами, окаймленными длинными ресницами. Мужественный нос над сочными губами и ямочка на подбородке. Еще более впечатляющая, чем у меня.

Он улыбнулся Вайолет, затем перевел взгляд в мою сторону. Прядь темных волос упала ему на лоб, бросая вызов кому-то, мне, например, протянуть руку и убрать ее.

– Я как раз приглашала нашего нового друга на твою вечеринку, Ченс, – сообщила Эвелин блондину. – Мальчики, это Холден.

Бледный кусок говядины оказался Ченсом, но никто не сказал мне имени супермена, вероятно, потому, что обычно он в представлении не нуждался. Было очевидно, что это футбольный бог, король выпускного бала – Джэйк Райан из Санта-Круза.

– Рад познакомиться, приятель. – Он протянул ладонь.

– Взаимно, – ответил я, не подавая руки в ответ.

Мистер Совершенство, возможно, и заставлял всю остальную школу падать перед ним в обморок, но я не собирался сдаваться без боя. Но как только наши взгляды встретились, меня затащило в их удивительную глубину. В его взгляде читалась усталость, а небрежная улыбка выглядела как его собственная броня.

Парень быстро убрал руку и усмехнулся.

– Ладно, как хочешь.

– Холден из Сиэтла. Я правильно?..

Я не стал задерживаться, чтобы услышать, как Эвелин пересказывает остальную часть моей биографии. Скользнул на другую сторону колонны и ушел от небольшой компании. Первое правило шоу-бизнеса: всегда оставляй их желать большего. Лучше оставить горячего и до боли правильного спортсмена с глубоким взглядом как можно дальше.

И все же меня до чертиков беспокоило, что я не знал его имени.

Почему? И что с того? Какая разница?

Правильные вопросы.

У края двора я отвел в сторону хорошенькую девушку.

– Видишь вон того парня в белой футболке? Темные волосы? Словно сошедшего с рекламы «Hollister»[18]?

Девушка как-то странно на меня посмотрела.

– Эм, да?

– Как его зовут?

– Это Ривер Уитмор. Из выпускного класса. Квотербек и капитан футбольной команды.

– Премного благодарен.

Я двинулся прочь, но девушка коснулась моей руки и беззастенчиво оглядела меня с головы до ног.

– Эй, подожди. Ты новенький, верно? Я Лия. Не хочешь?..

– Нет, я гей, спасибо.

Она нахмурилась.

– Прости, не расслышала?..

– Я сказал, забей. Признателен за помощь.

– Ох. Хорошо.

Ривер Уитмор, повторил я про себя, направляясь к своему шкафчику. «Ну вот. Ты знаешь его имя. Счастлив?» Счастья на моем горизонте не предвиделось, а знание имени Ривера не утолило любопытства. Как раз наоборот – мой измученный разум ухватился за эту информацию, пробовал ее на вкус и так и сяк. Фамилия Уитмор ни о чем не говорила, но Ривер звучало бы сексуально как ад, шепотом, между поцелуями…

– Не-а. Достаточно.

Я убрал свой несъеденный обед в шкафчик и в сердцах захлопнул дверцу, оставляяя за ней пакет с едой от Беатрис, печальный взгляд Ривера, а вместе с этим и тусклый луч надежды на то, что меня могло бы что-то связывать с каждым из них.

Глава 3. Ривер

Новенький неторопливо удалился, освобождая меня от своего пронзительного взгляда.

Хорошо.

Я не должен был замечать глубину его глаз или то, что они были чистейшего зеленого цвета. Прозрачного и насыщенного, как перидот.

Не должен был замечать, как красиво сложено его тело под всей этой дорогой одеждой. Не такой крупный, как я, но высокий и спортивный.

Я не должен был обращать внимание на удивительно идеальное лицо этого парня, с угловатыми и острыми чертами, словно высеченными изо льда. Ледяные волосы, ледяное отношение, но внутри полыхает огонь…

– Он одет, словно на улице зима, – пробормотал Фрэнки Дауд, панк-скейтер, оказавшийся в моей компании в основном потому, что мы с детского сада все вместе ходили в школу. – Что за чучело, черт подери?

По непонятной причине у меня волосы встали дыбом, и пришлось сжать челюсти, чтобы не рявкнуть на него и не заставить заткнуться.

– Ты когда-нибудь перестанешь вести себя как осел? – сердито бросила Вайолет.

Мой взгляд против воли обратился вслед Холдену, от которого остался легкий шлейф гвоздичных сигарет и дорогого одеколона. Я глубоко вдохнул, ловя остатки аромата парфюма. Он подействовал на меня, как наркотик, от которого по коже пробежали мурашки.

Какого черта?..

Фрэнки ляпнул Вайолет какую-то мерзость, и я тут же на него накинулся.

– Проваливай, придурок.

– Какие мы чувствительные, Уитмор. Увидимся позже, чуваки, – бросил он и ретировался.

– Ты ведь придешь на вечеринку, Ви? – поинтересовался я.

Вайолет, словно затерявшаяся в собственных мыслях, ответила не сразу, но затем кивнула.

– Э-э, да, я приду.

– Отлично. Тогда увидимся, – произнес я и отвернулся, не сказав больше ни слова.

Потому что я трус…

Мне ясно представлялось, как будут разворачиваться события. На вечеринке я приглашу ее на Осенний бал. Мы начнем встречаться, и я переживу этот год, не сталкиваясь с нежелательными чувствами. Вайолет была такой же вечно занятой, как и я. У нас не останется времени на серьезные отношения. Я не разобью ей сердце. А она не сможет задеть мое. Идеально.

Во рту разлилась горечь.

– Эй, парень. Подожди, – окликнул меня Ченс. За мной неуклюже побрел мускулистый полузащитник. – Ты ведь придешь в субботу пораньше, чтобы подготовиться к вечеринке?

– Я же уже говорил, что да, разве нет?

– Хорошо, а то Эвелин пригласила половину школы. Включая странных богатеньких придурков, которые еще и курят на территории кампуса.

Я стиснул зубы. Пока мы шли через двор, я чувствовал на себе внимательный взгляд Ченса, его широкое лицо хмурилось в замешательстве.

– Ты в порядке?

– В норме, – натянуто ответил я. – Просто… беспокоюсь о своей маме.

– Ой, точно. Извини.

– Все нормально. Мне пора. Опаздываю на математику.

Он усмехнулся.

– Чувак, я не понимаю. Это наш выпускной год. Тебе математика даже не нужна.

– А мне нравится. И понадобится чертова тонна математики, чтобы вести бухгалтерские книги по автомобильному бизнесу.

– Может быть, лет через двадцать. Как только ты выиграешь Суперкубок или два, то сможешь кого-нибудь нанять, чтобы он делал все это дерьмо вместо тебя.

Я взглянул на Ченса Блейлока, парня, которого знал с детства, друга с начальной школы, товарища по команде по детскому футболу и не только. Его основная роль заключалась в передаче мне мяча, чтобы я мог быть героем, в то время как он принимал на себя жестокие удары от любого защитника, мечтавшего оторвать мне голову. Неблагодарную работу он выполнял с полной отдачей, жестоко ругая себя, если кому-то удавалось проскочить мимо него. Потому что он был моим другом. Моим лучшим другом, если уж на то пошло.

Интересно, как бы он отреагировал, если бы я сказал ему, что вместо перстня Суперкубка хочу пачкать руки машинной смазкой? Или о своих мыслях об этом «странном богатеньком придурке», который может заявиться на его вечеринку.

– Мне пора, – бросил я и отвернулся.

– Увидимся на тренировке? – крикнул вслед Ченс.

Я вздохнул.

– Да, конечно.

После тренировки в субботу я провел вторую половину дня, помогая Ченсу подготовиться к вечеринке. Мистера и миссис Блейлок не было в городе, они гостили у старшего брата Ченса в Оберне.

– Не знаю, почему они не запирают тебя в клетке каждый раз, когда выходят из дома, – пробормотал я, когда Ченс ограбил винный шкаф своего отца, помимо бочонка пива, который мы купили с помощью его старшего двоюродного брата. – Я думал, они усвоили урок после последнего буйства.

Ченс ухмыльнулся и понес три бутылки ликера из гостиной в просторную кухню.

– Потому что они знают, что короли школы, особенно выпускники, должны жить полной жизнью. Пока я не нанесу серьезного ущерба дому или мебели, все в порядке.

Он вылил бутылку водки в уотерфордскую хрустальную чашу для пунша своей матери.

– Моему отцу было бы насрать, – заметил я, распаковывая стопку красных пластиковых стаканчиков.

Хотя вряд ли бы я смог сейчас устроить дома вечеринку, даже если бы захотел. Я и на этой вечеринке не хотел находиться. Все казалось таким бессмысленным. Напиваться под ужасную музыку и болтать о всякой ерунде, как будто это вопрос жизни и смерти. Настоящий вопрос жизни и смерти разворачивался в моем собственном доме.

Я зачерпнул стаканчиком из чаши печально известный пунш Ченса: одна часть вишневого «Кул-Эйда», одна часть «Маунтин Дью», одна банка «Ред Булла» и миллион частей дешевой водки.

– Господи Иисусе… – прохрипел я, когда глоток огнем опалил пищевод.

– Секретный ингредиент – «Ред Булл», – гордо ухмыляясь, провозгласил Ченс. – С ним вставляет еще сильнее.

– Пахнет и на вкус как бензин.

– Шестьдесят процентов дам приходит от него в экстаз.

Мы посмеялись над цитатой из «Телеведущего», самого любимого фильма Ченса, и мне стало немного легче. А может, выпивка подействовала. Закончив подготовку, я переключился на пиво, пока начали стекаться ученики.

Но, как и на всех вечеринках, не успел я моргнуть, как внезапно огромный дом наполнился гостями, которые кричали, болтали, смеялись или танцевали под грохочущую, ритмичную музыку из современной звуковой системы мистера Блейлока.

Прибыли Донти, Исайя и остальные члены команды, и я оказался в центре своей компании, а со всех сторон до меня доносились чужие разговоры. Я вставлял слово то тут, то там, но обнаружил, что мои глаза блуждают по лицам сновавших по кухне людей, которые стекались к бочонку с пивом или чаше с пуншем.

Донти подтолкнул меня локтем.

– Ищешь кого-то особенного?

Я моргнул.

– Что?

– Выглядишь так, будто ждешь пассию на свидание и боишься, что тебя кинут.

– Ой, нет, – быстро отмахнулся я. – Наверное, Вайолет. Она должна быть здесь с Эвелин.

– Э, да? Собираешься пригласить ее на Осенний бал? Предложить встречаться?

Я пожал плечами и сделал глоток пива.

– Посмотрим.

Донте хохотнул.

– Ну естественно, мистер Крутышка. Ладно, можешь больше не искать, потому что твоя девочка уже здесь.

«Моя девочка», – подумал я. Звучало странно даже в мыслях. Как на иностранном языке.

Вайолет вошла вместе с Эвелин. На ней было облегающее платье, подчеркивавшее каждую линию фигуры. Волосы рассыпались по плечам шелковыми черными волнами, а темно-синие глаза нервно оглядывали переполненную кухню.

Она была прекрасна. Даже сногсшибательна. И собиралась стать прекрасным волонтером по уходу за пациентами; мама сказала, что их первая встреча прошла хорошо и что Вайолет умная, милая девушка с золотым сердцем. Только дурак не стал бы пытаться заслужить любовь и уважение Вайолет. И все же мой взгляд продолжал блуждать по толпе. В поисках…

– Привет, мальчики, – раздался звонкий голос Эвелин на кухне. – Это первая домашняя вечеринка Вайолет. – Она многозначительно на меня посмотрела. – Будьте поласковее.

Я понял, что теперь мой выход, и двинулся сквозь толпу к Вайолет, нацепив свою фирменную небрежную улыбку.

– Привет.

Вайолет застенчиво улыбнулась.

– Привет.

– Так… это действительно твоя первая вечеринка?

Она рассмеялась.

– Неужели все настолько очевидно?

– Не-а, все отлично.

– Какие-нибудь указания?

– Ага. Если Ченс предложит чашечку своего «знаменитого» пунша для вечеринок, говори нет. Это дерьмо похоже на бензин.

Она снова засмеялась, и пришло время сделать свой ход и пригласить ее на Осенний бал. Но я так чертовски устал разыгрывать шоу Короля мира, когда реальная жизнь обрушивалась на меня, подобно долбящей музыке и шуму этой дурацкой вечеринки.

Я придвинулся поближе к Вайолет.

– Послушай…

– Да? – Она подняла взгляд своих больших синих глаз.

– Мама сказала, что была рада с тобой познакомиться.

– Ох. Да.

Прозвучало так, словно она ждала, что я скажу что-то другое. Или предложу что-то другое.

А мне просто хочется с кем-нибудь поговорить по душам, черт подери.

– Ты ее порадовала, а для меня это очень важно. Поэтому спасибо тебе.

– Не за что. Она замечательная.

– Да, так и есть. – У меня защипало глаза, и я утопил прилив горя в большом глотке пива.

– Эй, Уитмор! – позвал Ченс. – Начинается пивной понг. Сейчас.

Я вздохнул.

– Ну… пообщаемся еще попозже?

Вайолет мило улыбнулась.

– Конечно. Да. Буду рада.

Я выдавил улыбку.

– Не пей пунш.

Оставив Вайолет, я отправился играть в пивной понг с ребятами, пытаясь забыться в алкоголе. Минуты перетекали одна в другую, и мой блуждающий взгляд прекратил свой изнурительный поиск. Когда игра закончилась, мы собрались на кухне, чтобы выпить, пока Эвелин рассказывала об игре «Семь минут на небесах».

Я быстро осушил остатки своего пива.

– Эй, Ченс, подумываю уже свалить.

– Что? Черт возьми, нет. Еще нет и десяти.

– Да, но я…

– Божечки, все здесь… – громко протянула Эвелин, но затем понизила голос до довольного мурлыканья. – Беру свои слова обратно. Теперь все здесь.

Я поднял затуманенный взгляд, и мое чертово сердце подпрыгнуло.

Он здесь. И та часть меня, которая весь вечер что-то искала, успокоилась.

Холден Пэриш прислонился к кухонному столу, как будто не отходил от него весь вечер. Кроме кроваво-красного шарфа, свободно свисавшего с его шеи, он был одет во все черное. Его абсолютное гребаное совершенство завладело всем моим вниманием и отказывалось отпускать. Он напомнил мне вампира Лестата из книг Энн Райс, которые я в детстве стащил с маминой книжной полки и читал тайком. Всегда элегантный, Лестат двигался сквозь века и заставлял эпоху подстраиваться под него, а не наоборот.

Холдену плевать, кто и что о нем думает.

Он закурил гвоздичную сигарету и беззаботно наблюдал за компанией самых популярных деток школы. Его взгляд цвета перидота остановился на мне. Холодный зеленый оттенок на мгновение потеплел, но затем снова стал ледяным, пока Холден молча препарировал меня взглядом. По словам Эвелин, Холден был своего рода супергением. Что бы это ни было, казалось, он видел сквозь мою тщательно продуманную личность полный хаос в душе.

Эвелин скользнула к нему и взяла его под руку.

– Вы все наверняка помните Холдена Пэриша.

– Курим на улице, чувак.

– Ты в этом уверен? В твоей гостиной пахнет, как на концерте Снуп Догга. – Холден протянул Ченсу маленький бумажный пакет. – В знак благодарности за приглашение на вашу маленькую вечеринку.

Лицо Ченса тут же подобрело, когда он вытащил бутылку Patron Silver.

– Чувак. Спасибо.

– Отлично, – промурлыкала Эвелин. – Выстраивайте шоты, мальчики, пора поиграть в «Семь минут на небесах».

Кухня взорвалась радостными возгласами, когда Ченс выстроил стаканчики на острове. Холден выхватил бутылку из рук Ченса и налил им обоим по глотку.

– За нашего хозяина, – провозгласил он, метнул на меня взгляд и тут же отвел.

Парни осушили стаканчики ликера. Ченс выпил с трудом, у него даже глаза заслезились, в то время как Холден спокойно допил и налил еще.

– Подходите, леди и джентльмены, и давайте оставим на память парочку прекрасных воспоминаний, – произнес он, внезапно став звездой вечеринки.

– Ты все еще отказываешься? – спросил меня Ченс под шквал одобрительных возгласов.

– Не-а, – ответил я, потягивая пиво. – Передумал.

– Черт возьми, да! – Ченс сунул мне в руку стаканчик с порцией текилы. – Вдруг тебе повезет, и ты окажешься в чулане с этой милой Вайолет.

Я опрокинул в себя содержимое стаканчика и почувствовал, как в мысли просачивается безрассудство. Мой пьяный взгляд вернулся к Холдену.

– Может быть.

Мы направились мимо столовой в гостиную, где Ченс рявкнул, чтобы гости освободили место. Музыку выключили, и некоторые любители вечеринок подтянулись поглазеть на игру. Другие сидели на полу, среди них я заметил Миллера Стрэттона с гитарой на коленях. Еще один новичок, Ронан Венц, стоял над ним, скрестив руки на груди, как часовой или телохранитель.

Я не очень хорошо знал Миллера, за исключением того, что он был довольно угрюмым парнем и еще дружил с Вайолет. Четыре года назад он потерял сознание у нее на заднем дворе, и его пришлось госпитализировать с приступом диабета. За эти четыре года мы едва перекинулись с ним парой слов, но когда заняли свои места для игры на полу, он посмотрел на меня так, словно я переехал его собаку.

Ченс и я, Донти, Исайя и Холден сидели по одну сторону полукруга. Пять девушек – среди них Вайолет и Эвелин – сидели по другую. Я держался как можно дальше от Холдена, хотя, казалось, все мои чертовы чувства были настроены на него. Худощавый и длинный, он растянулся на ковре, подперев голову локтем и обнимая бутылку текилы. Каждый раз, когда я на него смотрел, натыкался на пристальный прямой взгляд.

Часть меня хотела схватить его за воротник и потребовать объяснить, в чем, черт возьми, проблема.

Другая часть меня хотела схватить его…

И что?

Ничего. Я был пьян.

Холден удивленно приподнял брови, и я понял, что снова пялился. Я быстро переключил внимание на Эвелин, которая объясняла свою версию «Семи минут на небесах», разрывая полоски бумаги, чтобы записать имена игроков.

– Чье имя назову, тот идет в чулан. Потом мы выберем кого-нибудь, кто присоединится к тебе в темноте. Я предоставлю вам самим решать, что там делать, – добавила она с лукавой улыбкой. – Когда время истекает, первый выходит, а второй человек остается в чулане, и мы выбираем другое имя. Все поняли? Как по цепочке. Если ты не идешь, то пьешь!

Поскольку я не мог оторвать своих чертовых глаз от Холдена, то заметил, как он сделал глоток из бутылки текилы, как будто это была вода. И снова он поймал мой пристальный взгляд. На нижней губе парня осталась капля алкоголя. Безжалостно глядя мне в глаза, он медленно провел по ней языком.

Я уткнулся в свою кружку с пивом; щеки горели. Зачем он здесь? Чтобы надо мной издеваться? Мучить меня?

Это может тебя мучить только в том случае, если тебя волнуют его мысли. Или он сам…

– Это обновленная версия «Семи минут на небесах», – продолжала Эвелин, записывая наши имена на полосках бумаги. – А значит, что мне плевать, окажется ли парень с парнем или девушка с девушкой. Вы все равно идете и знакомитесь друг с другом. Насколько хорошо вы познакомитесь, зависит только от вас.

Я мгновенно протрезвел при мысли о том, чтобы оказаться в кладовке с Холденом.

Черт бы побрал эту Эвелин.

– У кого-нибудь есть таймер?

– Да, моя королева, – услышал я голос Холдена, но на этот раз удержал свой чертов взгляд при себе.

Эвелин выбрала имя из кучки бумажных полосок.

– Первая… Вайолет Макнамара!

Вайолет замешкалась, а затем пробралась между сидящими игроками к чулану. Эвелин бросила на меня понимающий взгляд, и я понял, что будет дальше. Она вытащила полоску с новым именем, никому не показывая.

– Ривер Уитмор!

Парни похлопали меня по спине.

– Помни, – произнес Ченс слишком громко. – Будь поласковее.

Из угла гостиной донеслась диссонирующая нота гитары Миллера. Теперь он уставился на меня так, словно я переехал его собаку, сдал назад и сделал это снова.

Я поднялся на ноги под перекрестным огнем злобного взгляда Стрэттона и безжалостного Холдена. Пошатываясь, зашел в чулан, отодвигая тяжелые пальто в сторону, чтобы на ощупь пробраться вдоль стены в почти полной темноте.

– Вайолет?

– Я здесь, – позвала она из дальнего угла.

– Темно, как в заднице…

Я вслепую пробрался к стене напротив девушки, не желая теснить ее или смущать слишком близким присутствием. Попытался придумать какую-нибудь легкую тему, чтобы подвести к приглашению на бал. И ничего не выходило.

– Сумасшедшая вечеринка, да? – наконец произнесла Вайолет. – Этот Холден странный парень.

– Э-э. Ага, – буркнул я. – Не от мира сего. Напоминает мне того вампира, Лестата.

– О боже, я сказала почти то же самое, только про другого вампира! Не знала, что ты читал Энн Райс.

– Я и не читал. В кино видел. Точнее… мама как-то смотрела. Наверное, что-то запомнилось.

– Ясно.

Снова повисло молчание. Я прислонился затылком к стене и уставился в черный потолок. Я был в темном, тесном пространстве с красивой девушкой, которой явно нравился. И совершенно ничего не чувствовал. Мне нечего было сказать. Даже заготовленные фразы не шли в голову.

Вайолет оживилась.

– Как проходят тренировки по футболу?

– Хорошо. Но их слишком много. Ты ведь тоже занимаешься спортом?

– Европейским футболом. Но начнем только весной.

– Круто.

Пшик, и разговор снова угас.

Хватит страдать херней. Просто сделай это. Как сорвать пластырь с болячки.

– Итак, Вайолет.

– Да, Ривер.

– Через несколько недель Осенний бал.

– Да. – В ее голосе зазвучала надежда.

– Ты идешь с кем-нибудь?

Может быть, с Миллером Стрэттоном?

– Нет! – практически выкрикнула она.

– Круто. Тогда… не хочешь пойти со мной?

– Ага. Да. Буду рада. Спасибо.

Миссия выполнена.

– Отлично. Позже обсудим детали.

– Конечно.

Снова повисло молчание. Я наконец-то сделал то, что должен был, но тишину практически осязаемо заполнило ожидание Вайолет, пока стук в дверь не вернул нас к реальности.

– Время закончилось! Вайолет, выходи. Ривер, оставайся на месте.

– Мне пора.

Вайолет начала подниматься, а все мои мысли были обращены к Холдену Пэришу, который лежал на ковре и наблюдал за мной. Забрался мне в голову и завладел всем моим вниманием.

На языке чувствовался вкус той капли текилы…

Я метнулся вперед и схватил Вайолет за руку, как за спасательный круг. Вдохнул аромат ее духов – чего-то сладкого, цветочного и женственного – и пожелал, чтобы он произвел на меня такой же опьяняющий эффект, как одеколон Холдена. Вайолет затаила дыхание в ожидании моего поцелуя. Я тоже ждал, когда мое тело откликнется на красивую девушку в темноте, желал этого всем телом.

В итоге коснулся губами ее щеки.

– Спасибо, Вайолет, – шепотом произнес я и задержался еще на минуту, чувствуя необходимость поцеловать ее вновь. По-настоящему. Она была готова, и я тоже должен быть готов…

Вместо этого я отпустил ее и откинулся на свою сторону стенки чулана, меня обожгло стыдом.

– Тебе лучше поторопиться, пока Эвелин не начала верещать.

– Ох. Да. – В словах Вайолет мелькнуло разочарование, когда она встала и направилась к двери. – Ладно… эм. Пока.

Я уронил голову в ладони. Сидел в темноте с красивой девушкой, которая ждала, когда же я ее поцелую. Откуда-то изнутри, глубокий и забытый, прошептал тихий голос:

– Чего ты хочешь?

Не успел я подумать над ответом, как распахнулась дверь, и в чулан вошел Холден Пэриш.

Ну конечно. Черт бы побрал эту дурацкую игру.

Свет из гостиной очертил его высокую фигуру, и я засунул руки в передние карманы джинсов. В чулане потемнело, когда он закрыл дверь, но даже без света я бы узнал Холдена; тесное пространство наполнилось ароматом гвоздики и одеколона, смешанным с сильным запахом текилы. Это поразило мои чувства сильнее, чем выпивка, и в миллион раз мощнее женского благоухания Вайолет.

– Привет, чувак, – произнес я. Непринужденно до ужаса.

– Привет, чувак, – передразнил меня Холден, и его темный силуэт скользнул вниз по противоположной мне стене. Раздался металлический щелчок, и вспыхнула его «Зиппо», выхватив из темноты только его лицо.

Я сидел совершенно неподвижно, наблюдая, как тени очерчивают его скулы еще более резкими линиями, которые вели к полным губам и ямочке на подбородке. Зеленые глаза блеснули над пламенем, затем огонек погас.

Было слишком темно, чтобы что-то разглядеть; но мое тело ощущало Холдена. От его близости в маленькой комнате внутри словно все гудело. Между нами пробежал ток, но Холден молчал, и мне сказать было нечего. Я чувствовал себя виноватым в преступлении, которого не совершал… пока не совершал.

– Итак, – начал Холден после минутного молчания. – Ривер, верно?

– Уитмор, да.

– Скажи мне вот что, Ривер Уитмор… – Вспыхнул свет, когда он снова щелкнул зажигалкой. Холден впился в меня взглядом, видя насквозь, словно я был сделан из целлофана. – Кроме меня… кто еще знает, что ты гей?

Я застыл, каждая молекула в моем теле словно окаменела. Я не мог ни двигаться, ни дышать, и все же провалился в ясные зеленые глубины глаз Холдена, отливающие золотом и пылающие в мерцающем свете. Он наблюдал, как на моем лице отразилась буря неконтролируемых эмоций, и его циничный взгляд смягчился.

– Ты псих, – произнес я охрипшим голосом. – И пьяный. Ты ни хрена обо мне не знаешь.

Холден наклонился вперед, пока наши лица не оказались в нескольких дюймах друг от друга, между нами плясало пламя зажигалки. Его близость опаляла; я чувствовал, как покалывала кожа, по рукам и позвоночнику пробежала дрожь, вниз, прямо к моему члену.

– Я сохраню твою тайну, – прошептал он. Затем его губы приоткрылись, и он медленно задул пламя. При этом я не мог оторвать глаз от его рта.

Меня резко окутало тьмой, пробуждая от какого-то гребаного вуду, которое этот парень творил со мной. Я не выдержал, вскочил с пола и протолкался к двери, распахнул ее и выбежал наружу.

– Гребаный ублюдок, – выплюнул я и, шатаясь, пересек комнату, привлекая внимание. Устраивая сцену.

Дерьмо.

Я сделал глубокий вдох и подошел к бочонку, чтобы налить еще стакан, а Ченс, Донти и несколько парней последовали за мной на кухню.

– Что все это значит? – спросил Донти.

– Этот новый парень что-то пытался с тобой сделать? – поинтересовался Ченс, сдерживая смех.

– Да, что-нибудь такое, к чему ты не был готов? – поддакнул другой парень, Майки Гримальди, с еще большим весельем. Как будто все происходящее очень смешная шутка.

Я мог бы придумать любую историю, какую захочу. И будет плевать, даже если я совру, достаточно одного моего слова, чтобы они вышибли из Холдена все дерьмо.

– Нет, ничего особенного, – сказал я, делая большой глоток пива. – Болтал всякую чушь, а я не в настроении такое выслушивать. Все нормально.

Парни меня услышали, и поскольку я был среди них королем, вопросов больше задавать не стали. Но как далеко простирается это безоговорочное принятие?

Кто еще знает, что ты гей?

Вопрос был как вспышка в кромешной ночной тьме, или бомба, сброшенная в темный колодец, сотрясшая фундамент и угрожающая всему зданию.

Я наблюдал, как парни – мои предполагаемые друзья – смеются и шутят, как будто ничего не изменилось.

«Потому что так и есть, – яростно напомнил я себе. – Ни единая гребаная вещь не изменилась».

И все же образ следящих за мной через мерцающее пламя зажигалки зеленых глаз, видящих меня насквозь, не заглушить и не утопить в пиве, как бы я ни пытался.

Меньше семи минут, а как все изменилось.

Глава 4. Холден

– Это… – выговаривал я пустому чулану, – был идиотский ход.

Я щелкал зажигалкой, то открывая, то закрывая ее, во мне гудело странное, тревожное возбуждение. Оно усилилось, когда я вспомнил лицо Ривера и то, как после моего вопроса на нем застыло несчастное и испуганное выражение. Страх, быстро сменившийся замешательством и чем-то еще. Чем-то подозрительно похожим на облегчение.

Я этого не ожидал, уверенный, что дразню натурала.

Но что, если это не так?

Мое маленькое черное сердечко дрогнуло при мысли, что я, возможно, задел Ривера за живое. Затронул то, о чем он даже не подозревал. Поставить его в подобное положение было…

– Неправильно, – пробормотал я. – Я поступил неправильно, и теперь должен извиниться.

Фу, ненавижу это. С другой стороны, извинение означало, что у меня есть повод снова поговорить с Ривером.

Молить о прощении.

На коленях…

– Полегче, парень, – пригрозил я, тыча пальцем себе в промежность. Черт, это все алкоголь.

Я начал подниматься с пола, когда в чулан впорхнула окруженная облаком женских гормонов и духов Эвелин и мгновенно убила мой стояк. Я снова опустился на пол, прислонившись головой к стене.

– Черт, забыл, что мы играем в «Семь минут на небесах: рай для герпеса».

Она громко рассмеялась.

– И что это означает?

– Это означает цепочку целующихся людей. Шикарный способ передачи герпеса.

– И все же, ты здесь. – Эвелин уселась передо мной в центре кладовки. – Подожди. Значит ли это, что ты поцеловал Ривера Уитмора?

Хотелось бы.

Но сразу подумал, какие слухи распустит о Ривере Эвелин, если у нее возникнут подозрения. Из-за меня он и так сейчас чувствует себя достаточно дерьмово.

– Я никогда не болтаю о поцелуях. Но нет. Мы не целовались. Вообще-то я практически уверен, что он ненавидит меня до глубины души.

– Прекрасно, – промурлыкала она. – Я не люблю делиться.

Эвелин приблизилась, скользнув руками по моим икрам, а затем вверх по коленям. Я слишком много выпил. Или, наоборот, недостаточно. Вместе со страдальческим выражением лица Ривера вернулась и вспыхнувшая во мне надежда. Страстное желание было несостоятельно и попросту обречено, так как я знал, что не способен на что-то большее, чем просто секс. Не в моих силах сделать кого-то счастливым, как, впрочем, и себя самого.

Теперь руки Эвелин лежали на моих бедрах. В полумраке ее волосы сексуально обрамляли декольте. Она напомнила мне Камилу Кабелло и песню, которую та спела с Шоном Мендесом.

– Я люблю, когда ты называешь меня сеньоритой, – тихо пропел я. – Хотел бы притвориться, что ты мне не нужна…

– Ты о чем? – спросила Эвелин с легким смешком. – Неважно. Давай больше не будем болтать.

Я неделикатно фыркнул.

– Больше? До сих пор у нас был обалденный тет-а-тет.

– Шшш. Вот для чего мы здесь.

Эвелин почти коснулась моих губ, но меня уже охватила маниакальная дикость, подпитываемая застаревшей болью. Из-за чувства вины перед Ривером она проснулась с удвоенной силой.

Мысли неслись галопом, голос с Аляски нашептывал, что я никчемный, нелюбимый, что я разрушаю все, к чему прикасаюсь… потому что это правда. Я снова и снова вспоминал выражение лица Ривера и то, как я задел струну – правильную струну, – но самым худшим из возможных способов. Он ненавидел меня. Я сам себя ненавидел. И мои родители ненавидели меня за то, что я был самим собой. Замкнутый круг, по которому я метался до тех пор, пока не разобьюсь на тысячу кусочков.

Я резко вдохнул и выпалил:

– Я люблю, когда ты называешь меня сеньоритой…

Эвелин откинулась назад и села на пятки.

– Какого черта?..

– Погоди, дальше что-то типа: твое прикосновение. О-ла-ла…

Я не мог вспомнить всех слов; потому что тысячу раз пересматривал только момент из клипа, где Шон Мендес сидел на мотоцикле. Но безумие поглотило меня, и я встал на четвереньки.

– Тебе следует бежать. Я продолжаю к тебе возвращаться…

Эвелин вскочила на ноги.

– Какого черта ты творишь?

– Пою тебе серенаду. – Очевидно же. – Тебе не нравится?

– М-м-м, нет. Боже, ну почему нужно обязательно так странно себя вести и все портить? – Эх, вопрос на миллион долларов…

– Тьфу, неважно.

Эвелин распахнула дверь, и я выскочил вслед за ней из чулана, поймал ее за лодыжку и громко запел. Я встал на одно колено и взял ее за руку, словно умоляя, пока веселящаяся толпа с телефонами в руках наблюдала за мной.

Записывали нашу любовь.

Лицо Эвелин исказилось от ярости и стыда. Она вырвала руку из моей хватки.

– Боже, да ты чертов псих!

Она пронеслась через гостиную в сторону кухни.

Я поднялся на ноги и поклонился под редкие аплодисменты, как вдруг сквозь музыку пробились тихие звуки и прервали разговоры.

Кто-то играл песню Coldplay «Yellow». Не просто играл. Творил с ней что-то нереальное.

Я повернул голову и увидел парня в джинсах, футболке и шапочке, который в углу бренчал на гитаре. Его голос был хриплым и переполненным эмоциями. Аудитория вокруг него пришла в восторг – маленький оазис спокойствия, в то время как я стоял в бурлящем водовороте вечеринки, обуреваемый хаосом собственных мыслей.

Голос парня был ниже и грубее, чем у Криса Мартина, и придавал песне иную глубину, делая ее другой и в некотором роде совершенней.

И кроме небольшой группки случайных слушателей, остальные это упускали.

Бутылка текилы, теперь пустая, валялась на ковре. Я подбежал, схватил ее и запрыгнул на обеденный стол лицом к гостиной. Мои блестящие ботинки заскользили по полированному красному дереву. Мне удалось устоять на ногах, но бутылка разбилась о гладкую деревянную поверхность и рассыпалась по столешнице блестящими осколками.

Отвратительный поступок, но зато это помогло мне привлечь всеобщее внимание.

– Все заткнитесь на хрен!

В темной гостиной воцарилась удивленная тишина. Я шикнул ближайшему от аудиосистемы чуваку, чтобы он вырубил звук. Теперь можно было послушать, как парень в углу вкладывает в музыку всю душу.

К моему удовлетворению, гости притихли. Люди хлынули из кухни и заднего двора, чтобы послушать. Появился раскрасневшийся Ченс, который с фырканьем желал знать, что я сотворил со столом его родителей. Но я едва ли заметил его присутствие. Зажглись зажигалки. Мягкая подсветка телефонов осветила темноту, записывая настоящее чудо. Парень полностью обнажил душу. Выпустил свои эмоции наружу, позволяя всем присутствующим их услышать.

Песня закончилась на последней спокойной ноте, и воцарилась тишина. На несколько идеальных секунд комната затаила дыхание.

Я выдохнул.

– Да это же охрененно!

Мои слова вызвали аплодисменты и одобрительные возгласы, снова разорвавшие тишину. Осколки стекла под моими ботинками царапнули полированное дерево.

Потому что именно это мое призвание. Все разрушать.

Но исправить все, что я испортил за свою жизнь, было невозможно, да и я давно отказался от попыток. Умиротворение после песни испарилось и больше не сдерживало меня, а потому я позволил безумию взять верх. Единственное, что можно было сделать, подсказывал мой замутненный, пропитанный текилой разум, – это продолжать двигаться дальше. Бросаться с головой в безумие. Может быть, я благополучно приземлюсь. А может, и нет. С таким же успехом можно и потанцевать.

– Чувак! Какого хрена ты творишь?

Ченс выпучил глаза, когда увидел, как я отбиваю чечетку по разбитому стеклу, бросая вызов судьбе, предлагая ей позволить мне поскользнуться и упасть. Разрезать себя на кусочки зазубренными осколками и почувствовать настоящую боль вместо завывающей агонии, постоянно живущей в моем сердце.

– Я пою и танцую под дожде-е-ем… – напевал я.

Неплохо. Прямо как Фред Астер, если бы он был семнадцатилетним парнем, утопающим в выпивке и ненависти к себе.

– Родители меня на хрен прикончат! – бушевал Ченс. – Кто-нибудь, помогите мне снять этого придурка со стола.

Он попытался меня поймать, но я оттанцевал подальше, не сбиваясь с ритма, пока из кухни не появился Ривер Уитмор. Его красивое лицо было спокойным, уголки губ опущены. Каким бы уязвимым я его не видел в кладовке, все осталось там.

– Шоу окончено, – прорычал Ривер низким голосом, полным угрозы. Мужественный, уверенный и чертовски сексуальный. – Проваливай к черту.

Я опустился на колено, прижав одну руку к сердцу, а другой потянувшись к нему.

– Какое прекрасное чувство, я счастлив опять.

Но Ривер больше не играл. Его сочные губы скривились, и он сначала ударил меня по руке, а затем схватил меня. Регулярные побеги от санитаров за год в лечебнице добавили мне ловкости. Я увернулся от хватки Ривера и спрыгнул со стола в неизвестность… Как кот с девятью жизнями (часть из которых уже потрачена), я приземлился на ноги, перемахнул через диван и запрыгнул на кофейный столик.

– Просто пою и танцую под дожде-е-м… – Песню я закончил феерично, опрокинув пивные бутылки и раздавив ботинками еще больше стекла.

– Ты труп, ублюдок, – прорычал кто-то у меня за спиной.

Я резко развернулся и наткнулся на Фрэнки Дауда. Его нос был заклеен белым пластырем. Он наставил настоящий чертов полицейский электрошокер на красивого парня, похожего на зверя в черной футболке и с покрытыми татуировками руками. Между ними стоял музыкант в шапочке.

Фрэнки сделал выпад. Огромный татуированный парень с ловкостью бойца выбил электрошокер из рук, затем схватил Фрэнки за футболку и потащил сквозь толпу. Они свалились на ковер рядом с моей импровизированной сценой.

Ривер и Ченс тут же переключили внимание на двух парней, вцепившихся друг в друга на полу. Они разняли их, но Фрэнки вырвался из рук Ченса, тяжело дыша, и в растрепанной одежде.

– Сдохни, тварь! – орал Фрэнки, белый пластырь покраснел от крови. – Ты труп, слышал меня?! – Он схватил с моего стола разбитую пивную бутылку и направил ее на парня с татуировками. – Я убью тебя, ублюдок!

Ривер и Ченс попытались успокоить Фрэнки, но тот помахал своим оружием, удерживая их на расстоянии, а затем кинулся на здоровяка. Толпа ахнула, когда на предплечье заалел порез.

Парень с татуировками даже не поморщился. Он медленно взглянул на кровь, стекающую по руке, затем снова на Фрэнки.

– Это была ошибка. – В его голосе звучало обещание расправы.

В воздухе чувствовалось напряжение, как в гудящих высоковольтных проводах, протянувшихся от каждого присутствующего. И хотя высокий, хмурый псих несомненно представлял весьма сексуальное зрелище, его ранение могло серьезно подпортить вечеринку. А убийство Фрэнки было бы еще хуже.

Ни один из них не заслуживал неминуемого насилия, но меня же оно не пугало. В тот момент, когда внутри вновь ожили тени прошлых кошмаров, я хотел этого.

Я спрыгнул со стола и встал между парнями. Распахнул перед Фрэнки пальто и разорвал рубашку, обнажая грудь.

– Вот сюда, – прошипел я, похлопывая по месту над сердцем. – Бей прямо сюда. Ну же. Сделай это. Сделай это!

Толпа застыла, как в поставленном на паузу кино. Глаза Фрэнки расширились от шока, пока я молча бросил ему вызов, гадая, действительно ли он меня ударит.

Музыкант положил руку мне на плечо, его голос был тихим и спокойным.

– Эй, парень. Перестань. Эй…

Его успокаивающее прикосновение и мягкая интонация голоса проникли в хаос моих мыслей. Я позволил ему оттащить меня назад, пока Ривер забирал у Фрэнки бутылку.

Полагаю, не сегодня…

Вокруг послышался ропот, и я почувствовал на себе сотню взглядов. Шок, смешанный с жалостью, отражался в глазах, обращенных на чокнутого парня, желавшего смерти. Я застегнул пальто и потянулся за сигаретой, широко улыбаясь и весь искрящийся радостью и весельем. Потому что пусть идут к черту со своей жалостью.

– У кого-нибудь есть зажигалка?

У Ченса отвисла челюсть.

– Какого?.. Убирайтесь. Вы трое. – Он ткнул пальцем в меня, музыканта и татуированного зверя в черном. – Убирайтесь к чертовой матери из моего дома!

Ужасно оскорбленный, я прижал руку к груди и повернулся к музыканту.

– Грубо, правда?

Тот хохотнул, видимо, удивив даже сам себя, а затем истерически захохотал, заражая смехом и меня.

– Убирайтесь! – взревел Ченс.

Мы повернулись и побежали к двери, вдвоем смеясь как идиоты, а в спину нам летели бессильные угрозы Фрэнки. Мы помчались вниз по ступенькам, музыкант споткнулся и тяжело рухнул на лужайку перед домом. Я последовал его примеру, и мы так и остались лежать на спине, задыхаясь от хохота.

– Кажется, нас не представили. – Я протянул ему руку. – Холден Пэриш.

– Миллер Стрэттон.

Мы пожали руки, а затем на нас упала угрожающая тень ходячего секса.

– А кто этот супермен?

Миллер схватился за бока, едва способный говорить.

– Ронан Венц.

Я протянул руку вверх.

– Очень приятно.

Ронан скрестил руки на груди, одна из которых была испачкана кровью до запястья.

– Сумасшедшие ублюдки.

– Как ты это сделал? – спросил я Миллера, вытирая глаза.

– Сделал что?

– Играл и пел вот так. Как… чертово чудо.

Он покачал головой, хотя я видел, что мои слова его тронули.

– Ничего особенного. Все давно знают эту песню. Ей уже миллион лет.

– Песню, может, и слышали, но ты обнажил душу и сердце. Такое не каждый день увидишь.

Ченс распахнул входную дверь.

– Я сказал, убирайтесь на хрен с моей территории!

Он бросился к нам вниз по лестнице, за ним следовал Ривер, выражение его лица все еще было жестким и тщательно контролируемым.

Это я с ним сделал. Высосал его улыбку, как вампир, которым и являюсь…

Светловолосая девушка принесла Миллеру его гитару, и тогда пришло время уходить. Он, Ронан и я помчались к моей машине, под защиту Джеймса с его видом мафиози.

– Добрый вечер, Джеймс, – сказал я. – Не будете ли вы так любезны избавить меня и моих друзей от этого района?

Джеймс не задавал вопросов, но делал так, как я просил, и это мне нравилось в нем больше всего. А еще то, что он водил машину, как Харви Кейтель в «Криминальном чтиве».

– Домой, сэр? – спросил он, уверенно ведя седан на бешеной скорости по темным улицам.

– Черт возьми, нет. – Я повернулся к своим новым спутникам. – Есть идеи, джентльмены?

Миллер и Ронан обменялись взглядами, а затем здоровяк кивнул.

– В мое место, – произнес Миллер. – Жилой комплекс «Лайтхаус».

Джеймс направился по обсаженным деревьями улицам в более бедный район на утесе. Поездка занимала десять минут. Но он добрался за пять, затем припарковал машину на дерьмовой стоянке с разбитым тротуаром под алюминиевым навесом.

– Мило, – прокомментировал я. – Афтерпати у mon amie Стрэттона?

– Не совсем. – Миллер кивнул на Джеймса. – Как долго он будет ждать?

– Столько, сколько потребуется. – Я закурил гвоздичную сигарету и отмахнулся от дыма и любопытных взглядов парней. – Не бойся, Джеймсу хорошо платят.

– Ладно. Пойдем.

Миллер и Ронан повели меня вниз к изолированному участку пляжа, на котором передвигаться оказалось нелегко. Над нами нависали скалы, а сузившаяся тропинка была вся усеяна камнями. В моих ботинках хлюпала вода, портившая обувь песком и солью.

Может быть, меня собираются убить, а потом сбросить тело в океан.

После безумия на вечеринке я бы не слишком этому удивился.

В конце концов тропинка свернула в сторону от прибоя, и идти стало легче. Преодолев особенно большой пористый кусок скалы, мы подошли к небольшой рыбацкой хижине, притулившейся к массивному валуну. У нее был свой собственный кусочек пляжа и яма для костра с видом на океан, шумевший теперь на безопасном расстоянии. Дальше на восток путь преграждал обвал, защищавший хижину от незваных гостей.

Я заглянул внутрь небольшого строения. Смотреть особо не на что. Из грубо вырезанного в стене окна лился лунный свет и освещал деревянную скамью и стол.

– Неплохо. Но небольшой ремонт не помешал бы.

Ронан развел костер, а Миллер тяжело рухнул на один из трех камней вокруг кострища, представлявших импровизированные стулья. Он порылся в рюкзаке и высыпал на ладонь несколько жевательных резинок.

– Колеса? – поинтересовался я. – Делись с ближним, Стрэттон.

– Глюкоза. У меня диабет.

Я опустился на свой собственный камень-стул, новость поразила меня на удивление сильно. Я едва знал этого парня, но что-то подсказывало мне, что он уже достаточно настрадался.

– Ты в порядке?

– Ага. Спасибо, – ответил он. Ронан тем временем развел огонь с помощью жидкости для розжига. – Чем ты так разозлил Ривера Уитмора?

Поставил его в неловкое положение, как настоящая сволочь.

– Я сегодня многих позлил. Тебе стоит быть более конкретным.

– Когда вы играли в эту семиминутную игру.

– Ах да, – протянул я, блуждая взглядом по черном океану, чьи волны разбивались о скалы и покрывались белой шапкой пены. – Не помню.

– Уверен?

– Похоже, ты разочарован.

– Я надеялся, что ты врезал ему по яйцам.

– Рассказать?

Миллер на мгновение задумался над ответом, затем устало покачал головой.

– Не сегодня.

– Вполне справедливо, – согласился я, радуясь, что тему замяли.

Ронан вошел в Хижину (с большой буквы Х) и вернулся с пивом в руках. Я с благодарностью взял одну бутылку, но Миллер отказался.

– Все еще неважно себя чувствую, – пояснил он и достал из рюкзака бутылку апельсинового сока.

В двадцати ярдах[19] накатывали и отступали волны океана, а ветер был прохладным и бодрящим.

Умиротворение.

Океан, решил я, не похож на озеро. Океан был живым и движущимся, его переполняла энергия, накатывала и разбивалась о берег, омывала зазубренные, разбитые скалы и оставляла их гладкими.

Озеро же было зловещим. Застывшим. Его холодная черная вода заполняла каждую пору, и если засосет тебя, то не оставит и следа.

Я вздрогнул и попытался сделать то, что всегда советовал доктор Лэнг, – заземлиться в настоящем моменте, где прошлое не могло меня коснуться.

– Здесь хорошо, – протянул я. – Действительно хорошо, черт возьми. Как будто я могу просто… дышать полной грудью.

Миллер кивнул.

– И я.

– И я, – отозвался Ронан со своего камня рядом с Миллером.

По дороге я узнал, что Ронан недавно переехал в Санта-Круз из Висконсина, а это означало, что они с Миллером знакомы всего несколько дней, но уже чувствовали себя совершенно непринужденно в обществе друг друга. Я оглядел костер, Хижину, океан и двух друзей, сидящих в дружеском молчании.

У меня есть все деньги мира, но то, чего я хочу больше всего, купить нельзя.

– Парни, а вы часто здесь тусуетесь?

– Почти каждый день, – ответил Миллер. – Ты тоже можешь приходить сюда. В любое время. Mi casa es su casa[20]. Правда это не дом. Как сказать по-испански: «Наша дерьмовая хижина – твоя дерьмовая хижина?»

– Nuestra choza de mierda es tu choza de mierda, – быстро ответил я, чтобы скрыть прилив счастья, грозивший превратить меня в безвольную лужицу. Как и Беатрис, порывавшаяся готовить мне ланчи на учебу.

У Миллера брови поползли вверх.

– Ты говоришь по-испански?

– И по-французски. Еще по-итальянски. Немного по-португальски и по-гречески.

– Ты вундеркинд, что ли? – изумился Ронан.

– Так говорят. Мой IQ – сто пятьдесят три.

Миллер недоверчиво присвистнул.

– Кажется, довольно полезные навыки, да?

– Полезные? – он фыркнул. – Все равно что иметь ключ к разгадке жизни.

– Если бы, – вздохнул я, наслаждаясь тем, как легко у меня завязывался разговор с этими парнями. – По моему опыту это означает лишь, что бесконечные мысли в голове могут мучить меня более изощренным способом сразу на нескольких языках.

Повисло короткое молчание, и я затаил дыхание, ожидая насмешек или того, что меня вышвырнут со своего пляжа.

– Итак, – наконец отозвался Миллер. – Мне направлять тебе свои домашние задания по электронной почте или предпочитаешь бумажную версию?

Меня наполнило теплом.

– Без шансов, Стрэттон.

– Да, здесь просто идеально, черт возьми, – воскликнул я через несколько минут. – Как будто мы на краю света и никто не может нас тут достать.

– Ага, – согласился Миллер, а Ронан кивнул.

Я сделал глубокий вдох. Терять нечего. Была не была.

– Я гей, – выпалил я. – Просто хочу сразу все прояснить. На случай, если это не было очевидным. Проблемы возникнут?

Брови Миллера сошлись на переносице.

– Нет. С чего бы?

– Спроси моего отца, – ответил я, и в моей груди зародилась надежда. Я посмотрел на Ронана.

– А как насчет тебя?

Ронан допил остатки своего пива и отбросил бутылку в сторону.

– Нет, я не гей.

Мы с Миллером обменялись взглядами и взорвались диким хохотом. Настолько неукротимым, что можно смеяться, пока не забудешь, что собственно тебя так рассмешило. Именно такие мгновения моментально укрепляют дружеские отношения. Теплый воздушный шар внутри меня расширился, на несколько мгновений вознеся меня над тьмой. Когда я отдышался и вернулся на землю, мое место было у этого костра, с этими ребятами.

– Ты сумасшедший ублюдок, знаешь об этом? – продолжая смеяться, сказал мне Миллер.

– Так меня и называют.

– Знаешь, ты ведь мог быть с ними. Среди популярных учеников.

– Зачем, если намного веселее над ними издеваться?

– Веселее, – повторил Ронан, не сводя глаз с ревущего пламени. – Так вот ради чего было все это дерьмо с Фрэнки? Ради Веселья?

– Я сделал это, чтобы застать его врасплох, – солгал я. – Вот и все.

На их лицах отразилось одинаковое выражение сомнения и беспокойства, но они не стали давить, и я понял, что один из ключевых принципов их дружбы – предоставление друг другу пространства.

– Откуда ты? – спросил Миллер через некоторое время.

– Из Преисподней. Сиэтл, – уточнил я. – Хотя не сам Сиэтл был адом, только дом моих родителей. Сейчас я живу со своими тетей и дядей. У них здесь загородный особняк, в районе Сибрайт, но они поживут в нем год, пока я не окончу школу.

– Зачем вообще утруждать себя школой? – поинтересовался Миллер. – С таким IQ, как у тебя, разве ты не должен лечить рак или создавать роботов в Массачусетском технологическом институте?

– Медицина требует дисциплины. У меня ее нет.

– А чем ты хочешь заниматься?

– Стать писателем, – ответил я, потирая испачканные чернилами пальцы. – Не знаю, смогу ли я в этом преуспеть.

– Почему бы и нет? Ты достаточно умен.

– Запредельный IQ означает, что я легко владею языком и словами, но это не гарантирует, что они будут задевать души. – Я повернулся к Миллеру. – Как твоя музыка. Она была от всего сердца. Когда я научусь писать так, как ты играешь, мой друг, вот тогда я буду называть себя писателем.

Он, казалось, был сильно удивлен комплиментом и не знал, что с ним делать. Но я усвоил здешние правила и не настаивал.

С Ривером я должен был поступить так же.

– Тебе оставался всего год старшей школы, – наконец выдал Миллер. – Зачем уезжать?

– За меня все решили. После второго года старшей школы мой отец устроил мне небольшую поездку в глушь.

– Ты имеешь в виду лагерь?

– Конечно, – ответил я, чувствуя, как рот наполнился горечью. – Лагерь. Этот тур подразумевал год в Швейцарии. В Лечебнице дю Лак Леман. Для нас с вами это Женевское озеро.

– Лечебница?..

– Дурка. Сумасшедший дом. Психиатрическая лечебница. Как хотите называйте.

Он отвел взгляд.

– Господи…

– Насколько я могу судить, никакого Господа нет, – грустно возразил я. – Поверь мне. Я проверял.

Наступило еще несколько мгновений тишины, и я забеспокоился, что был слишком откровенен для такой ночи, как эта. Затем Ронан, который некоторое время молчал, разжег огонь сильнее, выстрелив в него из бутылки с бензином.

– Наверное, тот лагерь посреди дикой природы был просто убойным местечком.

Я уставился на огонь, ощущая, как ко мне возвращается тепло, а с ним и веселье.

– Этот парень настоящий?

– На сто гребаных процентов. – Миллер чокнулся соком с моим пивом. – За то, что выжил в лагере. И за Швейцарию.

Я сглотнул внезапные слезы.

– За Ронана, ты великолепный ублюдок, – хрипло провозгласил я и потянулся, чтобы чокнуться с ним бутылками. – За то, что мы на сто процентов настоящие.

Ронан порылся в кармане куртки и вытащил маленький желтый предмет.

– За Фрэнки, тупого ублюдка, который не заметил, как я стащил его полицейский электрошокер.

На долю секунды мир замер, а потом мы расхохотались. Мы смеялись до тех пор, пока мне не захотелось плакать от уверенности, что это странное счастье не продлится долго. В конце концов, я все испорчу. Миллеру и Ронану надоест мое дерьмо, или из-за отсутствия у меня тормозов я перейду черту, и они решат, что я не стою их дружбы.

Но в то же время я здесь, и это даже больше, чем можно было надеяться. Это идеально.

Глава 5. Ривер

– Я собираюсь начать с того, что разбужу ваши одурманенные летом умы, – произнес мистер Рейнольдс. Приятный на вид учитель математики с торчащими усами и в очках с толстыми стеклами нарисовал на белой доске синим маркером оси x и y. – Для начала освежим в памяти информацию о связи между дифференцируемостью и непрерывностью функции.

Я вздохнул с облегчением. После всего сумасшедшего дерьма, которое произошло на вечеринке Ченса в субботу, я все выходные старался не думать о тех двух минутах с Холденом Пэришем в чулане. В моей жизни и так было слишком много путаницы и неясных эмоций; больше мне не нужно. Математика – точная наука. Конкретная. В ней действуют нерушимые правила.

До той ночи я думал, что и моя жизнь такая же.

В окно проникал утренний свет, пока весь класс математического анализа – всего около двенадцати человек, так как предмет был необязательным – вытаскивал карандаши и открывал блокноты. Когда я снял с себя форменную куртку, то задел свой карандаш, и тот упал и откатился мне за спину. Харрис Рид, худой, жилистый парень, которого я знал по прошлогодней алгебре, поднял его и, застенчиво улыбаясь, протянул мне.

– Вот, держи.

Я одарил его своей самой дружелюбной улыбкой в ответ.

– Спасибо, приятель.

Ребята из моей компании назвали бы Харриса чудиком или ботаником, если бы они вообще о нем думали. Но я поклялся никогда никого не заставлять себя чувствовать ничтожеством без причины. Кроме того, вероятно, с Харрисом у меня было больше общих тем для разговора, чем с любым парнем из футбольной команды.

– О, и поздравляю, – добавил Харрис.

– С чем?

Он смущенно улыбнулся.

– Тебя выбрали Королем Осеннего бала. Сегодня утром?

– Ах да, – ответил я со смехом. – Спасибо.

Ранее на торжественном собрании в спортзале нас с Вайолет Макнамара провозгласили Королевой и Королем Осеннего бала. Мероприятие вылетело у меня из головы через десять минут после окончания.

Взяв карандаш, я повернулся обратно и чуть не выронил его снова. В дверях, развалившись, стоял Холден Пэриш.

Проклятье…

Он лениво прислонился своим высоким телом к дверной раме, будто хозяин этого чертова места. Несмотря на теплый день, на нем было серое шерстяное пальто поверх зеленой рубашки в цвет глаз. Серебристые волосы были откинуты со лба и уложены густыми волнами.

Он был дьявольски красив. Так горяч, что замирало сердце и текли слюни. И справиться с этой реакцией оказалось невозможно.

Мои глаза, разум и тело пришли к одному и тому же выводу, и я был беспомощен отрицать это.

Холден внимательно осмотрел класс, пока его взгляд не остановился на мне. Между нами как будто пробежал ток, и эта связь мгновенно пронеслась по позвоночнику к паху.

– Вам чем-нибудь помочь? – поинтересовался мистер Рейнольдс, тепло улыбаясь. – Урок уже начался…

– В этом богом забытом кампусе все коридоры одинаковы, – проворчал Холден и сунул мистеру Рейнольдсу клочок бумаги. – Меня перевели.

Рейнольдс прочитал бумагу и нахмурился.

– Вы бросили Францию, чтобы приехать сюда? Есть какие-то особые причины?

– Cela ne m’apportait plus rien[21], – произнес Холден с безупречным акцентом. – Честно говоря, я тоже сомневаюсь, что и этому классу есть чем меня удивить, но… – Его взгляд, устремленный на меня, немного смягчился, – возможно, еще осталось, чему можно поучиться.

– Мы рады, что вы теперь с нами. – Рейнольдс с озадаченной улыбкой окинул наряд Холдена. – Снимайте пальто и можете ненадолго остаться, – поддразнил он.

– Нет, спасибо. – Холден прошелся по классу, не обращая внимания на преследующие его любопытные взгляды. Половина столов была пуста, поэтому, естественно, он сел рядом со мной.

Дерьмо…

Я смотрел вперед, сосредоточенный на уроке, но сердце колотилось слишком быстро. Холден развалился боком на своем стуле, даже не притворяясь, что не пялится на меня; я чувствовал, как его взгляд скользил по коже, посылая холодок по руке и шее.

Наконец, я повернулся к нему лицом.

– Тебе чем-нибудь помочь? – прошептал я.

– Мне нужно с тобой поговорить, – прошептал он в ответ.

– Ты перевелся в продвинутый класс математического анализа, чтобы просто со мной поговорить?

Он пренебрежительно махнул рукой.

– Я все это выучил уже много лет назад. У меня благие намерения.

– Ну да. – Я скрестил руки на груди, борясь со своим взглядом, который продолжал постоянно опускаться на его губы. – Ты совершенно испортил обеденный стол Блейлоков. Ченса на две недели закрыли дома. Ему даже чуть не запретили играть на матче в честь Осеннего бала.

Холден закатил глаза.

– Уверен, что это трагедия.

Я склонил голову набок.

– Ты всегда ведешь себя как придурок по отношению к совершенно незнакомым людям?

– Слово всегда ко мне не применимо, – парировал он. – И не нужно сильно переживать. Мистер Блейлок позвонил моему дяде, и у них состоялся милый разговор, в ходе которого было решено, что я заплачу за совершенно новый столик. И не из местного мебельного магазина.

– Значит, ты устроил настоящий бардак и теперь с помощью денег его устранил.

Холден нахмурился, сбитый с толку.

– А разве они не для этого нужны?

Я едва сдержал рвущийся наружу смешок.

– Понятие личной ответственности для тебя вообще что-нибудь означает?

– Смутно знаком с этим термином, – произнес он, его язвительное выражение лица немного смягчилось. – На самом деле, именно поэтому я здесь. Из-за тебя.

Пульс участился, и я сильнее напряг скрещенные руки, хотя и не мог сказать точно, пытался ли защититься от его слов или, наоборот, цеплялся за них.

– Повтори-ка еще раз?

– Хочу поговорить с тобой о том, что произошло на вечеринке. То, что я сказал в кладовке…

– Забудь об этом, – прервал его я и подался вперед, внезапно испугавшись, что весь класс нас слушает.

– Но я…

– Сказал же, забудь. Ничего не произошло. Я был пьян в стельку. И ничего не помню, так что просто забудь, черт возьми.

– Мистер Уитмор, – окликнул меня Рейнольдс с доски. – Раз вы сегодня такой разговорчивый, возможно, сможете поделиться и с классом. Не могли бы вы, пожалуйста, назвать мне все значения x, при которых f является непрерывным, но не дифференцируемым?

Холден откинулся на спинку стула с приводящей в бешенство улыбкой на губах. Я оторвал от него свой сердитый взгляд и изучил небольшой график с изогнутыми и V-образными линиями, а затем сделал кое-какие вычисления в блокноте. Точные ответы, которые никогда не изменятся.

– Минус два и ноль, – ответил я.

Мистер Рейнольдс просиял.

– Превосходно!

Многие ученики в классе тоже улыбнулись. Девушки восхищенно, парни с уважением.

– Слава королю, – пробормотал Холден. – Я удивлен, что класс не разразился аплодисментами.

– Так обычно и бывает, – возразил я. – Когда я на поле.

Холден выгнул бровь.

– Туше, Уитмор.

– И, мистер Пэриш, – громко позвал мистер Рейнольдс. – Как вы думаете, какое правило помогло Риверу прийти к такому ответу?

Холден не ответил, а я не отвел взгляда. Мы не могли оторвать глаз друг от друга, даже если бы от этого зависела наша жизнь, и в течение нескольких драгоценных мгновений мне было все равно, что кто-то о нас думает. Застенчивость улетучилась, и мы просто наблюдали друг за другом, губ коснулись улыбки, и что-то незнакомое зародилось в моем сердце.

– Мистер Пэриш?

Холден не сводил с меня глаз.

– Не всякая непрерывная функция дифференцируема, но любая дифференцируемая функция непрерывна.

– Очень хорошо! В этом году у нас отличное начало. Вы двое – перспективный дуэт.

Я быстро опустил взгляд на свой блокнот. Ко мне снова вернулась застенчивость, сжала мое сердце и захлопнула готовые открыться двери.

– Слышал? – задумчиво протянул Холден. – Мы дуэт.

– Нет, – отрезал я тихо и холодно. Не дуэт.

Как в математической формуле. Мы не можем превратиться во что-то другое.

Я больше ничего не сказал за все время урока. Одна часть меня чувствовала себя дерьмово из-за того, что я игнорировал Холдена, а другая половина отрицала, что мне на это не насрать. Он разгромил дом моего лучшего друга. Он был напыщенным придурком, который думал, что знает меня. Я ничего ему не должен.

Я повторял это снова и снова, чтобы заглушить другие нежелательные чувства. Например, сверхчувствительность моего тела к близости Холдена и постоянное желание на него посмотреть. Впитать в себя его образ. Как будто он был картиной с тысячью деталей, ожидающих, чтобы их обнаружили под всеми этими слоями…

Хватит.

Когда прозвенел звонок, я собрал свои вещи и попытался поскорее уйти, задаваясь вопросом, как пережить семестр, сидя рядом с Холденом. У двери образовалось столпотворение, пока Рейнольдс раздавал учебные пособия. Холден развалился на стуле, не прилагая ни малейших усилий, чтобы скрыть, за кем он наблюдает.

Я почувствовал досаду. Тот же самый привкус недовольства собой, которое испытал на вечеринке, когда мне захотелось схватить его за лацканы его модного пальто и…

Сорвать его?

Черт возьми, у меня не должно возникать таких мыслей и реакции на него. До Холдена у меня их и не было.

Не было или я их не слышал?

Не нужно об этом.

Пара учеников спросила меня о шансах команды «Центральных» в этом году на еще один чемпионат и смотрел ли я последний сезон Озарка. Я пробормотал несколько вежливых ответов и пожелал, чтобы чертова очередь ускорилась. Холден поднялся со своего места и стоял всего в нескольких шагах позади меня.

– Я слышала о твоей маме, Ривер, – тихо произнесла Анджела Рейес, застенчивая, тихая девушка. – Мне очень жаль.

Острая боль пронзила грудь. Я забыл о своей матери и в этом тоже винил Холдена. Он проник в мои мысли без приглашения и вытеснил оттуда все остальное.

– Ага, спасибо.

Я выхватил учебник из рук Рейнольдса и вышел на яркое солнце. Завернув за угол, прислонился к стене и скомкал бумажку.

Мгновением позже из-за угла вынырнул Холден.

– Ты в порядке?

– Конечно. Все отлично. Лучше не бывает.

– Что случилось с твоей мамой? – тихо спросил он. – Если можно спросить.

Я уже собрался было промолчать. Да и зачем? К чему подпускать его ближе?

– Рак. Четвертая стадия. Сначала в печени, а теперь в поджелудочной железе и верхних отделах кишечника.

Лицо Холдена застыло.

– Сочувствую.

Я оттолкнулся от стены.

– Да, спасибо, мне нужно идти…

– Ривер, подожди…

Я резко обернулся.

– Господи, ну что? Чего ты хочешь?

– Извиниться. За то, что сказал в чулане.

Я весь напрягся.

– Тебе не за что извиняться.

Зеленые глаза Холдена впились в мои.

– Разве?

И снова казалось, будто он заглядывал прямо в мое сердце и разум, читая все секреты, которые я прятал… даже те, которые были зарыты так глубоко, что я забыл об их существовании. До него.

– Слушай, я без понятия, что ты там задумал, но мне это дерьмо не нужно, – огрызнулся я. – Просто оставь меня в покое.

Холден стиснул зубы, в его глазах промелькнула боль. Хотя мне казалось, что я сумел справиться с тем, что он вновь выпустил наружу, я ушел.

Школьный день тянулся до бесконечности. Я вернулся домой и поднялся по лестнице наверх, надеясь провести несколько минут в одиночестве, чтобы собраться с мыслями перед футбольной тренировкой.

– Ривер?

Голос моей матери был слабым, но все же достаточным, чтобы я услышал через приоткрытую дверь.

– Привет, мам, – сказала я, входя внутрь. Она выглядела такой чертовски маленькой в этой большой кровати.

– Я тебя не задержу. Всего на пару слов.

– Конечно. – Я поставил сумку на пол и сел на край кровати, пытаясь улыбнуться. – Что стряслось?

– Не делай этого, пожалуйста, – мягко сказала она.

– Не делать что?

– Не притворяйся. – Она погладила пальцами по моей щеке, а затем взяла меня за руку. – Ты выглядишь измотанным. Или тебя что-то тревожит.

– Просто день в школе был странный. Меня выбрали Королем Осеннего бала.

Ее глаза загорелись.

– О, дорогой, я так за тебя рада!

– Спасибо.

– Ты не в восторге?

– Если ты радуешься, то и я рад.

– Ты ж мой сладкий. – Мама обняла меня, ее тело было таким пугающе худеньким и хрупким, что я боялся ненароком сломать ее. – Могу я тебя кое о чем спросить?

– Валяй.

– Ты счастлив?

Я тихо фыркнул.

– Как же можно?

– Я не имею в виду себя. Я имею в виду все остальное в твоей жизни. Ты счастлив? Это твой выпускной год…

– Ага, все идет отлично. По крайней мере все пять дней.

– Умник.

– Это же лучше, чем тупица.

– Верно. – Мамина улыбка смягчилась. – Просто иногда я волнуюсь. Твой отец очень серьезный и целеустремленный, когда речь заходит о твоем будущем – жизни в центре внимания, которая выпадает не многим. Но грош этому цена, если ты мечтаешь о другом.

– Все не так просто. То, чего хочу я…

– Да? – Она наклонилась вперед. – Ты все можешь мне рассказать. Особенно сейчас. Не хочу шантажировать своим диагнозом, но…

Я фыркнул от смеха, но он быстро исчез.

– Мы оба усердно работали многие годы. Если я внезапно захочу другого, это разобьет ему сердце.

– А ты хочешь что-то другое?

Я подумал об ответе и внезапно понял, что у меня его нет. Что бы я делал, если бы не играл в футбол? Будет ли мне достаточно работы в автомастерской?

– Не знаю, – ответил я наконец.

– А как насчет твоего сердца?

– А что с ним?

Она тихонько засмеялась.

– Оно у тебя есть.

– Не совсем понимаю, что ты хочешь от меня услышать, – ответил я. – Оно… есть.

– В том-то и дело. Должно быть нечто большее, чем просто «есть». Твое сердце должно быть живым, биться и наполняться радостью. Больше всего на свете я хочу видеть тебя счастливым.

– Пока не знаю, мам. Столько всего происходит.

– Знаю. Но слушай свое сердце. Это все, о чем я прошу. И, пожалуйста, не нужно ради меня идти против своих желаний. Мне просто любопытно, есть ли у тебя кто-то особенный.

Перед глазами сразу же всплыло безумно совершенное лицо Холдена.

– Вайолет, – выпалил я.

– Моя Вайолет? Правда? Она прелестна, но ты больше про нее не говорил, и я подумала…

– Да, и вообще, у меня есть кое-какие новости. Кажется, я слышал, как подъехала ее машина. Подожди.

Я быстро направился к двери, полный решимости положить конец смущению и неразберихе в голове. Вернуть мою жизнь в привычное русло, которым она шла с тех пор, как я научился держать футбольный мяч.

Я распахнул мамину дверь и чуть не врезался в Вайолет собственной персоной. Она тихонько вскрикнула от удивления.

– Черт, прости, что напугал тебя, – воскликнул я, насильно заставляя свое тело хоть как-то отреагировать на ее женскую красоту и почувствовать что-то. Что угодно.

– Все нормально, – сказала Вайолет с нервной улыбкой. Я могу зайти попозже, если…

– Нет, заходи. Пожалуйста.

– Привет, дорогая, – тепло поздоровалась мама, когда мы подошли к ее кровати.

– Здравствуйте, миссис Уитмор.

– Нэнси, прошу тебя. Помнишь?

– Точно. Хорошо.

Маме нравится Вайолет. Мы можем сделать ее счастливой. А что еще имеет значение?

Я взял Вайолет за руку, которая казалась такой маленькой и хрупкой в моей.

– После пятничной игры мы вместе с Вайолет идем на бал.

– Правда? Как мило.

Вайолет коротко рассмеялась.

– Он Король бала, а из-за сбоя в матрице Королевой бала выбрали меня. Думаю, у него просто не оставалось выбора.

– Ха, нет. Наоборот, с удовольствием, – ответил я. У меня вспотели ладони. Я отпустил ее руку и быстро потянулся за своим рюкзаком, который оставил на полу. – Мне пора на тренировку. – Я поцеловал маму в ее шелковый шарф. – Пока, мам.

– Береги себя, милый.

Я не забыл бросить взгляд на свою Королеву Осеннего бала.

– Позвоню попозже, хорошо?

– Да, конечно.

– Отлично. – Я чмокнул ее в щеку и поспешил к выходу.

В своей комнате бросил рюкзак и плюхнулся на кровать.

– Как же неловко все вышло, – пробормотал я в потолок. – Что, черт возьми, со мной не так?

«Кто еще знает, что ты гей?» – прошептал в ответ чей-то голос.

– Черт.

Все бессонные выходные я гнал вопрос Холдена прочь из своих мыслей. Но стоило закрыть глаза на несколько минут отдыха, которые оставались между школой и тренировкой, как он прокрался и преследовал меня, требуя ответа.

Он ляпнул это в шутку. Чтобы смутить футболиста, застрявшего в чулане наедине с парнем. Это ничего не значило.

Вот только его слова нашли благодатную почву и теперь сильно беспокоили. Я это чувствовал. Он видел меня насквозь.

Я еще раз ругнулся и вскочил с кровати, чтобы собраться на тренировку. Холден не знал, о чем спрашивает. В НФЛ не было открытых игроков-геев, да и на уровне команд колледжей их тоже едва ли можно отыскать. Их просто нет, да и к тому же вся моя жизнь была направлена на одно и только одно – стать профессионалом.

Такой ответ нельзя было назвать уверенным или исчерпывающим, но другого у меня не нашлось.

Глава 6. Холден

– Вы здесь, – говорит наставник Браун, – потому что ваши родители желают вам добра. Они хотят спасти вас от ошибок прошлого и ложных представлений о том, что естественно, а что нет. Они хотят спасти вас от самих себя.

Он останавливает на мне взгляд своих черных глаз и коротко кивает.

– Его.

Грубые руки хватают меня за плечи и тащат по каменистой земле от костра к озеру. Босые ноги отзываются болью, а затем немеют от ледяной воды. Она лижет мою обнаженную кожу, замораживая до самых костей. Холод поднимается все выше, до талии, затем до груди, лишая дыхания, а потом меня полностью окунают под воду.

Я выныриваю, отплевываясь, челюсть дрожит. Сильные руки, словно впившиеся в плечи железные когти, волокут меня обратно на берег. Я брыкаюсь и кричу, дергая онемевшими конечностями, которые меня не слушаются.

– Отпустите меня! – хрипло кричу я, губы с трудом выговаривают слова. – Отпустите меня! Отпустите меня… Пустите…

Отдайте меня воде.

Я скорее сдамся ее холодным глубинам, чем поверю, что мои родители хотели этого для меня…

Задыхаясь и трясясь, я проснулся в холодном поту и понял, что брыкаюсь и извиваюсь под удушающим весом.

– Отпустите меня…

Дикий пейзаж Аляски исчез, и вокруг материализовалась моя спальня в гостевом доме. Из легких с трудом вырывалось надсадное дыхание. Косой луч золотого света падал на деревянные полы.

– Я здесь. Не там. Здесь.

Я стиснул в кулаках простыни, цепляясь за эту комнату и дом. Когда сердце замедлило свой панический бег, я вылез из кровати и, пошатываясь, направился в ванную. Сделал душ настолько горячим, насколько мог выдержать, подставив лицо под струи, чтобы обжигающая вода смыла слезы.

После этого я вытер запотевшее зеркало в ванной и уставился на свое отражение. Опустошенный и затравленный, с блестящими, покрасневшими глазами. В голове роились мысли, воспоминания и зловещий шепот.

Они послали тебя туда специально. Они знали и все равно послали…

Отражение превратилось в паутину трещин, и я отдернул кулак. С трех костяшек левой руки в белую фарфоровую раковину капало красное. Но эта боль была острой, живой и отрезвляющей. Не сном. Она была реальной и принадлежала мне.

Дыхание успокоилось, я вскинул подбородок и стиснул зубы. Теперь отражение смотрело жестко, холодно. Я поднял свой окровавленный кулак, как обещание.

– Больше никогда…

Переодевшись в черные брюки, черную водолазку и свое самое толстое длинное серое пальто, я вышел из гостевого дома, прошел мимо бассейна и направился в главный дом. Мэгс и Редж завтракали, Беатрис привычно хлопотала на кухне, напевая себе под нос.

– Ой, Холден! – воскликнул дядя Реджинальд. – Доброе утро! Как раз к завтраку. Не желаешь?..

– Зеркало в моей ванной нужно заменить, – заявил я.

– Да? – Тетя Мэгс коснулась своей шеи. Ее взгляд упал на мою перемотанную левую руку. – Что произошло?

– У моего кулака случилась незапланированная встреча с зеркалом. Семь лет невезения. Или семнадцать? Никогда не могу запомнить.

– Não, obrigado[22], – отмахнулся я от пакетика с обедом, предложенного Беатрис. Я похлопал по фляжке в кармане пальто. – Сегодня на жидкой диете. Чао.

Я ушел, даже не взглянув на нежный, смущенный взгляд Беатрис. Иначе бы расклеился. Я не мог смотреть ни на кого из них с их лицами, полными надежды на отношения как в настоящей семье.

Они не спасли меня тогда. И не смогут спасти сейчас.

Выйдя на улицу, я потянулся за фляжкой. Первый глоток выжег часть воспоминаний-снов. Второй глоток, и я почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы Джеймс во время разговора не заподозрил, что несколько минут назад я был на грани срыва.

– Мистер Пэриш, – поприветствовал он, открывая для меня заднюю дверь седана. – Вы готовы, сэр?

– У меня есть выбор? – Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. – Еще один день в цирке.

Моим первым уроком в тот день был английский. Мисс Уоткинс, худая, похожая на мышку женщина с пышными каштановыми волосами и в очках, приветствовала нас, прочитав отрывок из «Нагишом» Дэвида Седариса. Класс взвыл от смеха.

– В этом модуле, – сообщила миссис Уоткинс, – мы будем изучать искусство мемуаров. Будете читать произведения великих писателей – Седариса, Джеймса Болдуина, Эрнеста Хемингуэя, Майю Анжелу, Джоан Дидион – и синтезировать искусство письма с особой художественной формой автобиографии.

Я чуть выпрямился.

Ладно. Кажется, есть один урок, который я действительно смогу пережить, не выколов себе глаза карандашом от скуки.

– Вы будете писать эссе об изученных новеллистах, а также я предоставлю вам возможность рассказать и ваши собственные истории. – Мисс Уоткинс тепло улыбнулась. – Ни чью жизнь нельзя назвать обычной.

Как бы сильно нам этого ни хотелось.

После многообещающего начала дня с английского все пошло под откос, а занятия оказались безбожно легкими и бессмысленными. Я пережил этот день, не спалив школу дотла – небольшая победа. Но когда настал черед последнего урока, математического анализа, желудок скрутило от незнакомого ощущения.

Я не нервничаю из-за парня. Только не я. Никогда.

После всего, через что мы прошли вместе с моим сердцем, я не мог допустить на нем даже малейшей травмы. Достаточно того, что оно все еще билось. Но, черт возьми, в ту секунду, когда я взглянул на Ривера Уитмора, пульс участился, а по спине пробежали мурашки. Как крошечное напоминание о том, что значит быть живым.

Я снова занял пустое место рядом с ним, пряча забинтованную руку в кармане пальто. Ривер отказывался со мной разговаривать и даже не смотрел в мою сторону, но я чувствовал его настороженность; постукивающий карандаш и дергающаяся нога, как азбука Морзе, сообщали мне, что я проник ему под кожу.

Сорок пять мучительных минут я вел себя хорошо, наслаждаясь близостью Ривера. Его запахом. Древесный аромат одеколона с нотками бензина после автомастерской. Мощное, пьянящее сочетание, которое наводило на неуместные мысли.

Больше, чем обычно.

Сделай одно доброе дело. Всего одно. И, может быть, кошмары оставят тебя в покое.

Я бросил маленький, идеально сложенный квадратик бумаги на стол Ривера.

– Что это за хрень? – прошептал он.

– Блиц-опрос, – ответил я. – Я тебе нравлюсь? Выбери «да» или «нет».

– Ты, черт возьми, серьезно?

– Расслабься. Это мой номер телефона.

Но Ривер не расслабился. Его глаза округлились, а по мускулистой шее пополз настоящий румянец.

– На хрен он мне сдался? – зло спросил он, хотя его голос прозвучал более хрипло, чем мгновение до этого.

– На случай, если понадобится помощь с учебой. Если оценки начнут снижаться, а тебе будет грозить исключение из команды, позвони горячему новенькому парню и попроси помочь тебе подготовиться к тесту, как раз успеешь до большой игры.

Ривер смял бумагу в кулаке, и я подумал, что он сейчас бросит ее обратно в меня.

– Хороший стереотип. Ты умышленно пытаешься вывести людей из себя или это происходит само по себе?

– Я от природы одарен. Некоторые могут сказать, что слишком.

Риверу было не до смеха.

Я тяжело вздохнул.

– Послушай, я, очевидно, не силен в этом. Я хочу поговорить с тобой. Извиниться. Но оставляю это на твое усмотрение, – быстро добавил я, когда он начал было протестовать. – У тебя есть мой номер, так что можешь позвонить, если будет интересно узнать, что я хочу сказать. Или если захочешь… поговорить. Обо всем.

Ривер с мрачным выражением лица вертел бумажку в пальцах.

– Или можешь выбросить ее, – предложил я. – Или сжечь. Или написать номер на стене душевой для мальчиков и подписать: «Хочешь хорошо провести время, звони…» Реклама наше все.

Ривер уставился на меня так, словно у меня выросла вторая голова, а затем рассмеялся.

– Ты чокнутый.

– Постоянно слышу это слово, – отозвался я, его улыбка заставила и меня улыбнуться.

Прозвенел звонок и разрушил момент. Класс начал собирать свои вещи, пока мистер Рейнольдс бубнил о предстоящем домашнем задании. Ривер собрал свои вещи. Он не сказал больше ни слова и надел свою форменную куртку.

Мой номер телефона отправился в карман.

Миллер, нахмурившись, наблюдал, как я протискиваю стул с высокой спинкой в дверной проем Хижины.

– Он ни за что не влезет.

– Мне все так говорят, – ответил я и развернул огромный белый стул боком, чтобы он проскользнул в узкую дверь. Я сел, лучезарно улыбаясь своим друзьям. – Идеально, верно?

Ронан и Миллер переглянулись. Оба они были потными и покрытыми песком от того, что большую часть дня помогали мне тащить стул из ближайшего к пляжу переулка в Хижину.

– И вообще, зачем тебе стул? – возмутился Ронан. – У нас есть скамейка.

– Не буду я сидеть на треснутой деревянной доске, на которую наверняка лет сто назад помочился какой-нибудь пират.

Миллер закатил глаза.

– С твоей логикой не поспоришь.

Мы втроем оценили взглядами наше маленькое убежище. Кресло занимало в Хижине довольно много места, но оставалось еще достаточно, даже с учетом остальных улучшений, которые я сделал за последние несколько дней: сверхмощный походный фонарь, мини-холодильник с генератором для выпивки и перекусов, необходимых Миллеру для поддержания уровня сахара в крови, и старый ящик с висячим замком. Дольше всего взгляд Миллера задержался на нем. Новый хахаль его мамы был сволочью с большой буквы, и парень опасался за безопасность своей гитары после того, как на днях поймал Чета с ней в руках. Я купил ящик, чтобы Миллер мог хранить инструмент в безопасности и не таскать его повсюду с собой.

Он посмотрел на меня с благодарностью.

– Стул не так уж плох.

На душе потеплело, и я отвернулся. Все еще не привык иметь настоящих друзей, и мне приходилось постоянно напоминать себе, что не стоит слишком привязываться. Прошло всего несколько дней. Еще слишком рано, чтобы Миллер и Ронан ко мне привыкли.

– Пива? – предложил Ронан, склонив свое огромное тело над мини-холодильником.

Я постучал по фляжке в кармане.

– У меня сегодня водочное настроение.

– Стрэттон?

– Не могу. Надо работать, – отказался Миллер. – Я заканчиваю в десять.

Он работал в галерее игровых автоматов на набережной, и у нас вошло в привычку встречаться с ним и гулять среди автоматов и аттракционов, как легендарное трио дегенератов, какими мы и были.

– Встретимся с тобой там, – сказала я, и Ронан кивнул.

В глазах Миллера снова вспыхнула благодарность, когда он закинул рюкзак на плечо и направился к выходу. Я подозревал, что у него тоже было не так уж много друзей. Я узнал, что когда-то он жил в машине со своей матерью. Последние четыре года дети в школе издевались над ним за это, в частности Фрэнки Дауд. Отсюда и безобразная маленькая сцена на вечеринке у Ченса.

Мысль о том, что кто-то доставал Миллера, вызвала у меня желание что-нибудь сломать. Верный себе, Ронан действительно кое-что сломал – нос Фрэнки. Если бы я уже не любил этого большого болвана, тот случай стал бы определяющим.

– А что насчет тебя? – спросил я, сидя на своем камне у костра. – Ты работаешь?

– Подрабатываю от случая к случаю, – ответил Ронан, собирая обломки плавника. До захода солнца оставалось еще несколько часов, но я бы никогда не отказался от огня, а Ронану нравилось смотреть, как все горит.

– Фрилансер, – уточнил я.

– Именно.

– И ты живешь со своим дядей?

Я ступал по тонкому льду, прося Ронана рассказать что-нибудь о себе – его наименее любимая тема.

Он буркнул что-то в ответ, что могло быть и «да», и «нет» или «отвали».

– Я спрашиваю по той причине, что я тоже раньше жил с родителями, а теперь с тетей и дядей. Мы близнецы.

Ронан не улыбнулся, но облил обугленные остатки вчерашнего костра бензином и чиркнул спичкой. Огонь взревел, а затем утих, и Ронан сел на свой камень.

– В Висконсине произошло кое-какое дерьмо, – наконец выдал он. – Пришлось оттуда убраться.

Я взглянул на него, стараясь не подавать виду, что наблюдаю за ним, рассматриваю каждую деталь, как художник перед грубым наброском. Ронану почти девятнадцать лет, а у него уже по меньшей мере шесть видимых татуировок. Накачанные мускулы были его броней, а в серых глазах, казалось, хранились десятилетия плохих воспоминаний.

– Что это значит? – спросил он, когда я взял фляжку забинтованной рукой и сделал глоток.

– Ой, это? – Я пошевелил саднящими пальцами. – Или тебе интересно, почему сегодня день водки?

Он пожал плечами.

– Кажется, у тебя каждый день посвящен водке.

– Верно. Но сегодня он особенный. – Я взглянул на него. – Хочешь узнать почему?

– Если ты хочешь рассказать.

Хочу ли я? Доктор Лэнг всегда говорил, что чем больше вы о чем-то говорите, тем меньше оно на вас влияет. Мне это показалось невозможным. Я мог бы провести весь остаток своей жизни, рассказывая о том, что с нами сделали на Аляске, но холод никогда бы не ушел. Он запечатлен во мне навеки.

Я перевел взгляд на океан, волны разбивались о берег всплесками белой пены, а затем отступали. Ронан молчал.

– Алкоголь согревает, потому что Аляска кое-что у меня украла, – сказал я наконец. – Украла, а взамен оставила мне кошмары-воспоминания, чтобы напоминать, что я никогда не верну утраченное.

– Лагерь?

Я кивнул.

– От него у меня крыша поехала, а с ней у меня с самого начала было не очень. Нас было семеро. И нас ломали до тех пор, пока мы не оказывались при смерти. Или мечтали о смерти.

Ронан молчал. Когда я на него посмотрел, в его серых глазах бурлил шторм, а рука сжалась в кулак, напрягая разрисованные мышцы на предплечье.

– Как бы там ни было, именно поэтому большинство дней посвящены водке. И почему я иногда бью кулаком по зеркалам в ванной. Или, – я прокашлялся, – почему позволяю людям ударить осколком меня в грудь на вечеринках.

Наступила тишина, и я плотнее закутался в пальто.

Ну, если он и так был на грани терпения моего общества, то это могло бы стать последней каплей.

– Я не живу со своими родителями, потому что они мертвы, – внезапно подал голос Ронан.

Я сидел очень тихо. Крупица личной информации о Ронане была подобна алмазу в куче угля. Но я тоже с ним поделился, и теперь он отвечал тем же. Поддерживал равновесие. В моей груди разлилось чувство, теплое, нежное и совершенно мне чуждое. Незнакомое.

Чувство поддержки. Вот на что это похоже.

– Что произошло? – осторожно спросил я.

– Когда я был ребенком, мой отец убил мою мать. У меня на глазах.

– Срань господня… Сколько тебе было лет?

– Восемь. Он попал в тюрьму, там и умер. А я попал в приемную семью.

Сердце заболело, и слова не шли на язык. Мне была ненавистна мысль, что Ронану пришлось перенести такую боль. Хотел бы я забрать ее у него. У меня достаточный багаж. Еще одно дерьмовое воспоминание не убьет.

– Я был не в лучшем состоянии, – продолжал Ронан, не сводя глаз с угасающего огня. – Пришлось остаться на второй год в четвертом классе и провести десять лет в приемной семье. В конце концов социальные службы разыскали брата моего отца. Вот так я и оказался здесь.

– Я очень сожалею о твоей матери, Ронан.

Он кивнул, и наступила тишина, которая должна быть неловкой или неудобной, но, наоборот, чувствовалось, как наша дружба крепнет с каждой минутой. Солнце начало садиться, небо окрасилось в лиловый и было прекрасно. Умиротворяющее.

– Ну, разве мы не классная пара, – произнес я через некоторое время. – Расскажи мне что-нибудь хорошее, что с тобой сегодня случилось, Венц. Что угодно. Пока я не утопился в океане.

Он потер свой заросший щетиной подбородок, размышляя.

– Меня не отстранили от учебы.

– Эй, это же круто! Целых два дня удачи. – Я предложил дать пять и получил звонкий шлепок по ладони. Зашипев, потряс обожженной ударом ладонью. – Полегче, тигр.

Ронан почти улыбнулся.

– Твоя очередь. Что-нибудь хорошее.

– Хм, даже не знаю, насколько это хорошо, скорее обречено и безнадежно, но… – Я тяжело вздохнул. – Есть один парень.

– Ладно.

– Я не могу сказать кто, так что не спрашивай.

– Я и не собирался.

– Ну естественно, – съязвил я. – Это одна из твоих самых милых черт характера. Короче, есть один парень, но я не хочу никаких парней. Таких, которых я бы мог…

– Захотеть трахнуть?

– Это само собой.

– Заботиться?

– Вот именно. А я не могу ни о ком заботиться. Плохо для меня, еще хуже для них. – Я уставился на языки пламени, которые цеплялись за ясеневые дрова, пока ветер пытался их задуть. – Это глупо. И слишком быстро. Я сюда приехал не затем, чтобы кто-то, кого я знаю всего несколько дней, сразу же овладел всеми моими мыслями.

У Ронана округлились глаза.

– Нет, это не Миллер, – смеясь, сказал я. – И мне крайне неприятно разбивать тебе сердце, но и не ты тоже.

– Так в чем же проблема?

– Проблема в том, что человек, о котором идет речь, мягко говоря, не в моем вкусе. Весь такой до мозга костей хороший американский парень. Добрый, нежный, все его любят. Он – человеческий эквивалент сэндвича с сыром на гриле.

– И?

– И? Это бессмысленно. И все же я не могу перестать думать о нем и чувствовать себя виноватым, потому что… Возможно, я сказал кое-что, чего не следовало.

Ронан отхлебнул пива.

– Я в шоке.

– Ой, заткнись. Но да, я разворошил кое-какое его дерьмо, которое ворошить не стоило. Я даже дал ему свой номер на случай, если он захочет поговорить. Со мной. Как будто я действительно могу как-нибудь помочь. – Я покачал головой и сухо усмехнулся. – Это невозможно.

– Почему?

– Я не на сто процентов уверен, что мы с ним на одной волне, если ты понимаешь, к чему я клоню. Мне нужно оставить это. Оставить его в покое.

Ронан закатил глаза и бросил камень в огонь.

– Ты не согласен?

– Если он тебе небезразличен…

– Давай не будем заходить так далеко.

– …тогда скажи ему.

– Это довольно трудно, так как он сам попросил, чтобы я никогда больше с ним не разговаривал. И даже если он каким-то чудом окажется геем, ничего хорошего из этого со мной не выйдет. Кроме секса. Я могу заниматься ничего не значащим сексом. – Я взглянул на него. – К слову, это не предложение.

Ронан не улыбнулся.

Я сделал глоток из своей фляжки, желая, чтобы вкус водки убил то нежное чувство, которое жило во мне с того дня, как я встретил Ривера.

Огонь внезапно вспыхнул, когда Ронан плеснул струю бензина на обугленные головешки.

– Это они украли у тебя на Аляске?

– Что?..

– Ты сказал, что ничего хорошего не выйдет, если ты будешь с этим парнем. Этому они тебя научили? Что в тебе нет ничего хорошего?

От врачей в лечебнице я про конверсионную терапию слышал больше, чем мне хотелось, с запутанными терминами, только им понятными словечками и анализом. Ронан же сократил ее до сути.

– Да, – ответил я. – Но это началось еще раньше с моими родителями. И все гораздо сложнее…

– Чушь собачья, вот что это такое, – огрызнулся Ронан. – Кто бы ни заставил тебя так думать, неважно когда, это чушь собачья!

Он допил свое пиво и встал за следующим. Вернулся с двумя бутылками и встал надо мной, выражение его лица было мягче, чем я когда-либо видел. Он предложил мне одну бутылку.

Я взял ее, а фляжку спрятал.

На следующий вечер мы с Миллером и Ронаном привычно прогуливались по набережной. Мы трое привлекали пристальное внимание – в основном благодаря моему необычному гардеробу, и я знал, что в школе о нас постоянно шептались и распускали слухи. Но никому из нас не было дела до того, что кто-то думал. А мне так меньше всех.

Ладно, меньше всего Ронану.

Но к черту его. В тот день Ронан пришел в Хижину с синяками, выглядывающими из-под рукавов, и фингалом над одним глазом. Когда мы с Миллером спросили, что случилось, он огрызнулся, чтобы мы не лезли не в свое гребаное дело.

Позже Миллер оставил нас, чтобы пообщаться с Вайолет и наконец-то рассказать ей о своих чувствах. Мы с Ронаном вернулись в Хижину.

– Это правда, что Вайолет неравнодушна к Риверу? – спросил я у Ронана, и за мой непринужденный тон можно было давать «Оскар».

Ронан пожал плечами.

– Они собираются идти вместе на Осенний бал, если только сегодня вечером что-нибудь не случится.

Я кивнул.

Он с подозрением на меня покосился.

– Что?

Я посмотрел на него чистым, невинным взглядом.

– Что «что»?

– Ты молчишь.

– Такое бывает.

– Нет, не бывает.

Я рассмеялся.

– Разве человек не может спокойно созерцать тайны Вселенной?

Ронан фыркнул, но отстал. Он бессознательно потер предплечье, где на фоне татуировки черно-белой совы с оранжевыми глазами темнел синяк. Меня подмывало спросить, кто же его ударил, но мне тоже следовало оставить его в покое.

Несколько часов спустя приплелся Миллер.

– Ну? Как все прошло?

Костер отбрасывал пляшущие блики и тени на его застывшее выражение лица.

– Настолько плохо, насколько это вообще возможно.

Его босс из галереи дал ему три шезлонга, чтобы заменить наши камни у костра. Миллер тяжело опустился на свой и с остервенением швырнул футляр с гитарой на песок. Я его таким еще не видел.

– Что произошло?

– Вайолет хотела снять на видео, как я играю, – начал Миллер, глядя в огонь. – Чтобы выложить на «YouTube» и все такое. Ну и я спел для нее, и в тот момент… все стало серьезнее, я почувствовал, как между нами все накалилось, мои чувства стали глубже, и я поцеловал ее. А она ответила на поцелуй.

– Звучит не так ужасно, – осторожно заметил я, злобно глядя на Ронана за то, что тот вынуждал меня самому вытягивать разговор.

– Все пошло прахом, – сказал Миллер. – Ничего не изменилось. Я поцеловал ее, и ничего не изменилось… – Он провел ладонью по волосам, а затем обхватил голову руками, упершись локтями в колени.

– Они с Ривером?..

– Все еще собираются идти вместе на Осенний бал, – с несчастным видом произнес Миллер. Он выпрямился и бросил камешек в огонь. – К черту. Приглашу Эмбер на танцы. Может, стоит начать что-нибудь с ней и попытаться просто… отпустить Вайолет. – Его тяжелый взгляд переместился на Ронана. – Ты пойдешь?

– Нет.

– А что насчет тебя? – спросил меня Миллер, и я видел в его глазах надежду, что хотя бы один из нас поддержит его.

– Нет, – ответил я, пока в голове крутились идеи, и одна из них, возможно, хорошая. – У меня другие планы.

Глава 7. Ривер

В субботу утром я спустился к завтраку и увидел, что мама сидит с папой и Амелией за столом, а Дазия суетится на кухне.

– Привет, Ривер! – произнес папа, его голос и улыбка были напряженными. – Готов к сегодняшней большой игре? Тренер Кимболл сообщил, что агенты из трех – трех! – колледжей подтвердили свое присутствие. Все элитные футбольные школы.

– Дорогой, дай ему сначала позавтракать, – мягко упрекнула мама. Вокруг глаз темнели круги, а лицо было бледнее, чем вчера, когда она сказала, что чувствует себя достаточно хорошо и пойдет на праздник в честь Осеннего бала.

– Знаю, знаю. Но этот день настал. Игра, ради которой мы столько трудились. – Папа потрепал меня по руке. – Мне кажется, что я волнуюсь больше него.

Чертова правда.

– Ривер, дорогой, – позвала Дазия от плиты. – Яйца? Бекон? Или скучные холодные хлопья, как выбрала твоя сестра, маленькая бунтарка.

– Яичница с беконом было бы здорово.

Я занял свое место рядом с мамой, желудок скрутило в узлы, которые не имели ничего общего с агентами или «большой игрой».

– Привет, – тихо поздоровался я. – Как ты?

Она выдавила слабую улыбку.

– Держусь.

Папино воодушевление утихло, и он молча потянулся, чтобы взять ее за руку. Мама сжала его ладонь, и я увидел захлестнувший их океан боли. Амелия, сгорбившаяся над своей миской с хлопьями, посмотрела на меня из-за завесы темных волос. Она медленно покачала головой, затем снова уткнулась в тарелку.

Сердце сжалось, и мне показалось, что невидимая рука давит мне между лопаток.

Когда мамы не станет, у этого колеса сломаются спицы, и кто, черт возьми, знает, где мы упадем.

Подлетела Дазия, нагруженная тарелками, как официантка в закусочной.

– Ну вот, Уитморы. Завтрак подан.

– Ты слишком добра к нам, – весело заметил папа, но затем на мгновение заколебался над своей тарелкой, прежде чем начать завтракать. Есть еду, не чувствуя вкуса. Только потому, что надо.

Я понимал его чувства. Когда Дазия поставила передо мной тарелку с яичницей-болтуньей, беконом и долькой дыни, я с трудом вынес этот запах. Но заставил себя ради Дазии.

Она поставила миску с овсянкой перед мамой, и у меня чуть сердце не выскочило из горла, когда мама прикрыла глаза и положила руку на живот.

– Мне так жаль, Ривер, – тихо проговорила она. – Я очень хотела посмотреть сегодня на твою игру. И на парад после нее. Увидеть, как множество людей будут за тебя болеть… – Она с трудом сглотнула. – Но, думаю, мне нужно пойти прилечь.

Я кивнул, не доверяя своему голосу.

– Амелия, потом придешь и обо всем мне расскажешь.

– Хорошо.

Мама начала подниматься, и папа вскочил на ноги, чтобы помочь ей.

– Доедай завтрак, дорогой, – сказала мама. – Дазия, ты не против?..

Папа снова сел, а мама одарила меня на прощание улыбкой и медленно, тяжело опираясь на подругу, удалилась в свою комнату.

Наступила тишина, никто из нас не заговорил и не прикоснулся к вилке или ложке. Внезапно раздался скрип стула по кафелю, и Амелия поспешно выбежала из комнаты, зажав рукой рот. Ее волосы развевались за спиной.

– Важный день, – произнес папа хриплым голосом. – Это будет отличная игра. Старт для твоего будущего.

Будущее, которое у него украли. И теперь и его будущее с мамой рушилось прямо на наших глазах.

– Да, пап, – отозвался я и заставил себя улыбнуться ему. – Будет круто.

– Ты готов? – Донти ударил кулаками по моим наплечникам. – Мы уничтожим их с помощью нашей фирменной бомбы Уитмор – Уэзерли на правой боковой линии. Их защита отправится домой, им и жить не захочется. Я прав?

– Да, черт побери, – выдавил я. – На меньшее не согласен.

– Вот это мой парень! – Он напоследок еще раз меня стукнул, а затем ворвался в раздевалку, подбадривая других игроков. Поднялся гвалт возгласов и дружеских ударов.

Ченс Блейлок, полуодетый в нашу сине-золотую униформу, прижался своей мощной голой грудью к моей руке.

– Что такое, Уитмор? Выглядишь так, словно вот-вот расплачешься.

– Отвали, Блейлок. – Я грубо толкнул его под предлогом переизбытка тестостерона перед игрой. – Плакать сегодня будут разве что на скамье Сокеля.

– Это я слышал. Но, черт возьми, нам повезло, что я здесь. Этот придурок, Пэриш, чуть не подставил нас по-крупному.

Я наклонился, чтобы завязать шнурки и скрыть кислую мину.

Даже без Ченса я собирался бросить по крайней мере на двести ярдов и обеспечить не меньше двух тачдаудов. У сокельских «Святых» не оставалось шансов. Это была легкая игра против команды с низким рейтингом, предназначенная для того, чтобы мы выглядели хорошо. Чтобы я хорошо выглядел перед агентами. Все это казалось неправильным. Нечестным. Но ничто другое в мире не могло сделать моего отца счастливым.

– Вы бы видели, какой прелестный стол прислал нам дядя Пэриша, чтобы заменить испорченный, – говорил Ченс. – Мои родители должны благодарить меня за то, что я пригласил этого придурка на вечеринку. Черт подери, Холден наверняка сам выбрал стол из каталога, если вы понимаете, о чем я.

Я захлопнул свой шкафчик, в животе разлился холод.

– Нет. Не понимаю.

– Ага, понимаешь. Он похож на парня, который проводит много времени, листая журналы мод. И что это за имя такое – Холден?

– Это из «Над пропастью во ржи», – ответил я вместо тех слов, о которых бы потом пожалел. Или вместо того, чтобы надрать ему задницу.

– Что?

– Книга об изгое. О парне, которому кажется, что весь мир хочет утопить его в дерьме.

Ченс нахмурился с глупым видом.

– И?

– И… его могли бы назвать в честь героя книги. – Я отвернулся к своему шкафчику. – Неважно. В этой книге нет картинок. Тебе не понравится.

Он рассмеялся и добродушно толкнул меня, отчего мне захотелось оторвать ему руку.

– О-о-о, Уитмор, какой агрессивный! Я все время забываю, что ты сам практически наполовину ботаник. Но эй, злись, заводись, я только за, потому что сегодня мы станем легендами.

Ченс присоединился к шумихе в раздевалке, а я сделал глубокий вдох, чтобы наконец успокоиться. Его шутки о Холдене были безобидными по сравнению с теми, что я слышал до этого, а в колледже они станут только хуже. Вокруг раздевалки как будто стоял невидимый барьер, и парни не могли представить, чтобы кто-то, кроме них, его пересек.

Тренер опустился на колено, и мы все сгрудились вокруг него, я с краю, вполуха слушая напутственную речь перед игрой. После этого он отвел нас с Донти в сторону.

– К нам на разведку прибыли представители Оберна, Техасского университета и Алабамы. Но давайте будем честными, джентльмены. Они здесь ради вас двоих. Покажите им, на что вы способны, и думаю, что в следующем году вам будет, из чего выбирать.

Лицо Донти стало нехарактерно серьезным, и он встретился со мной взглядом своих темно-карих глаз.

– Черт возьми, да, тренер. Уитмор прикрывает мою спину, а я прикрываю его. Верно?

– Да, – ответил я ровным и твердым голосом. – Я тебя не подведу.

Не смогу. Слишком много работал, чтобы сейчас позволить всему этому рухнуть. В моих мыслях всплыло полное надежды лицо папы.

Тебя я тоже не подведу.

И я выполнил обещание.

Сокельские «Святые» устроили жаркий бой, но ко второму тайму мы их уже разгромили. Я накидал более чем на триста ярдов и четыре тачдауна практически на автопилоте. Как будто моя рука никогда не могла подвести, а Донти не мог не оказаться именно там, где мне было нужно.

По крайней мере, никто не может обвинить меня в том, что я играл не в полную силу.

Донти – Принцу Осеннего бала – и мне даже не разрешили переодеться, а сразу вытолкнули на поле для парада. Мы сидели на задних сиденьях модных кабриолетов, пока машины медленно двигались по кругу, а перед нами маршировала команда с флагами и оркестр.

Донти сидел с Эвелин Гонсалес, а я занял свое место Короля на вишнево-красном «Мустанге GT» с Вайолет Макнамара. Она выглядела прелестно в черном бархатном платье, маленькая и хрупкая рядом с моей тушей в вонючей униформе.

– Если захочешь пересесть на переднее сиденье, я пойму, – фальшиво улыбаясь, сказал я Вайолет, пока мы махали толпе.

Она засмеялась, застенчиво помахав ладошкой.

– Если примешь душ перед танцами, то все в порядке.

Танцы. А перед ними ужин с командой.

Черт.

Невидимая тяжесть стала больше. Меньше всего мне хотелось с трудом пережить ужин с командой, выслушивая поздравления, а затем бал, где придется танцевать с Вайолет на глазах у всей школы.

Большинство парней убили бы, чтобы заполучить такие проблемы.

Я улыбнулся и снова помахал, заверяя самого себя, что не высматриваю в толпе серебристые волосы и наряд, более подходящий для разворота журнала GQ, чем для трибун на школьном футбольном матче. Притворяясь, что мне достаточно нежной, женской красоты Вайолет. Вдалбливая себе в голову установку, что мое тело не хочет, чтобы вместо нее рядом был кто-то мужественный, сильный и раскрепощенный, чтобы можно было дать себе волю.

Но весь этот самообман был не больше чем фарс. Правда смотрела мне прямо в лицо, заявляя о себе, стоило мне только позволить себе усомниться.

Я не относился к большинству парней.

Как и тот, кого я высматривал.

Когда парад закончился и толпа разошлась, я помог Вайолет вылезти с заднего сиденья кабриолета.

– Итак, мне нужно на ужин с командой, от которого я не могу отказаться, – сказал я ей. – И не знаю, как долго он продлится, но думаю, что практически до самого бала. Будет очень невежливо предложить тебе встретиться там?

Вайолет усмехнулась.

– Мои родители расстроятся, если пропустят фотосессию, но, думаю, они переживут.

Я улыбнулся. Вайолет была классной девушкой. Умной. Простой в общении. Красивой. И все же мои мысли продолжали возвращаться к номеру телефона Холдена Пэриша. Его записка уже прожгла дыру в кармане моей форменной куртки.

Вайолет присоединилась к Эвелин Гонсалес с остальными подружками, а я побежал к скамейке игроков, где разговаривали тренер, Донти и несколько мужчин в брюках цвета хаки и рубашках поло. Мой отец был с ними. Когда я подошел, Донти пожал им всем руки и побежал в раздевалку.

– Твоя очередь, – бросил он, сияя своей мегаваттной улыбкой.

– Привет, чемпион! – воскликнул папа, похлопывая меня по наплечникам. – Отличная игра! Невероятная. Думаю, ее стоит записать в книгу рекордов, правда, Фрэнк?

Тренер Кимболл рассмеялся и кивнул.

– Точно, сэр. Иди сюда, Ривер. Хочу познакомить тебя с этими джентльменами.

Я послушно пожал руки агентам и выслушал их комплименты моей игре. Все трое по очереди описывали свои университеты, добродушно подшучивая друг над другом, в то время как папа и тренер смотрели на них с одинаково гордым выражением лица.

– Мы считаем, что в тебе есть что-то особенное, Ривер, – сказал мужчина из Оберна. – Должно быть, досталось от твоего отца, а? Разве вы не были профессионалом, мистер Уитмор?

Я поморщился.

– Почти, – ответил папа с застывшей улыбкой. – Ходили разговоры о прекрасных перспективах пройти отбор в НФЛ, но затем вся команда защитников приземлилась мне на колено.

– Ужасно обидно, – вставил тренер. – Но Ривер собирается продолжить свое наследие. Я прав, сынок?

Я кивнул, чувствуя на себе взгляды всех собравшихся. И тяжесть слова «наследие», добавившаяся к уже давящему на лопатки весу.

– Сделаю все, что в моих силах.

– И еще немного, – добавил папа. – У Ривера в правой руке таланта больше, чем у меня во всем теле.

– Пап…

– Ну правда же! Все видели, верно?

Это вызвало у агентов очередной поток комплиментов, от которых у меня зачесалась кожа. Наконец, встреча закончилась, и они ушли, чтобы пообщаться с тренером наедине.

Папа повернулся ко мне.

– Ну, что думаешь? Есть из чего выбирать.

– Ага, круто. Амелия не пришла?

Папа напрягся.

– Она сказала, что не в состоянии это сделать. Я не хотел на нее давить.

Иначе она может сломаться. Потому что мы уже разваливаемся на части.

– Вы с Донти оба ценный товар, – произнес папа, переводя разговор на более радостную тему. – Разве не было бы здорово, если бы вы с ним учились в одном колледже? Поддерживали вашу магию?

– Ему не нужен я, чтобы быть крутым ресивером.

– Конечно, нет. И твой талант тоже не нуждается в поддержке. Я просто подумал, что когда…

– Мне нужно идти, пап, – прервал его я. – Уже опаздываю, ужин скоро начнется.

– Ой, конечно, конечно. Я горжусь тобой, Ривер. Ты был… – Он покачал головой, на мгновение опустив взгляд. – Ну, сегодня ты был особенным. Все могли это видеть. Как бы мне хотелось, чтобы и мама это видела.

Я проглотил комок в горле.

– Расскажи ей все за меня.

– Обязательно.

Он похлопал меня по щеке и направился к стоянке. Голова опущена, руки в карманах.

Один.

Ужин в местном спорт-баре и ресторане не мог закончиться быстро – парни наелись картошки фри, гамбургеров и крылышек «Буффало», несли всякую чушь и вообще вели себя как идиоты, все еще пребывая в восторге от победы.

Дома я зашел к маме в комнату, чтобы поздороваться. Заглянул внутрь, но она спала. В последние дни она постоянно спала.

Я на двадцать минут опаздывал на встречу с Вайолет, но от меня воняло жиром и соусом для барбекю. Я еще раз быстро принял душ в ванной дальше по коридору, затем обернул полотенце вокруг талии и поспешил обратно в свою комнату.

Смокинг в чехле висел на крючке на задней стороне моей двери. Я сорвал его и бросил на кровать, затем со сдавленным вздохом прижался спиной к гардеробу, чуть не выронив полотенце.

Холден Пэриш небрежно прислонился к моему комоду. Он был одет во все черное, за исключением длинного серого твидового пальто.

– Господи боже!

– Не совсем, но могу понять твою ошибку. – Он лениво рассматривал свои ногти. – Хотя беру свои слова обратно. Мы с ним совсем не похожи.

– Как ты попал внутрь? – прошипел я, быстро взглянув на дверь своей спальни, которую, слава богу, не забыл закрыть.

– У меня свои способы. Кроме того, входная дверь была не заперта. – С безумно коварной улыбкой он нагло прошелся ярко-зеленым взглядом по моему обнаженному торсу. – Одевайся. Я руками и ногами за то, чтобы ты весь вечер ходил в одном полотенце, но, наверное, это немного слишком для нашего первого свидания.

– Нашего первого?.. – Я покачал головой. – Меня что, по голове сильно ударили? У меня галлюцинации? Какого хрена ты здесь делаешь?

– Спасаю тебя.

Я фыркнул.

– Ладно, сдаюсь. От чего?

– От этого дня. Сегодня вечером у нас… Как это у вас, футболистов, называется? Тайм-аут.

– Меня не нужно спасать. Я гребаный Король Осеннего бала. Мне нужно там быть, так что если ты меня извинишь…

– Ты все это читал? – спросил Холден, изучая мой книжный стеллаж. Он был небольшим, всего три полки, но забит до отказа, некоторые книги громоздились друг на друге, а другие лежали стопкой на полу.

– Они здесь не для украшения.

– М-м-м. Ты читаешь. И в математике не дурак… впечатляет.

– Спасибо, – рассеянно буркнул я, в голове творился полный хаос.

Я больше ни секунды не мог находиться с ним в одной комнате, одетый в одно только полотенце. Я подошел к своему гардеробу, войдя прямо в грозовое облако, окружавшее Холдена, – запах его тела и одеколона с привкусом гвоздики и водки. Порылся в ящике в поисках нижнего белья, сжимая полотенце вокруг бедер побелевшими костяшками пальцев.

Он вытащил из стопки мой потрепанный экземпляр книги «Поправки-22» и показал мне обложку.

– Немного чересчур, тебе не кажется?

– Что именно? – спросил я так, как будто это совершенно нормально – болтать с малознакомыми парнями, которые из ниоткуда материализовались в моей комнате, пока я пытался одеться.

Это нормально. Все точно так же, как в раздевалке с командой.

За исключением того, что наедине с Холденом в моей спальне ощущалось совсем не так, как с командой. Я превратил раздевалку в стерильное место, лишенное каких-либо эмоций или реакции с моей стороны. Здесь же воздух казался заряженным. Густым. Тяжелым. Вокруг Холдена потрескивало электричество, заставляя волоски на тыльной стороне моих рук вставать дыбом.

Я зашел в свою совсем небольшую гардеробную и натянул трусы. Я тысячу раз ощущал прикосновение хлопка к своему члену, но именно сейчас чувствительная кожа на это среагировала. Пришлось стиснуть зубы и приказать своему гребаному телу успокоиться.

– «Поправка-22» о парадоксах, – говорил Холден. – Нелепостях. Поправка-22 – это проблема, единственное решение которой отрицается условием самой этой проблемы.

– Я знаю, что она значит, – огрызнулся я, быстро натягивая свои черные брюки.

– Твоя проблема в том, что ты не хочешь идти на танцы с девушкой. Решение состоит в том, чтобы не идти. Но ты не можешь не пойти, потому что тебе нужно быть увиденным с девушкой. А значит, девушка – это и проблема, и решение. – Холден склонил голову набок и приподнял брови. – Я прав?

– Это твой способ извиниться за чулан? – Я накинул белую рубашку, пальцы путались в ткани, застегивая пуговицы. – Потому что на извинение не похоже. А звучит как такой же грязный намек.

Пронзительный взгляд Холдена смягчился, пока он наблюдал, как я одеваюсь.

– Тебе не обязательно идти.

– Я вроде как должен. Моя спутница ждет.

– Твоя спутница единственная и настоящая любовь моего лучшего друга. Она просто еще этого не осознала.

– Не моя проблема. – Я просунул руки в черный жилет.

Холден положил мой экземпляр «Поправки-22» обратно на стопку и скрестил руки на груди.

– Ты не устал?

– От чего?

– Менять один костюм на другой, – ответил он, кивнув на мой смокинг.

Я прикинулся дурачком, не обращая внимания на то, как его слова попали в самое сердце.

– Я только что накидал мяч ярдов на триста, так что да, я устал.

Холден закатил глаза.

– Избавь меня от своей статистики, Том Банди.

– Брейди.

– Проехали. Тебе это вообще нравится?

Я проигнорировал его и затянул камербанд на талии.

– Либо камербанд, либо жилет, но не вместе, – сказал Холден. – Будет перебор.

– Что? А, в магазине дали и то и другое на пробу… – Я покачал головой и отбросил камербанд в сторону. – Господи, о чем я говорю? Ты все еще не сказал мне, почему ты здесь.

– Сказал.

– Верно. Чтобы спасти меня. – Я закатил глаза и надел галстук на шею. – Меня не нужно спасать. Мне нужно, чтобы ты ушел.

– Пойдем со мной.

Его слова проникли в каждую клеточку моего тела. Голова, сердце и член хотели повиноваться.

Я нащупал пальцами узел галстука и две полоски шелка распались.

– Куда?

– Туда, где тебе не придется притворяться.

Я фыркнул и снова попробовал завязать галстук.

– Прекрати болтать подобное дерьмо. Ты меня не знаешь.

Холден склонил голову набок в своей приводящей в бешенство манере и шагнул ближе. Его пристальный взгляд пронзал меня насквозь.

– Может быть, и нет. Может быть, сегодня как раз та ночь, когда мы это выясним.

– Выясним что? – спросил я, сознавая, что слишком часто это делаю. Спрашиваю. Умоляю дать ответы.

Почему? Он ни черта не знает. Он не…

Холден подошел и встал передо мной. Вблизи красота его тела практически ослепляла. Мне пришлось рассмотреть его детально; я обвел взглядом черты его совершенного лица, полные губы, ямочку на подбородке и маленькую родинку высоко на левой скуле. Серебристые волосы были уложены густой, пышной волной на макушке, коротко подстрижены по бокам, обнажая длинную жилистую шею. Мои чувства остро реагировали на все в нем, превращая меня в дурачка.

Холден придвинулся ближе, и я застыл, осознавая, как каждое нервное окончание в моем теле стоит по стойке «смирно», а член подергивается в штанах. Элегантными, но мужественными и испачканными чернилами руками он поправил узел моего галстука.

– Немного неправильный. – Его дыхание коснулось моих губ – дым и водка, огонь и лед. – Совсем как я.

Я сглотнул, и взгляд Холдена опустился на мое адамово яблоко, наблюдая за движением. Затем поднялся и задержался на моих губах. Холден безотчетно приоткрыл рот и коснулся языком своей нижней губы.

Вот черт…

Похоть, чистое, первобытное желание, накрыла меня с мощью лесного пожара. Но бурлящие в груди тысячи эмоций были не менее сильны. На удивление, я не чувствовал себя загнанным в угол, я мог дышать. Может быть, впервые за несколько месяцев. Даже лет.

Холден все это прочитал в моих глазах. На его губах расплылась ленивая, приводящая в бешенство улыбка. Он на мгновение задержался, наслаждаясь моим напряженным ожиданием, а затем отступил, разрушая чары.

– Ты готов к балу, прекрасный принц. Точнее, Король. – Он окинул взглядом мой элегантный черный смокинг с бледно-голубым галстуком. – Ты выглядишь как надо.

Я устал играть в игры.

Сделал еще один вдох, глубокий и ровный, в то время как Холден снова облокотился на мой комод. Он вытащил из кармана пальто пачку сигарет с гвоздикой, черную с золотым тиснением.

– Здесь нельзя курить.

– Конечно, нет. Не здесь. – Он выгнул густую, но идеально ухоженную бровь. – В другом месте?

Вдох. Выдох. Я могу дышать…

– Пойдем.

Глава 8. Ривер

Мы с Холденом выскользнули через парадную дверь и поспешили по моей подъездной дорожке. Тем временем сумерки уже сменялись ночью. Я чувствовал себя вором, ограбившим собственный дом.

– Давай возьмем твой внедорожник, – предложил Холден и махнул водителю, прислонившемуся к черному «Кадиллаку», припаркованному чуть в стороне.

– Почему? Куда мы направимся?

– Я не хочу, чтобы ты потом обвинил меня в своем похищении. – Он бросил на меня горящий взгляд. – Но, в основном, я просто хочу посмотреть, как ты ведешь машину.

Черт.

Все, что этот ублюдок говорил или делал, каждый его мимолетный взгляд, было чертовски сексуально.

– Что касается того, куда мы едем, – произнес он, когда мы забрались в кабину моего «Шевроле», – не беспокойся об этом. Сориентирую.

Я завел мотор, и черная машина уехала.

– Это был твой личный водитель?

– Он самый. – Холден с усмешкой повернулся ко мне. – Сегодня вечером это ты.

И снова, черт!

В сгущающейся темноте мы покинули мой район для представителей высшего среднего класса и направились на юг. Дома становились все больше, их разделяли ворота и густые деревья, обеспечивавшие уединение. Это была короткая поездка. Всего через несколько минут мы поднялись на холм, и перед нами раскинулся океан; его темно-синяя поверхность оттеняла оранжевый диск заходящего солнца.

– Вот этот.

Холден указал на огромный современный дом белого цвета с окнами необычной геометрической формы, обрамленными черной сталью.

Все окна были темными.

Я тихо присвистнул и начал сворачивать на подъездную дорожку.

– Ты здесь живешь?

– Припаркуйся на обочине, – велел он. – Не нужно следить колесами на подъездной дорожке.

Я припарковался, заглушил двигатель и собрался было вылезать вслед за Холденом из машины, когда меня осенило, черт побери.

– Дерьмо. Подожди! Что мы делаем? Я же совершенно бросил Вайолет. – Я выудил свой телефон из кармана смокинга. Меня уже ждало сообщение от нее.

Я здесь. Ты скоро?

– Мне нужно вернуться. Нельзя так с ней поступить.

– Она переживет, – сказал Холден. – Поверь мне.

– Откуда, черт возьми, ты знаешь?

– Я же говорил тебе. Она с одним из моих лучших друзей – родственные души.

– На вечеринке мне так не показалось, – возразил я, а затем вспомнил убийственный взгляд Миллера Стрэттона, когда я присоединился к Вайолет в чулане.

– Миллер – твой друг?

Холден кивнул.

– Мы должны дать им шанс.

– Но… она согласилась пойти на танцы со мной. Я не могу просто ее кинуть.

– Можешь, если это для благого дела. А так оно и есть.

Я покачал головой.

– Ну не знаю…

– Не мог бы ты, пожалуйста, на одну чертову секунду подумать о себе? – неожиданно резко бросил Холден. – Ты этого хочешь? Быть с Вайолет? Ответь мне честно. Если так, тогда я вылезу из машины, и ты сможешь вернуться в школу, танцевать, надеть корону и продолжать заниматься своими обычными делами. Или…

– Или?

– Останься со мной.

Проклятье, глаза Холдена в свете салона автомобиля пронзали насквозь, буквально затопили меня возможностями, которые были гораздо ближе к моим желаниям. Ближе к тому, кем я был. Настолько близко, что мне достаточно только руку протянуть и прикоснуться. К нему.

Я с трудом сглотнул, и пальцы на автомате напечатали сообщение Вайолет.

Я не смогу. Прости.

– Прекрасный выбор, – просияв, похвалил Холден. – А теперь тихо. Этот район полон скучных любопытных соседей. Мне не нужно, чтобы кто-то потом жаловался моим тете и дяде.

– Ты не живешь со своими родителями?

– Они погибли в трагической аварии на воздушном шаре над Панамским каналом.

– Что?..

– Шучу. Они живы и здоровы в Сиэтле. К сожалению.

Он продолжил путь, и мне пришлось поторопиться, чтобы поспеть за ним. Мы тихо поднялись по безукоризненно чистой дорожке к дому. При свете своей золотой зажигалки он набрал код безопасности на черной консоли. Раздался механический звук, а затем дверь со скрипом приоткрылась.

Я прошел за Холденом внутрь, задаваясь вопросом, как далеко собираюсь зайти в этот тайм-аут. Сердце бешено колотилось в груди.

В коридоре было темно, но Холден не стал включать свет. На белой стене темнели квадраты фотографий, лица на них различить было невозможно. Из коридора открывался вид на свободную планировку дома: гостиная плавно переходила в кухню. Обстановка была элегантной и современной, а окна выходили на задний двор, залитый кипенно-белым цементом со сверкающим живописным бассейном, подсвеченным подводными огнями. За бассейном под полной луной простирался Тихий океан.

– Симпатичный домик, – заметил я.

– Соглашусь. – Холден подошел к холодильнику и порылся в нем. – Во, прекрасно. Пиво. Ты ведь любишь пиво, верно? Или, может быть, что-то покрепче?

– Я за рулем. Пиво подойдет.

Что бы ни происходило сегодня вечером, я не собирался напиваться с Холденом Пэришем. Я и так уже позволил событиям зайти дальше, чем мог себе представить. Еще и потерять над собой контроль точно не вариант.

Я засунул руки в карманы брюк.

– Ты собираешься включить свет или как?

– Мне больше нравится в темноте, – сказал Холден со злорадной усмешкой, протягивая мне бутылку пива. Он прошел в гостиную, где в полумраке принялся оглядываться, пока не нашел мини-бар. – А, вот и он. Будь другом и посмотри, есть ли в холодильнике оливки.

– Ты не знаешь?

– А по мне что, похоже, что я хожу по продуктовым магазинам? – съязвил Холден, мешая водку со льдом и мартини в серебряном шейкере.

Я нашел банку зеленых оливок в холодильнике из нержавеющей стали. Хотел уже было захлопнуть дверцу, как желтый свет упал на магнит с семейной фотографией на другой дверце. Мама, папа, двое детей, все темноволосые, с белоснежными улыбками, контрастирующими с их темным цветом кожи. Они позировали на фоне золотого храма, окруженного огромным бассейном с водой. Внизу была небольшая надпись: «Наша поездка домой!» Амритсар, Индия, лето 20…

– Чтоб меня!

Я захлопнул дверцу холодильника и присоединился к Холдену в полутемной гостиной, уверенный, что в любой момент вспыхнут прожекторы и полиция закричит, чтобы мы подняли руки.

Я сунул оливки Холдену.

– Ты ведь здесь не живешь, правда?

– Я этого и не говорил.

– Господи Иисусе, они дома? Наверху? Какого?..

– Расслабься, – прервал меня Холден, бросая оливку в свой коктейль. – Они в отпуске на ближайшие две недели. Моя тетя Мэгс дружит с Шридхарами и предложила поливать их цветы, пока они в отъезде.

– Чувак… Это взлом с проникновением.

– Мы просто вошли. Не было никакого взлома.

– Это так не работает.

Он понес свой коктейль к раздвижной стеклянной двери, которая вела во внутренний дворик.

– Так ты идешь или нет?

Я стоял на полпути между Холденом и входной дверью. Можно было бы сейчас покончить с этим безумием и спасти бал с Вайолет.

Вернуться к своей искусственной, притворной жизни.

Я схватил пиво с барной стойки и присоединился к Холдену.

Он осторожно поставил свой коктейль на маленький столик и вытянулся на шезлонге лицом к бассейну. Я сел на край другого шезлонга, все еще в смокинге.

– Великолепная ночь, тебе не кажется? – произнес Холден.

– Конечно. Идеально подходит для мелкого воровства.

– Никто не помрет из-за пропажи пива и нескольких оливок. – Он задумчиво рассматривал свой бокал с коктейлем, вращая его в лунном свете. – Хотя они могут задаться вопросом, куда делись несколько унций их водки Ciroc. Эта штука недешевая, но, с другой стороны, мы отлично заботимся об их цветах.

– И часто ты вламываешься в чужие дома?

– При случае. Проще, когда владельцы дают код от сигнализации, но не так весело, как проникнуть без предупреждения. Ты удивишься, узнав, сколько людей оставляют окна незапертыми. – Он бросил на меня взгляд. – Или входную дверь.

– Зачем?

– В основном, из-за острых ощущений. И потому что я жил только в доме, но не знаю, каково жить дома. А у тебя, Ривер, самый домашний дом на свете.

Я отхлебнул пива, чтобы унять болезненно стиснувший горло спазм.

– Ненадолго.

– Насколько ненадолго? – тихо спросил Холден.

– Она боец, так что… несколько месяцев? Может быть.

– Прости. Но я еще больше рад, что привел тебя сюда. Тебе нужен тайм-аут. Или называй как хочешь. Перерыв.

Я хотел поспорить, но он был прав. Я устал. Морально истощен. Я сделал еще один глоток своего украденного пива. Напряжение, сковавшее мышцы, ослабло, и я смирился, что нахожусь здесь.

Прошло несколько минут уютной тишины. Ночной воздух был теплым, даже так близко к океану. Я ослабил галстук и скинул смокинг, в то время как Холден, казалось, был совершенно доволен своей тяжелой верхней одеждой.

– Тебе не жарко? – поинтересовался я.

– А что, такой горячий на вид?

Я закатил глаза.

– Ты знаешь, о чем я. Может быть, не сейчас, но вообще, днем? Когда температура ближе к восьмидесяти[23].

– Нет.

– Хорошо, но… почему?

– Почему я одеваюсь так, будто сейчас зима? Потому что она меня не оставляет.

Слова прозвучали театрально, но в них слышалась настоящая боль. Он плотнее закутался в свое плотное пальто.

– Хочешь поговорить об этом? – предложил я через минуту.

– Ты всегда такой? – озадаченно спросил он. – Такой… милый? Я не давал тебе никаких оснований доверять мне и не пытался понравиться, но вот ты здесь.

Я ухмыльнулся и сделал еще один глоток пива.

– Все еще жду своих извинений.

– А они тебе все еще нужны?

Или я был прав?

Я услышал его невысказанный вопрос и вздохнул, поигрывая этикеткой на своей бутылке.

– Не знаю.

Девиз моей жизни – «я не знаю».

– Как все началось? – тихо спросил Холден.

– Ты действительно хочешь услышать?

Он развел руками.

– Мы здесь, разве нет?

Я кивнул и принялся медленно отдирать этикетку с бутылки, позволяя словам срываться с губ.

– Я ел, дышал и видел сны о футболе с тех пор, как смог обхватить мяч руками. Мой папа собирался стать профессиональным футболистом, но из-за травмы его карьера оборвалась, так и не начавшись. Его сердце было разбито, поэтому он вылил на меня все свои неосуществившиеся мечты. Подтолкнул меня к тому, чтобы стать лучшим. С первого дня моей единственной целью был НФЛ. Поначалу мне нравилась эта игра. Я ее даже любил. Но она завладела всем, и я просто… заблудился. – Я взглянул на Холдена. – Вопрос, который ты задал мне в чулане на вечеринке Ченса?

Он медленно кивнул.

– Ответ – никто. Включая меня.

Я подцепил чуть больше этикетки, осторожно, чтобы не оторвать ее совсем.

– Мне было тринадцать, когда папа рассказал мне о сексе. В основном предупреждал, что если девушка от меня забеременеет, то это разрушит наши планы. Но он никогда не спрашивал меня, интересуюсь ли я вообще девушками. Это никогда не приходило ему в голову, поэтому я не знал, что может прийти мне. – Я склонился над пивной бутылкой, шелестя бумажкой. – Как будто подразумевается, что мы все устроены одинаково – как будто у нас есть настройки по умолчанию. Если ты другой, ты начинаешь верить, что с тобой что-то не так.

Холден кивнул.

– Прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду.

Боль в его голосе подсказала мне, что у него тоже есть история – и не очень хорошая. Но он ждал, что я продолжу. Позволял мне выговориться, хотя мне никогда не доводилось столь много говорить о себе.

Я продолжал нервно теребить этикетку. Уже практически оторвал.

– Однажды, когда мне было четырнадцать, я тусовался со своим приятелем. И поймал себя на том, что наблюдаю, как он смеется, как двигаются его губы во время разговора. Всякий раз, когда он ко мне прикасался – случайно задевал рукой или что-то подобное, меня словно прошибало. Как электричеством. Но никто не должен был говорить мне, что нельзя испытывать такие чувства и играть в футбол.

– У футбола есть настройки по умолчанию, – заметил Холден.

Я метнул на него взгляд, и меня затопило облегчением и благодарностью, что кто-то меня понимает. Что я не сумасшедший. Твердая почва моей жизни немного треснула, но отказывалась разрушаться.

– Да, и пытаться изменить это невозможно, поэтому пришлось подыграть. Несколько раз встречался с девушками, но у меня никогда на них не было такой же реакции, поэтому я просто… закрылся. Отказался об этом думать.

– А теперь?

– А теперь я сомневаюсь во всем. Все время. И это полностью твоя вина.

– Я совершенно не против, – сказал Холден. – Всеми возможными способами.

Расстояние в несколько футов между нами вдруг как будто уменьшилось, и воздух загустел. Его взгляд, обжигающе горячий под всем этим льдом, наблюдал за мной, обещая ответы. Мне нужно было только попросить…

Я оторвал от него взгляд и покачал головой.

– Уже слишком поздно.

– Почему?

– Потому что моя мама умирает.

Этикетка оторвалась и скрутилась в трубочку, совершенно целая. Я разорвал ее в клочья, а мое сердце разрывалось вместе с ней.

– Отец превратил свою мечту в мое будущее, а теперь он теряет любовь всей своей жизни. Моя карьера – единственное, что делает его счастливым. Возвращает ему то, что он потерял. Узнай он, что мне хочется другой жизни, это бы его уничтожило.

– Довольно затруднительное положение, – заметил Холден, хотя в его тоне не было насмешки. Только напряжение, как будто он тоже чувствовал эту тяжесть. – И как выглядит твоя другая жизнь?

– Ты сочтешь это глупым. Или банальным.

– А ты попробуй.

– Между игровыми сезонами я работаю в нашей семейной автомастерской. Мне хочется заниматься этим полный рабочий день и в конце концов взять на себя управление бизнесом и остаться в Санта-Крузе. Люблю этот город. Хочу свой дом и… создать семью. Как-нибудь.

Холден долго смотрел на меня, потом залпом допил остатки коктейля и, закрыв глаза, прижал бокал к рубашке.

У меня горели уши.

– Я же говорил тебе, что это банально.

– Вовсе нет. Просто… по-другому. Моя идеальная жизнь в световых годах от твоей.

– О, да? Что ж, теперь твоя очередь. Каков девиз твоей жизни?

– Несчастье, – ответил Холден. – Мертвая Зона. Отчаяние… Черт возьми, Стивен Кинг украл лучшие названия.

– Вот ублюдок, – усмехнулся я.

Холден приоткрыл один глаз и тяжело вздохнул.

– Если я собираюсь рассказать эту мрачную и удручающую трагедию, мне понадобится больше алкоголя. Тебе, наверное, тоже.

– Мне нормально.

– Ты уверен? У моей истории рейтинг R[24]. Пограничная линия NC-17[25].

– Полагаю, что мой был PG[26]?

– Я бы дал тебе PG-13[27].

Я рассмеялся.

– Отвали.

– Ты когда-нибудь делал минет женатому психиатру в лечебнице?

Я закашлялся.

– Эм… нет.

– Видишь? NC-17.

– Возьму еще пива.

Холден смешал еще один коктейль, а затем снова наполнил серебряную фляжку из кармана пальто водкой.

– Для подкрепления, – пояснил он.

Я наморщил лоб, наблюдая, как он прячет фляжку в карман.

– Сколько тебе лет?

– Восемнадцать будет в феврале. Но в плане выпивки я опережаю свой возраст. И всех в классе. Лучший алкаш года…

– Мне тоже в феврале восемнадцать, – сказал я. – Пятого. А у тебя?

– Двадцать девятого.

– Да ладно? Високосный год.

Холден кивнул.

– Три года из четырех моего дня рождения не существует. – Он бросил на меня многозначительный взгляд. – Вот и думай, что хочешь.

– Мне кажется, это даже круто.

– Думаю, что это Вселенная пытается исправить космическую ошибку. – Он понизил голос. – Бог свидетель, мои родители согласились бы.

Я хотел спросить, что он имел в виду, но Холден ткнул пальцем в ультрасовременную звуковую систему рядом с мини-баром. Пространство заполнила песня Cage the Elephant «Night Running», но вместо того, чтобы вернуться во внутренний дворик, Холден поманил меня в темноту дома.

– Что… – Я прочистил горло. – Что ты делаешь?

– Пора на разведку.

– Включи хотя бы свет.

– Никакого света, – отказался он со озорной ухмылкой. – В темноте всегда веселее.

Мы медленно пробирались мимо стульев и диванов, освещенные только лунным светом из огромных окон.

Я задел край стола, и Холден покосился на меня через плечо.

– Постарайся ничего не сносить по привычке.

Я ухмыльнулся.

– Я квотербек. Моя задача бросать.

Мы прошли через парадную гостиную и столовую и вошли в игровую комнату с бильярдным столом. Полдюжины шаров после заброшенной игры все еще лежали на зеленом фетре.

– К тому же, – сказал я, – если выброшу вазу из окна, разве ты ее не заменишь, как сделал это со столом у Блейлока?

Холден допил коктейль и поставил пустой бокал на книжную полку.

– Это оскорбляет ваши благородные чувства?

– Нет. Просто не люблю разбрасываться вещами.

– А я люблю. – Он взял кий и наклонился над столом, чтобы прицелиться. Из скрытых динамиков доносилась песня о тайнах и демонах.

– Зачем? – поинтересовался я. – Потому что у тебя их так много?

– Ага, и еще потому, что это деньги моих родителей, пока я не окончу школу. Когда они станут моими, я буду заботиться о них лучше.

– А их можно тратить, потому что?..

– Потому что пошли они к черту.

Он плавно, но сильно ударил по белому шару. Стук шаров нарушил относительную тишину. Шары срикошетили от бортиков и два упали в лузы.

– Они больше заботятся о деньгах, чем о моем счастье, – продолжил Холден, выражение его идеального лица было жестоким и холодным. – Я трачу их как можно больше и быстрее, но остаток все равно внушительный.

Он аккуратно забил еще один шар и протянул мне бильярдный кий. Я отмахнулся.

– Не фанат этой игры? – поинтересовался он.

– Не хочу оставлять отпечатки пальцев.

Холден усмехнулся, а я был рад увидеть, что часть гнева его покинула, когда мы вышли из игровой комнаты.

– Когда ты сказал, что остаток всегда больше, ты имеешь в виду… миллионы? – спросил я, чувствуя небольшое смущение, но пиво ослабило мои рамки приличий.

– Миллиарды. – Холден заглянул в гостевую ванную и бельевой шкаф, а затем начал подниматься по лестнице. – Семья Пэриш – последняя из старых династий богачей, таких как Вандербильты или Рокфеллеры. Ты когда-нибудь смотрел «Титаник»?

– Конечно.

– Мои родители – это те придурки из первого класса, которые сидели в спасательных шлюпках, пока люди третьего класса замерзали до смерти в ледяной воде. – Холден на мгновение задумался, а затем покачал головой и продолжил путь. – Они уже родились старыми. Я уверен, что они и трахались всего один раз, чтобы создать того, кому можно передать свое наследие, – меня. Что просто смешно. Даже если бы со мной не вышло такого сокрушительного провала, наследия все равно никакого нет. Они не строят и не создают ничего полезного. Они ничего не делают, только сидят и получают деньги.

– Погоди, в смысле сокрушительного провала?

Холден остановился на верхней площадке лестницы.

– Они тоже думали, что натурал – моя установка по умолчанию. – В темноте повисло мгновение сочувственного молчания. Понимания, которое быстро накалило атмосферу между нами. На безумную секунду у меня возникло видение, как он хватает меня, или, возможно, я его хватаю, и наши рты сталкиваются в поцелуе… я моргнул и стряхнул наваждение. Господи…

Зеленые глаза Холдена блеснули в темноте, как будто в них отразились те же мысли, а затем он оторвал взгляд и продолжил свой путь по коридору.

Я последовал за ним в спальню, которая принадлежала маленькому мальчику, с кроватью в форме гоночной машины, игровой приставкой и телевизором с плоским экраном. Холден принялся играться с моделью самолета, стоявшей на детском комоде, как будто это была реликвия из чужого и не понятного ему мира.

– С самого начала было ясно, что я не собираюсь остепеняться и жениться на милой девушке, чтобы продолжить наш род. Я был тасманским дьяволом, родившимся на стекольной фабрике. Они пытались сделать все, чтобы «вылечить» меня, посылали к психиатрам, в исправительную школу… Угрожали отречься от меня, но я никогда не относился к их словам серьезно. А потом они пришли в отчаяние.

– В смысле? – спросил я, не уверенный, что хочу услышать ответ.

– Они отправили меня на конверсионную терапию на Аляску, на шесть месяцев, – произнес он на одном дыхании.

– Конверсионная терапия, – пробормотал я, чувствуя тошноту. – Это дерьмо еще существует?

Он кивнул. В песне, игравшей по всему дому, пели о жизни, несмотря на приливные волны, церковные приходы и библейские наводнения.

– Сколько тебе было лет?

– Пятнадцать.

– Боже.

Холден осторожно поставил самолетик.

– После Великого эксперимента на Аляске они ожидали, что я триумфально вернусь в мир гетеросексуальным мальчиком. Вместо этого я был готов отключиться.

У меня по всему телу пробежал холодок.

– Отключиться?

– Я заперся в своей комнате с блокнотами, ручками и литрами выпивки, готовый напиться до беспамятства. Это не входило в планы мамы и папы. Подумай только, что могли написать в прессе! Поэтому они отправили меня на год в швейцарскую лечебницу.

В животе было такое ощущение, будто я проглотил глыбу льда.

– Конверсионная терапия прошла настолько ужасно, что тебе понадобился год в учреждении, чтобы восстановиться?

– Если в двух словах.

Он произнес это легко, но я вспомнил, как он подначивал Фрэнки ударить его осколком в сердце на вечеринке у Ченса. Холден тогда посмеялся, но это не было игрой. В тот момент он говорил серьезно. Меня охватило безумное желание защитить его от того, что уже произошло.

– Что, черт возьми, они с тобой сделали на Аляске?

Холден нахмурился, как будто мое беспокойство его нервировало. Или смущало. Прежде чем ответить, он потянулся за своей фляжкой и сделал большой глоток.

– Ты не захочешь услышать подробности. Достаточно сказать, что это не сработало. Мое и без того хрупкое психическое здоровье пошатнулось, но конверсионная терапия провалилась. Да и с чего бы ей не провалиться? Невозможно изменить фундаментальную сущность человека. Можно только попытаться подавить ее стыдом и чувством вины. Или попытаться утопить в жестокости. Но я победил. Остался самим собой. К сожалению, холод остался тоже.

– Проклятье.

Холден снова нахмурился, увидев мою реакцию, и отвернулся.

– Но все это уже дела минувших дней. Я выжил, спланировал свой выход из лечебницы, и вот я здесь.

И вот он здесь. В моей школе, в моем пространстве, в моих мыслях. Незваный гость в моем идеально упорядоченном выдуманном мире, прогуливающийся по его воображаемым стенам, чтобы показать, насколько хрупкими они могут быть… если я ему позволю.

– А как ты выбрался из лечебницы? – поинтересовался я, когда мы двинулись дальше по коридору.

– Благодаря вышеупомянутому минету женатому психотерапевту. Забавно, как шантаж небольшим сексуальным скандалом чудесным образом улучшает прогноз на выздоровление.

Я рассмеялся, несмотря на безумную абсурдность всего этого.

– Мило, – произнес я. – Это, наверное, лучшая или худшая вещь, которую я когда-либо слышал.

Мы чокнулись бутылкой о фляжку, и я допил свое пиво. Теперь перед нами оказалась хозяйская спальня. Холден плюхнулся на огромную кровать. Cage the Elephant в своей песне интересовался, настоящие ли мы или просто притворяемся. Не сгорим ли мы к утру.

Я стоял, не зная, что делать.

Холден хитро ухмыльнулся.

– Я дам тебе сто баксов, если ты положишь эту пустую бутылку кому-нибудь под подушку.

– Ни за что, – отказался я, отваживаясь присесть на край кровати, пока Холден растянулся на ней во весь рост.

Господи, что я делаю?

Но я устал задавать этот вопрос. Устал от того, что не получал никакого ответа.

– Дай мне попробовать водку.

Холден выгнул бровь.

– Становишься смелее?

– Чувствую, что зашел слишком далеко, сижу в чужом доме, пью их пиво…

– Изливаешь душу другому, более симпатичному, незнакомцу?

– Ты мне больше чужим не кажешься.

Понимающая ухмылка Холдена дрогнула. Он протянул мне свою фляжку.

– Тогда не останавливайся.

– Вот, черт! Я же за рулем.

– Ничего, позвоню Джеймсу, чтобы он отвез тебя домой. А утром сможешь забрать свою машину.

Мои старые стены и защита боролись с горячим безрассудством ночи. Секретами, которыми мы поделились с Холденом, и разделенной вместе личной болью.

Это не настоящая жизнь. Это тайм-аут. Завтра я должен буду вернуться, но сегодня ночью…

Я взял фляжку и запрокинул голову. Водка обожгла горло, и я закашлялся, глаза наполнились слезами.

– Хорошо пошла, – прохрипел я, и Холден рассмеялся.

Спиртное согрело изнутри, ослабив мои правила и установки. Та часть меня, которую я держал взаперти, просыпалась, возвращалась к жизни.

Холден Пэриш сидел рядом на кровати, красивый и опасный, его зеленые глаза блестели в лунном свете.

Будь осторожен…

Я осушил фляжку и вернул ее обратно. К черту осторожность.

Холден перевернул свою пустую фляжку вверх дном и выгнул бровь, глядя на меня.

– У тебя есть что сказать в свое оправдание, Уитмор?

– Да, – ответил я, ухмыляясь. – Давай напьемся.

Смеясь и постоянно натыкаясь друг на друга, мы снова наполнили фляжку, на этот раз столетним виски Шридхаров. Холден сказал, что оно первоклассное, но обжигало не хуже водки. Холден снова повозился со стереосистемой, и теплую ночь наполнила песня Принса «When Doves Cry».

Мы вернулись во внутренний дворик, где на земле валялся кучей мой сброшенный смокинг. Меня переполняло странное возбуждение, согревавшее все тело. Хотя я был пьян, как черт, но чувствовал себя живым. Более живым, чем за все последние годы.

Я встал и сорвал с себя галстук, затем начал расстегивать рубашку. Холден наблюдал за мной со своего шезлонга, его глаза расширились.

– Что ты делаешь?

– Не знаю. – Я снял рубашку и стянул брюки. – Хотя нет, к черту, знаю. Я собираюсь поплавать.

– Сейчас?

– Прямо сейчас.

– Рад за тебя, – ответил Холден. – И за себя.

Я чувствовал на себе его взгляд, пока раздевался до трусов-боксеров, но это меня не остановило, наоборот, осознание того, что он наблюдает, подстегивало. Ощущение биения жизни и свободы усилилось. Я с головой нырнул в глубокую часть бассейна. Легкие сжались от холода воды, но я быстро привык, ощущая кожей ее мягкое прикосновение, словно прохладный шелк.

Вынырнув на поверхность, я подплыл к краю и уперся руками в бортики.

– Ты пойдешь?

Выпивка сделала меня безрассудным. Холден, в бассейне со мной, раздетый до нижнего белья – плохая идея.

Или, может быть, лучшая плохая идея на свете…

– Я не плаваю, – отрезал он.

– Не умеешь?

– Умею. Но предпочитаю этого не делать.

– Почему?

– Я уже много лет даже в ванне не лежал. Ни разу после Аляски.

В груди заболело, и вернулся гнев на тех, кто причинил ему боль. С удвоенной силой, это даже немного меня отрезвило.

– Что произошло? Только не надо мне версию PG-рейтинга. Расскажи все.

Его губы изогнулись в слабой улыбке.

– Мне нравится пьяный Ривер. Пьяный Ривер прямолинеен.

– Алкоголь помог мне рассказать о своем дерьме. Я хочу тебе помочь.

– Ты не можешь мне помочь, – печально сказал Холден. – Но очень мило, что хочешь попытаться.

– Расскажи мне, – хрипло попросил я. – Если, конечно, ты к этому готов.

Он подумал и наконец кивнул.

– Ладно. Но ты слишком далеко.

Неуверенно покачиваясь на ногах, Холден поднялся с шезлонга и лег на спину, положив голову на край бассейна рядом с тем местом, где я держался за бортик.

– На Аляске, – начал Холден, глядя в небо, – есть озеро. Медное озеро. Вожатые, я использую это слово в шутку, раздевали нас догола и тащили к воде, погружали на несколько секунд, а затем вытаскивали обратно. Мы были там поздней осенью и всю зиму. Думаю, не нужно упоминать, что температура воды всего на пару градусов превышала точку замерзания.

Внезапно в бассейне стало на десять градусов холоднее.

– Черт бы их побрал. Зачем?

– В основном, в качестве наказания. За неподобающее поведение. Неуместные мысли, в которых они нас подозревали. В моем случае их подозрения были оправданы.

Я не улыбнулся. Принс пел о том, что его бросили в таком холодном мире.

– Это было частью нашей реабилитации. Чтобы заглушить нежелательные порывы. Убить наше желание. Уничтожить влечение и любовь, которые мы могли бы однажды подарить кому-то, кто тоже будет предпочитать мальчиков. – Он повернул голову, чтобы посмотреть на меня, в глубине его зеленых глаз плескалась боль. – Вместо этого они убили всю нашу любовь к самим себе. Стыд. Вина… Они манипулировали этими чувствами ничуть не хуже кулаков и дубинок. Буквально топили нас в них с каждой поездкой на берег озера.

Я стиснул зубы. Побои. Испытания ледяной водой. За сотни миль от дома. Мне этого не понять.

Меня ужасно злило, что ему пришлось такое вынести.

Холден заметил мою реакцию и снова посмотрел на небо.

– Я порчу тебе купание.

– Вовсе нет.

– И ты хороший человек, Ривер Уитмор. – Он перевернулся на живот, по-видимому, не обращая внимания на то, что его дорогая одежда испачкалась и намокла. Он провел пальцами по воде. – Это очень плохо, правда. Но чувство приятное.

В уголках моих глаз собрались слезы. Я погрузился в воду, чтобы смыть их, и вынырнул перед Холденом, наши лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Мое сердце бешено колотилось в груди, но алкоголь разогнал мысли, так что они не могли нести свою обычную чушь. Ничто не руководило мной, кроме инстинкта. Наши взгляды встретились, моя рука медленно поднялась, словно по собственной воле, отдельно от тела, и обхватила подбородок Холдена. Сначала неуверенно я скользнул ладонью дальше, погладил по щеке, оставляя капельки воды на гладкой коже.

– Меня бесит, что они сделали это с тобой, – произнес я хрипло, горло перехватило. – Я бы убил их… любого, кто попытается сделать это снова…

Слова сами собой срывались с пьяного языка. У Холдена округлились глаза, и в них снова появилось потрясенное выражение. Словно никто не заступался за него раньше, желая именно защитить, а не проехаться по сердцу в конечном счете.

Кровь гулко стучала в ушах, я обвел большим пальцем линию его подбородка, почувствовал ямочку, а затем скользнул подушечкой по влажным губам. Они были мягкими, особенно после твердой и жесткой линии челюсти, и мне стало интересно, каким он окажется на вкус.

Холден тихонько ахнул. Горячее дыхание согрело мой большой палец, и я принялся медленно водить им по его полным губам. Он поцеловал подушечку, а затем приоткрыл губы и легко коснулся кончиком языка.

Я резко втянул воздух, и Холден сделал это снова – от щелчка его языка по рукам и спине пробежали жаркие языки пламени и устремились к болезненно напрягшемуся члену. Холден поймал меня в ловушку своего безжалостного взгляда и обвел влажным, мягким, теплым языком мой большой палец, а затем медленно всосал его в рот.

Я закрыл глаза, и из моей груди вырвался стон. «Прикоснись, если хочешь, к моему животу», – пел Принс, и моя эрекция под водой стала твердой, как сталь, умоляя об освобождении.

Я ослабил хватку с побелевшими костяшками пальцев на краю бассейна и сунул руку в трусы, поглаживая себя в такт движений идеальных губ Холдена вокруг моего пальца.

Он наблюдал за моей рукой и сам один раз медленно вжал бедра в землю, его глаза были прикрыты и темны. Он задел зубами мой большой палец, а затем прикусил его достаточно сильно, так, что меня прошибло током до самого члена, жаждавшего ласк Холдена, а не моих. Я боролся с желанием затащить его в воду, добраться до его кожи под всей этой одеждой и…

Сделать что?

Я резко распахнул глаза, и реальность обрушилась на меня. Я дрочил в бассейне, засунув большой палец парню в рот. Никакой осторожности. Никакого контроля. Годы дисциплины рухнули в одно мгновение.

Холден заметил отразившийся на моем лице конфликт и отпустил меня за долю секунды до того, как я оттолкнулся от бортика.

– Я… черт. Я пьян. И не понимаю, что творю. Я не могу… Не могу этого сделать.

Холден болезненно поморщился и на мгновение прикрыл глаза, а затем снова перевернулся на спину и расслабился.

– Это моя вина, – тихо сказал он небу. – Мне не следовало заходить так далеко. Слишком далеко.

Между слов отчетливо слышались сожаление и боль, но я плыл к другому краю бассейна. Вылез из воды и подобрал смокинг. С правой стороны двора у бассейна стоял небольшой домик. Я поспешил к нему, прижимая смятую одежду к своему стояку. Внутри я отчаянно пытался поскорее одеться, но одежда прилипала к мокрому телу.

– Я просто жалок, черт подери.

Ощущение свободы улетучилось, уступая место суровой, удушающей ответственности, от которой я так стремился сбежать. От стыда эрекция сникла.

Я вышел из домика у бассейна и увидел Холдена в шезлонге. Он курил гвоздичную сигарету.

– Слушай, парень. Прости.

– Забудь, – сухо отрезал он. – Все как-то слишком завертелось. Это Принц виноват.

– Это была ошибка. – Я съежился от своих слов, а Холден вздрогнул, когда их услышал. – Просто… Я никогда…

– Знаю, что никогда. Это моя вина. Мне следовало быть более… не собой. – Холден поднялся с шезлонга, двигаясь, как сгорбленный старик. Сжав сигарету большим и средним пальцами, он кинул ее в бассейн. – Пойдем.

Мы прошли через огромный безмолвный дом на улицу, где через равные промежутки стояли янтарные фонарики в форме конусов. Между нами висело густое неутоленное желание, а вот близость, зародившаяся за вечер, была на грани исчезновения.

– Я позвоню Джеймсу, – бросил Холден, потянувшись за своим мобильником.

– Не надо, я прогуляюсь. Нужно проветрить голову. Машину заберу завтра. – Я оглядел улицу. – Который твой?

Он указал на огромный особняк, стоявший в нескольких домах от нас.

– Этот.

– Шутишь?

– Не шучу.

Я стоял, засунув руки в карманы своего помятого, влажного смокинга, галстук свободно болтался на шее.

– Ладно, тогда…

– Тебе не нужно ничего говорить, – сказал Холден. Я еще никогда не видел его таким подавленным. – Просто иди домой. Возвращайся к своей жизни. – Он слабо улыбнулся, но зеленый взгляд был тяжелым. Печальным. – Ты им нужен.

– Да, нужен. – Я переводил взгляд из-под ног к дому, а затем к Холдену. – Хорошо, что ж… спокойной ночи, Холден.

– Спокойной ночи, Ривер.

Меня бесило, как он произнес мое имя. Будто прощание. Потому что так и должно быть. Я портил то, что вообще никогда не могло произойти.

Я медлил, на лице Холдена промелькнуло раздражение.

– Ну? – поторопил он.

– Я жду, когда ты зайдешь домой.

– Зачем?

– Чтобы убедиться, что ты в целости и сохранности.

Холден разинул рот, затем нахмурился.

– Не нужно. Я ни о чем тебя не прошу, – вызывающе произнес он. – Никогда этого не делал и никогда не буду.

– Ладно. Прекрасно.

– Ладно.

Тишина давила, ожидая, что один из нас сделает или скажет то, что потом нельзя будет исправить. Наконец, пробормотав проклятие, Холден, ссутулившись, поплелся вниз по улице. Храбрая часть меня, которая вкусила настоящую жизнь, хотела, чтобы он обернулся. Меньшая, более слабая часть, радовалась, что он этого не сделал.

Я подождал, пока он благополучно войдет внутрь, и пошел домой.

Глава 9. Холден

Я прошел через дом, через двор и мимо бассейна к своему гостевому домику. Все, что мы с Ривером друг другу говорили и делали, преследовало меня до самого порога. Мой поврежденный разум прокручивал каждую сцену, воспроизводил каждое из встревоженных взглядов и выражений лица Ривера, пока я рассказывал свою историю.

Ты мне больше чужим не кажешься.

– Дерьмо.

Я ввалился в гостевой дом, плюхнулся на кровать и закрыл глаза рукой. Большую часть ночи я провел, пытаясь видеть в Ривере лишь идеальное тело. Чтобы удерживать мое влечение к нему исключительно в физическом плане, но он был как чертов айсберг. Под видимой частью скрывалось намного большее. Он был умнее, чем многие его считали. Скромный и добрый. Мое глупое, скукоженное маленькое сердечко чувствовало, что оно тянется ко всему, что он из себя представлял… и что отсутствовало во мне.

– Это была ошибка, – повторил я слова Ривера. Они словно кинжалом пронзили грудь, но он прав. Было ошибкой рассказывать ему об Аляске. Ошибкой позволять ему положить руку мне на щеку и пообещать причинить боль любому, кто мне навредит…

«Это была шутка, – нашептывал коварный голос. – Ему плевать на тебя. Да и зачем ему это? Кому есть до тебя дело?»

– Кому есть до меня дело? – прошептал я, кивая.

В уголках глаз запекло от слез, но я сердито сморгнул их. Скользнул рукой под пояс брюк и обхватил себя ладонью, готовый мысленно вытрахать Ривера Уитмора из головы.

Я заглушил наш интимный разговор и сосредоточился на образе, как он снимает свой черный смокинг. Вспомнил каждый твердый мускул, каждую плавную линию его тела, очерченную лунным светом. Я нарисовал его заново в своей памяти – точеную челюсть, гладкие линии грудных мышц, рельефный торс и букву V, направлявшую взгляд на впечатляющую выпуклость в его трусах.

Я ласкал себя, грубо и быстро, но искра так и не разгорелась, и ужасный страх подсказал мне, что я уже впустил его слишком глубоко.

Меня бесит, что они сделали это с тобой. Я бы убил их… любого, кто попытается сделать это снова…

– Черт бы тебя побрал, Ривер!

Слезы снова подступили к глазам, и я в отчаянии уткнулся в сгиб локтя. Между нами ничего не могло произойти и никогда не произойдет. Я родился испорченным, а конверсионная терапия доломала меня окончательно.

Больше тут говорить не о чем.

В понедельник утром я потащил свою похмельную задницу в школу.

От меня все еще разило выпивкой, и я съел штук десять мятных конфет перед уроком английской литературы мисс Уоткинс. Она, прищурившись, наблюдала, как я занимаю свое место, но окликать не стала. Я продержался целый час и думал, что теперь свободно отправлюсь домой, но прозвенел звонок, и учительница остановила меня у двери.

– Холден? Можно тебя на пару слов?

– Сироп от кашля, – выпалил я.

– Прошу прощения?

– Я простудился… не обращайте внимание. Что вы хотели мне сказать?

Она порылась в бумагах на своем столе и достала мои.

– Твое эссе про «Год магического мышления» Джоана Дидиона было превосходным. По-настоящему трогательно и эмоционально для обычного отзыва о книге. Мне не терпится почитать что-нибудь еще твоего сочинения. Ты всегда был писателем?

– Я всегда писал. Не могу сказать, что это делает меня писателем.

– Не соглашусь. Я думаю, что это эссе – одна из лучших работ, которые я прочитала за свои пятнадцать лет преподавания.

Боже, Беатрис, тетя Мэгс, теперь она. У меня уже в глазах рябит от этих милых леди. Мне не терпелось уйти.

– Ты не думал о том, чтобы получить ученую степень, Холден? Стать магистром изящного письма?

– Нет.

– А как насчет твоих родителей? Что они думают?

– У них нет права голоса, – отрезал я. – И без обид, но у вас тоже. Теперь я могу идти?

Я задел ее, и мне вдруг стало стыдно. Ее улыбка погасла, но беспокойство из глаз не исчезло.

– Можешь идти. Но я буду внимательно за тобой следить.

Я хотел было сказать ей, чтобы она не беспокоилась, но вместо этого кивнул. Потому что, может быть, это не так уж и плохо.

Но любое хорошее чувство, которое она во мне возродила, на математическом анализе умерло. Мы с Ривером сидели подальше друг от друга, насколько позволяли стены одного помещения. Он не смотрел на меня, а я не смотрел на него. Как будто субботы никогда и не было. Когда урок закончился, а Ривер так и не посмотрел в мою сторону, мне показалось, что мы стерли не только ту ночь у бассейна, но и все мимолетные мгновения, случившиеся у нас со дня нашей встречи.

Теперь не осталось ничего.

Потому что это была ошибка.

В тот день после школы Джеймс отвез меня на утесы. Спотыкаясь, я добрался до Хижины, где перед костром уже сидели Миллер и Ронан, Миллер перебирал струны гитары, а Ронан пил пиво.

– В чем дело, джентльмены? – Я тяжело опустился на стул. День был серый и пасмурный, но я не снимал свои солнечные очки от Bvlgari, чтобы скрыть затуманенные глаза.

– Да что с тобой? – спросил Миллер. Выражение его лица хранило такое же хмурое и обеспокоенное выражение, как всегда. – Ты в порядке?

Я напился с Ривером Уитмором и сосал его большой палец, как будто это был его член. А как прошли ваши выходные?

Я вынужден хранить тайну Ривера, даже если она его душит, но зато получилось удержать его подальше от Вайолет.

А это уже что-то.

– Чудесно, – ответил я. – А как твой Осенний бал?

Ронан фыркнул и отхлебнул пива. Миллер показал ему средний палец.

– Что-то пропустил? – поинтересовался я.

– Этот засранец, Уитмор, бросил Вайолет одну на балу.

– Да ладно, – отреагировал я, чувствуя на себе взгляд Ронана. – Значит, ты примчался ее спасать и теперь вы будете жить вместе долго и счастливо.

– Не совсем, – ответил Миллер. – Я переспал с Эмбер.

– Вот это поворот. Зачем?

– У меня упал сахар, и я был пьян. Это была ошибка.

– Где-то я это уже слышал, – пробормотал я.

Миллер покачал головой.

– В любом случае, это не оправдание. Что случилось, то случилось, и я собираюсь извлечь из ситуации максимум пользы. Посмотрим, вдруг у нас что-нибудь получится.

Ронан снова фыркнул, и Миллер бросил на него рассерженный взгляд.

– Очевидно, вы уже подробно обсудили этот поворот событий до моего прихода, – заметил я. – Ронан, ты не одобряешь?

Он фыркнул.

– Эмбер засунула его член себе в рот, так что Миллер считает, что он ей должен.

– Отвали, Венц, – рявкнул Миллер, бросил гитару в футляр и захлопнул крышку. – Мне пора на работу.

Он запер свою гитару в Хижине, а затем ушел, опустив голову и ссутулив плечи.

– Что стряслось? – снова поинтересовался я.

– Только то, что я сказал, – ответил Ронан. – Они переспали, и теперь он пытается вести себя, по его мнению, честно.

– Лично не знаком с этим словом, но разве это не хорошо?

Он поигрывал своим пивом.

– Где ты был во время Осеннего бала?

Я притворно вздрогнул.

– Разве мы не о Миллере говорили восемь миллисекунд назад?

Взгляд Ронана был безжалостен. Я начал выдумывать ложь, но мой пропитанный водкой мозг отказывался работать.

– Устранял преграды для Миллера, – вздохнул я. – Думал, это поможет. Но, похоже, нет.

Ронан слегка приподнял брови – этот жест для него равносилен потрясению.

– Уитмор?

Я кивнул.

– Но предпочел бы не говорить об этом. За исключением того, что ночь Эмбер и моя имеют некоторые удивительные сходства.

Ронан фыркнул от смеха, а затем на минуту замолчал, его серые глаза цветом напоминали океан.

– Я подумываю над тем, чтобы привести сюда еще кое-кого.

Я нахмурился.

– А кого ты еще знаешь, кроме нас? Заместитель директора Чаудер не в счет.

Чаудер отвечал за студенческую дисциплину. В его кабинете Ронан проводил времени больше, чем в учебном классе.

– Шайло Баррера.

– Я ее не знаю. Или его.

– Ее.

Всего одно слово, и все же волоски на руках встали от низкого голоса, наполненного чем-то близким к благоговению.

– Меня устраивает, но тебе нужно одобрение большинства?

– Я еще не спрашивал Миллера, – ответил Ронан. – Но спрошу.

Того факта, что он спросил меня первым, было достаточно, чтобы потянуться за своей фляжкой, но она опустела еще в школе.

Ронан медленно повернул ко мне голову.

– Если ты когда-нибудь захочешь привести…

– Нет, – решительно отрезал я. – Этого не произойдет. Наши с ним багажи превышают все мыслимые пределы.

Ронан кивнул.

– Если что-нибудь изменится…

– Не изменится.

– Если это произойдет, – с нажимом продолжил он, – приведи его.

Ночные тени ползли по полу гостевого дома. В огне необходимости не было, но я все равно разжег камин, пока сидел за столом и строчил в своем дневнике. Рука рассеянно двигалась над страницей.

Последние два дня Ривера не было на занятиях.

Его пустой стул вызывал в воображении всевозможные ужасные метафоры. Отсутствие. Одиночество. Изоляция. По бессмертным словам мисс Бритни, мое одиночество меня убивало, но, по крайней мере, раз в день видеть Ривера в классе, даже если между нами никогда ничего не могло произойти, уже хоть что-то. Теперь не было даже этого.

Немного позже часа ночи я потянулся и размял пальцы, как вдруг на телефоне высветилось сообщение с незнакомого номера.

Привет, это Ривер.

Пока я паниковал, как идиот, пришло еще одно сообщение.

Можно позвоню?

Ты мне больше чужим не кажешься.

Я ткнул пальцем. – Да.

Экран загорелся, и я притворился занятым, пропустил два гудка, прежде чем ответить.

– Уже поздно, – холодно бросил я.

– Знаю. Прости.

Голос в трубке звучал измученно, как будто Ривера вываляли в грязи, и моя защита мгновенно рухнула.

– Что случилось?

– Моя мама. Ей стало хуже. Это может… это может быть конец. И мне действительно очень жаль. Не следовало тебе звонить. Но я не знаю, кому еще… мне больше не с кем поговорить. Никто из парней не понимает. Все слишком реально, черт подери.

У меня внезапно перехватило горло.

– Где ты?

– В больнице. У нее какая-то инфекция… поднялась температура. Я вышел на минуту в коридор. Не знаю, что еще могу сделать. Я чувствую, будто схожу с ума.

Слова Ривера превратились в шепот, и я представил его в холодном больничном коридоре, возможно, для поддержки прислонившегося к стене.

Мне не нравилось, что он был одинок.

Ривер снова заговорил, его голос звучал хрипло и напряженно:

– Прости.

– Перестань извиняться, – тихо сказал я, и передо мной возник еще один образ: Ривер слепо тянется в темноте, пытаясь ухватиться хоть за что-то или кого-то. Я просмотрел свою коллекцию сеансов терапии в поисках чего-нибудь, что могло бы ему помочь. Но для меня все это было бесполезным, потому что никто не задал единственного вопроса, который я действительно мечтал услышать.

– Ривер.

– Да?

– Что тебе нужно?

Я задержал дыхание, пока не услышал, как он выдохнул. Когда он снова заговорил, боль немного ослабила свою хватку:

– Не знаю. Просто поговори со мной. Мне нужно хотя бы на минуту отвлечься. Мне страшно до ужаса. Я не знаю, что будет дальше, но у меня тысяча мыслей, одна ужасней другой.

– Выбери одну.

– Что?

– Выбери одну ужасную мысль. Схвати ее за хвост.

– Ладно.

– А теперь расскажи мне.

– Я… я ненавижу, что она страдает, – произнес он срывающимся голосом. – И никак нельзя забрать ее боль. А я бы это сделал. Забрал ее всю…

И на этот раз он сломался. Послышались его рыдания, приглушенные и хриплые.

– Я здесь, – произнес я. – Здесь, слышишь?

Через несколько мгновений я услышал дрожащий глубокий вздох.

– Спасибо, помогло. Немного полегчало.

– Мне тоже надо как-нибудь попробовать.

Воцарилась тишина, и между нами тихо прокрался недосказанностью субботний вечер у бассейна.

– Холден…

– Не надо.

– Я хочу. Извиниться.

– Я же сказал, что ничего от тебя не прошу.

– Знаю, но… Я вел себя в классе как придурок, а теперь звоню посреди ночи и вываливаю на тебя свои проблемы. Просто сейчас все так хреново. Все равно что пытаться управлять тонущим кораблем. Отец постепенно разваливается, а моя сестра почти не разговаривает. Просто сейчас для меня не самое подходящее время… переворачивать жизнь вверх дном. Та ночь… она не может повториться. Не должна. Я был пьян…

Я стиснул зубы.

– Ты выразился совершенно ясно.

– Но это не меняет моих слов.

Я бы убил их… любого, кто попытается сделать это снова…

– Ты много чего наговорил. Я даже не помню…

– Нет, помнишь. – Голос Ривера теперь стал уверенным и твердым. – Они поступили с тобой чудовищно неправильно, а то, что ты мне об этом рассказал, что-то да значит. Я просто хочу, чтобы ты знал.

Впервые за много лет моему беспокойному, надоедливому мозгу нечего было сказать. Никакого остроумного ответа или колкости, чтобы скрыть, как сильно его слова на меня повлияли и бальзамом легли на сердце.

Ривер неправильно истолковал мое молчание и порывисто вздохнул.

– Ладно. В общем, это все, что я хотел тебе сказать. Спасибо, что выслушал и… за все остальное. Та ночь оказалась именно такой, какой ты ее и назвал. Тайм-аутом. И мне он был необходим.

– Ты завтра вернешься в школу? – спросил я и сжался от жалкой надежды в своем голосе.

– Не думаю. Пока пытаюсь пережить эту ночь.

– Спрашиваю, потому что ты много пропустил по математическому анализу, – быстро добавил я. – Если тебе нужна помощь, только попроси. Не нужно драматизировать.

Он тихонько рассмеялся.

– Рад слышать, что предложение все еще в силе.

– Всегда.

– Ладно, тогда… спокойной ночи, Холден.

– Спокойной ночи, Ривер.

На линии воцарилась тишина, а я долго пялился на телефон в своей руке, прежде чем забраться в постель.

Она не может повториться.

Ну вот. Официальный конец всему, что бы ни произошло в ту чертову субботнюю ночь. Просто еще один болезненный момент, как и любой другой в моей жизни; шаткая стопка, на которой танцевало мое здравомыслие. В один прекрасный день она рухнет.

А пока…

По своей натуре я был не из тех, кто молится, в основном потому, что, когда мне потребовалась помощь, ответом служила лишь ледяная тишина. Но в ту ночь я молился любому Богу или богам, которые могли бы услышать, чтобы они дали Риверу и его маме немного больше времени. Хотя бы еще один день. Пусть все, что должно было случиться, произойдет при свете солнца, а не в черную, безразличную ночь.

На следующее утро меня ждало сообщение.

Она справилась. Даже поговаривают о том, чтобы отпустить ее сегодня домой. Я не должен был грузить тебя своими проблемами, это слишком тяжело. Но я с трудом верил, что все происходит наяву, пока не рассказал тебе. Спасибо. – Р.

Я прижал телефон к груди и почти обнял его. Мгновение спустя в мою дверь постучали.

– Мистер Холден? – позвала Беатрис. – Venha comer. Você vai se atrasar para a escola.

Идемте есть. Вы опоздаете в школу.

Я зажмурился, и на моих губах против воли растянулась легкая улыбка.

– Мистер Холден? Você tá bem?

Все в порядке?

– Tô bem, – крикнул я в ответ. – Сегодня в порядке.

Часть II

Глава 10. Ривер

Декабрь

Даже узнай я, что это будет последний футбольный матч в моей жизни, я бы все равно не мог ничего изменить.

«Койоты» Кэмпбелла в нашей лиге занимали второе место, сразу за нами. Мы уже выиграли чемпионат, но если побьем сейчас и их, то станем непобедимыми, чего никогда не случалось в истории футбола Центральной школы Санта-Круза.

Мы проигрывали 18–21 с четырнадцатью секундами в запасе, наш мяч на их сорока семи. По стратегии тренера нужно было дать короткий пас в бок нашему тайт-энду. Его задача заключалась в том, чтобы вынести мяч за линию, остановить время игры и тем самым дать нашему кикеру шанс сравнять счет.

Но во время совещания на поле все парни отказывались от овертайма. Они хотели победить. Это был последний раз, когда наша команда играла вместе. Я уже несколько недель был готов к концу сезона, но все равно почувствовал укол ностальгии. Они заслуживали от меня максимальной отдачи.

– Тренер обозначил стратегию, значит, играем, – сказал я, но бросил на Донти быстрый, многозначительный взгляд.

Он незаметно кивнул, и совещание закончилось.

Наша команда нападающих выстроилась в линию против защитников «Койотов» – ряд хмуро уставившихся на меня лиц.

– На счет два, на счет два!

Ченс передал мне мяч, и я отступил, притворился, что пасую Исайе, а сам осмотрел поле.

Как и предполагалось, их защита разгадала нашу стратегию, и плотно перекрыли тайт-энда и раннинбека. А против Донти всего один парень. Ошибка.

Я увернулся от проскочившего мою линию защитника. Ему удалось схватить меня за руку, но я вырвался и отскочил, когда тот рухнул на землю. Слева размытым пятном маячил Донти. За доли секунды мой мозг и рука рассчитали угол и расстояние. И я сделал бросок.

Два защитника зажали меня как раз в тот момент, когда мяч взлетел в воздух. Из легких с шумом вышибло воздух, и голова затряслась в шлеме, как в консервной банке, когда мы все повалились на землю. На несколько секунд я погрузился в хаос взрыхленной земли под носом и мелькания красно-белой униформы противников, навалившихся на меня сверху. В ушах стоял гул проклятий и недовольного пыхтения.

Затем по толпе прокатились радостные возгласы. Оглушительный рев. Я улыбнулся в землю, а затем Ченс и Майки Гримальди подняли меня на ноги. Ченс ухватился пальцами за решетку на моем шлеме и заорал. Никаких слов, только бессмысленный, варварский победный вопль.

Я огляделся и увидел удрученных «койотов», уперших руки в бока и понуро качающих головами. Толпа превратилась в неистовое море синего и золотого. Счет теперь показывал 24–21, а на часах оставалось две секунды.

Донти трусцой вернулся из зачетной зоны, зажав под мышкой победный мяч. Мы бросились друг на друга, подпрыгнули и в воздухе стукнулись нагрудниками. Прижались шлемами в порыве адреналина.

– Кто это сделал? – крикнул он мне в лицо.

– Ты это сделал! – крикнул я в ответ. – Кто это сделал?

– Ты это сделал! – Донти отступил и трижды быстро ударил себя кулаком в грудь. – Вперед! Вперед!

На поле хлынул весь тренерский состав вместе с игроками со скамейки запасных, и вся наша команда сгрудилась в орущую и скачущую торжествующую толпу. Их энергия захлестнула и меня, но немного иначе. Я выбрался из толпы и посмотрел в сторону трибун. Я сразу же их узнал – папу, Амелию… и мою маму.

Она была укутана с ног до головы в зимнюю одежду, но радостно махала и кричала вместе со всеми. Все считали, что мама не доживет до Рождества, но вот она здесь. Стадия ремиссии не наступила, но прием лекарств помогал сдерживать рак. Давал ей время. Она была там и видела, как я играю, видела радость и гордость моего отца.

Это и есть победа.

После возвращения в школу несколько дней спустя нас с ребятами встретили как героев, но радость победы уже меня покинула. Сезон закончился, и я мог проводить больше времени в автомастерской, хотя папа был непреклонен. Он настаивал придерживаться строгого графика тренировок, чтобы не «размякнуть» к лету.

Когда я вошел в класс математического анализа, некоторые ученики разразились аплодисментами.

Я занял свое место и почувствовал на себе взгляд Холдена. Мы едва ли обменялись парой слов с той ночи, когда я позвонил ему из больницы, отчаявшийся и напуганный. Никогда в жизни еще не чувствовал себя таким одиноким, а он был рядом и вытащил меня из темной ямы.

Я должен ему гораздо больше глухого молчания.

Мистер Рейнольдс прошел по классу, раздавая результаты нашего промежуточного экзамена.

– По большей части, очень впечатляет. – Он положил бумаги лицевой стороной вниз на наши столы. – У некоторых из вас были проблемы со значениями производной функции, но в целом я очень доволен прогрессом.

У моего стола он с улыбкой тоже положил перевернутый лист. Я почувствовал на себе чей-то взгляд и, подняв глаза, увидел Холдена, его брови выжидательно приподнялись.

Я лениво ухмыльнулся ему и показал свой тест с большой красной буквой А. Он поджал губы, не сильно впечатленный, а затем показал свою А+.

Сволочь.

Я со смехом закатил глаза, а он пожал плечами, как будто он тут ни при чем, просто внутренний гений вышел из-под контроля.

Натянутость и неловкость между нами ослабли.

Когда урок закончился, я рискнул и последовал за Холденом на улицу к низкой ограде вокруг так называемого Дерева Гиков, где любили тусоваться ученики из старших классов по математике и участники музыкальной группы.

– Привет, чувак.

– Да-а, – протянул он и резко развернулся ко мне, так что пальто закружилось вокруг его ног. Я был почти рад, что сейчас зима. Теперь его наряды стали уместны и не напоминали постоянно о тех ужасах, которые ему пришлось пережить.

Сегодня он выглядел чертовски сногсшибательно в сланцево-сером свитере с высоким воротом, черных брюках и длинном сером твидовом пальто. Хотя сногсшибательно он выглядел всегда. Само его присутствие уже бросало вызов моей силе воли.

– Как поживаешь? – поинтересовался я.

– Отлично. Лучше не бывает. – Он выдавил сухую улыбку. – Поздравляю с большой победой.

– Ага, спасибо. – Я сунул руки в карманы форменной куртки. – Ну… ты подавал заявления в колледж?

– У нас сейчас светская беседа, да?

– Не знаю. Это лучше, чем вообще не разговаривать. Разве нет?

Он мгновение смотрел на меня, а затем прислонился к ограде.

– Я не собираюсь в колледж.

– А чем планируешь заняться после того, как мы окончим школу?

– Исчезнуть.

По коже пробежал холодок.

– И что это означает?

– Я собираюсь путешествовать, – пояснил Холден. – Или нет. На самом деле еще ничего не планировал. Разве что получить от родителей наследство и больше никогда не иметь с ними ничего общего.

– С твоим умом ты мог бы выбрать любой колледж. Черт, да ты мог бы уже получить три высших образования! Или преподавать где-нибудь.

– Ты действительно можешь представить меня перед классом? Проверять работы и проводить время в кабинете, как обычный придурок?

Я скрестил руки на груди.

– Ага. Могу.

Он изучающе меня оглядел, словно решая, шучу я или нет, а затем покачал головой и понизил голос:

– Не-а, вообще без вариантов.

Я прислонился к ограде рядом с ним, но не слишком близко.

– Твои родители когда-нибудь пытались с тобой связаться?

– Нет. И это к лучшему. Они причинили достаточно вреда, не находишь?

– Я тебя поврежденным не считаю.

– Ты просто хорошо меня не знаешь. – Его пронзительные зеленые глаза с вызовом впились в мои. Заставляя меня вспомнить все, что произошло между нами той ночью в бассейне.

Как будто я мог забыть.

– А как насчет тебя? – поинтересовался он. – Ты уже решил, какой счастливый университет почтишь своим присутствием?

– Сузил круг поисков до нескольких. Техасский или Алабама, наверное.

– Папа будет гордиться.

– Ага, будет, – согласился я, пристальным взглядом призывая его вспомнить, как я рассказывал ему о своей жизни то, о чем не знает больше никто.

Он быстро отвел взгляд, враждебное выражение его лица смягчилось.

– Прости. Это не мое дело.

– Я сделал это твоим делом.

– Верно. В ту ночь ты многое сделал моим делом, – добавил он с лукавым взглядом и провел большим пальцем по своей нижней губе.

Я рассмеялся, хотя кожу обдало жаром. Господи, я не мог перестать пялиться на этого парня, который выглядел как чертово произведение искусства, дорогая одежда скрывала его тело, словно подарок, ожидающий, когда его развернут.

– Сезон закончился, что теперь будешь делать со всем своим свободным временем? – спросил Холден.

– Проводить больше часов в автомастерской. Подумываю предложить своему отцу расширить бизнес и заняться реставрацией автомобилей.

– Делать старый, поломанный хлам блестящим и новым?

– Мне больше нравится думать об этом как о возвращении их к жизни.

– Звучит весьма благородно. Как думаешь, он пойдет на это?

– Скорее всего, нет. – Холден начал было говорить, но я прервал его: – Сейчас все хорошо. Маме лучше. Мы все думали, что это Рождество будет совершенно иным. Невыносимо ужасным. Но… все хорошо.

– И ты хочешь, чтобы так и оставалось.

– Да. Хочу.

– Так почему же, Ривер Уитмор, ты продолжаешь со мной общаться?

– Потому что… – Я запнулся, беззвучно двигая губами.

Потому что не могу перестать думать о тебе. Когда за рулем. На тренировке. В классе. Ночью в постели…

– Потому что я хочу, чтобы мы были друзьями. Или, по крайней мере, не игнорировали друг друга в классе.

Друзья – такое слабое слово, чтобы описать сводящий с ума водоворот эмоций, которые я испытываю к Холдену Пэришу. Но это лучшее, что я могу сделать.

– Друзья, – повторил Холден, как будто это слово его позабавило.

– Слушай, – начал я, понизив голос. – В ту ночь мы наговорили друг другу много всякого дерьма. А потом еще раз, когда я позвонил тебе из больницы. Ты мог просто повесить трубку, и я бы это заслужил. Но ты так не поступил, а это кое-что да значит, верно? После всех слов я не хочу притворяться, будто мы незнакомы. Я так не смогу.

Он на мгновение задумался.

– Ты не хочешь со мной дружить, – произнес он наконец. – Я не милый парень.

– Может, ты позволишь мне самому об этом беспокоиться?

Его голос стал резче.

– Ты действительно этого хочешь? Чтобы мы стали друзьями? Собираешься приглашать меня в субботу потусоваться с твоими приятелями, чтобы поговорить о девушках и футболе?

– Нет, но… – Я вздохнул и провел рукой по волосам.

Холден снова посмотрел вперед, стиснув зубы. В густой и тяжелой тишине прозвенел звонок.

– Ладно, ну… мне пора, – произнес я, собираясь уходить. – В любом случае увидимся.

Вот только это не так. В следующем семестре у нас поменяется расписание, и математического анализа больше не будет. А значит, это конец нас, кем бы мы ни были.

– Ривер.

Я медленно обернулся.

– Рад, что твоей маме лучше.

Пять тихих слов, и мое глупое сердце еще сильнее увязло в его зеленых глазах.

– Осторожнее, Пэриш, – сказал я, улыбаясь как дурак. – По мне, так это прозвучало чертовски мило.

В тот вечер мы заказали пиццу. Мама съела два кусочка, а папа, Амелия и я незаметно за ней наблюдали, улыбаясь в свои тарелки. Дазия вернулась в Вашингтон, округ Колумбия, но была готова прилететь обратно в любой момент, если она нам понадобится. Как бы я ни ценил все, что она для нас делала, я рад, что мы снова остались только вчетвером. Это было почти как в обычной жизни.

– А потом Джаред пригласил Микаэлу на Зимний бал, но она отказала, – оживленно рассказывала Амелия. – В последнее время он вел себя как настоящий придурок, так что мы решили пойти компанией.

– Отличный план, – отозвалась мама. – Уверена, вы прекрасно проведете время на танцах. – Она взглянула на меня. – А в старшей школе есть Зимний бал?

– Нет, – ответил я. – Следующий Выпускной бал.

– Ага, – усмехнулась Амелия. – Девочки уже выстраиваются в очередь, надеясь, что Ривер Уитмор их тоже продинамит.

– И снова приехали, – проворчал я, хотя и не злился. Был слишком рад видеть, что Амелия вернулась к своим привычным подшучиваниям.

– Хорошая шутка, – сказала мама, давая пять Амелии. – Это вы называете «подкол»?

Я со смехом закатил глаза.

– Я извинялся перед Вайолет уже, наверное, раз сто. Она меня простила. Вам всем стоит тоже попробовать.

– Ну конечно. Просто это так на тебя не похоже.

– Прошло уже несколько месяцев, мам, – сказал я с улыбкой. – Все уже об этом забыли, кроме тебя.

Амелия невинно захлопала ресницами.

– Напомни, где ты был в ту ночь?

– Гулял с другом, – быстро ответил я, посыпая красным перцем свой ломтик пепперони.

– А что за друг?

– Ты его не знаешь.

Я почувствовал на себе мамин взгляд, как будто она внимательно прислушивалась именно к этому местоимению.

– Просто парень из команды, – добавил я, пытаясь скрыть раздражение в своем голосе. – Это была глупая ошибка, я сожалею и извинился. Давайте уже забудем.

Вот только я сам не мог забыть и не сожалел настолько сильно, насколько старался себя убедить.

– Дамы, хватит доставать Ривера, – со смехом вмешался папа. В то время как я уже и думать забыл о триумфальном завершении сезона, у него же это все еще было написано на лице. – Мальчики есть мальчики, верно?

– Мальчики останутся мальчиками, если их не научат быть мужчинами, – возразила мама, бросив на него многозначительный взгляд.

Он усмехнулся.

– Разумно. Ривер, ты наказан.

У Амелии округлились глаза.

– Серьезно?

– Нет, я дразню твоего брата.

Я бросил на сестру торжествующий взгляд. Она в ответ показала мне язык.

– Но поговорим о серьезном. Сегодня после ужина, Ривер, мы должны рассмотреть твои заявления в колледж. Ты и так слишком долго откладывал.

– Ага, ладно. – Я вытер рот салфеткой и скомкал ее в ладони. – Эй, пап, я тут подумал. Помнишь Камаро семьдесят четвертого года, который мистер Брюстер на днях пригнал в сервис?

– Ага. Классика. Нужен новый карбюратор, верно?

– Да, и радиаторная решетка пробита, обивка порвана, и покраска не помешала бы. И все, она снова будет красавицей.

Папа усмехнулся.

– И все, да?

– Я спросил у него, и он сказал, что в городе это сделать никто не может.

– К чему ты клонишь?

– Ну… бизнес идет довольно хорошо. Может быть, пришло время расшириться.

– Заняться реставрацией?

– Именно. Мистер Брюстер говорил, что в городе много старых автомобилей, но для кузовных работ им приходится ехать в Сан-Хосе или Сан-Франциско.

Папа отхлебнул из своего пивного стакана.

– Но это совершенно другое дело и огромный объем работ. Нам пришлось бы построить новый гараж, купить необходимые инструменты, наладить отношения с продавцами запчастей, нанять новых людей…

– Мы можем себе все это позволить. И я помогу. С удовольствием поработал бы над этим.

– Отличная идея, – заметила мама, ласково улыбаясь.

– Я ничего не знаю о реставрации автомобилей. – Папа указал на меня хлебной палочкой. – Как и ты.

– Нет, но я мог бы изучить вопрос. После школы и по выходным. – Я с трудом сглотнул. – И… этим летом.

Папа нахмурился.

– Этим летом ты отправляешься в колледж, в тренировочный лагерь того заведения, которое выберешь. У тебя не будет времени на что-то другое.

Перед глазами возникло лицо Холдена и вспомнился мамин шепот.

А как насчет твоего сердца?

Я набрал в легкие воздуха, чтобы попробовать еще раз, но у меня перехватило горло. Это тот самый момент? Неужели сегодня тот самый вечер, когда я переверну свою жизнь с ног на голову?

– Идея мне нравится, но это слишком большая ответственность, – сказал папа. – Твоя единственная задача – сосредоточиться на поступлении в колледж.

– Пап…

– Я не буду лезть в бизнес, и точка. Не хочу тратить больше времени на новое начинание. – Он потянулся и взял маму за руку. – Я доволен сегодняшним положением вещей. Давай не будем раскачивать лодку.

Лампа над нашим кухонным столом излучала золотистый и теплый свет. На мамином улыбающемся лице тоже появились краски, а на голове даже начали отрастать волосы. Амелия довольно копалась в телефоне, и ее улыбка была легкой, как и раньше.

– Ты прав. – Я заставил себя улыбнуться. – Прости, что затронул эту тему.

– Эй, Ривер.

Ченс, Донти, Майк Гримальди, Исайя Вашингтон и еще пара парней окружили меня у моего шкафчика в школе на следующий день, в последний учебный день перед зимними каникулами.

– Мы тут решили свалить на обед, – сообщил Ченс. – Хочешь с нами?

– Нет, я подумывал посмотреть шоу талантов.

Донти скорчил гримасу.

– Шоу талантов? Он что, серьезно?

Я пожал плечами.

– Парень из моего класса по математическому анализу будет играть на скрипке. На прошлой неделе я пообещал, что посмотрю.

Ченс разинул рот.

– Ты сказал какому-то ботану, что будешь смотреть, как он играет на скрипке? – Он фыркнул от смеха. – Смешнее шутки еще не слышал.

У меня покраснела шея. Я захлопнул шкафчик.

– Сказал, что пойду, значит, пойду.

Я одарил Ченса своим лучшим самоуверенным взглядом, без слов посылавшим куда подальше. Они с Донти переглянулись, а затем пожали плечами.

– Ну, чувак, чем бы дитя ни тешилось.

Донти шлепнул меня по руке.

– Увидимся позже?

– Ага.

Я смотрел им вслед, удивляясь, как они не видели насквозь всю мою альфа-самцовую фальшивку.

Потому что ты носишь эту маску уже много лет.

Вот только Холден мгновенно ее раскусил.

Я направился в затемненный зрительный зал, где уже шло зимнее Шоу талантов. Все кресла были заняты, остались только стоячие места. Я протиснулся в задние ряды, но с моим ростом в шесть футов и два дюйма[28] сцену было видно замечательно.

Я едва не опоздал. Харрис Рид играл на своей скрипке классическое произведение и делал это виртуозно. Музыка была безумно сложной, и я с благоговением наблюдал, как смычок скользил по струнам.

Когда выступление закончилось, я громко захлопал в ладоши и присвистнул… Внезапно воздух наполнился ароматом дыма, гвоздики и кедрового одеколона. Бешено заколотилось сердце, и по левому боку пробежала ледяная дрожь. Холден подошел ко мне и встал рядом.

– Не знал, что ты поклонник искусства, – произнес он, не отрывая глаз от сцены. – Еще одна сторона загадочного Ривера Уитмора.

– Я пришел посмотреть на Харриса из нашего класса. Поэтому ты здесь?

– Нет, тебя преследую. – У меня округлились глаза, и Холден ухмыльнулся. – Не льсти себе. Я здесь ради своего друга.

Он дернул подбородком в сторону сцены. На нее вышел Миллер Стрэттон с гитарой на шее, неся в руках табурет. Он сел и поправил стойку микрофона, в то время как на него навели луч единственного прожектора. Весь зал погрузился в темноту.

– На вечеринке у Ченса он сыграл впечатляюще, – заметил я.

– Он великолепен, черт побери, – произнес Холден и задел мою руку тыльной стороной ладони. По коже пробежал разряд, и волоски тут же встали дыбом. Я как бы невзначай поерзал и засунул обе руки в передние карманы джинсов.

На сцене Миллер заговорил в микрофон низким, почти застенчивым голосом.

– Привет, меня зовут Миллер Стрэттон. Я собираюсь сыграть песню Coldplay. Она называется «Fix You»[29].

Я позволил своему взгляду скользнуть к Холдену, изучая его профиль, – точеную челюсть и скулы, сильный нос, полные губы. Он сглотнул, и я проследил за движением его кадыка. Совершенная мужественность. Ничего женского.

– Чем могу помочь? – прошептал он, глядя вперед.

– Отстойно с тобой не общаться, – признался я, когда Миллер заиграл первые аккорды песни. – Не знаю почему. Ты самонадеян, как черт.

– Согласен. А ты – сэндвич с сыром на гриле.

Я фыркнул.

– Чего-чего?

– Ш-ш, – прошипел Холден. – Слушай. Это наша песня.

Наша песня. Не было ничего нашего. Как и нас не было. Но Миллер пел, что если никогда не попробовать, то никогда не узнаешь, и эти слова пронзили меня, словно стрелы.

Я вынул руку из кармана и снова опустил ее вдоль тела. И опять от соприкосновения с Холденом по коже протанцевали язычки тепла, в то время как Миллер пел об огне, который освещает тебя изнутри.

Я посмотрел на Холдена, а он посмотрел на меня.

Не позволяя себе одуматься, я обхватил пальцами его руку и скользнул к ладони. Он тихонько ахнул – лишь небольшой вздох, который в темном зале услышал только я. А затем позволил своей ладони соединиться с моей. Еще один удар сердца, и наши пальцы переплелись.

– И я попытаюсь, – пел Миллер, его глубокий тембр голоса наполнял воздух над притихшими слушателями, – тебя излечить.

Повисла короткая тишина, а затем толпа разразилась громовыми возгласами, каких я еще никогда не слышал. Версия песни Миллера тоже не походила ни на что, что я когда-либо слышал, как будто он пел именно для меня. Для нас.

Потому что это наша песня.

Под прикрытием аплодисментов я отпустил руку Холдена и потянул за манжету его пальто.

– Пойдем.

Я ушел, не оглядываясь, но услышал сзади шаги Холдена. В голове звенели тревожные колокольчики, но они потонули в бешеном биении моего сердца, которое, казалось, пыталось вырваться из своей тюрьмы, как тогда, в бассейне. Только на этот раз я был трезв как стеклышко. Никаких оправданий.

Я толкнул дверь рядом со зрительным залом – задняя часть оркестровой комнаты, где хранились инструменты. В полумраке вырисовывались огромные бас-барабаны, а вдоль стен выстроились остальные ударные всех видов и размеров.

Холден последовал за мной и закрыл за собой дверь.

– Ну, здравствуй, друг.

– Я подал заявление в колледж, – сообщил я, когда он подошел ко мне в темноте. – Этим летом я уезжаю в Техас или, может быть, в Алабаму.

– Устанавливаешь правила, да? – протянул Холден, хотя его голос был хриплым и в нем сквозила нервозность.

Я с трудом сглотнул.

– Ничего не изменилось. Ничего не может измениться.

– Я же говорил тебе, – сказал Холден, теперь стоя передо мной. – Я никогда ни о чем не буду тебя просить. Мне нечего тебе дать. Кроме этого.

Я хотел сказать ему, что это неправда, что это мне нечего ему предложить. Я не должен был приводить нас сюда. Мне следовало бы уйти, но его проклятый голос, его запах, его присутствие просто ошеломили меня. Руки чесались прикоснуться к нему, схватить и…

Поцеловать его?

Мой первый поцелуй с парнем. Казалось, я ждал этого всю жизнь, и все же этот момент надвигался на меня подобно несущемуся поезду.

– Хватит думать, Ривер, – прошептал Холден. – Мы здесь. Сейчас. – Он наклонился. – Что ты собираешься делать?

Глава 11. Холден

Ривер ответил на мой вопрос, схватив меня за края пальто и притянув к себе.

Наши лица разделяли лишь несколько дюймов, наши тела были прижаты друг к другу, застывшие и напряженные. Мы зависли в этом мгновении, между нами разгорался пожар и искрилось электричество, а я с отчаянной жаждой впитывал в себя образ Ривера. Господи, его приоткрытые губы искушали. Я ждал его поцелуя – его первого настоящего поцелуя. Теперь, когда этот момент настал, я отчаянно нуждался в нем.

С наполовину стоном, наполовину рычанием Ривер притянул меня еще ближе. Собственнически. Как будто заявлял на меня права. А затем обрушился в поцелуе на мой рот.

Я думал, что был готов.

Меня целовали сотни раз, влажное, бессмысленное слияние губ, которое было прелюдией к другому действию. Поцелуй Ривера оказался яркой вспышкой, распалившей огонь в моей заледеневшей душе. Его губы были жадными, требовательными, но в то же время несли непривычную нежность, разливавшуюся по телу. В поцелуе я чувствовал его, он проникал в каждую клеточку моего тела, грозившего обмякнуть в объятиях Ривера.

Это и мой первый поцелуй тоже…

Язык Ривера был горячим и мягким, но настойчивым, пробующим на вкус каждый уголок моего рта. Одной большой рукой он обхватил меня за талию, а другую положил мне на плечо, крепко прижимая к себе, так, чтобы нас ничего не разделяло. Чтобы не было ни его, ни меня. Только мы.

Под натиском ощущений и эмоций я откинул голову назад и поддался его напору, позволяя ему завладеть моим ртом. Ривер хмыкнул в ответ на мою капитуляцию и усилил напор. Поцелуй стал глубже. Он обжигал страстью, но ее огонь подпитывался чем-то большим. Ривер буквально сминал меня в объятиях, и все же я ощущал себя в полной безопасности. Словно парящим в горячем блаженстве. Мой изувеченный разум молчал, все мысли и воспоминания стерлись, и в мире не осталось ничего, кроме него.

Тепло медленно просачивалось в мои кости, поцелуй Ривера был словно сироп, который постепенно возвращал меня к жизни. Я сопротивлялся его вторжению, кусал губы, посасывал его язык и тоже старался опробовать каждый дюйм его рта. Я обхватил Ривера руками, провел по плечам, а затем зарылся пальцами в густые, шелковистые волосы на его затылке.

Тепло Ривера стало моим, а пальто внезапно отяжелело. Между нами было слишком много одежды. Мы целовались несколько безумных минут, которые казались часами, а затем Ривер замедлился. Его губы обмякли, успокаивая жжение после укусов и щетины. Ривер в последний раз нежно коснулся моего языка и отстранился.

Мы уставились друг на друга, туман перед глазами медленно рассеивался, и вернулось дыхание, словно все это время я забыл, как дышать. В этом не было необходимости. Ривер смотрел на меня, слегка шокированный тем, что сделал. Легкая, недоверчивая улыбка коснулась его губ, все еще влажно блестевших от нашего поцелуя. Он пристально смотрел мне в глаза, и в его взгляде не было сожаления. Только тихая радость. Будто какая-то потерянная часть снова вернулась на место.

В то время как я разваливался на куски.

Я вырвался из уютных объятий Ривера и с глухим лязгом откинулся на ряд шкафчиков. Пульс стучал в ушах. Я чувствовал Ривера повсюду – на губах, в легких и в сердце, – его поцелуй пробудил меня к жизни.

Он вытащил меня из озера и вдохнул в меня жизнь…

В его глазах промелькнула неуверенность.

– Я… сделал что-то неправильно?

Я молча покачал головой, тепло – его тепло – все еще текло по моим венам. Как объяснить, что такого никогда не случалось? Что так не должно было случиться?

Никто никогда не целовал меня так, как будто это что-то значило.

Не говоря ни слова, я нащупал дверь и толкнул ее в слишком яркий дневной свет. Шоу талантов заканчивалось, и меня поглотило море студентов, покидающих аудиторию. Слишком много тел, слишком много бессмысленной болтовни обрушилось на мой мозг. Я отделился от толпы и тяжело прислонился к стене, потянувшись за своей фляжкой.

После совершенных губ Ривера водка на вкус напоминала бензин. Еще один глоток смыл вкус поцелуя с губ и языка. Но выпивка ничего не могла сделать с воспоминаниями о том, как безопасно я чувствовал себя с ним. Как будто он пытался выполнить свое обещание никогда больше не позволять никому причинять мне боль.

– Смешно, – пробормотал я и сделал третий глоток. – Это ничего не значило. Поцелуй. И что, мать вашу?

Из-за угла появился Миллер с гитарой через плечо. На нем были джинсы, потрепанная старая куртка и шапочка, от которой девушки теряли голову.

– О, привет, Холден. Ты в порядке?

– Ты играл как гребаное чудо, – произнес я, чтобы отвлечь его внимание. Но Миллер был раздражающе скромен; комплименты так и отскакивали от него.

– Спасибо. Ты уверен, что с тобой все в порядке?

– Конечно. Почему спрашиваешь? Если не считать того факта, что я пьян в середине учебного дня.

Миллер даже не улыбнулся. Серьезный он парень.

– На самом деле, – произнес я, когда мы шли через кампус, – в моем психическом состоянии частично виноват ты сам.

Он усмехнулся.

– Каким это образом?

– Твоя песня. Точнее, как ты поешь эту песню. Она произвела тот же эффект, что и «Yellow» на вечеринке несколько месяцев назад. Ты мог бы сколотить состояние, влюбляя в себя людей одними только каверами на Coldplay.

– Я был бы счастлив заработать достаточно, чтобы выгнать Чета.

– Мамин хахаль все еще ошивается в твоем доме?

Я сам ненавидел, когда люди задавали вопросы, на которые заведомо знали ответы, но я отчаянно пытался не впускать Ривера в свои мысли.

– Ага, – отозвался Миллер. – И у меня такое чувство, что мой дом уже и не мой вовсе. Мы с мамой пережили столько дерьма, чтобы обзавестись настоящим домом. А теперь его оккупировали. Как будто Чет захватил власть, и это его дом, и нам пока что разрешают в нем жить.

– Что я могу сделать?

Миллер пожал плечами, но его взгляд был полон благодарности.

– Тут мало что можно сделать.

– Если вам нужны деньги, можешь попросить…

– Нет, – отрезал он, продолжая идти к выходу. Учебный день еще не закончился, но не для нас. – Мы это уже обсуждали.

– И мое предложение все еще в силе, всегда. Я сижу на чертовой горе золота, но ни ты, ни Венц к ней не прикасаетесь.

– Я не возьму твоих денег, – повторил Миллер, его глаза сейчас напоминали твердые голубые топазы. – Что бы я ни делал, я сделаю это сам.

Мне хотелось возразить, но упрямая гордость Миллера была непоколебима. Его сердце как будто окаменело с тех пор, как четыре года назад отец бросил их с мамой бездомными и отчаявшимися.

Я сокрушенно вздохнул.

– Никогда в жизни не испытывал недостатка в материальных благах, и могу только догадываться, что в ненужных страданиях есть доля благородства.

Миллер фыркнул.

– Это закаляет характер. Тебе стоит как-нибудь попробовать.

Я толкнул его, и мы погрузились в мирную тишину… Пока меня снова не поглотили воспоминания о прижавшемся ко мне твердом теле Ривера Уитмора, о его требовательных губах.

Черт возьми.

– Решил проводить меня домой, Пэриш? – поинтересовался Миллер, когда мы направились вниз по обсаженной деревьями улице.

– Похоже на то.

– А как насчет Джеймса?

– Он привык к моему беспорядочному графику. Приедет, когда позову. – Я засунул руки в карманы. – Ну, мы только что прогуляли остаток нашего последнего учебного дня перед зимними каникулами.

Миллер пожал плечами.

– Мне нужно работать. На каникулы взял побольше рабочих часов. Но что насчет тебя? Куда-нибудь поедешь со своими тетей и дядей?

– Они едут в Сиэтл навестить моих родителей.

– Ты не поедешь с ними?

Собираешься остаться один на Рождество?

– Я останусь здесь, – сухо ответил я. – Меня пригласили, но я вежливо отказался, сказав, что лучше проглочу битое стекло и запью его собачьей мочой.

– Тонко, – заметил Миллер. – Ну, у меня дома Рождество обещает быть дерьмовым. Возможно, и у Ронана тоже. Можем потусоваться в Хижине.

– Посмотрим.

Миллер остановился и повернулся ко мне лицом.

– Не посмотрим. На Рождество мы встречаемся в Хижине.

– Мы никогда не назначали там официальных сборищ.

– А я назначаю.

Его обеспокоенный взгляд пригвоздил меня к месту. Я практически видел в его глазах, что он представляет, как я все праздники напиваюсь до беспамятства в своем гостевом доме.

– Хорошо, – сдался я. – Приду.

– Отлично.

– Но ничто мне не помешает принести рождественские подарки.

– Никаких подарков, – быстро выпалил Миллер. – Мне… ничего не нужно.

Он имел в виду, что ничего не может себе позволить. Я сбавил обороты, чтобы не смущать его.

– Я говорил о еде. Устроим пир. Это ведь разрешено, верно?

– Думаю, да.

– Спасибо. – Я театрально закатил глаза. – Господи, так много правил и предписаний, Стрэттон.

Он усмехнулся, а я сделал мысленную пометку оплатить счет за отопление всего жилого комплекса его и Ронана на протяжении зимы. Анонимно, разумеется.

Нет смысла злить этих двух болванов по пустякам.

Пьяная прогулка за пределами кампуса в последний учебный день перед каникулами означала, что у меня не было ни причин, ни возможности снова увидеть Ривера.

– Хорошо, – сказал я себе несколько дней спустя, расхаживая по своему гостевому дому. Один. С моей стороны было глупо так им увлекаться. Я сидел на строгой диете без эмоциональных переживаний, а он же был целым чертовым буфетом. Лучше оградить себя от него, пока все не стало еще хуже.

Тогда я позвонил Джеймсу и сказал ему, что мы едем за рождественскими покупками.

Мы бродили по причудливым улочкам центра Санта-Круза. Я купил Беатрис ожерелье из разноцветных стеклянных бусин. Они не были уместны для работы по дому, но в этом и заключался смысл. Мои тетя и дядя с гордостью рассказали мне, что помимо рождественской премии они подарили ей совершенно новый пылесос.

Как мило. Вау.

Тот факт, что Беатрис на самом деле была полноценным человеком и ее жизнь не ограничивалась нашим домом, очевидно, не приходил им в голову.

Джеймсу я купил шкатулку, набитую кубинскими сигарами. Я собирался оставить их на заднем сиденье его машины до того, как он уедет в отпуск, во время которого мне придется разъезжать по городу на такси, как простому смертному.

Для дяди Реджа я купил новый набор клюшек для гольфа, а для тети Мэгс подарочный сертификат на двухдневный отдых в роскошном спа-салоне посреди леса. Стерильные, беспристрастные подарки, которые были скорее благодарностью за то, что они терпели меня последние несколько месяцев, ничего больше.

Они уезжали в Сиэтл за день до Рождества; я планировал в то утро оставить подарки в гостиной и сбежать из дома, прежде чем они найдут меня и устроят сцену.

Закончив с покупками, я встал на углу улицы.

– Ривер.

– Что такое, сэр? – спросил Джеймс, перекинув кожаную сумку для гольфа через плечо.

– Ничего, – сказал я и заметил частный книжный магазин через дорогу. – Собираюсь заглянуть вон туда. Почему бы тебе пока не сложить покупки в багажник, а через двадцать минут встретимся?

– Да, сэр.

Я вошел в ярко освещенный книжный магазин с деревянными полами. Вдоль стен тянулись огромные шкафы от пола до потолка, а в самом зале стояли столы с книгами. В помещении разлился тот чистый, свежий запах бумаги и типографской краски, который и должен быть в книжном магазине.

Мой взгляд привлек раздел справочной литературы с красочными фотографиями. Один из них с красным Ford Falcon Sprint тысяча девятьсот шестьдесят пятого года на обложке так и просился со стола в руки. Книга представляла собой глянцевое издание о реставрации коллекционных автомобилей. Не пошаговое руководство, а фотографии до и после, показывая старую рухлядь на последнем издыхании, а затем ту же машину, блестящую и как новенькую.

Я захлопнул книгу и отнес ее на кассу.

– Подарочную упаковку? – предложила продавец.

Я не придумал, как передать Риверу книгу, кроме как лично. Но было бы мучительно стоять и ждать, пока он разорвет оберточную бумагу.

– Нет, – ответил я. – Это не подарок. Это просто… книга. Ничего особенного.

Женщина подняла брови.

– Пожалуйста, с вас восемьдесят пять долларов за ничего особенного.

Острячка. Нужно почаще заглядывать в этот магазин.

В назначенное время Джеймс ждал меня на тротуаре.

– Куда дальше?

– Мне нужно завезти это, – сказал я, показывая сумку из книжного магазина. – За секунду управлюсь.

– Все, что вам нужно, сэр.

– Я просто говорю, что в этом нет ничего особенного. По-быстрому отдам и все.

Джеймс нахмурился.

– Очень непрофессионально с моей стороны говорить, что вы, кажется, нервничаете?

– Да. Крайне непрофессионально. Как ты смеешь? – Я провел рукой по волосам. – Ты когда-нибудь влюблялся, Джеймс?

– Да, сэр.

– Каково это?

– Сладчайшая агония. Пытка, от которой никогда не захочется сбежать.

– Звучит ужасно.

Он вопросительно вскинул брови.

– Боже, нет. – Я замахал руками. – Я на такое не способен. Просто хочу знать предупреждающие знаки. Для… общего развития.

– Предупреждающие знаки добавляют остроту ощущений, сэр, – произнес Джеймс, открывая для меня дверцу машины. – Это как катиться на лыжах с горы. Страшно до ужаса, лавируешь между кочками, ветер треплет волосы, адреналин по венам. Но не успеешь осознать, как ты уже внизу и не помнишь страха. Только радостное возбуждение.

Я разинул рот.

– Боже, Джеймс… Да ты романтик.

– Мне так говорили, сэр.

– Вопрос: что произойдет, если во время стремительного спуска поскользнуться на льду, свернуть с курса и врезаться в дерево?

– В таком случае, остается надеяться, что поездка того стоила.

Я направил Джеймса обратно в дом Уитмора, куда он уже возил меня несколько месяцев назад во время Осеннего бала. Как и тогда, я попросил его припарковаться неподалеку и подождать меня. Я шел к дому Ривера под тяжелым небом, грозившим обрушиться дождем, а мои нервы гудели как электрокоммутатор. Возможно, его даже нет дома. Ты об этом подумал? Может, ты собираешься передать ему книгу через отца? Здравствуйте, мистер Уитмор. Ваш сын на днях буквально вытрахал языком мне рот, и теперь я совершенно уничтожен. Вот книга про автомобили. Хорошего дня.

Внезапно передо иной оказалась входная дверь, и я постучал, прежде чем смог себя отговорить. Открыл Ривер.

На нем были джинсы и темно-зеленый свитер, который облегал широкую грудь и подчеркивал каждый мускул на руках и плечах. Но именно улыбка, которая моментально появилась на его лице при виде меня, стала моей погибелью. Каждая чертова клеточка моего тела это почувствовала.

Ривер Уитмор – один большой предупреждающий знак.

– Привет, – поздоровался он.

– Привет, – как попугай повторил я.

– Хочешь войти?

– А это уместно, учитывая ваши семейные обстоятельства?

– Отец с сестрой отправились за покупками. Мама спит.

– Если только на минутку. Я не могу остаться. У меня… много дел, и… – Господи, я нес какую-то чушь. Никогда раньше не мямлил.

Ривер насмешливо ухмыльнулся и пропустил меня внутрь, закрыв за спиной дверь. Мы стояли в широком коридоре, он с одной стороны, я с другой. Ривер скрестил руки на груди и прислонился к стене, нервируя меня своей убийственной привлекательностью. Длинные рукава его свитера были закатаны, а на запястье красовались большие серебряные часы, что делало его предплечья непристойно сексуальными.

– Не знал, увижу ли я тебя снова, – сказал Ривер, понизив голос. – На днях ты так быстро сбежал.

На днях. Он произнес это так небрежно и просто, как будто тот инцидент не перевернул мою жизнь во всех возможных смыслах.

И его, возможно, тоже. Его первый поцелуй с парнем.

И он был со мной.

Высокомерие и гордость вернули мне самообладание.

– Я вдруг вспомнил о срочной встрече, и мне пришлось бежать. – Я протянул ему пакет. – Это тебе.

Ривер оттолкнулся от стены, взял подарок, затем отступил, и мы снова оказались каждый в своем углу, в то время как навязчивое желание норовило вновь столкнуть нас вместе с силой приливной волны.

Ривер вытащил книгу и уронил пакет.

– Срань господня, это потрясающе, – пробормотал он, листая страницы. Он поднял на меня взгляд. – Спасибо.

Я засунул руки в карманы, чтобы хоть куда-то их деть и не вцепиться в Ривера.

– Пустяк.

– Это не пустяк, – возразил он и сунул книгу под мышку. – Подожди секунду.

Он вышел из коридора и поднялся по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Я прислонился к стене и потер лицо руками.

– Уходи, – прошептал я. – Уходи сейчас же. Спасайся…

Ривер вернулся, держа в руках прямоугольную коробку с золотым тиснением «Montegrappa».

– У меня не было времени упаковать, – произнес он, передавая мне свой подарок и снова прислоняясь к противоположной стене.

Мне стало интересно, испытывал ли он такое же отвращение к разворачиванию подарков, пока кто-то смотрит. Если так, то это одно из немногого, что у нас было общего.

Он – само спокойствие. Ты – ураган. Из этого никогда ничего не выйдет…

Я быстро открыл коробку и обнаружил внутри еще одну глянцевую деревянную шкатулку. В ней оказалась авторучка Montegrappa темно-синего цвета с позолоченным кончиком. Ручки были недешевыми, и мысль о том, что Ривер потратил на меня несколько сотен долларов, вернула то чувство слабости в коленях и готового выпрыгнуть из груди сердца, которые я испытал в оркестровой комнате.

– Подержи пока, хорошо?

Я сунул коробку Риверу в руку, схватил его за свитер и поцеловал. Целовал его страстно, вдавливая в стену и в то же время заглушая свои мысли.

Ривер застыл, ошеломленный моим натиском, пока я нападал на его рот, глубоко и яростно исследуя его и пробуя на вкус. Взял под контроль все свои эмоции по отношению к этому чертовски красивому парню и направил их в похоть.

Ривер вслепую нашарил рукой столик и положил на него коробку, а затем обхватил меня за талию и прижался пахом. Моя эрекция стремилась к нему через ткань брюк, пока мы терзали наши губы яростными, грубыми поцелуями. Его мужской аромат теперь мой; я выпил его до дна, зная, что был первым. Радуясь, что никто не целовал его раньше, не так, как ему всегда хотелось.

– Черт, – простонал Ривер, в его голосе слышалась боль.

Я тоже это почувствовал. Наши запреты боролись с самым яростным желанием, пока мы жадно изучали друг друга, сминали пальцами одежду и кожу, отдаваясь раскаленной добела похоти, которая, как ток, металась от меня к нему и обратно.

Наконец, Ривер схватил меня за воротник и усилием воли оторвал от себя. Он удерживал расстояние в несколько дюймов, пока наше влажное, прерывистое дыхание смешивалось воедино.

– Я хочу видеть тебя сегодня вечером, – прорычал он, опуская тяжелый, подернутый похотью взгляд на мой рот.

Я смог только молча кивнуть и высунул язык, чтобы облизать его губы. Он застонал от едва сдерживаемого голода, но удержал нас от того, чтобы уничтожить друг друга прямо в коридоре его родного дома.

– Где?

– У меня дома, – сказал я, чувствуя себя так же, как на вечеринке у Ченса. Словно искушал судьбу. Обнажал грудь и бросал вызов Риверу, чтобы он вонзил нож прямо мне в сердце. – Я живу в гостевом доме. Там мы будем одни.

Взгляд Ривера выдавал множество роившихся в его голове мыслей, и я подумал, не слишком ли рано и не слишком ли многого я прошу. Пошли меня, Ривер. Вышвырни меня из своего дома, из своей жизни, раз и навсегда… Он глубоко вздохнул и вздернул подбородок.

– Во сколько?

Глава 12. Ривер

– Что ты собираешься делать? – спросил Холден. А затем я схватил и обрушился на его губы. Его язык оказался у меня во рту, а мой – у него, и как будто что-то потерянное вернулось ко мне…

– Эй, Уитмор? Ты все еще с нами?

Я моргнул, вынырнув из туманных, горячих воспоминаний в ослепительный белый свет «Бургер-Барна». В субботу в семь вечера в ресторане стоял шум голосов и десятков разговоров, шипения и шкворчания мяса на гриле.

Ченс, Майки, Донти и я лениво развалились в кабинке, рассчитанной на восемь человек. Корзинки с картошкой фри и гамбургерами были расставлены между высокими стаканами молочного коктейля.

– Чувак, что это за идиотская ухмылка? – спросил Донти. – У тебя что-то происходит, о чем мы не знаем?

Ченс оживился.

– Вот черт, серьезно? Это бы объяснило, почему ты так странно себя ведешь в последнее время.

Дерьмо.

Майки нетерпеливо подался вперед.

– Выкладывай, Уитмор. Кто она? Мы ее знаем? Хоть намекни.

Намекнуть…

Холден Пэриш, в оркестровой комнате, с его инструментом.

У меня чуть не вырвался безумный смешок, и пришлось замаскировать его приступом кашля. Я потянулся за водой.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Ты в этом уверен? – спросил Донти. – Минуту назад ты выглядел так, словно готов погонять лысого прямо здесь, под столом.

– Да пошел ты, – огрызнулся я, смеяться перехотелось. Я откинулся на спинку сиденья непринужденнее некуда и заставил себя произнести эти слова:

– Никого нет.

– А я говорю – хрень собачья! – воскликнул Ченс достаточно громко, чтобы мамаша за соседним столом бросила на него осуждающий взгляд. – Что-то происходит. И уже довольно давно.

– По крайней мере с Осеннего бала точно, – заметил Донти. – Может быть, раньше. На вечеринке…

Он наблюдал за мной острым темным взглядом. Донти был умнее двух других тупиц, и я проклинал себя за то, что вел себя так беспечно.

– Ага, с Осеннего бала, – поддакнул Ченс. – Когда наш Король бросил Королеву на глазах у всей школы. Я все еще никак не переварю эту хрень.

Майки кивнул.

– Эпично было.

– Повторяю в последний раз, мать вашу, на Осеннем балу ничего не произошло, – прорычал я. – Просто не был к нему готов.

Очень легко солгать и сказать, что мама плохо себя чувствовала, но я не собирался быть полным подонком и прикрывать ею собственную трусость.

– Ты уверен, что не припрятал от нас какую-нибудь интрижку?

– Ради всего святого. – Я заскрежетал зубами. – Никого нет.

В живот как будто кирпич положили. Сальные шуточки моих друзей были подобны ведрам с холодной водой, напоминая мне о том, что есть настоящая жизнь, а есть всего лишь тайм-ауты.

– Может, у тебя яйца посинели? – с серьезным видом заявил Майки. – Это реальный медицинский случай. – Его улыбка стала масляной. – Во всяком случае, я всегда так говорю своим девочкам.

– И как, работает? – поинтересовался Ченс.

– Черт возьми, да, работает, – сказал Майки. – Я им много какой чуши болтаю, пока они сидят в моем джипе. Ну, раз они уже зашли так далеко, то очевидно, что готовы раздвинуть ножки. Большинство девушек нужно просто подтолкнуть.

Ченс выглядел так, словно мысленно делал заметки. Но меня затошнило.

– Ты гребаное животное, Гримальди, – бросил Донти.

Майки посмотрел на меня.

– Сладкая Вайолет Макнамара могла бы стать твоей. К слову о ягодке, которая созрела…

– Да пошел ты, – громко оборвал его я, заработав еще один убийственный взгляд от мамаши. Я понизил голос: – Не говори так о Вайолет. Она классная.

– Тогда почему ты ее бросил? – У него расширились глаза, когда ему в голову пришла какая-то мысль. – Ты все же поимел ее, и она оказалась не такой уж хорошей?

– Чувак. – Донти издал короткий, смущенный смешок.

– Или ты и сейчас ее имеешь? – не унимался Ченс. – Она эта таинственная цыпочка?

Меня бросило в жар, и я с трудом сохранял ровный тон.

– Нет никакой тайны. Я сейчас занят заявлениями в колледжи. Папа пристал ко мне, чтобы я подал их как можно раньше.

Ченс фыркнул.

– Как будто Большая Десятка не ждет тебя с распростертыми объятиями, Уитмор.

– Так и есть, – протянул я, надевая маску Короля мира. – Хотим посмотреть, кто предложит больше. – Господи, меня тошнило нести подобную хрень, но остальные засмеялись. К счастью, разговор перешел на плей-офф и на то, кто поедет на Суперкубок в этом году, пока я занимался остатками своей еды.

Я представил себе выражение лиц моих друзей, если бы сказал им, что это из-за Холдена Пэриша у меня встал под столом. Как бы они смеялись надо мной. Над ним. Решат, что я пошутил. А когда поймут, что я серьезно, а они годами делили со мной раздевалку, то разорвут меня на куски, как свора собак. Конечно, у нас в кампусе были геи, но футбол – совершенно особая игра, и уже слишком поздно внезапно менять правила.

Это невозможно.

Я быстро обвел взглядом ресторан. Он был переполнен, каждый столик занимали мамы, папы, дети. Я попытался представить свою жизнь через десять лет. Как работаю с папой в мастерской, чиню машины и приглашаю свою семью сюда поужинать. Попытался представить свою будущую семью, и не смог. Ни жену, ни мужа. Лишь пустое место.

Потому что такой жизни у меня никогда не будет.

Какой бы сценарий я ни представлял, результат один и тот же. Как и в математической задаче, был только один ответ, точный и неизменный.

Невозможно.

– Кого ты собираешься пригласить?

Я снова моргнул.

– Что?

– Господи, Уитмор, ты как чертов зомби, – возмутился Ченс. – Мы говорим о Выпускном бале.

– До него еще несколько месяцев.

– Да, но нужно быстренько прищучить самых горячих цыпочек, иначе они обнаглеют и начнут пялиться на первокурсников, – авторитетно заявил Майки.

– Так кого ты думаешь пригласить? – спросил меня Донти.

– Пока не знаю. Взвешиваю варианты.

– Ай да парень, – протянул Ченс и хлопнул меня по плечу, но Донти продолжал с подозрением наблюдать за мной.

Дерьмо…

Свет в ресторане слишком яркий. А моя куртка слишком теплая, и у меня вдруг перехватило дыхание. Тщательно выстроенную жизнь внезапно сжали за горло, наказывая за мою слабость. За то, что зашел слишком далеко с Холденом.

Что начал то, чему продолжения быть не могло.

– Мне пора, – бросил я, выбираясь из кабинки.

– Куда?

– К кому? – поинтересовался Донти, приподняв брови.

– К твоей маме, – буркнул я. – Она терпеть не может, когда я опаздываю.

Остальные заржали, но Донти лишь пожал плечами с легкой понимающей улыбкой, которая мне не понравилась.

– Передавай ей от меня привет.

Я пробрался к выходу и толкнул дверь на парковку, лицо горело, как от лихорадки. С океана надвигался шторм. Небо было затянуто тучами, и холодный ветер кружил по черному асфальту красно-белый фантик от конфеты. Прислонившись к боковой стене ресторана, я вытащил свой телефон.

«Я не смогу сегодня прийти».

Ответ пришел несколько долгих мгновений спустя.

«Звучит зловеще».

Я откинул голову на кирпичную кладку и нажал кнопку вызов. Холден взял трубку, но ничего не сказал.

– Алло?..

– Да, – отозвался он.

– Послушай… Я не смогу это сделать.

– Это.

– Я про нас. Что бы, черт возьми, между нами ни было.

– С чего вдруг? – поинтересовался Холден. – Что такого экстраординарного произошло за три часа с тех пор, как мы сосались у тебя в коридоре?

– Нет, ничего не случилось, – произнес я, потирая затылок. – Ладно, да. Жизнь случилась. Моя запутанная жизнь. Это несправедливо, что ты должен мириться с моим дерьмом, пока я пытаюсь во всем разобраться. Ты заслуживаешь большего, чем противоречивую задницу, которая то с жаром бросается на тебя, то окатывает холодом.

– Заткнись.

Я моргнул.

– Что?..

– Я сказал, заткнись, – рявкнул Холден. – Ты беспокоишься о том, чего я заслуживаю? Как будто облажаться тут можешь только ты. У меня проблемы с доверием. Я не могу устанавливать здоровые границы. Я эмоционально закрываюсь, пока люди не становятся мне слишком близки, и саботирую отношения, потому что хочу всегда уходить первым.

– Как… много информации.

– Это мое официальное резюме. Однажды ночью я вломился в кабинет главного врача санатория и прочитал свое досье.

Я невольно фыркнул от смеха. Ох уж этот парень… В тот момент мне стало немного жаль всех, кто не знал Холдена, а я знал и гордился этим. Даже если он собирался меня погубить, черт побери.

Холден почувствовал, что я смягчился, и снова заговорил высокомерным тоном:

– Я пытаюсь до тебя донести, что не против стать твоим маленьким грязным секретом. Подчеркиваю, грязным.

– И ты нормально к этому относишься?

– Избавь меня от своей жалости. Я переживу, если ты не захочешь держаться со мной за ручки в коридоре школы или сделать своей Королевой на выпускном. Мы можем держать все под контролем, назовем это интрижкой.

– Интрижкой.

– Да, ты после школы уедешь играть в футбол, а я запрыгну в самолет и смоюсь отсюда к чертовой матери. Что еще тут может быть?

Правильный ответ: ничего. Между нами ничего не должно быть. Даже этого. Но в голове набатом стучало чувственное воспоминание о горячих губах Холдена, о его теле, прижатом ко мне.

– Друзья с привилегиями, – произнес Холден мне на ухо низким и хриплым голосом. – Тайные друзья с привилегиями. Разве не этого ты хочешь?

Нет. Я хочу тебя. Без остатка.

– Ну?

– Скоро буду.

Я подъехал к огромному белому загородному дому и припарковался сбоку. Холден написал мне, чтобы я воспользовался боковым входом, поэтому я толкнул ворота и вошел в безукоризненный задний двор. Трава была подстрижена с военной точностью, бассейн сверкал чистотой, и вокруг него располагались несколько шезлонгов.

Один только вид бассейна вызвал у меня воспоминания о той первой ночи, проведенной вместе. Я постучал в гостевой дом, чувствуя, что за мной наблюдают из окон главного дома. Холден открыл дверь, и мое дыхание участилось.

Господи боже.

Только что из душа, Холден зачесал назад свои влажные серебристые волосы. На нем был накинут толстый темно-бордовый халат поверх полосатых пижамных штанов и белой футболки с V-образным вырезом. Она облегала его грудь и торс, намекая на рельефный пресс и узкую талию.

Сквозь меня пронесся горячий вихрь желания и отрицания, потребности и вины.

– О-о, – протянул Холден, читая с лица мои эмоции и отступая в сторону, чтобы впустить меня. – Передумал? Разве мы не только что все обсудили?

Я пробежался рукой по волосам.

– Знаю, но я никогда…

– Не оставался наедине с парнем?

– Возможно, – ответил я. – Так может быть не будешь теперь вести себя как полный кретин по этому поводу?

– Ты прав. Прости. Все время забываю, что шлюха в этих отношениях я. Пива?

– Конечно.

Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и скинул куртку по пути на кухню. Дом Холдена не уступал по размерам большинству квартир. В гостиной стояли диван, кресло и журнальный столик, а перед ними располагался небольшой газовый камин, с обеих сторон зажатый стеллажами с книгами. Огонь отбрасывал пляшущие тени на стены.

Под окном справа стоял огромный письменный стол с маленькой настольной лампой, освещавшей дневник и ручку. Ручку, которую я подарил ему на Рождество. Слева от стены с камином находилась небольшая кухня открытой планировки и коридор, который, предположительно, вел в спальню и ванную комнату.

Я остановился перед его книжными полками. Здесь пространство делили классика и современные произведения, о которых я никогда не слышал, плюс тома поэзии, греческие пьесы, латинские словари и, по крайней мере, три серии энциклопедий.

– Ты все это прочитал? – поинтересовался я. – Даже энциклопедии?

Холден вернулся с двумя бутылками и протянул одну мне. Он стоял близко, и я чувствовал исходящий от его кожи жар. Я сделал большой глоток холодного пива.

– Нельзя быть писателем и не читать, – произнес он. – Выражаясь автомобильным языком, который ты, возможно, оценишь, писать – это водить машину, а читать – заправлять бак.

– Похоже на правду. Какая твоя любимая?

Холден отставил свою бутылку, я был рад, что сегодня вечером он пил только пиво, и достал с полки огромную книгу в мягком переплете.

– «Кельвин и Хоббс»? Шутишь?

– Я никогда не шучу насчет «Кельвина и Хоббса». – Холден пролистал коллекцию комиксов о маленьком мальчике и его плюшевом тигре. – Это не просто комикс. Это руководство по философии человеческой природы. Просто так получилось, что для иллюстрации своей точки зрения мы используем монстров-снеговиков и воображаемые ракетные корабли.

– Ладно, что делает ее твоей любимой?

– Мне нравятся простые на первый взгляд вещи, которые, если присмотреться поближе, на самом деле оказываются сложными и глубокомысленными. Как ты. Ты как супермен, который никогда не снимает свой костюм Кларка Кента. Сколько твоих так называемых тупоголовых друзей знают, что ты читал Джозефа Хеллера? Или что ты в курсе, как найти производные, используя цепное правило?

– Никогда не планировал кричать об этом на каждом углу. – Я сухо на него посмотрел. – Или танцевать чечетку на обеденных столах.

– Потому что тебе это не нужно, – заметил Холден. – И не злись, я делаю тебе комплимент. Я бы все отдал, чтобы иметь уравновешенный ум вместо… – Он помахал рукой возле своего виска. – Этого.

Я потягивал пиво, пытаясь залить гнев на всех людей, которые заставляли его чувствовать себя хуже остальных.

Он пристально посмотрел мне в глаза.

– Снова жалеешь меня? Не нужно.

– Нет. Мне жаль твоих родителей. Они облажались. Жестоко.

На бледной коже Холдена появились краски, и он отвернулся, даже не ответив какой-нибудь колкостью. Не давая себе возможности подумать, я убрал из наших рук пиво и обхватил Холдена ладонью за подбородок, как в ту ночь у бассейна. Только на этот раз я действовал обдуманно. Это не был украденный из реальной жизни тайм-аут, в котором можно обвинить помутившую разум страсть.

Холден позволил мне себя повернуть, и я поцеловал его. Глубоко. Чувственно. Поцелуй ради поцелуя, потому что даже если мы не зайдем дальше, я все равно буду счастлив.

Я почувствовал, как Холден потянулся навстречу, прижавшись ко мне и отдавая инициативу. От потрясающего ощущения, как будто в мире все встало на свои места, из моей груди вырвался стон.

Холден, затаив дыхание, оторвался от меня.

– Не похоже, что у нас все под контролем.

Он отвел мою руку в сторону и обрушился с поцелуем на мои губы, разжигая пожар, который постоянно тлел между нами. Он воспрял раскаленным добела пламенем, которое распространилось от соединенных губ по всему телу. Мы целовались так, словно изголодались друг по другу; жесткие, жадные поцелуи, которые он предпочитал всем остальным.

Холден снял с меня свитер, в то время как я стянул халат с его плеч и вцепился в футболку, отчаянно желая добраться до кожи. Видеть и прикасаться к нему, но осторожно, чтобы не потерять голову. Чтобы быть здесь, с ним.

Он позволил мне стянуть с него футболку через голову, и у меня перехватило дыхание при виде идеально гладкой кожи и точеных, совершенных мышц под ней. Не такой крупный, как я, но сильный. Достаточно сильный, чтобы выдержать все, что бы я ни захотел ему дать.

Значит, вот оно? Уже происходит?..

– Подожди, подожди… – выдохнул я, прижимаясь лбом к его лбу.

Мы словно находились в тесном мирке, взгляд Холдена потеплел.

– Мы можем притормозить. Я все время забываю, что ты новичок в этом деле.

– Аналогично, – сказал я. – Мне не хочется сильно увлечься и потом сожалеть об этом.

– Сожаление о том, что увлекся, – лучший вид сожаления. Но нам не обязательно что-то делать. Думаю, у моих тети и дяди тут лежат несколько настольных игр. Можем развлечься в «Парчизи»…

Я поцеловал его, чтобы он заткнулся. Чтобы все замедлить и позволить нам перевести дыхание. Я нежно касался его губ, а руками гладил его спину.

– Значит, это ответ нет на предложение поиграть в «Парчизи»…

– Пойдем в твою комнату.

Снаружи усиливался шторм. Серебряные всполохи света между струями дождя в окнах были нам единственным освещением, когда мы цеплялись друг за друга в темноте, пробираясь к кровати. Мы лежали на боку, целовались и ласкали друг друга.

– Нервничаешь? – спросил он.

– Нет, – ответил я. – Думал, что буду, но нет.

Как раз наоборот. Каждый поцелуй и прикосновение были похожи на возвращение части себя, которую я оторвал и отдал своей фальшивой жизни.

– Чего ты хочешь? – горячо прошептал Холден мне в шею. – Ты можешь делать со мной все, что захочешь.

– Я не хочу делать то, что хочу я. Мы должны делать то, что хотим. То, что ощущается правильным.

Он отстранился и внимательно вгляделся в мое лицо, как будто не мог поверить, что я настоящий. Как будто никто раньше не говорил ему ничего подобного. Хуже того, как будто ему никогда не приходило в голову, что он заслужил это услышать.

– Не надо быть сейчас со мной таким благородным.

– Не чувствую никакого благородства в своих намерениях, – возразил я. – В данный момент мне хочется зубами сорвать с тебя всю одежду.

– Боже правый, парень. Чего же ты ждешь?

Я тихо рассмеялся и покачал головой.

– Не сегодня.

– А что будет сегодня?

– Не знаю, просто… хватит уже болтать.

Я поцеловал его, затем толкнул на спину и лег сверху. Мы стянули мои джинсы и его пижамные штаны, оказавшись теперь в одном нижнем белье, и через тонкую ткань остро чувствовали возбуждение друг друга. Я позволил себе насладиться видом прекрасного тела Холдена в полумраке и провел ладонями по его обнаженной груди.

Холден откинулся на спину, наблюдая за мной, его пресс стал каменным, когда я спустился пальцами ниже, и его плоть под боксерами напряглась еще заметнее. Я замешкался, но он быстро кивнул, на его шее вздулись вены.

Я затаил дыхание. Сердце колотилось о ребра в ожидании, что сейчас меня поразит молнией или затопит стыдом. Но я просунул руки под ткань, обхватил его пальцами и почувствовал лишь облегчение и вожделение. Мне хотелось этого, для него и для себя, ради всех лет, что я отрицал свою сущность.

С губ Холдена сорвался глубокий рык, и я застонал. Его член заполнил мою ладонь, нежная кожа скользнула по твердой плоти.

Это, тихим шепотом пронеслось в голове. Вот, что я хочу…

– Я хочу заставить тебя кончить, – хрипло произнес я. – И хочу это видеть.

Холден застонал.

– А я-то думал, что ты будешь стесняться.

Он стащил трусы, а моя рука так и осталась на месте. Я сжал сильнее, пока вел кулаком до самого основания, затем расслабил ладонь и так снова и снова.

– А как насчет тебя? – выдавил он.

Я покачал головой и ускорил движения.

– Только ты.

И снова на его лице промелькнуло замешательство, и я почувствовал гнев на всех, кто был до меня, и только брал, брал, но ничего не давал взамен.

Повинуясь инстинктам, я позволил себе скользнуть губами вниз по его шее, вдохнуть свежий, теплый аромат, ощутить солоноватый привкус кожи. Я провел языком по его груди. Гладкая текстура изменилась, когда я наткнулся на маленький сосок.

– Откуда ты знаешь, как это делается? – выдохнул Холден, когда я прикусил чувствительный бугорок, втянул его в рот, а затем лизнул, все это время продолжая ласкать его член.

– Не знаю, – пробормотал я. – Просто хочу этого.

Для тебя.

У Холдена перехватило дыхание, и я понял, что он на грани. У меня у самого болезненно напрягся член, как будто это я вот-вот кончу. Я поцеловал Холдена, влажно сплетаясь с ним языками, а затем мои пальцы оказались у него во рту снова. Его язык скользил между ними, пока я дрочил ему, ускоряя темп, доводя до исступления, заставляя откинуть голову назад и вцепиться в простыни.

– Вот черт… – выдохнул он.

Его бедра отчаянно дернулись вверх, а затем опустились, а я сидел и смотрел, как он кончает. Горячая струя разлилась по его животу и по моим пальцам, а во мне проснулось чувство собственничества. Это принадлежит мне. Каждый гулкий стук сердца, прерывистый вдох и мучительный стон – все это мое. Я продлевал его оргазм долгими, медленными движениями, пока сам не оказался на грани.

Со стоном я сел на край кровати и стянул с себя нижнее белье. Обхватил ладонью свой член, используя влагу Холдена как смазку. Я почувствовал его сзади, поцелуй на изгибе шеи. Он прикусил кожу, как вампир, которым и был, посылая покалывающий разряд тока вниз по руке, затем сжал своей ладонью мои пальцы, пока они тоже не покрылись скользкой и теплой влагой.

– Грязно, – прошептал он и взял инициативу на себя.

Холден обхватил меня рукой и начал двигаться – ощущение, которое я тысячу раз испытывал сам, но теперь оно было совершенно новым, лучше и ярче, чем я себе мог представить.

– Мне нужно… Мне нужно…

– Тебе нужно кончить, – прошептал Холден мне на ухо. – Мне в рот.

Я молча и бездумно кивнул, когда Холден грациозно соскользнул на пол. Он встал передо мной на колени и медленно взял меня в рот.

– Черт, – прошипел я. – Ох, черт…

Холден окутал меня влажным теплом своего рта, о котором я так долго мечтал, но не знал об этом. Стоны, вырывавшиеся из его груди, были хриплыми и по-настоящему мужественными. Он грубо впился пальцами в мои бедра, и боль добавила ощущений, об остроте которых я и не подозревал. Я схватил Холдена за волосы, и он застонал, лаская меня как одержимый.

– Я сейчас кончу, – выдохнул я, одной рукой упираясь в кровать и вцепившись в простыни, другой – в его волосы, цепляясь за сладкое наваждение, имя которому Холден.

– Кончай, – выдохнул он и снова заглотил мой член как можно глубже. – Кончи для меня, малыш…

Малыш… черт.

Мое тело повиновалось. Наслаждение обрушилось на меня приливной волной, и я стиснул зубы, изливаясь Холдену в рот. Он принял все до капли, замедляя движения, проводя языком по моей длине.

– Господи Иисусе… – Я откинулся на кровать, опустошенный и все же живее, чем когда-либо. Холден поднялся с пола и плюхнулся на спину рядом со мной.

– Ривер Уитмор, – пробормотал он в потолок. – Это ни хрена не похоже на случайную интрижку.

Глава 13. Холден

Мы долго лежали в темноте, прислушиваясь к шуму дождя и нашему собственному замедляющемуся дыханию. Тело гудело, и я чувствовал Ривера повсюду, где он ко мне прикасался. Все еще ощущал его вкус на своих губах и на своем теле, которое впервые познало тепло и безопасность.

Слишком хорошо. Это ненадолго. Это слишком хорошо…

Ривер пошевелился первым, потянувшись ко мне, но я быстро отправился в ванную, чтобы привести себя в порядок. Я вымыл руки и посмотрел на свое отражение. После пальцев Ривера волосы стояли торчком. Губы покраснели от его горячих поцелуев, которые испарялись под натиском ледяного шепота.

Это не настоящая жизнь. Это всего лишь тайм-аут. Это не по-настоящему.

Я вернулся и натянул трусы, а Ривер молча ушел в ванную. Я откинулся на подушки, чувствуя, как меня пробирает холод, и жалея, что не припрятал фляжку или бутылку в ящике прикроватной тумбочки.

Ривер вернулся, и я заставил себя распрямить руки и стереть гримасу с лица. Но он заметил внезапное напряжение; слишком чувствительный. И добрый. И внимательный…

– Ты в порядке? – Он надел трусы и сел на край кровати, спиной ко мне.

– Лучше не бывает. А ты?

– Ага. То есть… Да, если тебе хорошо.

Боже, Ривер…

Мое сердце разбили очень давно, но теперь Ривер пробивался к нему сквозь трещины. Зазвенели тревожные колокольчики, и мои мысли полетели одна за другой. Как проносящиеся машины, выгоняющие из меня тепло Ривера.

– Ты не можешь остаться, – выпалил я.

– Даже не собирался, – произнес он, и в его голосе прозвучала боль.

Он натянул джинсы и футболку, пока я боролся со своими мыслями, установкой «бей или беги», которая срабатывала каждый раз, когда кто-нибудь проявлял ко мне хоть малейшую доброту или заботу. Тишина была невыносимой.

– Я же говорил тебе, – произнес я жалко и отчаянно. – Это должно быть простой интрижкой.

– Я помню, – тихо отозвался он.

Снова тишина. Лучше бы он накричал на меня. Наорал. Сказал бы, что я веду себя как придурок и испортил эту прекрасную ночь. Но Ривер оделся и с минуту стоял, стиснув зубы и уставившись в пол.

– Я знаю, что ты делаешь, – произнес он наконец.

Он был спокоен и неподвижен, в то время как во мне бушевал шторм. Мне хотелось забраться обратно в постель и заснуть, свернувшись калачиком в его объятиях, но холод нашел меня. Я крепче скрестил руки на груди, чтобы скрыть дрожь.

– Что я делаю? – поинтересовался я. – Ничего не делаю. Уже поздно…

– Холден.

Я стиснул зубы.

– Все в порядке, – сказал Ривер, его голубые глаза смотрели с нежностью. – Я понимаю. Или… мне так кажется.

Не понимает, подумал я, чувствуя подступившие слезы. Ривер понятия не имел, насколько он хороший, как и о том, что его доброта пошатнула все то, что было сломано.

Я просто уничтожу и его тоже…

– Но я не жалею о сегодняшнем вечере, – продолжал он. – Надеюсь, и ты тоже.

– Аналогично, – ответил я, сопротивляясь холоду. – И никогда не буду.

Ривер кивнул в полумраке, затем отвернулся, чтобы уйти. Он остановился у двери спальни.

– Ты попозже будешь дома?

– Не знаю. Может быть.

– Позвони мне, если… – Он провел рукой по своим темным волосам. – Просто позвони мне. Или я тебе позвоню. Это ведь разрешено, верно? Сегодня Рождество.

– Ты не должен…

– Я хочу. Я позвоню тебе позже.

Он колебался, борясь с самим собой. А потом ушел. Дождь забарабанил в окна, а я отпустил Ривера. Отправил его в шторм.

«Так-то лучше, – прошептал холодный голос с Аляски. – Лучше для него».

Я почти бегом бросился на кухню. В морозилке лежала новая бутылка «Ducasse» – самый ранний рождественский подарок самому себе. Я налил себе выпить, затем отнес бутылку и стакан к своему письменному столу. И писал, пока у меня не свело руку, и пил, пока слова не расплылись перед глазами. Выплескивал свои несущиеся мысли на бумагу, а затем топил их в водке.

Несколько часов спустя мир накренился и стряхнул меня со стула. Я лежал на деревянном полу, словно приклеенный, и смотрел на вращающийся потолок. Лил дождь, и перед моим мутным взором проплыло лицо Ривера.

– Какое восхитительное чувство… – прошептал я и погрузился в темноту.

На следующий день, в канун Рождества, тетя Мэгс и дядя Редж улетели ранним рейсом в Сиэтл. Они постучали в дверь гостевого дома, разбудив меня на моем уютном местечке посреди пола, где я лежал в одних трусах и дрожал от холода.

– Холден, мальчик мой, – позвал дядя Редж. – Мы уже отправляемся.

– Ты уверен, что справишься один? – чирикнула Мэгс.

– На все сто, – крикнул я и поморщился от ужасной головной боли, резанувшей по глазам.

– Ты нам откроешь? – спросил Редж. – Позволишь как следует попрощаться?

– Я бы с удовольствием, дядя Редж, но сейчас очень занят.

Я на четвереньках подполз к своему халату, который валялся на полу там же, где Ривер его снял с меня.

Голос тети Мэгс звучал так, словно она заламывала руки.

– Ох… хорошо, ладно. Под елкой тебя ждут подарки, а наш номер телефона на холодильнике, если он тебе понадобится.

Дерьмо. В своем пьяном оцепенении я забыл отнести туда их клюшки для гольфа и карточку для спа. Я плюхнулся обратно на пол и натянул халат на лицо.

– Если тебе что-нибудь понадобится, только позвони, – добавил Редж. – Хорошо?

Мне ничего не нужно. Никогда не было и никогда не будет.

Моя мантра, которая с каждым днем становилась все более бессмысленной.

Послышался какой-то негромкий спор. Похоже, Мэгс не решалась оставить меня в покое. Но они все же отстали. В гостевом доме снова воцарилась тишина, слышался только тихий стук дождя, который не утихал всю ночь.

В голове грохотало, а желудок угрожал вывернуться наизнанку при любом неосторожном движении. Я был полностью готов провести весь день прямо здесь, но уже обещал Миллеру и Ронану устроить пир на Рождество. Собрав остатки своего благородства, я оторвался от пола. Пошарил рукой в поисках телефона, чтобы позвонить Джеймсу, потом вспомнил, что он уехал на всю следующую неделю.

– Ну что за гребаный отстой?

В течение следующих двадцати мучительных минут я скачивал приложение Uber, настраивал свои платежные реквизиты и наконец вызвал такси. После этого мучительного испытания у меня не осталось сил, даже чтобы одеться. Машина подъехала, и я встретил водителя в пижаме и халате. Он окинул меня взглядом и пожал плечами.

Через три минуты блуждания по дорогому продовольственному магазину с болтавшейся в руке корзинкой, я осознал всю ошибочность своего пути.

– Миллеру и Ронану не нужны банки с артишоками и домашний сыр, – пробормотал я, поймав женщину за разглядыванием моего халата и растрепанных волос, которые при обычных обстоятельствах были бы расчесаны и идеально уложены гелем.

Прошедшая ночь к обычным обстоятельствам не относилась.

Рука Ривера крепко вцепилась мне в волосы, вызывая восхитительные мурашки по позвоночнику, пока я сосал его огромный, красивый член…

Я моргнул и покачал головой. Господи, ну не возбуждаться же прямо тут, в четвертом ряду. Я пристально смотрел на женщину, пока она не сбежала, затем направился к выходу, бросив корзину где-то по дороге.

Я вызвал еще одно такси, которое добиралась до меня девять столетий, пока я прятался от проливного дождя. На этот раз мой путь лежал в обычный продуктовый магазин, я схватил тележку и наполнил ее нормальной пацанской едой.

Мужчина на кассе окинул меня беглым взглядом, пока я в халате грыз кусок вяленой говядины и листал «Нэшнл Инквайрер».

– Какие там у нас сегодня новости, сэр? – поинтересовался он, пробивая шесть упаковок содовой, апельсиновый сок, пакеты с чипсами, крендельки, упаковки «Twinkie», готовые сэндвичи, хот-доги, целый морковный пирог и сырную нарезку.

– Вы это видели? – Я помахал журналом. – Снежный человек держал лесоруба в качестве своего сексуального раба. – Мир сошел с ума, скажите?

– Э-э, да, – отозвался парень. – Сошел.

Той ночью в гостевом доме я слушал, как шторм набирает силу. Дважды мигал свет, и гром сотрясал дом, как будто по Санта-Крузу топтались великаны. Я провел вечер в постели со столетней бутылкой скотча Реджа, зажатой под мышкой, смотрел «Реальную любовь» и отпускал комментарии.

– Не покупай это чертово ожерелье, Алан Рикман. Ты разобьешь сердце Эммы, ты, дубина.

Проверил свой телефон. Ничего. Ни единого сообщения.

Я гадал, собрались ли уже гости вокруг гигантского обеденного маминого стола, который использовался исключительно для официальных мероприятий. Может быть, кучка родственников: двоюродные братья, мои бабушка и дедушка, тети и дяди, включая Редж и Мэгс, они болтают, смеются и хвастаются, кто лучше прячет свои денежки в офшорных налоговых зонах.

– Пиявки, – проворчал я, а затем выкрикнул: – Черт бы тебя побрал, Рик Граймс, нельзя же вот так приставать к замужней женщине, ублюдок!

Я хлебал виски. Снова и снова проверял телефон. Орал на телевизор.

Не самое худшее мое Рождество, учитывая все обстоятельства. Особенно после Аляски. Я уставился на свой молчаливый телефон.

– К черту их.

На следующее утро я проснулся от дождя, лившего в библейских масштабах, и похмелья, которое было похоже на гнев самого Бога. Похмелье души и тела. Чертово сердце болело за моих родителей. За Реджа и Мэгс.

За Ривера.

Телефон лежал там же, где я его оставил, на тумбочке, тихий и без сообщений.

Я надел джинсы, рубашку, свитер, пальто и ботинки, обмотал шею шарфом и упаковал еду, чтобы отнести ее в Хижину. Такси добиралось до меня восемь жизней, и ублюдок-водитель даже не помог загрузить продукты в багажник. На заднем сиденье я оказался уже промокший насквозь.

– Утесы Лайтхаус? – переспросил он, прочитав на телефоне. – Вы уверены, что хотите туда ехать по такой дерьмовой погоде? – На ум пришла сотня резких замечаний. Вместо этого я прислонился ноющей головой к окну. Мы подъехали к переулку, который был ближе всего к тропинке на пляж, и пришлось вылезать из машины. Дождь лил не переставая, и я тоже усомнился в разумности такого предприятия. Но сдержать обещание – буквально единственное, на что я был способен.

С четырьмя полными пакетами продуктов в руках, промокший до костей, я спустился по тропинке к пляжу. Чертов холод завладел моей промокшей одеждой и стискивал меня в ледяных объятиях. Я медленно брел по каменистой тропке, плечи ныли, а ручки пакетов впивались в ладони. Я не раз спотыкался, а мне на ботинки плескалась вода. В сером небе над океаном сверкнула молния.

– Просто пою и танцую под дождем… – слабо напевал я, стуча зубами и пытаясь хоть чем-нибудь занять мозг.

Но Аляска все равно меня настигла.

Холодный дождь и бесконечная прогулка пробудили воспоминания о вынужденных полуночных маршах сквозь темный лес, когда мы, полумертвые от недосыпа и холода, спотыкались на каждой кочке, а вожатые ругали нас и называли никчемными.

К тому времени, как я добрался до Хижины, с моего лица дождь лил вперемешку со слезами. Я бросил пакеты на деревянный стол и дрожащими руками зажег фонарь. Никаких признаков Ронана или Миллера.

Ну конечно, нет, тупица. В такую бурю?

Однако Миллер сказал, что мы встретимся, а он тоже сдерживал свои обещания. Я подышал на пальцы, решив переждать. Но ПТСР терзал тело холодом не слабее самого шторма. Я не мог позволить им увидеть меня таким, промокшим, дрожащим и на грани срыва.

Они твои друзья. Они захотят помочь.

Даже если бы я в это поверил, дождь не прекращался. Никто в здравом уме не пошел бы сюда в такую погоду.

Со страхом, скрутившим желудок, я вытолкнул себя из укрытия Хижины и снова оказался во власти шторма.

Обратный путь, казалось, занял в десять раз больше времени, а воспоминания об Аляске преследовали меня на каждом шагу. К счастью, такси, которое я вызвал, прижавшись к стене хозяйственной постройки, прибыло быстро. Женщина-водитель взволнованно округлила глаза, когда я забрался внутрь, промочив заднее сиденье.

– Милый, что случилось?

Я покачал головой, челюсть одеревенела от холода.

– Извините за воду.

– Не извиняйся. Что-нибудь нужно, малыш? Что я могу сделать?

Я еще сильнее сгорбился, всеми силами стараясь сдержать слезы.

– Отвезите меня домой.

Стоило мне зайти в свой гостевой дом, залив весь пол водой, как на телефоне высветилось сообщение. Дрожащими пальцами я вытащил его из кармана. Миллер.

Где ты?

Дома.

Принес еду и ушел?

Я же обещал, – напечатал я.

А почему ушел?

На случай, если ты не заметил, снаружи гребаный ураган.

В Хижине нормально, – ответил Миллер. – Даже крыша не протекла. Возвращайся. Или давай мы приедем к тебе?

Желание пойти к Миллеру и Ронану – людям, за которых я бы отдал свою жизнь, – чуть не толкнуло меня обратно. Но отражение в зеркале над камином было достойно фильма ужасов. На меня смотрела мокрая крыса, изможденная, с темными кругами вокруг покрасневших глаз, блестевших от страха. Я не мог вернуться в бурю воспоминаний. Только не снова. И если мои друзья увидят меня таким, то обязательно захотят узнать причину. Я испорчу им Рождество своим поганым прошлым, которое повсюду преследует меня, напоминая, что нормальная жизнь для меня всегда вне досягаемости.

Я не в настроении, – написал я.

Чушь собачья. Возвращайся. Или дай мне свой адрес.

Я представил, как они под дождем тащат все накупленное мною добро. Ради меня.

Пришло еще одно сообщение.

Ты по такой буре сюда еще и с пакетами добрался. Возвращайся.

Еще одно.

Не хотел портить сюрприз, но раз уж ты ведешь себя как придурок, мы купили тебе обогреватель. Ты не замерзнешь. Обещаю.

Я закрыл защипавшие от слез глаза.

Сливаюсь, – напечатал я. – Ну реально чуть не смыло.

Не смешно.

Потом:

Пожалуйста, приходи, Х.

Счастливого Рождества, Миллер, – написал я, перед глазами все поплыло.

На телефоне высветился его номер. Я нажал отклонить. Он позвонил снова. Отклонить.

– Прости, – прошептал я и выключил телефон.

Я как раз собирался снять промокшее пальто, когда в дверь постучали.

Ривер…

Это была Беатрис, закутанная в плащ и с шарфом на голове. Теплую улыбку на ее лице при виде меня сменил шок.

– Мистер Холден? Что с вами случилось? – спросила она по-португальски.

– Ничего, – ответил я. – Решил прогуляться.

В такую бурю?

– Плохая идея, как выяснилось. Что вы здесь делаете? Eu pensei… – Мой португальский меня подвел. – Я думал, вы со своей семьей?

– Да. Мы испекли печенье. – Она протянула корзинку, накрытую красной тканью.

– Для меня?

– Sim. – Она сунула корзину мне в руки и тревожно нахмурилась. От печенья исходил теплый лимонно-апельсиновый аромат. – Вы сегодня один, мистер Холден?

– Нет, – прошептал я и прокашлялся. – Нет, скоро друзья приедут. Я как раз только что разговаривал с ними по телефону. Нужно готовиться. Принять душ, согреться.

От холода у меня застучали зубы, и карие глаза Беатрис округлились.

– Да, да, идите. Грейтесь, а то заболеете. Ваши друзья… уже едут?

– Будут с минуту на минуту.

– Ладно, хорошо. Это хорошо.

– Спасибо за печенье, Беатрис. Muito obrigado.

– Пожалуйста, мистер Холден. – Она подняла руку и потрепала меня за подбородок. – Feliz Natal, doce menino.

Счастливого Рождества, мой милый.

Она ушла, и я закрыл дверь, а затем прислонился к ней спиной, сдерживая слезы. Я задался вопросом, что сейчас делают мои родители. Это как ковыряться в незажившей ране. Семья, наверное, собралась вокруг огромной елки с сотнями сверкающих огоньков и подарками, красиво завернутыми в дорогую бумагу. Мама включила своего любимого Бинга Кросби, а папа разговаривает по телефону с Токио или Лондоном, споря о фьючерсах на нефть, пока кто-нибудь не отвлечет его бренди и сигарой.

Я поставил корзину на пол и снова включил телефон. Вереница сообщений и три пропущенных звонка от Миллера и Ронана. Ни одного из Сиэтла. Ни одного от Ривера.

Я снова выключил телефон.

Принял обжигающе горячий душ, чтобы изгнать проникший до самых костей холод, затем надел пижамные штаны, футболку с длинными рукавами, еще одну футболку поверх нее и халат. В камине ревел огонь, и я включил термостат на восемьдесят градусов.

Затем устроился на диване с печеньем Беатрис и остатками скотча Реджа. Поставил на повтор «Рождественскую историю». Гроза снаружи бушевала все сильнее, дождь хлестал в окна. Сверкнула молния, за которой последовал раскат грома, сотрясший дом. Я немного поел, много выпил и потерял счет времени. Фильм проигрывался снова и снова; сцены перетасовывались, как колода карт. Я не мог точно сказать, смотрю ли я все тот же фильм или он начался снова.

Судя по тому, как стемнело снаружи, наступила ночь. В какой-то момент я, должно быть, встал, чтобы сходить в ванную, но в постель не вернулся. Мой старый друг, деревянный пол, радовался моему возвращению.

– Вот где я теперь живу, – произнес я, посмеиваясь. – Я живу на полу.

Гром снова сотряс дом, загрохотал в двери, словно пытаясь ее выбить. Мне показалось, что я услышал, как кто-то звал меня по имени.

– Холден?

Со мной разговаривает шторм.

– Холден, ты здесь?

Ривер. Он стучал в дверь, сильно и настойчиво.

– Холден, открой дверь.

– Новый поворот событий, – пробормотал я, мое глупое сердце умоляло впустить Ривера.

Я не могу. Я не могу его впустить…

Стук превратился в медленные, но более мощные удары. Один, второй, а затем дверь с грохотом распахнулась, впуская шум дождя и тяжелые шаги.

– Господи, здесь как в духовке, – пробормотал Ривер, затем опустился рядом со мной на колени, его лицо проплыло перед моим затуманенным взором. По его куртке стекала дождевая вода, а темные волосы мокрыми прядями свисали на лоб.

– Ты выломал дверь? – поинтересовался я. – Мой герой…

– Ты в порядке? Господи, я звоню уже несколько часов.

– Зачем?

– Зачем?.. Зачем? – Он огляделся, качая головой. – Потому что… какого хрена ты творишь?

– Комната кружится, так что приходится держаться за пол.

Ривер раздраженно вздохнул и тяжело опустился рядом со мной.

– Что ты делаешь? Решил напиться до бесчувствия на Рождество? Где твои тетя и дядя?

– В Сиэтле. С моими родителями.

– Они бросили тебя одного?

– Я их отпустил.

Его глаза потемнели, в голосе послышался гнев.

– Ты не должен… делать это. Ты не должен заставлять себя так страдать. А они, черт подери, не должны были уезжать.

– Ну вот, снова ты за свое, – произнес я, чувствуя боль в груди. – Всегда говоришь то, что говорить не имеешь права.

– Пойдем.

Он обхватил меня сильными руками и поднял на ноги. Я прислонился к нему и поднял свою тяжелую, пропитанную алкоголем голову. Мои затуманенные глаза изучали его лицо, желая сохранить каждую деталь.

– Ты очень красивый ублюдок, в курсе?

– Ты пьян, – бросил он и подхватил меня с сексуальным рычанием.

– Это не субъективно, – продолжал я, когда он практически на себе тащил меня в спальню. – Просто фаст. Фат. Факт. Тебя никто никогда не вышвырнет из постели.

Он мрачно усмехнулся:

– А ты вышвырнул.

Пол накренился, и я схватил Ривера за воротник его форменной куртки. Его голубые глаза были полны тревоги и чего-то более глубокого. Я такого никогда раньше не видел, но хотелось в этом раствориться.

Я грустно улыбнулся и коснулся его щеки.

– Буду скучать по этому лицу.

– Холден…

– Ты сам так сказал, но разве мы послушались? О-о-о, нет. Не мы. Я.

– Что я сказал? Когда?

– Возле бассейна. Это ошибка. Мы – ошибка.

Он нахмурился еще сильнее и обнял меня крепче.

– Я был не в себе. И не понимал, что говорю. Я…

– Да, не понимал, – тихо согласился я. – И ты был прав.

Я вырвался из его объятий, заполз на кровать и плюхнулся на спину, похлопав рядом со мной.

– Побудь со мной немного. Совсем чуть-чуть… пока я не засну. Это не займет много времени.

Ривер помедлил, затем снял куртку и сел по другую сторону от меня.

– Я не понимаю, что произошло, – произнес он. – Несколько дней назад…

– Я солгал. Моя грандиозная речь о том, что у нас простая интрижка? – Я покачал головой. – Не смогу. Только не с тобой. И тебя не должны со мной видеть. – Я пропел слабо и фальшиво: – Давай бросим всю эту чепуху[30].

Он с трудом сглотнул.

– Этого ты хочешь?

– Этого я хочу. Так будет лучше для нас обоих. – Я ткнул его в бок. – И ты это знаешь.

Повисло молчание, единственным звуком был стук дождя по окнам и раскаты грома, становившиеся все более отдаленными.

На красивом лице Ривера застыла гримаса.

– Я не знаю, что сказать. Или сделать.

– Просто останься со мной на ночь, хорошо? А утром уйдешь.

Он колебался, борясь с собой, но затем кивнул, и моя последняя искра надежды погасла.

А чего ты ожидал? Что он будет за тебя бороться? Не будет. Он не может…

Я перевернулся на бок, спиной к нему. Затем почувствовал, как прогнулась кровать, и понял, что он тоже лег.

– Я не хочу уходить, пока не буду уверен, что с тобой все в порядке, – сказал Ривер.

– Я буду в порядке.

– Сегодняшний вечер особой уверенности в этом не внушает.

– У меня так всегда. Сейчас что-то вроде… периода. Запой. Я сбрасываю напряжение, а затем двигаюсь дальше.

– Ты не думаешь, что тебе нужна помощь профессионалов?

– Почему? Насколько мне известно, я крут.

– Я говорю серьезно.

– У меня была круглогодичная, круглосуточная профессиональная помощь, – произнес я, уткнувшись лицом в подушку. – Это лучшее, что они могли сделать.

Я почувствовал, как Ривер повернулся на бок лицом ко мне и придвинулся ближе. Теперь его тепло ощущалось сильнее. Он положил голову рядом с моей. Мне достаточно было лишь повернуться и…

Мы бы снова совершили ту же ошибку.

– Холден?..

– Перестань волноваться, – буркнул я. – Со мной все будет в порядке, а наш короткий роман станет далеким воспоминанием. Однажды ты увидишь меня во дворе школы и подумаешь про себя: «Вот идет Холден Пэриш. Славный парень. Однажды я засунул ему свой член в рот».

Ривер прижался лбом к моим лопаткам.

– Боже.

Я усмехнулся, но затем захотелось заплакать, когда он обнял меня и крепко прижал мою спину к своей груди. Я накрыл его ладонь своей.

– Ты уверен? – хрипло спросил он.

– Так будет лучше, – прошептал я, закрыв глаза.

– Тогда почему это кажется дерьмовой идеей?

– Это Поправка-22. Решение нашей проблемы заложено в самой проблеме.

– Какой именно?

– Мы оба хотим того, чего у нас никогда не будет, – произнес я, в то время как сон постепенно затягивал меня своими водочными парами. – Нормальной жизни.

Часть III

Глава 14. Ривер

Март

– Вот они, – произнес папа, и его лицо расплылось в улыбке. Он поднял четыре больших конверта. – Техас, Оберн, Алабама и Мичиган. Можешь называть меня сумасшедшим, но отказы такими увесистыми не бывают.

Он бросил их на обеденный стол, как герой-победитель, принесший домой добычу. Мама как раз заканчивала есть десерт, крошечный кусочек яблочного пирога, пока мы с Амелией убирали тарелки.

– Неплохой улов, – заметила мама, когда я вернулся с кухни. – Я так горжусь тобой, милый.

Ее голос был усталым, как будто она только что проснулась. С Рождества она чувствовала себя относительно хорошо, но у нее все так же случались и плохие дни. Сегодня был один из них. Через несколько дней она должна была пройти обследование у своего онколога. Страх перед тем, что он может сказать, висел над домом, словно грозовая туча, которую папа пытался рассеять своим чрезмерным энтузиазмом.

– Нам нужны любые хорошие новости, какие только возможно, – сказал он мне в тот день, когда я помогал ему в автомастерской. – Твоя мама больше всего на свете хочет знать, что тебя ждет светлое будущее.

Мама хочет, чтобы мы были счастливы, подумал я тогда и теперь, когда он раскладывал веером на столе мое будущее.

– Ну? – подбадривал папа. – Какое хочешь открыть первым? Предлагаю оставить Алабаму напоследок.

– Хорошо, – ответил я, слабо улыбнувшись.

Пока подавали заявления в колледж, мы обсудили, какой лучше всего подходит для моих карьерных перспектив, и Университет Алабамы вышел на первое место. Ну а как иначе. Это была папина альма-матер. Благодаря мне он получал второй шанс на ту жизнь, о которой мечтал. Его волнение немного разбило мне сердце.

– Я надеюсь, джентльмены, – сказала мама, – что вы подумаете о реальном образовании Ривера, когда будете принимать окончательное решение.

– Конечно, – заверил ее папа, разрывая конверт, как ребенок на Рождество. – В Алабаме выдающаяся академическая программа.

– Хорошо. Наш сын слишком умен, чтобы ограничиваться футбольным полем. – Она повернулась ко мне. – Как думаешь, дорогой, какая специализация тебе больше по душе?

Желудок скрутило от всех этих разговоров о моем будущем, которое мама уже не застанет.

– Не уверен. Может быть, английская литература. Или машиностроение. Или и то и другое.

Папа скорчил гримасу.

– Можешь специализироваться хоть на подводном лозоплетении, но НФЛ все равно тебя найдет и будет умолять к ним присоединиться.

Мама бросила на него взгляд.

– Джерри…

– Хорошо, хорошо, ты права. Образование первостепенно. – Он подмигнул мне.

– Вот именно, – настаивала мама. – Твой мозг, Ривер, важнее ведущей руки.

– Иными словами, она хочет сказать, что ты задрот, – выдала Амелия, возвращаясь с кухни и плюхаясь на стул рядом со мной.

– Амелия! – воскликнула мама, сдерживая смех. – Ривер не задрот.

– Верно. – Она помахала передо мной конвертом. – А в университете для качков в курсе, что в тебе скрывается жуткий ботаник?

Я выхватил конверт у нее из рук и легонько шлепнул ее по макушке.

– Это не тайна.

Она рассмеялась, и смех сгладил ее резкость по отношению ко всему миру, которую она пыталась выработать с тех пор, как маме поставили диагноз. Маленькие теплые моменты, подобные этим, обрывки нормальной жизни всегда ослабляли ее защиту. Глаза Амелии внезапно наполнились слезами, удивив даже ее саму. Она встала и пробормотала что-то о домашнем задании.

Мама протянула руку и поймала ее за запястье.

– Эй. Ты в порядке?

Моя сестра быстро кивнула.

– Люблю тебя.

Амелия наклонилась и поцеловала маму в ее шарф.

– Люблю тебя, – прерывисто произнесла она и, отвернувшись, поспешила наверх.

– Ну, – сказал папа в наступившей тишине. – Не обязательно делать это прямо сейчас.

Мама слегка улыбнулась.

– Нет времени лучше настоящего.

Мы с папой переглянулись. Она была права. Нет времени лучше настоящего, потому что это все, что у нее осталось.

Когда я на следующее утро потащился в кампус, ученики сбились в группки, перешептываясь и что-то бормоча, девушки хихикали, прикрываясь ладошками. Я проследил за их горящими взглядами на Миллера Стрэттона, Ронана Венца и Холдена. Эта троица составляла странную группу; Эвелин Гонсалес назвала их Пропащими Ребятами. Название прижилось, в основном из-за того старого фильма о вампирах, действие которого происходило в Санта-Крузе.

Вампир Холден…

День был теплым, так как дело шло к весне, но он выглядел по-зимнему безупречно в черных джинсах, белой рубашке и сером твидовом пальто. Каждый дюйм его кожи был скрыт под одеждой, кроме головы и рук.

Но я видел все.

И от этой мысли кровь сразу же устремилась на юг. Прошли месяцы, а я все еще не мог его забыть. Неважно, сколько дней прошло без единого слова от него или сколько ночей я провел, цепляясь за воспоминания, они всегда вызывали больше эмоций, чем хотелось бы. Больше чувства одиночества, больше желания, больше тоски по нему. Я пересек двор, пока Холден разговаривал и смеялся со своими друзьями, никаких следов той ужасной рождественской ночи, когда я обнаружил его в полном хаосе на полу. Если он и думал обо мне так же часто, как я о нем, а именно каждую вторую минуту, то виду не подавал.

К Пропащим Ребятам приблизилась Эвелин Гонсалес и увела Миллера.

Холден приложил ладони рупором ко рту и крикнул им вслед:

– Ты тоже слышала о его волшебном члене? Почему я узнаю об этом последним?

Миллер показал ему средний палец, и Холден хихикнул, толкнув Ронана локтем. Наши взгляды пересеклись, и его резкие черты смягчились. Он смотрел, как я шел по двору, с тем же голодом и тоской в глазах, которые я каждый день видел в собственном отражении.

Может быть, у него еще что-то ко мне осталось…

Реальность ударила меня по лицу, когда я врезался прямо в Донти Уэзерли.

– Эй, эй! – произнес он, смеясь, переводя взгляд с Холдена на меня. – Осторожнее, парень.

– Ой, извини, – быстро сказал я. – У тебя дальше биология, да? У меня химия. Прогуляюсь с тобой.

– Да, конечно, – непринужденно отозвался Донти с легкой улыбкой на губах. – Мне показалось, или ты пялился на Пэриша?

Черт.

У меня пересохло в горле.

– И что ты хочешь этим сказать?

– Ты. Пэриш. Похоже, вы двое достигли взаимопонимания.

Черт, черт, черт…

– Взаимопонимание, – усмехнулся я, сердце отчаянно колотилось в груди. – У тебя богатое воображение.

– Ты в этом уверен?

– Да, я уверен.

– Ммм, интересно.

Я остановился.

– Ты хочешь мне что-то сказать?

Смеющиеся карие глаза Донти внезапно похолодели.

– Я собирался спросить тебя о том же.

По венам разлился адреналин, и меня бросило в жар.

Дерьмо, приплыли. Спустя столько времени.

Меня охватил неприкрытый страх, смешанный с облегчением оттого, что этот момент наконец настал. Что моя фальшивая жизнь вот-вот рухнет из-за неосторожного взгляда. Я балансировал на краю, борясь за равновесие, в то время как часть меня надеялась, что Донти толкнет меня вниз.

Он засунул руки в карманы форменной куртки и покачивался на пятках в своих Air Jordans.

– Знаешь, я просто сложил в уме кое-какие факты. Ты уже давно ведешь себя странно. Как тогда в «Бургер-Барне». После того дня я действительно над этим задумался и понял, что ты годами стеснялся рассказывать о своих отношениях с дамами. Как будто… у тебя их никогда не было. И тогда мое подозрение начало обретать форму.

Я заставил себя сохранить невозмутимое выражение лица.

– Да, Уэзерли, ты меня подловил. Вывел на чистую воду. Я не хвастаюсь кисками, не делюсь личными фотографиями в «Инстаграме» и не отношусь к девушкам, как к гребаной туалетной бумаге, как Гримальди и Блейлок, поэтому я… кто?

Скажи это вслух, придурок.

– Слушай, я не собираюсь поливать тебя дерьмом…

– Нет? А очень похоже на то.

Враждебность Донти поугасла, и он опустил голову.

– Я просто говорю, что если тебе есть что сказать, то лучше скажи это. Не лги команде. Чтобы мы знали, на что рассчитывать.

– С каких это пор у нас какие-то счеты? Я думал, мы друзья.

– Так и есть. Но я предпочитаю знать, кто мои друзья, чувак. Вот и все.

Прозвенел звонок. Он помедлил, словно сожалея о своих намеках.

– Увидимся позже.

Он ушел, а я отступил от края.

Остаток дня пролетел незаметно, нервы были напряжены так, что зудела кожа. Наверное, так себя чувствует преступник, который с минуту на минуту ожидает полицию, а ее все нет. Вокруг продолжались перешептывания, девушки жались друг к другу с телефонами в руках и хихикали. Паранойя подсказывала мне, что они смотрели видео со мной и Холденом. Кто-то нас подловил. Или Холден сам его записал, и теперь видео, на котором он у меня отсасывает, распространялось по школе со скоростью лесного пожара.

Ты ведешь себя как псих. Соберись.

Я подошел к Джулии Говард, которая шла обедать, уткнувшись в телефон.

– Привет, Джулия. Ты не в курсе, о чем все болтают?

Популярная девушка школы и одна из лучших подруг Эвелин Гонсалес показала мне свой телефон.

– Миллер Стрэттон. Эвелин добавила его видео в свой блог и… ну, сам посмотри. Он станет суперзвездой.

– Да, здорово. – Я собрался уходить, почувствовав нахлынувшее облегчение, хотя узел внутри скрутился еще сильнее.

– Кстати, Ривер? Ты уже пригласил кого-нибудь на выпускной? – поинтересовалась Джулия, накручивая на палец прядь светлых волос…

– Нет. А что? – резко спросил я.

– Эй, расслабься. Просто спросила.

К Джулии присоединилась еще одна девушка, и они отошли, перешептываясь и поглядывая на меня через плечо.

Успокойся, черт возьми.

Донти, Ченс и остальные ребята сидели за нашим обычным столиком. Я заставил себя присоединиться к ним со своей обычной спокойной уверенностью. Донти ни черта не знал. И никто из них. Насколько всем было известно, я все еще оставался королем этой проклятой школы.

В любом случае, компания увлеклась другим событием. В минувшие выходные кто-то нарисовал баллончиком «насильник» на белом джипе «Рубикон» Майки Гримальди. Майки официально ни в чем не обвиняли, но в тот день он отсутствовал, а девушка, с которой он встречался, Кимберли Мейсон, внезапно перевелась из школы.

– Это плохо, – прокомментировал Ченс. – Плохо для нас. Пятно на нашей непобедимой команде.

– Ага, – сказал Исайя. – Дурной пример. Нам такое дерьмо ни к чему.

– Не говоря уже об ущербе нашей репутации.

Не говоря уже о Кимберли, подумал я, поморщившись.

Донти наблюдал за мной. Я ответил вопросительным взглядом. Есть что добавить?

Он коротко покачал головой. Временное перемирие. Он еще не сдал меня Ченсу и другим парням, но может сдать, когда все это дерьмо уляжется. Или если я снова оступлюсь. Но другого промаха быть не могло.

Каждую минуту, пока я разыгрывал свою жалкую шараду, мне казалось, что я изменяю Холдену. И себе. Но он вышвырнул меня из своей жизни, а мою, кроме меня, никто не проживет. Мама скоро умрет, а отец будет раздавлен. Наша семья навсегда изменилась. И никто внезапно не ворвется, не спасет нас и не утешит.

Я один.

Глава 15. Холден

Я выдержал пристальный взгляд Ривера, пока он не врезался в одного из своих приятелей-футболистов, Донти Уэзерли. Взгляд самого высокого футболиста метался между Ривером и мной, как будто он что-то прикидывал в уме, складывал дважды два. Я оттолкнулся от стены и потянул Ронана за рукав.

– Пойдем.

– Зачем?

– Шевелись, Венц. Позже объясню.

Мы направились в противоположную сторону от Ривера, но тупоголовый оглянулся через плечо.

– Уитмор?

Я поморщился.

– Господи, повтори еще раз, чего уж там? Тебя только половина школы услышала.

– Почему тебя это волнует?

– Потому что это касается только его, когда, как, и вообще если он признается.

Ронан фыркнул.

– И все же вы уже целых три месяца ежедневно трахаете друг друга взглядами. Думал, ты с этим покончил.

– Я да. Он стеснительный спортсмен, собирающийся продолжить свою звездную карьеру в НФЛ в ущерб своей личной жизни. А я хоть и открытый гей, но психически неуравновешенный миллиардер, который покинет страну в ту же секунду, как диплом окажется в моих потных ладошках. В какой вселенной у нас может что-то получиться?

– Вся эта хрень ни черта не значит. Если вы друг другу не безразличны, то поймете это.

– Как будто все так просто, – пробурчал я. – И вообще, с чего ты вдруг стал экспертом в вопросе секса, а? Потому что Шайло Баррера регулярно тусуется с нами в Хижине? Вы двое прошлым вечером смотрелись довольно мило.

Ронан промолчал.

Я тяжело вздохнул.

– Так оно у нас и происходит. Ты держишь свою личную жизнь в секрете, пока я выворачиваю свои кишки тебе на колени.

Мы вышли в коридор, где нам пришлось разойтись по разным классам. Он шагнул ближе и навис надо мной. Не человек, а зверь.

– Все это? – Он покрутил пальцем в воздухе, имея в виду всю школу. – Ничего не значащая мишура. Чушь собачья. Если ты чего-то хочешь, то должен за это бороться.

– К сожалению, это должна быть битва для двоих. Для него, – я постучал пальцем по виску, – и для меня.

– Мистер Венц. – Утренний воздух прорезал голос заместителя директора Чаудера. – В мой кабинет. Сейчас же.

Я склонил голову набок.

– Опять? Ты там аренду платишь?

Он пожал плечами.

– Как я уже сказал. Все это чушь.

Чаудер прокашлялся.

– Венц!

Ронан последовал за Чаудером навстречу своей судьбе. Вероятно, очередному отстранению от занятий, я же отсалютовал ему и напел прощальный марш, а затем направился на английский.

В классе мисс Уоткинс прогуливалась между рядами, возвращая наши эссе-автобиографии. Нам было поручено написать рассказ от первого лица о самом несчастном дне нашей жизни. Я подумывал о том, чтобы притащить свой чемодан с дневниками и бросить их мисс Уоткинс на стол, но я не хвастун.

Я написал о Рождестве и своем походе в Хижину, но в абстрактных терминах. Разделил себя на двух персонажей: реального и того, который существовал как плод воображения другого. Два человека, один брел по снегу к озеру, другой под дождем вдоль пляжа. Один боролся с физическими проявлениями ПТСР. Другой напился до бесчувствия. Все закончилось тем, что оба персонажа наконец-то впервые встретились в отражении зеркала в ванной.

Не очень похоже на «День, когда умер мой хомяк», но в этом весь я.

– В целом, я очень довольна вашей работой, – сообщила мисс Уоткинс классу. – Все вы доказали, что такого понятия, как обычная жизнь, не существует. – Она остановилась передо мной, где я ссутулился в последнем ряду в самом углу. – Мне импонирует твоя честность. Я ею, признаться, польщена.

Она встретилась со мной теплым взглядом и с непроницаемым выражением лица положила мне на стол эссе, а затем отошла. Я перевернул его. Вместо оценки сверху был аккуратный почерк мисс Уоткинс.

Останься после занятия.

С моих губ сорвалось тихое проклятие, но, по правде говоря, увидев эти слова, я испытал те же чувства, как когда на Рождество открыл дверь своего гостевого дома и на пороге увидел Беатрис. Может быть, произойдет что-то хорошее, если позволить.

– Спасибо, что остался, – сказала мне мисс Уоткинс, когда урок закончился. Она присела передо мной на край стола. – Я хотела поговорить с тобой о твоем эссе.

– Вы не поставили мне оценку. Я криво строю предложения?

– Не совсем. – Она взяла эссе и наугад ткнула в предложение. – В его глазах – мемуары алкоголика, лишенного мудрости опуститься на самое дно. Он продолжает падать. – Она положила листки себе на колени. – Это повествование от третьего лица, но все еще от тебя. Разве нет?

– Некоторые имена и места были изменены, чтобы укрыть виновных.

Она мягко улыбнулась.

– Возможно, ты приписываешь боль этим персонажам вместо того, чтобы взять ее на себя?

Я поерзал на стуле.

– Возможно.

Мисс Уоткинс сложила руки на коленях.

– Холден, эта история прекрасна, печальна и, честно говоря, немного меня тревожит. Я должна спросить… где твои родители?

– В Сиэтле. Я живу со своими тетей и дядей. Они милые. Скучные и наивные, но милые.

– У вас есть консультант? Психотерапевт?

Я закатил глаза и начал собирать свои вещи, мысленно захлопывая дверь у нее перед носом. Уоткинс была умной и доброй, но по своей сути еще один взрослый, который хочет сбагрить ответственность за меня очередному специалисту.

Как старые добрые мама и папа.

– У меня своя терапия. Вы держите ее в руках. – Я протянул ладонь. – Мне поставят оценку или нет?

Мисс Уоткинс вздохнула и вернула мне бумаги.

– Ты на несколько световых лет старше этого класса, Холден, и, вероятно, любого другого класса в этой школе. Но я беспокоюсь о тебе. Совершенно очевидно, что ты пережил что-то ужасное.

– Боже, и что вас только могло навести на эту мысль? – пробормотал я, запихивая эссе в сумку. Меня захлестнуло чувство вины при виде ее расстроенного выражения лица. – Вам не нужно обо мне беспокоиться, миссис Уоткинс. На самом деле я бы предпочел, чтобы вы этого не делали.

– Тебе неприятно, когда о тебе беспокоятся?

– К вашему сертификату учителя прилагалась лицензия психолога?

– Прости, ты прав, – сдалась она. – Я не психотерапевт. Но, как учитель, обязана заботиться о своих учениках, которые попали в беду. Твои описания злоупотребления алкоголем слишком реалистичны, чтобы быть вымышленными.

– Может, у меня просто очень живое воображение.

– Или, может быть, я вижу правду в твоих словах, потому что сама знаю, каково это.

Я закинул сумку на плечо и замер.

Мисс Уоткинс махнула рукой.

– Ты не обязан ничего отвечать. Это было очень давно, и все же воспоминания очень живы, как вчера, так и сегодня, и завтра и послезавтра. Такова нескончаемая природа борьбы. – Она мягко улыбнулась. – Но мне помогли. И я хотела бы, чтобы с тобой было так же.

Я напрягся.

– Всю мою жизнь люди пытаются меня исправить. Хотя этого не требуется.

– Я понимаю, что ты можешь чувствовать, но, пожалуйста, не сдавайся. Старайся, борись, пока наконец не поймешь, что заслуживаешь счастья. Потому что это так.

– Я буду счастлив. Как только окончу школу, обналичу свой чек на наследство и перееду в Париж. Или Лиссабон. Или Мадрид…

Тревожная морщинка между бровями мисс Уоткинс стала глубже.

– Еще больше изолироваться от всех не кажется здравым решением. Особенно с наличием большой суммы денег и зависимостью.

– А какие у меня альтернативы, миссис Уоткинс? – Мой тон был жестким, но сердце умоляло услышать ответ, в который оно могло бы поверить.

– Остаться здесь, поближе к дому, и задуматься о том, что я сказала о программе в университете. Помимо того, что твой талант будет развиваться, там существуют службы психологической помощи студентам…

– Ответ неправильный. Это не дом. Здесь для меня ничего нет.

И никого. После того, как Ривер уедет…

Мисс Уоткинс вздохнула.

– Ну хорошо. Но если ты передумаешь или захочешь поговорить, то я всегда готова тебя выслушать, Холден. Пожалуйста, помни об этом. Ладно?

Я проглотил комок внезапных нежелательных эмоций.

– Хорошо, – ответил я и мысленно все же оставил дверь приоткрытой, лишь на щелочку.

В ту ночь гостевой дом своей пустотой вызывал приступы клаустрофобии. Я пытался писать, но от царапающего звука ручки по бумаге приходилось стиснуть зубы. Малейший звук казался громким, усиливая чувство одиночества и превращая его в живое, дышащее существо.

Я бросил ручку, ручку Ривера, и направился к морозильнику, где меня ждала новая бутылка Ducasse. Холодный, морозный воздух коснулся кожи, пробуждая воспоминания об Аляске. Меня ждала очередная ночь пьяного бреда, за которой последует еще одно похмельное утро. И снова по кругу.

Я захлопнул дверцу.

– Вполне возможно, – сказал я, ни к кому не обращаясь, – быть сытым по горло собственным дерьмом.

Я переоделся в пижаму и халат, плюхнулся на диван с пакетом сырного попкорна и принялся переключать каналы. Я уже начал отчаиваться в поисках приличного фильма, когда остановился на «Вечном сиянии чистого разума». Фильме о парне, у которого из памяти стерлась его бывшая девушка.

– Везучий ублюдок, – пробормотал я и нажал кнопку воспроизведения.

Если бы я мог, я бы стер Ривера Уитмора из своих мыслей, начиная с самой первой секунды, когда я его увидел.

Тогда в твоей жизни останется еще меньше хорошего, чем сейчас.

Через несколько минут раздался стук в дверь. Я открыл и увидел Беатрис. На ней были брюки, жакет поверх блузки в цветочек, а на руке висела сумочка.

– Мистер Холден, я на день уезжаю домой, но сначала хотела узнать, не нужно ли вам чего-нибудь.

– Я в порядке, спасибо.

– Вы так и не пришли сегодня на ужин.

– Я никогда не прихожу на ужин.

Она нахмурилась.

– Мистер и миссис Пэриш спрашивают о вас каждый день.

– Серьезно? Не верю.

Беатрис погрозила пальцем.

– Я никогда не лгу. Это губительно для души. А еще они сказали, что вы не позволили им в прошлом месяце отпраздновать ваш день рождения.

– У меня не было дня рождения в прошлом месяце.

Она поджала губы.

– Вообще-то был, независимо от того, что написано в календаре. Вы ведь здесь, верно?

– Технически.

Ее выражениие лица смягчилось, а улыбка была похожа на ту, которую я представлял себе у матерей, пытающихся утешить расстроенного ребенка. Она бросила через мое плечо взгляд на телевизор.

– У этой девушки очень рыжие волосы.

Я открыл дверь и отступил в сторону, пропуская Беатрис, так как было ясно, что она от меня не отстанет. И, может быть, мне этого и не хотелось.

– Это Кейт Уинслет, – пояснил я. – Ее волосы рыжие, чтобы мы понимали, когда она в отношениях с Джимом Керри.

Беатрис нахмурилась, ее больше интересовал пакет с сырным попкорном на диване. Она взяла его двумя пальцами.

– Что это?

– Попкорн?

Она понюхала пакет и поморщилась.

– Нет, нет, нет. Isso é um lixo. Это гадость. Я приготовлю получше. – Она положила сумочку на диван и направилась к двери. – В главном доме есть все необходимое. Сейчас вернусь.

Не успел я осознать этот странный поворот событий, как Беатрис вернулась с полными руками ингредиентов и пронеслась мимо меня в мою маленькую кухню.

– Я приготовлю вам пипоку, – сказала она, выкладывая коричневый сахар, мед, масло и банку дульсе де лече[31]. Это намного лучше.

Они с мисс Уоткинс решили искупать меня в материнской нежности.

И, как лох, я купился на это. Жаждал этого.

Беатрис напевала, помешивая ингредиенты в кастрюле, и вскоре мое маленькое гнездышко наполнилось ароматом топленого меда, сахара и звуком взрывающихся зерен кукурузы.

Когда она закончила, то вышла с кучей салфеток и миской воздушного белого попкорна, политого густым коричневым сиропом. Она нахмурилась, глядя в телевизор.

– Теперь у нее голубые волосы.

Я тихо рассмеялся, когда Беатрис со вздохом устроилась на диване рядом со мной. Она протянула мне миску.

– Попробуйте. Вот это не гадость.

Я взял липкую пригоршню пипоки и запихнул ее в рот, а Беатрис внимательно наблюдала за мной.

– Вкусно, да?

Я подавил стон, когда на языке растаяло сладко-соленое чудо.

– Э, да. Неплохо. Сносно.

Она фыркнула и шлепнула меня по руке.

– Неплохо. Fica quieto. Это вкусно.

– Просто превосходно. Спасибо, Беатрис.

Спасибо, что пришли.

Она удовлетворенно кивнула и устроилась на диване, взяв пригоршню и себе.

– Можно посмотрю с вами фильм? О грустном парне и девушке с радужными волосами?

– Да, – ответил я, горло перехватило. – Буду рад.

Мы смотрели фильм в непринужденной атмосфере, пока персонажи, которые стерли друг друга из памяти, неизбежно снова оказывались вместе. Им суждено быть вместе, как бы они ни старались этого избежать.

Ближе к концу, когда Джим и Кейт дурачились на заснеженном пляже, Беатрис тяжело вздохнула.

– Беатрис, вы романтик?

– Думаю, нет. Вы здесь часто бываете один, мистер Холден.

Моя улыбка погасла.

– Да. Но, Беатрис… Просто Холден, хорошо?

Она улыбнулось, материнская нежность в ее взгляде засияла еще ярче.

– Разве у тебя никого нет, Холден? Подружка?

– Никаких подружек. Мне нравятся мальчики.

Беатрис задумалась. Я ждал, затаив дыхание, чтобы увидеть, как на нее подействуют мои слова. Лишит ли она меня своего тепла и заботы и снова оставит одного в темноте.

– Ну хорошо. А где твой молодой человек?

Я выдохнул с облегчением. Господи, сколько раз я представлял, как моя собственная мать говорит эти простые слова? Полные понимания… Я проглотил подступившие к горлу слезы, потревожившие внутри моего сердца зияющую черную дыру.

– У меня его нет.

Она усмехнулась и нежно потрепала меня за подбородок.

– Ты учишься в школе слепых? Как можно смотреть на это лицо и не влюбиться?

– Я не облегчаю им задачу.

– Не думаю, что это правда, – сказала она. – É fácil amar você, meu doce menino. Mas você tem que se deixar ser amado.

Она снова перевела взгляд на телевизор, а я уставился на нее, пока ее слова добирались до самых темных уголков моей души, которые годами не видели света. Застаревшая боль нашептывала, что Беатрис мысленно надо мной смеялась или что ей платили только за то, чтобы она была ко мне добра. Я игнорировал эти мысли, как мог, и медленно, осторожно положил голову ей на плечо. И она мне позволила.

Она наклонила голову, положила мне ее на макушку, и мы вместе досмотрели остаток фильма в полной тишине. Голосам в моей голове на этот раз нечего было сказать, а холод в течение драгоценных мгновений не мог до меня добраться. Я заснул, купаясь в тепле, а слова Беатрис продолжали убаюкивать нежным шепотом.

Тебя легко любить, мой милый мальчик. Но ты должен позволить это делать.

Глава 16. Ривер

Я пришел домой после очередного долгого, бессмысленного учебного дня, неумолимо приближающего меня к отъезду. Я закрыл дверь, когда послышались приближающиеся шаги. Моя сестра неслась вниз по лестнице, крепко прижимая сумку к груди, волосы развевались за спиной. Она резко остановилась.

– О, привет, – бросила Амелия, не глядя на меня.

– Только закончил с учебой, – сказал я, приподнимая свой рюкзак. – Когда ты вернулась домой?

– Только что, но у меня… встреча с друзьями.

– До скольки?

– Не твое дело, – огрызнулась Амелия, а затем сама вздрогнула от своего резкого тона. – Папа отвозил маму на прием к врачу. Они пробыли там весь день.

– Значит, ты не пошла в школу и осталась дома?

– Да, ты против? Потому что я не выношу этого дерьма, – произнесла она срывающимся голосом. – Как я должна слушать бубнеж мисс Саттер о дробях, когда родители с минуту на минуту приедут домой с плохими новостями? Ужасными новостями.

– Мы этого не знаем.

– Ага. Короче, я иду в кино с Кайлой. Мне просто… нужно ненадолго сбежать. И я не хочу здесь находиться, когда они вернутся. И не смогу.

– Знаю и прекрасно тебя понимаю, – ответил я. – Все нормально. Иди. Хорошо проведи время.

– Ты ведь не скажешь им, что я прогуляла, правда?

– Нет, но только если ты пообещаешь, что не влипнешь в неприятности. И больше так не делай.

– Да, сэр, – ответила она, снова ощетинившись от сарказма, но затем на ее лице появилась слабая улыбка. – Спасибо, Ривер.

Она проскочила мимо меня и выбежала за дверь, а я побрел на кухню перекусить, хотя аппетита практически не было. Я тоже не хотел находиться здесь, когда вернутся родители. Да и нигде не хотел. Меня снова охватило желание хлопнуть дверью и бежать без оглядки. Без всякой цели, просто подальше.

Я все равно останусь собой, куда бы ни пошел.

Я посидел несколько минут на тихой кухне, стараясь не думать о том, как за несколько коротких месяцев улетучится весь этот домашний уют и тепло, а затем направился наверх. В коридоре стояла Вайолет. Должно быть, она забыла, что у мамы сегодня назначен прием и сиделка ей не нужна. Погруженный в свои мысли, я не слышал, как она вошла.

– Эй.

– Привет, – прошептала Вайолет. Она нервно переплела перед собой руки, в ее взгляде промелькнуло что-то похожее на панику.

– Ты в порядке? Выглядишь немного грустной.

– Выдались тяжелые деньки, – ответила она.

– Понял. Хочешь сходить куда-нибудь перекусить? Отвлечься от мыслей?

Ключевой частью моего грандиозного плана по спасению привычного мира было попросить у нее второй шанс и пригласить на выпускной, но в тот момент она выглядела так, будто не меньше меня нуждалась в друге.

Лицо Вайолет немного вытянулось, как будто мое приглашение тронуло ее больше, чем она ожидала, а затем стало решительным. Ее синие глаза внимательно осмотрели меня с ног до головы.

Я улыбнулся.

– Просто да или нет?

Вайолет резко подлетела ко мне и оборвала мои слова, прижавшись губами в грубом, фальшивом поцелуе.

Я шокированно отшатнулся, мои губы словно одеревенели, но Вайолет обвила меня руками за шею. Она осыпала мое лицо поцелуями со скоростью дятла. Мной овладела дикая, отчаянная мысль – мне могут нравиться парни до тех пор, пока девушки привлекают меня больше. Это был мой шанс спасти свою жизнь. Перестать проживать каждое мгновение так, как будто я предаю себя.

Я поцеловал Вайолет в ответ, полный решимости разжечь между нами огонь, и она, казалось, так же стремилась к тому, чтобы что-то произошло. Каждое неловкое столкновение зубов или прикосновение языков только сильнее подстегивали ее. Она прижималась к моим губам, пока я не начал задыхаться.

– Вайолет?..

– В твою комнату.

– Ты уверена?

– Да. Больше никаких разговоров.

Мы направились в мою спальню в неуклюжем танце неловких, неискренних поцелуев. Вайолет сбросила с меня куртку, и мы упали на мою кровать. Девушка оседлала меня, ее тело было легким и нежным по сравнению с сильным и твердым телом Холдена. Я содрогнулся при воспоминании о той прекрасной ночи, когда он уверенно взял мой член в свою руку, словно он принадлежал ему. Использовал собственную сперму в качестве смазки, а затем опустился на колени…

Внутри вспыхнул жар, но тут же погас, когда я вновь вернулся в свою комнату к Вайолет.

– Никогда не ожидал от тебя подобного, – пробормотал я между нашими неловкими движениями губ.

– Как и я.

Она снова поцеловала меня, и я попытался вышвырнуть Холдена из мыслей, но это было бесполезно. Против своей воли каждое прикосновение Вайолет я сравнивал с его. Вайолет была слишком мягкой на моей твердой груди. Ее маленький рот и нежные губы не могли выдержать той грубости, которую я ждал от поцелуя.

Она – не он.

Вайолет, очевидно, тоже старалась пробудить страсть, которой не испытывала. Мы одновременно осознали всю тщетность происходящего. Она скатилась с меня, и мы легли на спину, оцепенев от смущения.

– Мне жаль, – тихо произнесла она.

– Мне тоже, – ответил я. – Обычно у меня в этом… нет проблем. Просто ты застала меня врасплох. Вот почему сейчас я не очень… хорош.

Жалкое оправдание.

– Ты уже говорил, – сказала она и прикрыла глаза, ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий. – Мне так жаль.

– Эй. – Я осторожно отвел ее ладони от глаз. – Все в порядке.

– Нет, не в порядке. Я не знаю, что со мной.

– С тобой все хорошо. Это я все испортил. Поверь мне.

Она покачала головой.

– Нет. Ты этого не заслужил. Все идет наперекосяк. Я привыкла быть всегда на высоте и следовать своим планам. А теперь… – Она вскинула руки к потолку. – Теперь все разваливается на части. Я разваливаюсь на части. Веду себя так, как никогда бы не стала. Притворяюсь другим человеком.

Я уставился в потолок.

– Ага. Прекрасно тебя понимаю.

– Правда?

– Определенно.

Она повернулась ко мне лицом.

– Как? Просто… кажется, у тебя все отлично.

– Это потому, что я очень хорошо умею притворяться. – Я протянул ей салфетку.

– Спасибо. Она промокнула глаза. – Нэнси сказала мне, что тебя взяли в Алабамский и Техасский университеты.

– Да.

– Ты не выглядишь счастливым.

Счастливым. Это казалось далеким и нереальным, дорогой, усеянной блокпостами, слишком тяжелой, чтобы двигаться вперед.

– Могу я открыть тебе секрет? – поинтересовался я.

– Конечно.

– Поклянешься, что никому не скажешь?

– Клянусь всем сердцем.

Я вздохнул.

– Я больше не хочу играть в футбол.

– Что? Серьезно? – Вайолет приподнялась на локте, ее глаза расширились.

– Я не хотел… вообще-то всегда. Это скорее мечта моего отца, а не моя. В свое время он был футбольной звездой и мог бы стать профессионалом, если бы не травма колена, которая вывела его из строя.

– Ого, – протянула Вайолет. – Но у тебя так хорошо получается. Ты как Том Брэди или Пейтон Мэннинг.

– Очень глупо, да? Хотеть от столького отказаться?

Я ожидал, что она скажет «да». Что мне нужно взять себя в руки и поступить правильно, ради моего отца и карьеры. Но Вайолет покачала головой, ее взгляд был ясным и честным.

– Ну нет. Если это не приносит радости, то нет. Чем ты на самом деле хочешь заниматься?

Я снова лег на спину и уставился в потолок.

– Ты будешь смеяться. Или сочтешь меня полным придурком.

Она усмехнулась.

– Как человек, который некоторое время пытался не выглядеть придурком, пока Эвелин Гонсалес снова не вернула меня в страну Придурков, даю тебе слово.

Мы вместе посмеялись, и я рассказал ей о своей мечте жить здесь, работать в автомастерской и завести семью и о том, как мой отец будет раздавлен, если узнает, что я готов бросить футбол на самом пороге звездной карьеры.

– Пожалуйста, никому не говори. Даже не знаю, почему я тебе все это рассказал, но я чувствую себя рядом с тобой очень комфортно, – я ухмыльнулся. – Но не тогда, когда мы целуемся.

Она рассмеялась.

– Девиз моей жизни.

Мы оба смотрели в потолок, ощущая, как крепнет наша дружба, которая уже казалась более настоящей по сравнению с остальными моими друзьями. Такими как Донти. Его намеки до сих пор звенели в голове, а Холден казался таким далеким.

– Ну так что, Вайолет?

– Что, Ривер?

– Поскольку мы оба скрываем, какие на самом деле придурки, как насчет того, чтобы пойти на выпускной вместе?

У нее вырвался смешок.

– Ой, конечно. Почему нет. – Она взглянула на меня, и ее улыбка погасла. – Ты серьезно?

– Как бубонная чума. Просто пойдем как друзья.

– Разве вокруг тебя не вьется стайка девчонок, которые ждут, когда ты их пригласишь?

Я чуть не рассмеялся вслух, представив, как Холден отреагирует на этот вопрос.

– Ха, нет. Честно говоря, я даже идти не хочу…

– Умеешь предлагать, Уитмор.

Я рассмеялся.

– Прости. Я не то собирался сказать. Я хочу пойти ради моих родителей. Папа все время спрашивает, с кем я буду… И мама тебя любит. Мы должны пойти. Это наш выпускной год.

Вайолет притворилась, что задумалась.

– Кажется, я припоминаю еще один бал, на который ты собирался меня сводить, но в итоге не пришел.

– Знаю, прости. Но сейчас я пытаюсь все исправить.

– Уж надеюсь, – протянула она и мгновение помолчала. – Я пойду с тобой на выпускной. Но только как друзья.

Конечно, только как друзья. Наши неловкие попытки в моей постели болезненно дали понять, что мне больше нечего предложить, и я не собирался играть с сердцем Вайолет. У моего внутреннего придурка было чувство меры.

– Просто друзья, – я ухмыльнулся и коснулся небольшой царапины на губе. – Так для меня безопаснее.

Вайолет закатила глаза.

– Мне никогда не отмыться от этого позора, да?

Я подтолкнул ее локтем.

– Уже забыто.

Между нами воцарилось короткое, уютное молчание, и я ощутил честность и порядочность этой девушки. Вайолет была умной. Доброй. Она собиралась стать врачом. А врачу можно рассказать все, и он не сможет выдать тайну. Как священник. Рассказав ей свой футбольный секрет, я нутром чуял, что она сохранит его в безопасности.

Если я расскажу ей о Холдене…

– Вайолет?

– Да?

– Насчет Осеннего бала…

– Что?

Слова уже были готовы сорваться с языка. Но я вздохнул и промолчал. Между нами с Холденом не осталось ничего, кроме постоянной боли от тоски по нему. Как вялотекущая лихорадка, все никак не желающая отступать. Он вышвырнул меня из своей жизни, а моя шла по железным рельсам, и изменить курс было невозможно.

– Прости, что бросил тебя, Вайолет.

Она нахмурилась.

– Ты уже извинился раз сто.

– Знаю. Просто… я вроде как соскучился по тебе.

– Правда?

– Знаю, мы никогда много не общались, но когда это случалось, было… здорово. Как думаешь, мы могли бы это продолжить? Время от времени?

Она улыбнулась.

– Я буду рада.

– Я тоже.

Глава 17. Холден

Субботний день был ужасно тоскливым и скучным, и я обнаружил, что сижу и всерьез изучаю требования к кандидатам на программу литературы Калифорнийского университета в Санта-Крузе, а также правила подачи заявок. Все крайние сроки прошли, но оставались летние программы и весенние вступительные экзамены.

Требования выглядели достаточно простыми. Я решил по приколу пройти SAT и сдал его на 1590. (Решил немного занизить свой результат, чтобы другие студенты не комплексовали.) Все выпускные экзамены я сдал идеально, а сочинение для подачи заявления в университет мог написать даже с закрытыми глазами.

Ну а если им не понравится мое сочинение, то можно воспользоваться старым добрым способом и проплатить свое поступление.

На мгновение я позволил себе жить другой жизнью, а не той, на которую был настроен. Согласно одной красочной странице сайта, в университете было «прекрасное сообщество ЛГБТ». Страница сопровождалась фотографией красивых, счастливых студентов, явно нетрадиционной ориентации, смеющихся под ярким калифорнийским солнцем. Я даже позволил своему курсору переместиться на отдел психологической помощи. Вот как мне было скучно.

Ты собираешься разгуливать по кампусу, как обычный придурок? Собираешься сидеть в душном классе, делать записи и позволять кому-то с половиной твоего IQ судить о твоем письме?

Ух ты, мое эго сегодня бунтует. Я сравнил школьную жизнь в Санта-Крузе с моим видением парижских вечеринок, фонтанов шампанского, писательства на чердаке с видом на Сену и секса без обязательств, пока член не отвалится.

В прошлом я бы сказал, что у меня нет никаких возражений, но сейчас…

Как насчет этого: ты позволишь любителям тыкать в твой посттравматический синдром, пока он не проснется и не поглотит тебя?

Захлопнув ноутбук, я сказал себе, что небольшая боль в груди – это всего лишь мое воображение.

Я позвонил Джеймсу и попросил его отвезти меня на стоянку, ближайшую к утесам. Плетясь по каменистой, крутой тропинке к Хижине, я надеялся, что Миллер или Ронан, или оба, будут там. Миллер работал каждую субботу, но, может быть, мне повезет, и у него выпадет выходной. Может, он сыграет мне песню, и я на какое-то время забудусь.

Когда я приблизился к Хижине, то услышал голоса. Один низкий и глубокий, другой мягкий и нежный. Я заглянул в окно и увидел Ронана с Шайло Баррерой, лучшей подругой Вайолет и довольно частым гостем на наших ночных посиделках у костра. Я не очень хорошо ее знал, но острый язычок и легкость в общении мгновенно сделали меня ее поклонником.

– Она в порядке? – спрашивал Ронан.

– Да, в порядке. Миллер сейчас с ней.

– Как раз вовремя.

– Согласна, но от этих двоих у меня разыграется язва. Буквально за несколько часов до этого Ривер Уитмор пригласил Вайолет на выпускной бал. Как друзья. И Вайолет, дурочка, согласилась.

Мое сердце упало на песок. Меня охватила ревность, зеленая и кислая, как тошнота.

– Это ничего не значит, – возразил Ронан. – Если Миллер теперь с Вайолет, он ее не упустит снова.

– Мне просто интересно, какова конечная цель Ривера.

Признание в обществе. Не быть одиноким. Вести нормальную жизнь.

Мой первоначальный укол ревности сменился тупой болью. Затаив дыхание, я ждал, когда Ронан выложит все, что я рассказал ему о нас с Ривером наедине.

– Ривер пригласил ее на выпускной как друга, верно? – Ронан пожал плечами. – Может быть, именно это ему и нужно. Друг. – Он придвинулся ближе к Шайло, и это выглядело так интимно, что становилось очевидно – он уже не в первый раз вторгается в ее личное пространство. – И, может быть, это не наше гребаное дело.

И вот за это, Ронан Венц, я тебя и люблю.

Шайло благодарно улыбнулась. Соблазнительно.

– Хороший ответ.

Мне следовало оставить их в покое, но меня загипнотизировало растущее напряжение между ними.

Танец одновременного притяжения и борьбы, от которого невозможно оторвать глаз.

Ронан придвинулся ближе к Шайло, его огромное тело нависло над ее гибкой фигурой. Она была прекрасна в свободной, струящейся белой юбке и обтягивающей белой футболке. По коричневой коже скользнули металлические браслеты, и сотни крошечных косичек рассыпались по ее стройным плечам. Она стояла на своем, вызывающе глядя на Ронана. Жар от разгоревшегося между ними огня чувствовался даже здесь, снаружи Хижины.

– Мы сделаем это сейчас? – спросила Шайло, ее голос был едва громче хриплого шепота.

Ронан кивнул. Его большие руки легли на ее тонкую талию, и он легко поднял девушку, усадив на край стола. Она пробежалась пальчиками по его татуированным рукам, обвела линии тугих мышц и встретилась с ним взглядом. Ронан раздвинул ее ноги и придвинулся ближе. Шайло с готовностью ему позволила, сомкнув лодыжки за его бедрами, юбка задралась по нежной коже. Девушка вздернула подбородок и сказала что-то, чего я не расслышал. Возможно, бросила вызов.

Что бы она ни сказала, это послужило искрой для обжигающего пламени внутри Ронана. Он сжал ее косы в кулак и притянул девушку к своим губам для поцелуя. Шайло ответила с таким же жаром, царапая ногтями его широкую спину, а затем легла на стол и увлекла Ронана на себя.

Я оторвался от окна и отступил назад.

– Мои поздравления. Можешь добавить вуайеризм в свой длинный список разврата, – пробормотал я, возвращаясь тем же путем, которым пришел. Но не извращенное любопытство удерживало меня у окна. В те моменты для Ронана не существовало никого, кроме Шайло. Мир мог бы взорваться, а он бы видел и чувствовал только ее. И наоборот. Страсть, пылающая между ними, была исключительной. Мощной.

У нас с Ривером было так же, и мне хотелось это вернуть.

Так сделай что-нибудь.

Джеймс курил сигарету, прислонившись к кузову машины. Он приподнял бровь, когда я приблизился.

– Быстро вы.

– Меня беспокоила прочность одного стола, но мои друзья как раз ее проверяют, пока мы здесь разговариваем.

Он невозмутимо кивнул.

– Значит, домой, сэр?

– Нет, в центр города. В книжный магазин, – ответил я, когда в голове зародилась смутная идея. – Используя твою аналогию с катанием на лыжах, я так или иначе разобьюсь, Джеймс. Так почему бы не выжать из этой поездки по максимуму.

Он улыбнулся.

– Очень хорошо, сэр.

В центре города я вернулся в книжный магазин, где покупал Риверу книгу о реставрации автомобилей. Очередная книга казалась немного лишней, но под форменной курткой и небрежной улыбкой скрывалось гораздо большее, чем кто-либо знал. Он видел меня в моем худшем состоянии и остался. Самое меньшее, что я мог сделать, это дать ему понять, что тоже вижу его настоящего. Что он не один.

Я осмотрел полки с художественной литературой, и мой взгляд зацепился за одно название.

– Идеально.

Сделав покупку, я попросил Джеймса отвезти меня к дому Ривера. Но в итоге так и сидел неподвижно на заднем сиденье, сжимая книгу в потных руках.

– Сэр?

– Это плохая идея.

– Почему?

– Потому что… А если его нет дома и откроет кто-то другой?

Джеймс нахмурился, глядя в зеркало заднего вида. Он начал что-то говорить, но я оборвал его:

– Нет, ты прав. К черту. Разве преступление подарить другу книгу? Спасибо за ободряющую речь, Джеймс.

– Обращайтесь, сэр.

Я прошел по парадной дорожке Уитмора и постучал в дверь. Открыла молодая девушка лет четырнадцати-пятнадцати, с такими же голубыми глазами и темными волосами, как у Ривера. Она с любопытством меня оглядела, окинув взглядом плотное пальто, несмотря на теплый полдень.

– Чем могу помочь?

– Ривер дома?

– Он в нашей мастерской. Автомастерская Уитморов, знаешь? Сейчас он работает там почти каждый день. А ты кто?

– Его школьный друг.

– Как тебя зовут? – поинтересовалась она, практически требовательно, от нее волнами исходило любопытство.

– Холден. Школьный друг. А ты?..

– Его сестра, Амелия.

– Очень приятно. – Я показал свою покупку в книжном магазине. – Хотел вернуть его книгу.

– На вид совершенно новая.

– Точнее, заменить. Ривер одолжил мне свою, и я пролил на нее… соус. – Я внутренне содрогнулся. Соус? Господи, чувак. – Неважно, могу я оставить ее тебе?

– Можешь, – задумчиво протянула Амелия. – Или можешь сам завезти ее в мастерскую.

– Не думаю, что это хорошая идея. Не хотелось бы его отрывать.

Амелия прислонилась к дверному проему и скрестила руки на груди.

– А я думаю, что это очень хорошая идея. На самом деле, думаю, что Риверу действительно не помешал бы твой визит, Холден. Это недалеко. Чарльстон-стрит, в южной части центра города.

– Да, но…

– Было приятно с тобой познакомиться, – сказала Амелия со странной улыбкой, а затем закрыла дверь, оставив меня на пороге.

– Вот оно и случилось.

Я развернулся и направился обратно к машине, размышляя о разумности посещения Ривера в его семейной мастерской.

На людях. Средь бела дня.

Затем представил его раздетым до джинсов и майки без рукавов, блестящие мышцы испачканы маслом, а он склонился над чем-то грязным и механическим.

– С другой стороны…

Я назвал Джеймсу наш новый пункт назначения и попросил его припарковаться сзади. Проскользнул по переулку в сторону гаража, убедившись, что меня никто не видит. В окно вдоль задней стены мастерской виднелся маленький, тесный офис.

Моя фантазия частично сбылась: Ривер склонился не над машиной, а над какими-то бумагами, одетый в темно-синюю форменную рубашку с короткими рукавами, на которой красными буквами на белом фоне было написано его имя. Его руки блестели от пота и масла, и вдоль острой скулы тоже виднелось размазанное пятно.

С бешено колотящимся сердцем я постучал по стеклу.

Как и в школе, при виде меня лицо Ривера озарилось, но затем глаза мгновенно округлились от страха. Он закрыл свои книги и исчез из виду. Несколько мгновений спустя он вышел из-за угла, вытирая руки тряпкой.

– Что ты здесь делаешь? – зашипел он.

– Если это стандартное приветствие, то с вашим уровнем обслуживания клиентов придется поработать.

– Я не настроен валять дурака, Холден. Зачем ты здесь?

– Твоя сестра сказала, где я могу тебя найти и…

Он выпучил глаза.

– Ты разговаривал с моей сестрой?

– Разумеется, – рявкнул я, его реакция причиняла боль и ожесточила мое сердце. – Я постучал в твою дверь и сказал: «Привет, Амелия, меня зовут Холден. Я недавно делал твоему брату минет и совершенно уверен, что ему очень понравилось».

Плечи Ривера поникли, и он провел рукой по волосам.

– Ты понял, о чем я.

– Да, понял. Вот это новость: я тоже человек, которому дозволено существовать в мире и разговаривать с людьми. Вот. Купил для тебя.

– «Цветы для Элджернона»?

– Здесь про идиота, который немного поумнел, но ненадолго. Он вернулся в свой привычный, ограниченный, глупый мир.

Глаза Ривера потемнели.

– И… что? Ты купил это, чтобы преподать мне урок? Чтобы ткнуть мне этим в лицо?

– Я не знаю, зачем ее купил. Хотел что-нибудь тебе подарить. И подарил.

– Почему? Это ты со всем покончил, помнишь?

– Потому что я, черт подери, не могу перестать о тебе думать, ясно? Каждый день, весь день, каждую чертову ночь. И я хотел сделать хоть что-то. Вместо того, чтобы просто сидеть и страдать. Но это явно было ошибкой. Наше любимое слово. – Я отвернулся, чтобы уйти. – Можешь выбросить ее в мусорное ведро, мне все равно.

– Холден…

Я резко обернулся.

– И да, безрассудно и глупо снова поднимать эту тему, но что, если мы нужны друг другу? Может быть, наши различия как раз и ключ к решению проблемы? Может, мы как недостающие части друг друга? Ты когда-нибудь думал об этом?

– Да, думал. Много раз. Но…

– Ривер? – позвал мужской голос. – Ты тут?

– Черт.

Ривер схватил меня за воротник рубашки и потащил за угол. На пол-удара сердца наши взгляды встретились, а затем он прижал меня к стене, вдавливая своим телом, наши лица оказались в нескольких дюймах друг от друга.

– Ну почему ты так на меня влияешь? – прошептал он, его глаза расширились и потемнели. – Я с трудом могу здраво мыслить в твоем присутствии. Каждый гребаный раз…

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – слабо выдавил я, руки и ноги от его близости ослабели, пока я вдыхал его аромат и чувствовал твердое тело после столь долгой разлуки.

– Ривер? – Его отец не приближался, но и не сдавался.

– Тебя зовут, – прошептал я и чуть расставил ноги, чтобы плотнее прижаться пахом к Риверу.

Господи, он был твердым и огромным, и я застонал оттого, что скучал по каждой его частичке.

– Шшш. – Он закрыл мне рот перепачканной в масле рукой. – Не говори ни слова.

– Ривер, – снова позвал отец, – ты внизу?

– Ходил отлить, – прохрипел Ривер.

Я высвободил рот из-под его хватки и укусил за палец, пробуя на вкус соль его кожи и острый привкус скипидара. Его ноздри раздулись, и Ривер прижался ко мне, почти против своей воли, его тело отвечало с безотчетным желанием.

– Сейчас… буду.

– Но все же поторопись. Мисс Стэнлин ждет документы.

Мы оба ждали, не сводя друг с друга глаз, пока шаги не затихли. Медленно, неохотно Ривер отпустил меня и прислонился спиной к стене рядом со мной.

– Черт бы тебя побрал, Холден, – измученно выдавил он. – Ты не можешь здесь появляться. Или в моем доме. Мои друзья… у них уже появились подозрения. Если о нас с тобой что-нибудь узнают, моей футбольной карьере придет конец.

– Какая драма!

Ривер покачал головой.

– Все будет тихо. Никто не станет реагировать открыто. Они просто медленно меня вытеснят. Посадят в колледже на скамейку запасных, и я не попаду в отбор. Хотелось бы мне, чтобы все было по-другому, но нет. Никто не становится открытым геем до окончания футбольной карьеры, если хочется продолжать играть.

– Ты не хочешь играть.

– Хочу, – ответил Ривер. – Ради моего отца. Он теряет маму. Это единственное, что я могу для него сделать. – Повисло молчание. Мое сердце казалось разбитым, но я чувствовал себя необъяснимо целостно.

– Ты хороший парень, Ривер. Слишком хороший для таких, как я.

Я оттолкнулся от стены и пошел прочь. Если бы я посмотрел на него, на его лицо, столь же доброе, сколь и красивое, я бы заплакал.

– Холден…

– Иди, – бросил я, не оглядываясь. – Мисс Стэнлин нужны ее бумаги.

При виде меня Джеймс собирался выбросить сигарету. Но я махнул ему, чтобы он этого не делал, и вытащил свою собственную пачку. Я прикурил от его сигареты, и мы молча пускали дым.

– Ну что ж, – наконец произнес я. – Хотя бы попытался. Скажи, чтобы так и написали на моем надгробии, Джеймс.

«Эй, по крайней мере, он попытался».

– Очень хорошо, сэр, – тихо сказал Джеймс.

Он отвез меня обратно в гостевой дом. Я не пробыл дома и минуты, как пришло сообщение от Ривера.

Я не должен был позволять тебе уйти.

Я судорожно вздохнул и опустился на диван. Пальцы слегка дрожали, пока печатали ответ.

Чертовски хорошее начало, мой друг.

Это правда. Первая правдивая вещь, которую я говорил за долгое время. Прости, что так долго не мог этого сказать.

Все в порядке, – напечатал я. – Я понимаю.

Не хочу, чтобы ты понимал, – ответил Ривер. Я хочу, чтобы ты бил меня по морде, пока я не перестану быть таким трахнутым на всю голову трусом.

Я откинулся на диванные подушки и улыбнулся про себя, представив склонившегося над телефоном Ривера в униформе механика, его большое спортивное тело. В груди затеплились надежда и радость, делая меня глупым.

Трахнутым? – напечатал я.

Последовала короткая пауза, а затем на экране высветился номер Ривера.

– У меня нет никакого желания бить тебя по лицу, – ответил я. – Во-первых, я не увлекаюсь этим извращенным дерьмом…

– Холден…

– И второе…

– Ты можешь заткнуться на минутку?

– Проклятье, ты такой сексуальный, когда командуешь.

Он вздохнул, явно сдерживая смешок.

– Почему ты не злишься? Я вел себя с тобой как придурок. Ты заслуживаешь лучшего.

Я проигнорировал последнюю часть, хотя при этих словах сердце сжалось.

– Я не злюсь. Ты делаешь все, что в твоих силах.

– Но могу и лучше.

– Что это значит?

– Хочу снова тебя увидеть.

Я положил руку себе на грудь.

– И я. Но тебе все равно нужно учиться в колледже, а я все равно уезжаю из страны.

– Знаю. Значит это плохая идея? Или неправильная?

– Ошибка?

– Ага, – тихо ответил он. – Не хочу видеть тебя таким, каким ты был на Рождество. Больше никогда. Я… не хочу причинять тебе боль.

Я крепче прижал телефон к уху.

– Я тоже не хочу делать тебе больно.

– Тогда, может, попробуем еще раз? Не торопясь. Посмотрим, что будет. Но… о боже, – внезапно простонал Ривер. – Я пригласил Вайолет на выпускной.

Я ухмыльнулся.

– Ну конечно.

– Мы с тобой не разговаривали несколько месяцев и…

– Я уже знал.

– В смысле?

– Говорил же тебе. Миллер и Вайолет созданы друг для друга.

Ривер тяжело вздохнул.

– Но, Холден, тем не менее мы все равно идем вместе. И даже если нет, я не могу…

– Чтобы тебя видели со мной на людях?

Он издал страдальческий звук.

– Брось, просто подкалываю. Я все прекрасно понимаю, да и к тому же мое собственное дерьмо внезапно не исчезнет. Времяпрепровождение с твоим огромным идеальным членом мою психику не вылечит.

Он кашлянул.

– Господи, чувак.

– Аляска все еще здесь. Я не могу обещать, что она снова не возьмет надо мной верх, как в тот день.

Затаив дыхание, я ждал, когда Ривер скажет мне, что он передумал и что с моими заскоками слишком трудно справиться. Что я этого не стою.

– Забудь мои слова о том, что не хочу этого видеть, – произнес Ривер. – Я хочу быть рядом и… помочь тебе пройти через все, как смогу.

Я покачал головой, слезы жгли мне глаза.

– Это слишком много.

– Позволь мне, – просил он. – Я хочу. Не знаю, что будет с моей мамой, но когда это произойдет, будет очень плохо. Если мы поможем друг другу справиться с нашими дерьмовыми проблемами, может быть, тогда все не будет казаться таким невыносимо тяжелым, понимаешь? Может, мы не будем чувствовать себя такими…

– Одинокими.

– Ага. Ладно, так что… – Ривер прочистил горло. – Думаю, мы скоро поговорим.

Меня охватило разочарование. Вот так выглядит «не торопиться».

– Ага. Спокойной ночи, Ривер.

– Спокойной ночи, Холден.

Мы повесили трубки, и я уставился на свой телефон, сдерживаясь, чтобы не расплыться в широкой и глупой улыбке.

Я хочу увидеть тебя снова…

– Терпение, кузнечик, – сказал я себе. – Хорошие вещи случаются с теми, кто ждет, или как там говорят.

Двадцать минут спустя я переоделся в пижамные штаны и футболку с V-образным вырезом, улегся на диван и принялся бесцельно переключать телевизионные каналы, когда в мою дверь постучали.

– Беатрис, – позвал я, поднимаясь с улыбкой. – Ночь кино теперь стала традицией?

Потому что именно этим я и собирался…

Слова застряли в горле, когда за дверью оказался Ривер. Он заполнил мой дверной проем, все еще в своей униформе и пахнущий бензином и одеколоном, он осматривал меня с ног до головы.

– Ты не Беатрис.

– Я не останусь, – сказал он.

– Это… печально.

Он подошел ближе, не сводя с меня глаз.

– Я так и не поблагодарил тебя за книгу.

– Поэтому ты здесь? Чтобы…

Ривер рванулся вперед и заглушил поцелуем недосказанные слова. Впитал их в себя вместе с моим вздохом и удивленным стоном. Его требовательный рот завладел моим с такой страстью, что у меня подкосились колени.

На несколько безумных мгновений я утонул в Ривере; его запах, его кожа, вкус, свежий и мятный, у меня на губах. Я достаточно пришел в себя, чтобы затащить его внутрь, мои руки сжали в кулак его футболку. Ривер пинком захлопнул дверь, и я прижал его к ней, целуя в ответ, мой язык проникал глубже, пробуя на вкус каждый уголок, потому что теперь, когда он вернулся, я не мог насытиться им.

Ривер застонал и прижался своими бедрами к моим, его язык скользнул по небу моего рта.

– Черт, как же я скучал по тебе, – прорычал он.

Мое тело расслабилось и превратилось в желе от необузданных эмоций, захлестывающих меня между его поцелуями.

– Я тоже по тебе скучал. – Слова слетели с губ без сарказма и яда. Простая правда. Он привносил уверенность и силу в мою жизнь, которая без него часто казалась потерянной и надломленной.

Ривер развернул меня и прижал спиной к двери, а затем снял с меня футболку. Его руки блуждали по моей груди с наглой дерзостью. Он скользнул ладонью к моему налившемуся члену и потер его сквозь ткань штанов.

– Можно мне? – спросил он между нашими грубыми, жадными поцелуями.

Я кивнул, сердце бешено колотилось.

– Что угодно…

Он просунул руку под пояс, и я почувствовал теплую, шершавую кожу его ладони. А затем сильные пальцы. Я резко откинул голову на дверь, кровь пульсировала в члене, набухшем и наполнившим руку Ривера.

– Я хочу дать тебе больше, – произнес Ривер с потемневшим и нежным взглядом, лаская меня мучительно медленно. – Хорошо?

Я кивнул, а сердце разрывалось от мысли, что я буду у него первым и он сам этого хочет. Каждое нервное окончание искрило от напряжения, желая прикосновений Ривера, которые для меня тоже были новыми. Во всем, что делал и говорил Ривер, сквозило уважение.

Он пососал мою нижнюю губу, а затем подарил глубокий, чувственный поцелуй, прежде чем опуститься на колени.

– Вот черт, – всхлипнул я, когда Ривер начал медленное путешествие ртом вниз по моему обнаженному торсу, оставляя горячие, влажные следы на моей коже. – И ты все еще в своей униформе механика. Прямо как ожившая фантазия. Или сюжет порно…

– Хватит болтать, – приказал Ривер и укусил меня за живот, заставив мои бедра дернуться.

В следующее мгновение я потерял способность говорить, думать и даже дышать. Ривер с нарочитой медлительностью впервые взял меня в рот. Я откинул голову назад, открытым ртом хватая воздух, пока Ривер проводил языком по всей моей длине и пробовал на вкус. Он взял меня глубоко, затем отпустил, снова и снова, поглаживая одной рукой, добавляя новые ощущения поверх старых. Мир отступал на задний план, пока не остался лишь мой член в его влажном, горячем рту и голодные звуки, зарождавшиеся в глубине горла Ривера.

– Ты решил так отблагодарить меня за книгу? – выдавил я, пока он кружил по мне языком. – А что произойдет, если я куплю тебе целый книжный магазин?

В ответ Ривер сильнее сомкнул губы, пока я не вцепился в дверь и его плечи, чтобы удержаться на ногах. Я нащупал прядь его густых темных волос и стиснул их, пока он подводил меня все ближе и ближе к краю пропасти. Тепло его рта согревало каждую клеточку.

– О боже, – простонал я. – Ривер… Я сейчас кончу.

Он крепче сжал ладонь и глубже взял меня в рот, приглашая кончить на заднюю стенку горла. Ощущение на самом кончике мгновенно спустило предохранитель, и через секунду меня пронзило раскаленное добела удовольствие. За закрытыми ве́ками вспыхнули звезды.

– Господи боже… – выдохнул я, но Ривер не остановился. Он вобрал все до единой капли медленными, чувственными движениями языка и не отпускал меня, пока не затихли последние волны наслаждения.

Я привалился к стене, едва держась на ногах, в то время как Ривер снова натянул на меня штаны и поднялся. Он слегка усмехнулся моему ошеломленному выражению лица и прикусил нижнюю губу.

– Все было… нормально? – поинтересовался он, хотя этот самоуверенный ублюдок уже знал ответ.

В голове родилась тысяча непристойных шуток, но я только кивнул и притянул его к себе. Медленно поцеловал, ощущая на языке его и мой вкус. И это сочетание было крепче любой рюмки водки.

Он улыбнулся возле моих губ.

– Осторожнее. Простой интрижкой тут не пахнет.

– Этот корабль уже уплыл, – произнес я, ища признаки сожаления или стыда. – Нам нужно поговорить о том, что только что произошло?

– Не-а.

– Ладно. Просто интересуюсь, ты же новичок в этом деле. По крайней мере, я так думал. Но трудно сказать.

– Я просто сделал то, что, как мне показалось, тебе понравится, – сказал Ривер.

– Вы только посмотрите на него, какой внимательный.

– Бывает временами.

– Знаю. Чаще, чем ты думаешь.

Он слегка улыбнулся, почти застенчиво. Каждая черта его прекрасного лица излучала счастье.

– Мне нужно идти. На днях мама получила хорошие новости от доктора. Я сказал ей, что буду дома к ужину.

Я кивнул, и меня внезапно ошеломила многогранность и сложность Ривера. Его врожденная доброта, храбрость, безбожная сексуальность… все в нем сошлось воедино.

И он мой. На некоторое время…

– Иди, – сказал я, практически силой оттаскивая себя от двери, хотя не удивлюсь, если моя плоть расплавилась и слилась с деревом. – Наслаждайся.

Ривер собрался уже уйти, но напоследок притянул меня к себе за затылок для последнего поцелуя. Глубокий, чувственный поцелуй, который не оставил без внимания ни один уголок моего рта. Затем он отпустил меня и вышел в ночь.

Я закрыл дверь, чувствуя себя пьяным. Лучший вид опьянения. Ривер проник в каждую мою по́ру, а эйфория от его поцелуя сделала меня глупым, но счастливым.

Он оставил мне частичку себя, чтобы я не был одиноким.

Часть IV

Глава 18. Ривер

Май

Когда прозвенел звонок, я покинул кабинет химии и лениво подошел к питьевому фонтанчику возле оркестровой комнаты. Я притворился, что делаю глоток, одновременно оглядываясь вокруг и проверяя, что никто не обращает на меня внимания, а затем проскользнул внутрь комнаты.

Холден уже был там, вытянувшись боком на длинном столе. Сквозь щель в одиноком высоком окне проникал луч света и поблескивал в серебристых волосах.

– Ты опоздал, – протянул он, поворачиваясь так, что обе ноги свисали со стола.

Я не опоздал; но Холден есть Холден, сексуальный, выводящий из себя ублюдок, которым я не мог насытиться. Мой пульс участился, когда до меня донесся запах гвоздики, одеколона и дорогой одежды.

– Новое пальто? – поинтересовался я.

– Вчерашнее, – ответил он, когда я встал меж его ног. Я положил руки ему на бедра, слегка сжимая и чувствуя крепкие мышцы. Его зеленые глаза блеснули в полумраке. – Лапай, не стесняйся.

Отношения с Холденом состояли из сплошных провокаций, намеков и вызовов. Я коснулся манжеты его пальто – шерсть с кашемиром, – которое, вероятно, стоило больше, чем вся одежда в моем шкафу.

– Мило.

– Тебе нравится? Оно из коллекции для идеальных парней.

Я застонал от его плоской шутки, а затем еще раз, когда крепко поцеловал его. Глубоко. Казалось, все наши поцелуи в последнее время становились все глубже. Отчаяннее. Наши жаркие ночи, проведенные в его гостевом доме, были сладкой фантазией переплетенных тел, пропитанных по́том простыней и жадных прикосновений. Мы не делали всего, но каждая обжигающая страстью ласка словно впитывалась в мою кожу.

Потому что наше время почти истекло.

Холден напрягся и отстранился. Он тоже чувствовал это тиканье часов.

– Так куда мы отправимся сегодня вечером? – поинтересовался он. – Очередное автомобильное шоу? Может на ралли «Монстер Трак»?

Я закатил глаза.

– Мы сходили всего на одно гребаное автомобильное шоу.

– И все же оно оказалось настолько бесконечным, что у меня душевная травма на всю жизнь.

Я усмехнулся.

– Урок усвоен. Сегодня ночью будет метеоритный дождь. Я подумал, что мы могли бы полюбоваться им на вершине Хилтон-Блафф.

Холден поджал губы, его проницательный взгляд подернулся задумчивой дымкой. За последние несколько месяцев нам стало все труднее находить места, где можно провести время вместе и не быть замеченными никем из школы или города. Каждый день я ждал, что Холдену надоест прятаться и он пошлет меня к черту. Я задавался вопросом, был ли это тот самый день.

– Почему бы не поехать в Сан-Франциско? – предложил он. – Джеймс может нас отвезти, а я подкуплю его, чтобы он провел нас в гей-клуб в Кастро[32]. Можем потанцевать и повеселиться среди своих.

– Я не умею танцевать, – напомнил я ему.

Выпускной бал – исключение.

Я все еще собирался на выпускной с Вайолет Макнамара, несмотря на то, что мы оба встречались с другими людьми. Но у нее с Миллером Стрэттоном было соглашение, и я не подвергал его сомнению. У меня живот крутило от признания самому себе, но она все еще была мне нужна.

Я ждал, что Холден накинется на меня за это, но он промолчал.

– Знаю, что ты не умеешь танцевать, – ответил он. – В том-то и дело. Меня привлекают в данном процессе именно твои попытки танцевать.

Я рассмеялся.

– Клубы – не мое. Слишком шумно. Там не получится с тобой разговаривать.

– О господи. – Холден уткнулся лицом мне в грудь. – Прошли месяцы, Уитмор. Ты уже сто раз видел меня голым. Нет необходимости лить сладкоречивые реки, чтобы добиться моего расположения. Оно и так твое. И я весь твой.

Я схватил его за затылок и нежно, но твердо привлек к своим губам.

– Ты слишком много болтаешь.

– Говорит парень, который утверждает, что хочет со мной общаться.

– Я хочу делать и то и другое. Целовать и разговаривать.

– Под сверкающим метеоритным дождем, не меньше, – произнес Холден, и наши губы соприкоснулись. – Какой ты мягкотелый. Как подушка. Сэндвич с сыром на гриле.

Я заткнул его поцелуем, и тлевшее между нами пламя мгновенно вспыхнуло. Холден притянул мои бедра к своим и скользнул рукой по вздыбившемуся переду моих джинсов. Он начал расстегивать пуговицы, но я сделал шаг назад.

– Не могу. Перерыв короткий. Прибереги на вечер.

Наши губы были повсюду, но мое тело требовало большего. Я знал, что Холден тоже, но он никогда не жаловался, никогда не давил и не отпускал шутки на эту тему. Но оказываясь в постели, я чувствовал его напряжение и видел потребность в его глазах.

Может быть, сегодня та самая ночь.

Я много об этом не думал. Мне только хотелось сделать то, к чему мы оба были готовы. То, что Холден более опытен, для меня ничего не значило. С кем бы он ни был раньше, они не знали его настоящего. Но я знал.

– Мне попросить Джеймса сесть за руль? – спросил он.

– Нет, я заеду за тобой в десять.

Мы поцеловались в последний раз, грубо и жестко, Холден пытался с помощью своего языка заставить меня остаться и позволить ему добраться до моего члена. Но я прервал поцелуй и рассмеялся, когда он клацнул на меня зубами.

– Вечером увидимся.

Я выскользнул из оркестровой комнаты, сначала проверив, все ли чисто. Холден должен был выйти через минуту.

Не самая идеальная жизнь, но все же лучшее, на что мы могли рассчитывать.

Придя домой в тот день, я поднялся по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и постучал в мамину дверь.

– Входи, – позвала она, ее голос был слабым и хриплым.

В марте ей сообщили хорошие новости, что назначенные ей новые препараты сдерживают рак. Но в последнее время она сильно уставала и теряла вес, хотя терять и так уже было нечего. Через несколько дней папа собирался отвезти ее на повторное сканирование, но дом словно погрузился в туман. Она не должна была дожить до Рождества. Диагноз поставили почти год назад, но теперь мы все были в ужасе от того, что отпущенное ей время подошло к концу.

Мама лежала на подушках, утопая в шелковом халате. Короткие волосы делали ее похожей на морского пехотинца. Мне нравилось говорить ей, что она похожа на героиню Шарлиз Терон, Фуриосу, в «Безумном Максе: Дорога ярости», и такая же крутая.

Рядом с ней на кровати сидела Амелия.

– Я могу зайти попозже, – предложил я.

– Нет, все в порядке, присоединяйся, – позвала мама. – Расскажи нам, как прошел твой день.

Я встречался со своим тайным парнем в оркестровой комнате и делал это уже на протяжении нескольких месяцев.

Я закашлялся.

– Особо нечего рассказывать. Собирался сегодня поработать в автомастерской, но могу остаться дома, если хочешь.

– Все хорошо. Дазия будет здесь буквально с минуты на минуту.

Приезд маминой лучшей подруги для нас стал плохим предзнаменованием; Дазия привносила в дом поток энергии, в которой семья отчаянно нуждалась, но появлялась только тогда, когда маме было совсем плохо.

– В таком случае, я подумывал о том, чтобы сегодня вечером пойти с ребятами в кино, – сообщил я. – Возможно, вернусь поздно.

– Опять? – Амелия внезапно оживилась. – В последнее время ты часто задерживаешься допоздна, Ривер. К чему бы это?

Я напрягся, не глядя на нее. Она уже несколько недель делала подобные странные замечания.

– Риверу восемнадцать, – заметила мама. – Он уже мужчина, у которого есть и свои мужские дела.

Я подавил нервный смешок.

– Что, черт возьми, это значит?

– Это значит, что ты взрослый и вот-вот окончишь школу. Пока ты живешь под нашей крышей, конечно, существуют правила, но…

– Хочешь сказать, что комендантский час на него больше не распространяется? – возмущенно уточнила Амелия. – Потому что это очень нечестно.

– У него есть комендантский час, – сказала мама, подмигнув мне. – Ривер должен вернуться домой за минуту до того, как его родители начнут беспокоиться.

Амелия фыркнула и скрестила руки на груди.

– Боже, это сексизм чистой воды. Он выходит из дома, когда мне нужно ложиться спать.

– Когда тебе исполнится восемнадцать, тогда и у тебя все будет по-другому. – Мама задумчиво постучала себя по подбородку. – А возможно, и нет. Твой отец может ввести для тебя комендантский час в шесть вечера, чтобы держать мальчиков подальше.

Амелии не исполнится восемнадцать еще три с половиной года. Одному Богу известно, какой станет наша семья без мамы, когда папа будет пытаться воспитывать в одиночку дочь-подростка.

В комнате стало тихо, и Амелия пробормотала что-то о том, что ей нужно сделать домашнее задание. Она поцеловала нашу маму в бледную щеку и поспешила прочь.

– Мне не следовало шутить на эту тему. Ей тяжело и будет еще тяжелее. – Мама подняла на меня свои усталые голубые глаза. – Хочу, чтобы ты оказал мне услугу, Ривер.

Я весь подобрался. Что бы она ни попросила, я сделаю это.

– Все, что угодно.

– Ты – опора в нашей семье.

– А я уверен, что это ты, мам.

– Нет… Но даже если и так, то я передаю эту обязанность тебе. Ты надежный, умный, и у тебя ясная голова. Ты обо всех заботишься, и я знаю, что именно этим ты и продолжишь заниматься, когда меня не станет.

– Я сделаю все, что в моих силах. Клянусь.

– Это не услуга, о которой я прошу, это просто предсказание. – Мама слегка улыбнулась. – Я тебя знаю, мой милый мальчик. Знаю, что ты сделаешь все возможное, чтобы семья осталась вместе. Твои отец и сестра сильные. С ними все будет в порядке. И с тобой все будет в порядке. Я это сердцем чувствую. Но когда наступят трудные минуты…

– Их будет много, – произнес я, мои глаза наполнились слезами. – На случай, если ты не заметила, ты вроде как важная шишка.

Мама коснулась моей щеки.

– Я знаю, что ты сделаешь все возможное, чтобы удержать всех вместе. Я прошу тебя только о том, чтобы ты не забывал о себе. Чтобы находил время и для себя тоже. Не забывай дышать. И плакать, если захочется.

Грудь сдавило, и слезы потекли по лицу. Я почувствовал, как мама легонько сжала мою ладонь.

– Пообещай мне, Ривер.

Я кивнул и задержал дыхание, чтобы не разрыдаться сильнее. Стиснул зубы и вытер слезы о плечо. Когда я поднял взгляд, мама тяжело откинулась на подушки.

– Это самое трудное. Не смерть, нет. Умирать легко, потому что смерть неизбежна. Самое трудное – чувствовать, что я оставляю вас.

– Тогда как насчет того, чтобы не делать этого? – слабо пошутил я надломленным голосом.

– Я и не собиралась, – ответила мама. – Я все равно останусь с тобой. Всегда.

На первом этаже хлопнула входная дверь.

– Здравствуйте, Уитморы! Тетя Дазия приехала.

– Иди, – сказала мама. – Повеселись со своими друзьями. С кем, ты сказал, будешь тусоваться? Я давненько не слышала, чтобы ты упоминал Ченса, Донти или кого-нибудь из ребят.

– Мы гуляли в прошлые выходные.

Это была довольно короткая прогулка, только чтобы соблюсти приличия. Донти был возбужден и увлечен своей новой девушкой, поэтому на меня больше не наседал. Но есть в «Бургер Барне» или шататься по набережной и слушать их бессмысленную болтовню вместо того, чтобы проводить время с Холденом, казалось пыткой.

– Пока никого особенного? – Она ласково улыбнулась. – Не давлю. Просто… надеюсь.

Я проглотил ком в горле и перевел дыхание. Пришло время рассказать ей о Холдене. Когда оно еще появится?

– Ну…

– Здравствуйте, мои любимые! – пропела Дазия, влетая в комнату. Ее улыбка лишь немного дрогнула при виде бледной и изможденной мамы, лежащей в постели. Я быстро встал, и она обхватила ладонями мое лицо и расцеловала в обе щеки.

– Ривер, ты становишься все красивее с каждой минутой. Девчонки, должно быть, из кожи вон лезут ради тебя.

Я выдавил улыбку.

– Рад тебя видеть, Дазия. Спасибо, что приехала.

– Ты бы и не смог держать меня на расстоянии. – Она села на кровать и коснулась маминой щеки. – Как мы себя чувствуем, дорогая? Сегодня ты не очень горячая штучка, да?

– Пока, мам, – сказал я.

– Пока, милый, – ответила мама. – Отдохни хорошенько.

Я вышел и прислонился к стене за дверью спальни. Сдержать обещанное маме казалось невозможным. Мое собственное горе было такой глубокой пропастью, что стоит в нее провалиться, и я буду падать вечно, без возможности выкарабкаться. Я должен быть сильным. Не только ради моего отца и сестры, но и ради себя. Поэтому я не развалюсь на миллион осколков.

В десять вечера я поехал в район Сибрайт и припарковался рядом с огромным особняком Пэришей. Я подошел к боковым воротам и замер, увидев пожилую женщину, выходившую из гостевого дома. Женщина похлопала Холдена по щеке, затем повернулась и пошла обратно в главный дом. Холден посмотрел ей вслед, затем коснулся пальцами щеки.

Мое сердце переполнилось от этого зрелища. Кем бы она ни была, я уже любил ее. Холден меня заметил и помахал рукой. Через несколько минут он встретил меня у моего внедорожника.

– Кто это был? – поинтересовался я, пока он забирался в салон. – Ты ничего не должен мне рассказать?

Холден бросил на меня многозначительный взгляд.

– Это ты себя так мило ведешь?

– Да, – ответил я с легким смешком и поцеловал его. – Но серьезно, кто это?

– Беатрис Алвес. Домработница моих тети и дяди, но…

– Она твой друг.

Он кивнул.

– В те вечера, когда ты меня бросаешь ради своего Отряда неандертальцев, мы устраиваем вечерний кинотеатр.

– Она обо мне знает?

– Да. – Холден бросил на меня быстрый взгляд, в котором промелькнуло такое редкое волнение. – Иногда с тобой настолько хорошо, что все начинает казаться нереальным. Я должен был кому-то рассказать, чтобы поверить, что все по-настоящему. Надеюсь, ты не против.

– Нет, все в порядке, – тихо ответил я.

Наша секретность на него давила. Да и как иначе? Меня она тоже изматывала, постепенно подтачивала силы, как накатывающие волны океана медленно размывают берег.

– Ну? – протянул Холден, вновь возвращаясь к привычному сарказму в голосе. – Мы собираемся наблюдать, как с неба падает куча камней, или как?

Мы ехали вверх по извилистой дороге через Погонипский лес, все выше и выше, пока линия деревьев резко не оборвалась. Припарковавшись на поляне, я с облегчением вздохнул, что больше никому не пришло в голову сюда забраться. Я расстелил покрывало в открытой части своего пикапа, и мы с Холденом улеглись на спину под темно-синим небом с мерцающими звездами. Прошло всего несколько минут, и первый метеорит пронесся по небу, серебристый шар с искрящимся следом, сгоревший за доли секунды.

– Неплохо, правда? – поинтересовался я.

– Получше, чем смотреть, как кучка старперов глазеет на старые машины.

Я хотел было возразить, но метеориты посыпались один за другим. Мы оба заткнулись и просто любовались, как Вселенная устраивала свое собственное шоу фейерверков, расцвечивая черный холст. Вокруг ни души, и легко представить, что они предназначены только для нас с Холденом.

Я повернулся, чтобы посмотреть на него, и увидел, как загорелись его глаза, а резкие черты лица смягчились от развернувшейся перед ним красоты.

– Могу я тебя кое о чем спросить?

Холден приподнял брови.

– Как серьезно прозвучало.

– Каким был твой первый раз? – Я поерзал на покрывале. – Конечно же ты не обязан отвечать. Если не хочешь.

– Я не против. С одной стороны, это было не так уж потрясающе, но если учесть все обстоятельства, то потрясло меня знатно.

Я попытался не обращать внимания на жестокий укол ревности.

– Что ты имеешь в виду?

– Это произошло в средней школе. Мне было пятнадцать. Ему восемнадцать. Сам акт не был чем-то особенным. Я бы предпочел не так грубо. – Он быстро покачал головой, услышав мой возмущенный вздох. – Больше связано с нашей неопытностью, а не с чем-то другим. Хотя, по правде говоря, я был не в том состоянии, чтобы просить о другом, и все равно не собирался останавливаться. Апогей бунта против моих родителей. Вот только это сыграло со мной злую шутку.

– Что произошло?

– Мой партнер – назовем его Блейк, потому что так его и зовут, – решил, что было бы забавно снять это на видео. Будучи малолетним тупицей, я согласился и даже не задумался над этим. Но так как первый сексуальный опыт оказался менее чем удовлетворительным, я пошел дальше. Встречался с другими людьми. И под этим подразумеваю, что буквально перетрахался со всеми гомосексуальными учениками школы, по пути зацепив и парочку тех, кто еще сам до конца не определился. Блейк расстроился и показал наше видео нескольким друзьям. Они показали своим друзьям… – Холден покрутил пальцем в воздухе. – Видео стало вирусным, передаваясь с одного телефона на другой, пока не облетело весь наш этаж.

Я стиснул зубы. Нашарил рукой ладонь Холдена и стиснул ее, пока метеориты носились по чернильному небу.

– Об этом пронюхал директор школы. Он притащил нас в свой кабинет, а там нас ждали наши родители. Самый грандиозный скандал за сто тридцать лет существования школы. Я в этом сомневался, но родители конечно же согласились. Чарльз и Эстель Пэриш решили проблему в манере потомственных богачей – пригрозили отправить школу в небытие, если об этом станет известно. Они конфисковали все телефоны, заставили всех подписать соглашения о неразглашении, заплатили всем, кто его видел, и забрали меня из школы. В течение нескольких драгоценных дней я считал это самым прекрасным событием в моей жизни.

Я нахмурился.

– В смысле?

Холден печально улыбнулся.

– Впервые мои родители были на моей стороне и защищали меня. – Он снова перевел взгляд на небо. – Но в итоге выяснилось, что им совершенно на меня наплевать. Они защищали свою репутацию. Мы прилетели домой, и через восемь дней я оказался на Аляске.

– Боже.

– Итак, это и была романтическая история моего первого раза, которой можно насладиться, щелкнув по ссылке.

У меня гневно вспыхнули глаза.

– Видео все еще существует?

Он пожал плечами.

– Я не смотрел, но сейчас век цифровых технологий. Бог знает, сколько раз мой любовник поделился видео до того, как его поймали.

– Черт. – Злостью опалило горло.

Холден перекатился на бок.

– Сейчас я мало что могу с этим сделать. – Он протянул руку и отвел прядь волос с моего лба. – Не все парни такие хорошие, как ты, Ривер.

Нежный, интимный жест. В нем не было ничего случайного. Холден быстро убрал руку и толкнул меня в плечо.

– Твоя очередь. Ты когда-нибудь проходил весь путь до конца? Видеодоказательства необязательны.

Он нуждался в смене темы, что я и сделал.

– Я никогда не заходил далеко ни с одной девушкой. Полное отсутствие интереса.

– А ты не задумывался почему? Особенно в ранние, озабоченные годы?

– Конечно, но не позволял себе зацикливаться на этом или задавать какие-либо вопросы. Я просто отложил их вместе со всем остальным. Когда смотрел нормальное порно, то всегда следил именно за парнем, – я ухмыльнулся. – Убеждал себя, что делаю это ради опыта, чтобы понимать, что делать.

Холден фыркнул. Тихий смешок, который превратился в настоящий взрыв, пока Холден не захохотал, хватаясь за бока.

– Очень рад, что повеселил тебя, – сказал я, сдерживая собственную улыбку.

– Представил, как ты наблюдаешь за какой-нибудь домохозяйкой, склонившейся над столом, которую шпилит водопроводчик… А ты такой, с бумагой и карандашом, делаешь заметки.

Я закатил глаза.

– Ой, заткнись.

Я позволил дурню насладиться моментом. Наконец Холден отсмеялся.

– Прости. Мне не стоило шутить над твоим кризисом сексуальной идентичности. Простишь?

– Нет, – сказал я, опрокидывая его на спину и устраиваясь сверху. – Я уничтожен. И никогда не смогу от этого оправиться.

Он поерзал подо мной, прижимаясь к моему паху.

– Как я могу загладить перед тобой свою вину? – Над нами вспыхивали метеориты, проносились яркими полосами и тут же сгорали. Ни один не задерживался.

– Тут ничего не поделаешь. Но… Давай вернемся к тебе домой.

У Холдена округлились глаза, он считывал все мои мысли. Я годами носил маску на лице, но Холден всегда мог видеть сквозь нее. С самого начала.

– Уверен?

Я кивнул.

– Уверен.

Уверен, что эта ночь для меня настала, что никогда не будет никого, с кем бы я хотел ее провести, кроме Холдена. И даже если я буду неуклюжим и неумелым, он никогда не усомнится, что я старался ради него. Что со мной он в безопасности. Я не мог стереть прошлое, но мог бы закрасить его новыми воспоминаниями.

Обратно мы ехали в молчании. Я припарковался у обочины и последовал за Холденом внутрь. Я скинул куртку, он снял пальто, а потом мы отчаянно вцепились друг в друга. Целовались жестко, глубоко проникая языками.

Но эти поцелуи были другими. Каждое прикосновение было другим, приближая нас к моменту, которого я ждал всю свою жизнь – кульминации того, кем я был и кого желал.

Только Холдена…

Мы ввалились в его спальню, на ходу раздеваясь до нижнего белья, и упали на кровать.

– Я хочу, чтобы ты оказался во мне, – выдохнул Холден мне в губы, его руки блуждали по моей обнаженной коже.

Черт…

Похоть и облегчение затопили меня; я тоже хотел оказаться внутри него, больше, чем дышать.

– Я не знаю, что делать, – признался я, сердце колотилось где-то в горле. – Не хочу причинить тебе боль…

– Ты этого не сделаешь, – возразил он. – Помнишь ночь, когда я познакомил тебя с твоей простатой?

– О да.

Как будто такое можно забыть. Холден смазал два пальца и проник в меня, нажимая на точку внутри. Глубоко во мне пробудилось болезненное удовольствие, выворачивая меня наизнанку. Я никогда в жизни так мощно не кончал.

– Начни с этого, – сказал Холден. – Со мной.

Господи, его слова, его губы, его руки на мне… Я терял от него голову и едва контролировал себя.

– Но я не спросил тебя, уверен ли ты, – выдавил я.

– Да. Уже давно об этом мечтаю. – Он поцеловал меня медленно, непривычно серьезно. – С тобой.

Я поцеловал его в ответ, и мы сняли нижнее белье. Наши тела соприкасались повсюду, во всех сокровенных местах, трение сводило с ума и заставляло желать большего. Мои чувства к Холдену распирали грудь, настолько мощные, что их невозможно, выразить словами. И унять отчаянную жажду можно лишь оказавшись внутри него. Каждая клеточка моего тела звенела от напряжения, вызывая сладкую дрожь.

– Ривер, – выдохнул Холден мне в губы. – Мы не обязаны…

– Я хочу, – быстро возразил я. – Хочу так сильно, что едва соображаю. Но…

– Медленно, – сказал он. – Мы начнем медленно. И можем остановиться в любую минуту. Мне плевать, когда это произойдет или что мы будем делать…

– Это относится и к тебе, – предупредил я, удерживая его взгляд. Волнение немного улеглось. – В любое время. Несмотря ни на что.

Холден вздохнул.

– Твоя доброта так сексуальна, Ривер, и я никогда… – Он покачал головой. – Неважно.

С ним никогда не обращались так, как он того заслуживает. Никогда он не просил об этом для себя.

Мы целовались до тех пор, пока тлеющее пламя не вспыхнуло с новой силой. Я покрывал поцелуями его теплую кожу, двигаясь все ниже и ниже, а затем взял его затвердевшее достоинство в рот. Взял глубоко, одновременно сжимая его и двигая рукой, пока он не застонал и не покачал головой.

– Погоди, погоди. Еще рано. Я хочу, чтобы ты был во мне, когда я кончу.

О господи…

Дрожь охватила все мое тело, как метеорит, вспыхнувший и мгновенно погасший, унеся с собой остатки нервозности. Я бы никогда не позволил себе задуматься, каково это – быть с парнем. Теперь, когда этот момент настал, я понял, что нахожусь именно там, где и должен. С Холденом.

Он полез в ящик тумбочки за презервативом и маленькой бутылочкой смазки. Я забрал их у него и лег сверху, прижавшись грудью, чувствуя, как колотятся наши сердца. Наши бедра терлись друг о друга, а дыхание было одно на двоих.

Я оперся на одну руку, продолжая целовать его. Ни на секунду не останавливаясь. Другой рукой открыл бутылочку и капнул смазкой на возбужденный член Холдена. Медленно ласкал его, одновременно смачивая свои пальцы.

– Какой предусмотрительный, – заметил Холден, а затем зашипел, когда я опустил пальцы ниже, к его входу. – Черт подери, Ривер…

Он до боли впился в мои плечи, пока я медленно задвигал одним пальцем внутри него, растягивая тугое кольцо мышц.

– Господи, как тебе удается заставлять меня чувствовать такое? – выдохнул он.

– Все в порядке?

Он быстро кивнул, его шея напряглась.

– Очень хорошо. Еще никогда так хорошо не было.

Я крепко поцеловал его, меня захлестнула волна эмоций. Я был не первым, но, черт возьми, хотел, чтобы он меня запомнил. Мой первый раз и его тоже.

Боже, он очень тугой, и мой член наливался от одной мысли о том, чтобы оказаться в таком невозможно тесном месте. Одно только это чуть не заставило меня кончить. Я сосредоточился на Холдене, только на нем, и добавил второй палец к первому. Холден прижался ко мне грудью, его поцелуй стал обжигающим, настолько грубым, что наверняка на губах останется кровь.

Вампир…

Я улыбнулся и нежно скользнул пальцами внутри, нажимая на заветный пучок нервных окончаний.

Холден выгнулся подо мной, с шумом втягивая воздух.

– Вот черт… Черт, да…

Я нажимал на это место снова и снова и наблюдал за реакцией Холдена, упиваясь ею. Как напрягся его пресс, как красивое лицо исказилось гримасой отчаянного удовольствия. Я мог бы всю ночь делать только это, но Холден покачал головой.

– Хватит, – выдохнул он. – Сейчас… Ты мне нужен.

Он нащупал презерватив на кровати, разорвал обертку и потянулся между нами, чтобы надеть его на меня. Затем откинулся на подушку и с трудом сглотнул, его зеленые глаза блестели, словно стеклянные.

– Ривер… – выдохнул он.

Я кивнул, у меня у самого перехватило дыхание. Добавил на свой член еще смазки. Но, боже правый, я был слишком большим. Хотел снова использовать пальцы, но Холден отмахнулся от них.

– Этого достаточно? – поинтересовался я.

– Достаточно, – ответил он. – Трахни меня, Ривер, и все будет хорошо, я обещаю. Боже, лучше, чем хорошо.

Он согнул колени и пристально смотрел на меня, в зеленой глубине его глаз плескалось доверие и нечто более глубокое. Нечто, в чем я мог бы безвозвратно утонуть, если не буду осторожен. Я снова прижался к нему.

Обхватил свой член, поглаживая его и распределяя смазку, а затем направил его вперед. Задержав дыхание, надавил. Медленно. Очень медленно начал погружаться в тесное пространство и с трудом понимал, как такое вообще возможно.

Холден задышал прерывисто и хрипло. Он оторвал голову от подушки, чтобы посмотреть на меня, на его лице было выражение сильнейшего экстаза, какого я никогда у него не видел. Дюйм за дюймом я входил глубже.

– Хорошо? – выдавил я. – Холден… все хорошо?

Он кивнул, его пресс напрягся, но ощущалось явное облегчение от того, что я наконец принадлежал ему.

– Не останавливайся. Боже, Ривер, пожалуйста, не останавливайся.

Я толкнулся глубже, теснота вокруг меня была ни с чем не сравнима. Она засасывала, притягивала ближе, пока наконец наши с Холденом бедра не встретились.

– Черт, – выдавил я, прижимаясь лбом ко лбу Холдена. Теперь я опирался на обе руки, удерживая себя на месте. Боялся, что если пошевелюсь, то сломаю его. Или себя.

– Холден?..

– Как же хорошо, – прерывисто прошептал он в жаркой темноте между нами, где не существовало никого, кроме нас. – Боже, охренительные ощущения.

Я поцеловал его и медленно двинулся бедрами назад. У меня вырвался стон, в то же время Холден прошипел «да». Теснота немного ослабла, достаточно, чтобы я мог погрузиться обратно. Снова. И снова. Теперь немного быстрее.

– Да, – выдавил Холден, все еще прижимаясь потным лбом к моему и сжимая мои руки. – Вот так.

Я двигался внутрь и наружу, его тело принимало меня всего, а отпускало не до конца, заставляя задержаться на входе, пока мы не нашли идеальный ритм. С каждым движением меня охватывали ни на что не похожие ощущения. Я потерял контроль над собой, ощущая лишь нас, двигаясь быстрее, подводя нас все ближе к краю. Я стиснул простыни в кулаки и выгнул спину, мои бедра теперь врезались в него. Холден схватил меня за предплечья, с его губ слетали бессвязные слова. Да и еще, и мое имя.

Издав сдавленный звук, он обхватил себя ладонью. Всего пара движений, и его разрядка хлынула ему на живот и потекла по пальцам.

– Дай мне, – выдохнул я, потрясенный словами, слетевшими с моих губ. Необузданным желанием, от которого лихорадочно дрожало тело, пока я погружался внутрь снова и снова.

У Холдена вспыхнули глаза. Он поднял руку и засунул пальцы мне в рот. Закрыв глаза, я застонал от соленого вкуса на языке. Мои бедра вколачивались в него, раздавались шлепки плоти.

– Вот так, – шептал Холден, проводя пальцами по моим губам. – Кончай, Ривер. Кончай в меня жестко. Немедленно.

Из моего горла вырвался сдавленный звук, и нарастающий экстаз взорвался непередаваемым фейерверком ощущений, устремившимся в Холдена. Я отдал ему всего себя без остатка, а он крепко держал меня за бедра, прижимая к себе и отталкивая, направляя, принимая все до последней капли.

Я рухнул на него, и он крепко обхватил меня руками, прижимая к себе.

– Господи боже, – выдохнул я в изгиб его шеи. Меня сотрясали последние отголоски оргазма. Стало так хорошо. Я погрузился в совершенное блаженство, в него. Можно было проспать миллион лет вот так, крепко обнявшись.

Холден нашел в темноте мой затылок, и это нежное прикосновение к волосам вывело меня из оцепенения. Я вскинул голову и посмотрел ему в глаза.

– Ты?.. Ты в порядке?

К моему удивлению, Холден смаргивал слезы.

– Идеально, – хрипло произнес он и шмыгнул носом. – Это было идеально, чертов ты ублюдок.

У нас обоих вырвался тихий смешок. С тихим ворчанием я осторожно вышел из него, и мы полежали еще несколько минут, его пальцы лениво перебирали мои волосы.

Я начал засыпать, но за все месяцы, что мы были вместе, я ни разу не оставался на ночь.

Негласное правило нашего соглашения. Тщетная попытка сохранить видимость контроля.

Я заставил себя встать с кровати и пойти в ванную. Привел себя в порядок, избавился от презерватива, затем смочил мочалку теплой водой. Вернулся в спальню, а Холден лежал на боку и наблюдал за мной. Я вытер мочалкой кожу Холдена, его пенис, а затем осторожно провел ею между ног.

Он закрыл глаза, и меж его бровей пролегла страдальческая морщинка. Так же точно, как знаю свое собственное имя, я знал и то, что никто раньше не делал этого для него.

Меня снова обожгло гневом. Я отбросил мочалку в сторону и свернулся калачиком позади Холдена, обнял его и крепко прижался грудью к его спине, накрыв его ладони своей рукой.

– Тебе не нужно домой? – осторожно спросил он.

Я напрягся.

– Пока нет. Если только?..

– Хорошо. – Он теснее прижался ко мне и через несколько мгновений уже спал.

Я долго лежал без сна, чувствуя, как поднимается и опускается его грудь в моих объятиях, как бьется его сердце под моей рукой.

Мой…

Но Холден не был моим. А я не принадлежал ему. Через несколько коротких недель мы оба уедем. Я зажмурился, не желая портить идеальную ночь подобными мыслями, и заснул.

Некоторое время спустя я проснулся, все еще обнимая Холдена. Защищая от всего мира. Часы на тумбочке показывали четыре утра.

Я поцеловал Холдена между лопаток и осторожно высвободился. Холодный воздух сразу же остудил кожу. Я подоткнул вокруг него одеяло, убедившись, что он не замерзнет, затем быстро оделся и выскользнул из спальни.

Вернувшись домой, я вошел через дверь гаража, которая вела на кухню. Над круглым столом разливалась лужица желтого света от лампы. Мой отец сидел там, перед ним веером лежали письма о приеме в колледж.

– Привет, – осторожно сказал я. – Прости, что поздно. Потерял счет времени…

– Все хорошо, мой мальчик. Не мог уснуть. Твоя мама… – Он с трудом сглотнул. – Наверное, я просто слишком много думаю сегодня ночью.

Я кивнул и сел рядом с ним.

– Чем ты занимался все это время? – поинтересовался он с вымученной улыбкой. – Надеюсь, не влип в большие неприятности?

Мое сердце слегка дрогнуло. Из-за его и своей боли, из-за того, что я не мог поговорить с ним, как сын с отцом, о важных событиях моей жизни.

Сегодня ночью я потерял девственность, – хотелось мне сказать. – С парнем. И это было идеально, черт побери.

– Ничего особенного. – Я взглянул на письма. – Что все это значит?

– Ты не ответил ни на одно из них, – сказал он.

Я моргнул.

– Разве? Отвечал. Алабама?..

Он покачал головой.

– Пока нет. Крайний срок истек.

Земля, казалось, накренилась, и по мне пронесся огромный порыв облегчения, но в следующую секунду испарился.

– Сегодня звонила девушка из приемной комиссии, спрашивала о тебе. Я сказал ей, что мы просто потеряли счет времени, и она предложила сделать исключение. – Его улыбка стала чуть шире. – Вот как сильно они тебя хотят, сынок. Я очень горжусь тобой.

Я сглотнул.

– И что дальше?

– Тебя зачислят и через несколько коротких недель мы соберем твои вещи. Тренировочный лагерь начинается в первую неделю июля…

– Папа, – перебил его я, накрыв ладонью его руку. – Как я могу оставить ее?

Он покачал головой.

– Ривер… Она оставит нас раньше.

– Но может, и нет, – возразил я, пытаясь заставить себя поверить в свои слова.

– Это неизбежно, сынок, – сказал папа, и в его глазах заблестели слезы. – А если нет… Давай не будем забегать вперед. Лучше жить сегодняшним днем. Больше мы ничего не можем сделать. Да и кто-либо другой тоже, верно?

Голос сорвался, и папа прикрыл глаза рукой, его плечи затряслись. Деревянные ножки стула заскрежетали по линолеуму, когда я поднялся и обнял его, предлагая все утешение, на какое был способен.

Но даже обнимая своего рыдающего отца, часть меня задавалась вопросом, чувствует ли он запах Холдена на мне или он уже выветрился.

Глава 19. Холден

Я заглянул в класс английского. Мисс Уоткинс проверяла работы за своим столом, рядом с ней в пластиковом контейнере лежал недоеденный салат из макарон. Я сделал глубокий вдох и постучал.

Она лучезарно улыбнулась и взмахом руки пригласила войти. Я скользнул за парту прямо перед ней, положил на столешницу кулак и подпер им голову. Кто-то нацарапал на поверхности «Мартин Блейзли сосет член».

– Стоит проверить.

Мисс Уоткинс наблюдала за мной.

– У тебя что-то на уме, Холден?

Ривер Уитмор у меня на уме. Я все еще чувствовал его повсюду на себе. Внутри меня. Господи, я считал себя довольно опытным на сексуальном фронте, но Ривер уничтожил всех своих предшественников, и, вероятно, всех, кто будет после.

Я уже был уничтожен, но он уничтожил меня снова. В лучшем смысле этого слова.

Мисс Уоткинс деликатно откашлялась.

– Да, верно, к делу. – Я откинулся назад, как обычно, небрежно и лениво. – Итак, давайте предположим, гипотетически, что кое-кто заинтересовался вопросом получения степени магистра изящного письма Университета Санта-Круза.

Она отложила красную «ручку смерти», которую использовала для оценки работ, и сложила руки на столе.

– Этот человек заинтересован в том, чтобы полностью пропустить программу бакалавриата?

– Совершенно верно. Он бы умер от скуки, заставь его посещать такие занятия, как «Запятые и поля». – Я разглядывал свои ногти. – Этот человек своего рода вундеркинд.

– Понимаю. – Мисс Уоткинс выглядела так, словно сдерживала улыбку.

– Не то чтобы это имело отношение к делу, – добавил я, у меня внезапно перехватило горло, – но упомянутый человек уже несколько месяцев не брал ни капли спиртного в рот. За исключением пива, но мы прекрасно понимаем, что это не считается.

– Спорное утверждение, но… – Мисс Уоткинс прижала ладонь к груди. – Это замечательно, Холден.

– Итак… что вы думаете?

– Я думаю, что если этот человек настроен серьезно, то можно организовать несколько встреч на кафедре английского языка в университете. Он ведь серьезно настроен?

Я забарабанил пальцами по столу, размышляя, предостерегая себя. Как будто я не провел все выходные, стараясь не допустить, чтобы эйфория от секса ударила мне в голову. И в сердце.

Просто потому, что Ривер трахался так, как будто любит меня…

Я выбрался из-за стола и направился к двери.

– Он вам перезвонит.

Мисс Уоткинс улыбнулась, уткнувшись в работы и взяв в руки красную «ручку смерти».

– Искренне на это надеюсь.

Выйдя на улицу, я прислонился к кирпичной стене и закурил гвоздичную сигарету, чтобы успокоить нервы. Было безрассудно и глупо позволить одной ночи все изменить. Вот только это была не одна ночь. Это были месяцы ночей с Ривером, каждый поцелуй, прикосновение и разговор по душам стирали дистанцию, которую мы пытались сохранить между нами. Но через несколько коротких недель это расстояние станет реальным.

– Если только… – пробормотал я, выдыхая это слово со струйкой дыма. Ни для кого не секрет, что Ривер боялся своего отъезда так же сильно, как и я.

Ты думаешь, он собирается бросить карьеру в НФЛ и разрушить надежды своего отца? Ради тебя? – спросил ехидный голос в моей голове, подозрительно похожий на голос моего собственного отца.

Меня пробрала дрожь, и сигарета выпала из внезапно онемевших пальцев. Я затушил ее как раз в тот момент, когда мимо проходил мистер Чаудер. Он остановился, принюхался, а затем повернулся ко мне, прищурив глаза.

Я помахал ему пальцами и послал воздушный поцелуй. Мужчина фыркнул и ушел.

Я закурил новую сигарету и обдумал варианты, с тревогой обнаружив, что есть только один.

Рассказать Риверу.

Хор незатыкающихся голосов в моей голове рассмеялся над этой идеей. Встать перед ним голышом и попросить выбрать меня…

– Это может сработать, – пробормотал я. – Сработало же для Джулии Робертс и Хью Гранта.

Пара проходящих мимо девушек странно посмотрели на меня.

Я скривил губы, глядя на них.

– Ой, можно подумать, вы сами не пересмотрели «Ноттинг-Хилл» раз сто.

Прозвенел звонок, и я выбросил сигарету. Слова Ронана звенели у меня в голове громче шумных мыслей. Бороться за Ривера и, возможно, за себя тоже.

В обед я, как обычно, пошел в оркестровую, но там было пусто. На мой телефон пришло сообщение от Ривера.

Я на трибунах. Встретимся там.

Я нахмурился.

Место для поцелуев? Никогда там не был. Но хочу. С тобой.

Крошечный огонек надежды, который я лелеял в сердце, вспыхнул с новой силой. Место для поцелуев под трибунами было скрыто от широкой публики, но парочки приходили и уходили регулярно. Риск обнаружения достаточно высок. Может быть, Ривер планировал позволить судьбе самой бросить кости и все решить?

Он ждал меня в темном закутке, заваленном обертками от хот-догов и пахнущем прогорклым попкорном. Ривер крепко поцеловал меня, и мы быстро поплавились в объятиях друг друга. Память о ночи метеоритного дождя оживала в каждом прикосновении, каждом взгляде, каждом вздохе.

– Эй, – хрипло выдохнул я, прерывая наш поцелуй. – Это смело. И не похоже на тебя.

– К черту, – ответил он, в его голубых глазах горело яркое пламя.

Я изогнул бровь.

– Ох, я понял. Кто-то в эти выходные переспал и теперь готов трахаться и сражаться со всем миром.

– С миром сражаться, – ответил он, прижимаясь ко мне пахом. – Но трахать я больше никого другого не хочу.

Боже, помоги мне, и я тоже.

Он снова поцеловал меня, и я ему позволил, в голове роились мысли о нашем будущем. Ривер почувствовал мою рассеянность и отстранился, нахмурив брови.

– Все в порядке?

– Ты по телефону и сообщениям задал этот вопрос раз восемьсот с субботы, – сказал я. – Да, все по-прежнему в порядке. Ночь была волшебной и прекрасной. Ангелы плакали. Небеса содрогнулись…

– Ладно, ладно, – прервал меня Ривер с коротким смешком. – Тогда о чем ты думаешь?

Я втянул носом воздух, сердце колотилось в груди как ненормальное. Я отступил на шаг, чтобы Ривер этого не почувствовал.

– Ни о чем особенном, в принципе. Но у меня есть учитель английского языка. Мисс Уоткинс. Она прочитала одно из моих эссе и решила, что оно не так уж ужасно.

– Ну разумеется. Ты великолепен.

Уф. Ублюдок, простая правда в его устах пронзала меня насквозь.

– Она также думает, что было бы лучше потратить время на степень магистра изящного письма, чем на пьяные пируэты под Эйфелевой башней.

– Она права, – заметил Ривер, а затем выражение его лица изменилось. Осознание и подозрение медленно проступили в его красивых чертах. – Подожди, и что все это означает?

– Это значит, что я пошел бы в университет.

– Куда?

– Куда захочу. – Я глубоко вдохнул. – В Университет Санта-Круза, возможно.

И ты мог бы остаться со мной…

Глаза Ривера расширились, и отнюдь не от внезапной радости. Он в замешательстве уставился на меня. Каждая секунда, прошедшая в тишине, пронзала мое сердце, надежда истекала кровью на пыльную, усыпанную мусором землю под нашими ногами.

– Ой, черт бы тебя побрал, расслабься, – бросил я, собирая все навыки выживания, отточенные на Аляске, чтобы сохранить легкомысленный тон. – Я не собираюсь разрушать твою фантастическую жизнь в НФЛ. Я мог бы поступить в Сорбонну. Или в Йель. Или Колледж ассоциации свиного пердежа…

– Погоди, ты бы остался в Санта-Крузе? – переспросил Ривер, все еще качая головой. – Я думал, что это слишком скучно для тебя.

– Так и есть, – быстро ответил я. – Мне меньше всего хочется оставаться в этом сонном городке и умирать от гребаной скуки снова и снова, каждый день, как в каком-нибудь кошмаре наподобие «Дня сурка».

Ривер с мрачным видом поджал губы.

– Ты расстроен.

– С чего бы мне расстраиваться? – бросил я, но голос дрожал. – Из-за чего, черт возьми, тут расстраиваться?

Ривер яростно провел ладонью по волосам.

– Меня приняли в Алабаму. Официально. – Его голос звучал так, словно он вынес себе смертный приговор. – Ты не можешь… Я хочу сказать…

Последняя моя надежда улетучилась.

– Поехать с тобой? – спросил я, мой голос звучал слабо и жалко. – Кто, черт подери, сказал, что я этого хочу? Я же говорил, что ни о чем тебя не попрошу. Никогда.

«Мы же говорили тебе, – снова ликовали голоса в голове. – Мы говорили тебе, говорили, говорили тебе…»

– Холден… – В голосе Ривера звучала мука. – Не делай этого.

– Делаю что? Я ни черта не понимаю, о чем ты говоришь.

Что еще мне остается делать?

Он начал что-то говорить, но я оборвал его:

– Чем дольше мы здесь останемся, тем больше шансов, что объявится Эвелин Гонсалес и, не успеешь опомниться, как школа наполнится слухами.

– Холден…

– Так что нам лучше сделать все по-быстрому. Пока время не вышло.

Я кинулся к нему и поцеловал его. Сначала наткнулся на кирпичную стену, но затем жесткие губы Ривера смягчились, сквозь них вырвалось разочарованное рычание. Он ответил на поцелуй. Грубо. Отчаянно. Мы яростно хватались за одежду, шарили по телу, ведя невидимую войну. Похоть и боль смешались. Мы бросались в объятия друг друга, несмотря на обстоятельства, которые нас разлучали.

И ведь в этом нет необходимости. Он может изменить все одним словом.

Но Ривер оказался в безвыходной ситуации, и как бы сильно это ни убивало меня, я не мог повлиять на его решение.

Умом я все понимал, но внутри пульсировала боль. Как шторм, набирающий силу с каждой секундой, превращающийся в безрассудный, маниакальный торнадо, изгоняющий холод. Мои поцелуи стали жестокими. Болезненными. Я скользнул по его футболке ниже, заставляя его член натянуть ткань джинсов под моей рукой. Я сделал это только потому, что знал, что он в моей власти.

Ривер застонал и оттолкнул мою руку, но все равно крепче вцепился в меня, как будто не хотел отпускать.

Но он это сделает.

Я задрал его футболку, чтобы засунуть руку за пояс джинсов, обхватить его, заставить страдать от желания. Наказать.

Он схватил меня за запястье.

– Холден…

Мое имя обернулось шипением, когда я больно впился зубами в твердый канат мышц между его шеей и плечом. Ривер выругался и оттолкнул меня.

– Какого черта?.. – Он приложил пальцы к вмятине от моих зубов и уставился на меня со смесью боли и недоверия.

Я смотрел в ответ, тяжело дыша, невеселая улыбка искривила мои губы. Все шептались у меня за спиной, что я вампир, и теперь я пометил Ривера как своего. За исключением того, что синяк на его шее в конце концов исчезнет, и никто не узнает, что он от меня.

Гнев Ривера растаял, и он двинулся ко мне.

– Холден…

Я отступил за пределы досягаемости.

– Мы пробыли здесь слишком долго. Пора уходить.

Не дожидаясь ответа, я повернулся и вынырнул на слишком яркое солнце. К нам навстречу шла Вайолет Макнамара, но, увидев меня и бредущего следом Ривера, замерла и опустила руку с телефоном.

Хорошо, – жестоко подумал я. – Пусть он разбирается со своей гребаной притворной дерьмовой жизнью.

Я самодовольно ухмыльнулся и приподнял перед ней воображаемую шляпу.

– Леди Вайолет.

Я слышал, как она тихо заговорила с Ривером, но выбросил из головы все мысли, кроме того, как бы побыстрее достать спиртного. Подкрадывался холод, и никакое заявление в колледж, никакой сонный городок, никакие бесплодные чувства к Риверу Уитмору не могли его прогнать. Он со мной навечно.

Глупо было надеяться на обратное.

Несколько дней спустя Ронан, Шайло, Вайолет и я собрались в Хижине, чтобы попрощаться с Миллером. Видеоблог Эвелин привлек к начинающему музыканту внимание крупной шишки из «Голд Лайн Рекордс». В тот вечер Миллер летел в Лос-Анджелес.

Его ждал контракт, я был в этом уверен. И все в этом не сомневались, за исключением Миллера. Я буду очень скучать по другу. Добавив еще один пункт к своему внушительному списку боли, я отхлебнул из фляжки, к которой прикладывался весь день.

Ронан и Шайло уже были там. Ронан разводил огонь, прерываясь, чтобы нежно коснуться лица девушки. От их вида меня затошнило.

– Ты делаешь все неправильно, – буркнул я, пробираясь по вязкому песку к костру. – Эти бревна слишком мокрые. Они никогда не разгорятся.

Ронан и Шайло озадаченно переглянулись. Я проигнорировал их и начал выбрасывать куски плавника из ямы.

Ронан возмущенно уставился на меня.

– Какого черта?..

– Твой метод – все залить бензином и поджечь, – продолжил я, скорее падая, чем садясь на свой шезлонг. – Попробуй для разнообразия построить что-нибудь своими собственными руками.

– О чем ты, черт подери, говоришь? – Жесткий взгляд Ронана впился в меня. – Ты в порядке?

Прежде чем я успел ответить, из Хижины вышли Вайолет и Миллер. Желудок сжался, когда я увидел кровавые ссадины на щеке Миллера и синяки в форме отпечатков пальцев, темнеющие на его шее.

Я вскочил на ноги, вмиг протрезвев от страха и беспокойства.

Миллер поднял руку.

– Не хочу это обсуждать. Хахаль моей матери – придурок. Давайте на этом и остановимся.

Я покачал головой.

– Но, черт подери, Миллер…

– Я сказал, что не хочу об этом говорить. Разберусь с ним, когда вернусь.

Ронан сжал кулаки и приблизился к Миллеру, его голос был низким и угрожающим.

– Когда вернешься, мы с этим разберемся. Ладно?

У Миллера заблестели глаза. Он кивнул.

– Ладно.

– Хорошо. – Ронан на мгновение сжал его плечо, затем вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул, давая знать, что услышал его, в наших взглядах сквозило понимание. Мы бы сожгли все дотла ради Миллера.

На несколько часов я забыл о своей душевной боли и сосредоточился на том, чтобы подбодрить Миллера. Пока Ронан готовил нам хот-доги, я потчевал всех рассказами о моем заключении в лечебнице.

Компания смеялась, но Вайолет, собиравшаяся стать врачом, наблюдала за мной с заботливым участием медсестры. Следующим вечером был Выпускной бал. Поскольку Миллер должен находиться в Лос-Анджелесе, она все еще собиралась пойти с Ривером. Я пытался ненавидеть ее и не мог.

Солнце зашло, и настала пора Миллеру уходить. Это момент должен быть одним из самых волнительных в его жизни, но надежду подрывало беспокойство, что руководители «Голд Лайн» лишь мельком взглянут на него – бедного и избитого – и откажутся.

Я неуверенно поднялся и положил руки ему на плечи, одарив своим самым суровым, до ужаса серьезным взглядом.

– Послушай меня. Если во время встречи начнешь паниковать и сходить с ума, рекомендую один верный способ, который всегда использую в трудных ситуациях.

– И какой же? – скептически поинтересовался Миллер.

– Я задаю себе всего один вопрос… Что бы сделал Джефф Голдблюм?

Миллер усмехнулся.

– Спасибо, очень полезный совет.

Мой взгляд опустился на резко выделявшиеся на коже фиолетовые синяки. Я размотал свой вязаный шарф и небрежно накинул ему на шею.

– Тебе не нужно ничего им объяснять, понял? Ни черта.

– Черт возьми, Пэриш. – Он закрыл глаза и притянул меня к себе, чтобы обнять. – Спасибо, приятель.

Я зажмурился, сдерживаясь изо всех сил.

Спасибо тебе, Миллер. За то, что нашел мне местечко в этом мирке, пусть и ненадолго.

Дома мои тетя и дядя сидели за столом во внутреннем дворике в явном ожидании моего прихода. Они вскочили на ноги, чтобы перехватить меня, прежде чем я успею проскользнуть в гостевой дом.

– Холден, мой мальчик, – окликнул меня дядя Редж, подбегая с коротким смешком. – В последнее время тебя не поймать.

– Мы хотели поговорить с тобой об окончании школы, – сказала Мэгс с ослепительной, нервной улыбкой.

– А что с ним?

– Мы хотели бы присутствовать на церемонии. Беатрис тоже. Чтобы поздравить тебя.

– Это важный этап жизни, – добавил Редж. – Не говоря уже о традиции перекидывания кисточек на левую сторону… Ну и все остальное веселье.

– Я не собираюсь праздновать, – отрезал я. – Получу диплом и уберусь к черту из города. И вы от меня избавитесь.

Они обменялись взглядами.

– Было приятно видеть тебя здесь, Холден, – медленно произнесла Мэгс. – Мы тут поговорили и решили, если ты думаешь, что должен уехать после окончания школы, то…

– Планы могут измениться, – закончил Редж. – Например, если вдруг захочешь остаться…

– Не останусь. – Я услышал собственный ледяной голос, хотя часть моего глупого сердца продолжала к ним тянуться. – Меня здесь ничего не держит.

Глава 20. Ривер

Поговори со мной. Пожалуйста.

Я отправил сообщение. Как и все остальные, написанные мной за последние несколько дней, Холден оставил его без ответа. Звонки переходили на голосовую почту.

Я рухнул на кровать. Мой смокинг для сегодняшнего Выпускного вечера висел на вешалке на задней стороне моей двери, как это было в день Осеннего бала в начале года. Я закрыл глаза в глупой надежде, что, когда открою их, у комода снова объявится Холден, с раздражающе самодовольным выражением лица, которое я так любил.

Там было пусто, и его отсутствие словно пробило во мне дыру, пустую и холодную.

Книга «Цветы для Элджернона» лежала раскрытой на моей кровати. Я прочитал ее только несколько дней назад, после инцидента под трибунами. В тот вечер взял ее в руки и через несколько часов закончил. Чарли, мужчина с клинически низким IQ, участвует в эксперименте по повышению своего интеллекта. Его гениальность стремительно растет, но эксперимент постепенно терпит неудачу, и Чарли в конце концов возвращается к своему прежнему существованию.

«И теряет любовь всей своей жизни».

Холден забыл упомянуть об этом, когда давал мне книгу.

Я тяжело вздохнул и отложил ее в сторону. Мой телефон молчал. Через несколько часов нужно забрать Вайолет, сфотографироваться с ее родителями, затем привезти нас сюда и повторить фотосессию с моими мамой и папой. Я буду обнимать Вайолет и улыбаться, как будто мы счастливая пара.

Выйдя из своей комнаты, я услышал, как тихо закрылась дверь спальни родителей, а затем приглушенный всхлип. Я оторвался от кровати и нашел Амелию в коридоре, одна рука прижата ко рту, плечи дрожат.

– Эй, – позвал я, приближаясь к ней.

Она покачала головой, но позволила себя обнять. Я обнимал ее, пока она тихо всхлипывала в мою рубашку. Пришли мамины анализы. Папа едва мог говорить, когда несколько дней назад усадил нас с Амелией за кухонный стол. Дорога подходила к концу. Самое большее, несколько недель. И на этот раз чуда не произойдет.

– Пойдем, – сказал я, ведя Амелию в ее комнату, соседнюю с моей. Мы сидели на ее кровати в окружении постеров BTS[33] и Ривердейла[34]. На всех подоконниках и книжных полках стояли русские матрешки.

– Мама спит. – Амелия всхлипнула. – Снова. Я пошла поговорить с ней, а она уже устала. – Сестра подняла на меня залитое слезами лицо. – Хотя она спала весь день. Весь день, Ривер!

– Знаю.

Больше сказать было нечего. Я не мог найти для нее ни одного слова утешения, потому что сам в них отчаянно нуждался. Мы сидели бок о бок, положив руки на колени, реальность подкрадывалась к нам, как тени по ковру на закате солнца.

Наконец, Амелия посмотрела на меня.

– Ты действительно собираешься сегодня вечером на выпускной?

– Думаешь, я не должен? Думаешь, мне следует остаться с мамой?

Она покачала головой, ее спутанные темные волосы рассыпались по плечам.

– Я имела в виду, ты идешь с Вайолет?

– А… да.

Амелия тяжело вздохнула и вытерла нос.

– Знаешь, о чем я хотела поговорить с мамой?

– Нет.

– Обо всем. Я хотела рассказать ей все. Хотела пережить сотни разговоров по душам… которых у нас уже не будет. Хотела продолжать говорить, пока мы не наговоримся на всю жизнь вперед, чтобы я могла… могла… – Слезы сдавили ей горло.

Попрощаться.

Я собрался было обнять сестру, но она оттолкнула меня.

– Так что ты делаешь? – требовательно спросила она.

– Я не понимаю.

– Почему ты собираешься привести сюда Вайолет, чтобы похвастаться ей перед мамой вместо Холдена?

В животе ухнуло, как будто сестра ударила меня кулаком в солнечное сплетение.

– Откуда ты?..

– Я всегда знала. Ну или подозревала. С самого первого бала, на который ты должен был пойти. Я видела, как ты уходил с Холденом. Такой, с серебристыми волосами. Сначала я не придала этому большого значения, но потом он зашел, чтобы оставить книгу.

– «Цветы для Элджернона», – пробормотал я.

Амелия кивнула.

– Тогда я поняла. То, как он произнес твое имя… Он пытался говорить как можно небрежнее, но у него не получилось. Он как будто весь светился.

– Светился? Нет…

– Да, – настаивала Амелия. – Не буквально, конечно. Но я достаточно видела тебя с твоими тупоголовыми друзьями, чтобы знать, как выглядит обычная дружба. А вот вы с Холденом? – Она покачала головой. – Без шансов.

Тысяча отрицаний готова была сорваться с моих губ, но я проглотил их все, внезапно осознав, что из моих глаз вот-вот прольются чертовы слезы.

Амелия придвинулась ко мне ближе.

– Это с ним ты все время задерживался допоздна?

Я кивнул.

Она похлопала меня по руке своей маленькой ладошкой.

– Ты его любишь?

Я вздохнул.

– Не знаю. Но что я могу поделать? Я собираюсь в институт.

– Кто-нибудь еще знает?

– Вайолет, – ответил я с резким смешком. – Ирония из всех ироний.

– Та самая Вайолет, которую ты бросил на Осеннем балу и с которой собираешься пойти сегодня на выпускной? – Амелия скорчила рожицу. – Вау. Какая понимающая девочка.

– Мне можешь не говорить.

– Ты должен рассказать об этом маме, – произнесла Амелия, ее голос снова дрогнул. – Расскажи ей все. Ей будет все равно, что ты… гей? Би? – Она махнула рукой. – Все нормально. Ты не обязан отвечать. Но если тебе небезразличен Холден, ты должен сказать ей. Она захочет об этом узнать. И она хочет, чтобы ты был счастлив.

– Все не так просто, – тяжело вздохнул я. – Ты же знаешь, как папа относится к футболу. А это все изменит.

– Неужели настолько плохо?

Я снова вздохнул и остановил взгляд на выстроенных в ряд матрешках, раскрашенных в яркие красные, синие и желтые цвета, каждая из которых все меньше и меньше предыдущей.

– Примерно настолько, – сказал я и взял самую маленькую матрешку, размером с арахис в скорлупе. – Это я. Настоящий. – Я положил матрешку-арахис в следующую по величине матрешку, а затем обе в следующую по величине, снова и снова, пока не осталась самая большая, тяжелая, вместившую в себя всех остальных.

К моему удивлению, Амелия кивнула, и в ее взгляде отразилось понимание.

– В моем классе есть парень. В прошлом месяце он признался родителям, что он гей и теперь живет в Питтсбурге со своей бабушкой. Папа никогда не поступит так ужасно, но… я все понимаю. – Она вложила свою маленькую ручку в мою и прижалась щекой к моему плечу. – Ты можешь мне доверять, Ривер. Я ничего не скажу, пока ты не будешь готов.

– Спасибо, Амелия. И ты тоже можешь мне доверять. Когда тебе станет плохо, ты придешь ко мне, договорились? Не закрывайся от меня.

– Я постараюсь. Но ты будешь на другом конце страны. – Навернулись слезы. – Что нам теперь делать?

– Не знаю, – ответил я.

Девиз моей жизни.

Вывеску на фасаде Погонипского загородного клуба заменили на следующую: Сегодня вечером – Выпускной бал в Центральной старшей школе! Вдоль парадной дорожки были развешаны гирлянды огней, и по ковру шли пары – мальчики с девочками.

Внутри помещения царил полумрак, круглые столы расставили полукругом возле танцпола. На одном конце работал диджей, а столы с закусками и безалкогольными напитками были расставлены, как на свадьбе.

Я отыскал взглядом Ченса и Донти в небольшой компании.

– Давай подойдем, – предложил я.

Я подвел очаровательную в своем темно-синем платье Вайолет к своим друзьям, как будто она была чертовым щитом от подозрений, еще одним слоем, скрывающим, кем я был на самом деле. При моем приближении они заухмылялись, Донти одобрительно на меня посмотрел и подмигнул. Я должен был почувствовать облегчение.

Но меня затошнило. Я был обманщиком. Не из-за того, что мои так называемые друзья не знали обо мне правду, а из-за того, что я ее знал. Знал, что чувствую. Во мне вскипели тысячи эмоций, и каждая из них предназначалась Холдену.

Я больше так не мог.

Мой узкий, мелкий мир медленно душил меня. Если продолжу разыгрывать этот цирк еще хоть минуту, меня разорвет. Если моя мать умрет, так и не узнав, кто я…

Меня захлестнул восторг, смешанный со страхом, – такое чувство возникает только тогда, когда поступаешь правильно, как бы тяжело ни давалось это решение. Меня охватило желание выбежать за дверь и поехать прямиком к Холдену, но нужно держать себя в руках. Я не мог бросить Вайолет. Только не снова. Не в ее выпускной вечер.

Еще несколько часов. И потом все закончится.

К концу вечера мой воображаемый мир должен рухнуть, потому что я собирался разрушить его, кирпич за кирпичом, слой за слоем, пока не стану свободным.

Я проверил свой телефон на наличие сообщения от Холдена. Ничего. Но радость и облегчение никуда не делись, и прежде чем вернутся старые страхи и сомнения, нужно сокрушить их и сделать все реальным. Изложить в письменном виде.

– Останься в Санта-Крузе, – напечатал я. – Со мной.

Ответа не последовало.

Вечер затянулся, но я сделал все возможное, чтобы устроить Вайолет лучший выпускной. Я приносил ей напитки, разговаривал, смеялся и танцевал с ней. Не для показухи или чтобы что-то доказать, а потому, что она заслужила идеальную ночь.

Когда все закончится, у меня тоже будет моя идеальная ночь.

Пришло время объявить Короля и Королеву Выпускного бала. Вайолет наклонилась ко мне через столик.

– Ты уже подготовил речь?

Я подумал о подозрениях Донти и о том, как в последние месяцы практически перестал со всеми общаться, чтобы проводить время с Холденом.

– Не думаю, что меня выберут.

– А кого же еще?

– Думаю, мы скоро это узнаем.

Заместитель директора Чаудер и председатель Комитета выпускного вечера Лейла Кальдерон вышли на сцену и зачитали номинантов на «Королеву».

Лейла жестом попросила всех замолчать.

– Королевой выпускного бала Центральной старшей школы Санта-Круза объявляется… – Диджей включил электронную версию барабанной дроби. – Эвелин Гонсалес!

Толпа разразилась радостными возгласами, когда Эвелин получила свою корону и ленточку и расцеловала Лейлу в обе щеки.

Я наклонился к Вайолет.

– Похоже на конкурс красоты, который смотрит на TLC моя младшая сестра. «Малышки и диадемы».

Она хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

– Соберись. Ты следующий.

Лейла взяла микрофон.

– А теперь я с огромным удовольствием объявляю Короля Центральной старшей школы Санта-Круза… Миллера Стрэттона!

Зал пришел в неистовство, девушки визжали и хватались друг за друга, как будто выпускной бал внезапно превратился в концерт «One Direction».

Я ждал, когда меня постигнет разочарование от того, что я не Король. Но этого не случилось. Ни малейшего признака.

– Вот теперь уже интереснее, – со смехом заметил я, очередной кусочек моей фальшивой жизни сгнил и отвалился. – Ты знала, что так будет?

Вайолет покачала головой, выглядя немного растерянной.

– Понятия не имела.

Эвелин объявила, что Миллера здесь нет, потому что он в Лос-Анджелесе и только что подписал контракт с «Голд Лайн». Лицо Вайолет побледнело еще больше.

– Думаю, на следующей вечеринке я буду играть песни вашего Короля, – вмешался диджей. – Поаплодируем вашим Королю и Королеве, Миллеру Стрэттону и Эвелин Гонсалес!

Толпа взревела бурными овациями, а Эвелин упивалась ими. Вайолет выглядела больной.

– Ты в порядке? – поинтересовался я.

– Да. – Она выдавила слабую улыбку. – Просто последние дни какие-то сумасшедшие.

– Да уж, без шуток. Но вид у тебя такой, словно тебе бы не помешало проветриться. Или, может быть, выпить?

– Вода бы не помешала.

– Будет сделано.

Я поднялся на ноги, и мой взгляд зацепился за высокую фигуру в черном и вспышку серебристого луча в волосах. Холден прислонился к стене в своей собственной версии официальной одежды – черные брюки, черная рубашка и длинное пальто, которое почти касалось пола. Его серебристые волосы были растрепаны, и он оглядывался вокруг мутными, покрасневшими глазами.

Мое сердце подскочило к горлу, восторг и облегчение поглотили настолько, что я едва мог дышать.

Потому что люблю его. Черт подери, я в него влюбился.

Правда ослепительно ярко засияла в сердце, никаким слоям лжи и прочего дерьма ее не скрыть. Я люблю его, и на какое-то безумное мгновение мне представилось, как я подхожу к нему, беру его за руку и веду на танцпол. Позволить всему миру увидеть и доказать Холдену, что он заслуживает того, чтобы его любили средь бела дня, а изможденный взгляд покрасневших глаз сверлил пространство вокруг.

Но он был пьян и потягивал из своей фляжки; которую я не видел уже несколько месяцев. Его взгляд блуждал, пока не наткнулся на меня.

– Привет, – одними губами произнес я с другого конца зала.

Он ответил странной улыбкой, от которой по спине пробежал холодок страха. Та же дикая улыбка, которую я видел на его лице на вечеринке Ченса, когда он подначивал Фрэнки Дауда ударить ему осколком бутылки в сердце.

Не сводя с меня глаз, он вытер рот тыльной стороной ладони и внезапно швырнул стальную фляжку в ближайший столик с напитками. Та ударилась в ряд бутылок с сидром, разбив одну. Раздались испуганные вскрики, и учителя с учениками огляделись в поисках источника звука. Холден толкнул боковую дверь и исчез.

На мою руку легла ладонь Вайолет.

– Ривер?..

– Я сказал ему, что еду в Алабаму, – сказал я, чувствуя, как грудь раздирает болью. – И что он не может поехать со мной.

Я сам нанес ему удар в сердце. Делал это каждый день, скрывая наши отношения.

– Иди, – сказала Вайолет.

Я моргнул и уставился на нее.

– Что? Нет…

– Иди за ним.

– Тогда я заработаю второй штрафной, если брошу тебя на танцах.

Она улыбнулась.

– Еще один и выбываешь из игры.

– Вайолет…

– Я все равно чувствую себя неважно и собираюсь уходить.

Мне хотелось разорваться пополам.

– С тобой все будет в порядке? Нет, к черту все. Я не могу тебя бросить.

– Со мной все хорошо. Иди. – Вайолет успокаивающе сжала мою ладонь. – Не потеряй его, Ривер.

– Думаю, уже слишком поздно, – ответил я, и перед глазами проплыло убитое горем лицо Холдена. – Но спасибо.

Я поцеловал ее в щеку и направился к двери. А потом побежал.

Снаружи, на стоянке, я лихорадочно искал его в свете фонарей. Завизжали шины, я оглянулся и увидел черный седан Джеймса, мчащийся по дороге загородного клуба. Его слегка занесло на повороте, а затем он пулей помчался по темной дороге. За рулем сидел Холден.

– Черт, боже, нет…

Пульс бешено колотился в ушах, по венам огнем разливался страх и адреналин, пока я мчался к своему внедорожнику. Я завел двигатель и рванул с парковки. Отчаянно вдавил газ в пол, стараясь не отстать.

Слава богу, седан неуверенно петлял по пустой дороге. Холден свернул на запад вдоль побережья, удаляясь от Санта-Круза. Я гнался за ним по пустынному шоссе, слева в окно врывался шум океана.

Я поморгал фарами, но Холден не замедлился, наоборот, поехал быстрее, и мое сердце испуганно сжалось.

Пейзаж в темноте вокруг нас сменился сельхозугодьями, и я гадал, как далеко Холден собирался забраться. Но с очередным визгом шин седан резко свернул влево на боковую дорогу, задние колеса занесло, но затем он выровнялся и помчался в сторону океана.

– Проклятье, – выругался я, проскочив поворот. Нажал на тормоза и развернул свой внедорожник. Замедлив ход, я искал в темноте, куда свернул Холден, физически чувствуя, как ускользает каждая секунда.

Я нашел ее – узкую извилистую дорогу – и поехал так быстро, как только осмелился. Но ехать было некуда, кроме как прямо в океан.

Ни за что…

Страх сомкнулся удушающим кольцом, но я заставил себя успокоиться. Дорога заканчивалась небольшой грязной площадкой. Седан был припаркован криво, как будто Холдена просто занесло на это место. Дверь открыта, свет включен, двигатель все еще работал. Темная фигура со светлыми волосами неуверенно шагала к воде.

– Вот дерьмо.

Я припарковался и помчался следом, туфли сначала шлепали по асфальту, а затем начали тонуть в песке. В двадцати ярдах впереди меня Холден снимал свое черное пальто, бросив его темным пятном на пустынном пляже.

Я выкрикнул его имя под грохот разбивающихся волн и ветра, который взбивал черную воду в белую пену.

Холден не остановился и широкими шагами вошел в воду. Его атаковали волны, намочив одежду до пояса. Затем по грудь, когда мне удалось только добежать до берега. Я втянул носом воздух и выругался, холод вгрызся в тело острыми зубами.

Он остановился, позволив волнам накрыть его, и стоял очень тихо… А затем как подкошенный упал в воду.

– Холден! – закричал я, борясь с волнами, бившимися о мои бедра, и песком, засасывающим ботинки.

На несколько ужасающих секунд я подумал, что потерял его. Я не мог до него докричаться. Прилив отталкивал меня, не подпуская ближе. Но вдруг Холден снова поднялся и спокойно замер на месте, вот только все его тело сотрясала крупная дрожь. Я сократил расстояние между нами, протянул руку и схватил его за плечо, чтобы повернуть лицом к себе.

– Холден… – прерывающимся голосом произнес я. – Что ты делаешь?

– То, что они говорили, – ответил он. Его лицо было бледным, на посиневших и дрожащих губах застыла пугающая, печальная улыбка. – Когда у тебя возникают нежелательные мысли и чувства… нужно идти в воду.

Сдавленный крик вырвался из моего горла, и я притянул его к себе, крепко прижимая к груди. Его руки повисли по бокам, и он обмяк. По моим щекам покатились горячие слезы и закапали на холодную кожу его шеи.

– Прости, – прошептал я. – Мне так жаль.

Холден помотал головой у меня на плече.

– Не за что извиняться. Я так всегда. Это все, что я умею делать.

Я отстранился и обхватил его лицо обеими руками.

– Послушай меня. Я собираюсь рассказать им. Моему отцу и… всем остальным. Я не поеду в Алабаму. И не собираюсь играть в футбол. – Я сглотнул. – Я тебя не оставлю. Не хочу тебя бросать. И не смогу.

Холден поморщился и покачал головой.

– Нет. Не говори так. Пожалуйста… не надо.

– Буду говорить, – возразил я, перекрикивая океан, чтобы быть услышанным. Чтобы он услышал меня и поверил. – Я должен был сказать это давным-давно.

– Ривер… ты этого не хочешь. Я же гребаный псих. Я…

– А кто нет? Некоторые люди просто лучше это скрывают. Мне приходилось прятаться всю свою жизнь. – Я крепче стиснул его, удерживая ладонями за шею. – Ты сильный. Ты пережил ужасные события, но до сих пор здесь. – Мой голос дрогнул. – Ты чертовски храбрый, Холден. И всегда остаешься самим собой. Хотелось бы мне быть хоть наполовину таким же храбрым, как ты. Но я собираюсь попробовать. Пожалуйста, позволь мне попробовать.

Холден покачал головой, его слезы потекли по щекам и скатились на мои пальцы.

– Не нужно от всего отказываться. Не ради меня.

– Я отказываюсь от этого ради себя. Потому что больше не могу так жить. Но и ради тебя тоже. – Я улыбнулся сквозь слезы. – Ты настоящая заноза в заднице, в курсе? Но, мать твою, выяснилось, что я жить без тебя не могу, Холден уставился на меня. Надежда, пытавшаяся укорениться в его глазах, разбила мне сердце. Он поднял руку и накрыл мои ладони, как будто боясь держаться слишком крепко.

– Это все реально? – спросил он.

Я кивнул, прижимаясь лбом к его лбу.

– Реально, – ответил я, наши губы соприкасались с каждым словом. – Наконец-то уверен, что реально. – Я резко вдохнул, борясь с нахлынувшими на меня эмоциями. – Я люблю тебя, Холден. На самом деле. И это самая реальная вещь в моей жизни, черт подери.

Глава 21. Холден

Я люблю тебя, Холден…

Голос Ривера был переполнен эмоциями, а его глаза не отрывались от моих. Он поцеловал меня холодными губами, но рот согревал. Еще одно воскрешение после моего собственного ужасного крещения позором. Я прильнул к нему, мои собственные губы дрожали.

– Ты замерз, – сказал Ривер. – Давай-ка тебя согреем.

Он обнял меня за плечи, и мы, пошатываясь, побрели к берегу, моя одежда липла к коже и окутывала ледяным холодом. Смокинг Ривера был испорчен. Вода намочила брюки до пояса, а пиджак испачкался песком.

– На моем счету еще один испорченный бал, – сказал я, пока мы тащились по пляжу туда, где я бросил свое пальто.

– Может и нет. – Его улыбка была неуверенной, почти застенчивой, когда он снял смокинг и накинул его на мои плечи. – Там, в клубе, у меня было видение, как мы с тобой танцуем вместе. Это вроде глупо, но… с другой стороны, нет.

Я закрыл глаза, когда он закутал меня и в пальто тоже, чудовищность этой ночи постепенно тонула в ощущении холода.

– Хочешь потанцевать со мной? На глазах у всей школы?

– Я же говорил тебе. Мне надоело прятаться. – Его застенчивая улыбка вернулась. – И да, потанцевать с тобой было бы неплохо. Я бы облажался, конечно, но… все равно хочу. Но сначала нужно тебя согреть.

Мы добрались до парковки, где Ривер залез в украденный мной седан Джеймса. Он выключил фары, затем заглушил двигатель.

– Вернемся за ним утром.

– Ривер, а как насчет твоего отца?

Он выпрямился, его лицо помрачнело.

– У мамы осталось несколько недель. Папа будет нуждаться в моем присутствии больше, чем в моих футбольных матчах. Он просто еще не знает об этом, но я вижу. Амелия тоже. Я не могу находиться за сотни миль от дома, когда…

Он заморгал и отвел взгляд. Я не знал, что сказать, как утешить его. Я не мог осознать каждый важный момент, который подобно ступеням, вел меня к будущему. Будущему, которое я никогда для себя не представлял.

Ривер любит тебя…

Мы шли рядом к его внедорожнику, мое собственное признание застряло в горле. Подкрадывался стыд, нашептывая, какой я жалкий – чуть не утопился, ведомый старыми демонами. Нуждающийся в спасении, тот, за кем нужно присматривать и о ком нужно заботиться.

– Эй, – окликнул меня Ривер возле дверцы машины, видя мрачные мысли в моих глазах. – Не делай этого. Что бы ни случилось… мы будем проживать день за днем. И со всем справимся, хорошо?

Я кивнул и забрался в салон, намочив испорченной одеждой сиденье и засыпав песком весь пол. Ривер сел за руль и включил обогреватель на полную мощность. Меня обдало теплым воздухом, и Ривер выехал на извилистую, темную дорогу, чтобы отвезти нас домой.

Тепло от печки медленно проникало сквозь промокшую одежду, а погружение в океан меня отрезвило. Или, возможно, все дело в Ривере. Я взглянул на его профиль. Такой чертовски красивый, его глаза устремлены на дорогу, на губах играет легкая улыбка. Он выглядел так, словно наконец-то сбросил тяжелую ношу, которую тащил годами.

Может быть, это реально. Может быть, у меня будет другая жизнь. С ним…

Я медленно, нерешительно протянул руку и сжал его ладонь, теплую, сильную. Ривер повернулся ко мне и переплел наши пальцы, его улыбка стала шире. На меня еще никто никогда так не смотрел, как он в тот момент, и внезапно затопившее меня тепло не имело ничего общего с обогревателем автомобиля. Оно текло между осколками моего сердца, расплавляя края, чтобы, возможно, появился шанс снова собрать их вместе.

Любовь. Это любовь. Я влюбился в него.

Я с трудом сглотнул, и заветные слова сорвались с моих губ впервые в жизни.

– Ривер, я… – В десяти ярдах впереди на дороге мелькнула темная фигура. – Осторожно!

Ривер отпустил мою руку и вцепился в руль.

– Вот черт, – вырвалось у него, он ударил по тормозам, резко свернув вправо. Фары выхватили из темноты проскочившего перед внедорожником оленя.

Я увидел глаза оленя, большие и черные, а затем автомобиль слетел с обочины и завертелся. Мой мир болезненно накренился. Перевернулся вверх дном. Звуки бьющегося стекла, скрежещущего металла и гул собственной крови ревели у меня в ушах.

Машина зависла на мгновение, длившееся целую вечность, а затем рухнула на все четыре колеса. Удар эхом отозвался в черепе. В костях. Меня окружала лишь тьма, а затем прямо перед лицом белой вспышкой надулась подушка безопасности.

Тишина. Единственным звуком был лязг оседающего корпуса автомобиля и шум моего дыхания. Я ждал, когда нахлынет боль, но шок заключил меня в защитный кокон, а алкоголь сделал вялым и расслабленным.

Я медленно повернул голову, и еще один мучительный звук, рожденный в самом сердце, сорвался с моих губ. Ривер наклонился вперед, удерживаемый ремнем безопасности. По белой поверхности сдувающейся подушки безопасности темными полосами текла кровь. Дрожащими пальцами я протянул руку и включил свет в салоне, и еще один сдавленный звук вырвался из моего горла. Лицо Ривера было смертельно бледным, он уткнулся подбородком в грудь, поднимавшуюся и опускавшуюся почти незаметно.

– Ривер!

Надтреснутый голос прерывался от страха, руки тряслись, пока я возился с ремнем безопасности, а затем с дверной ручкой. Дверь поддалась, и я вывалился на покрытую сосновыми иголками землю. Меня согнуло пополам и вырвало едким фонтаном водки и кислой желчи.

Когда я смог подняться, то обошел машину, колени подгибались на каждом шагу. Крышу помяло, а борт со стороны Ривера покорежило.

Нас перевернуло. Твою мать…

Со сдавленными стонами я добрался до водительской двери. Окно было разбито; осколки блестели на черных брюках Ривера, как бриллианты. В тусклом свете салона Ривер выглядел спящим, если бы не кровь, запятнавшая его рубашку. На левой стороне виска зияла глубокая рана, и его дыхание было неглубоким. Но когда я увидел, как из его уха вытекает кровь, меня пронзило новой ударной волной ужаса.

– Ривер, нет…

Я дернул за ручку, но металл весь смяло, боковое зеркало исчезло. Прислонившись к двери, я просунул руку в разбитое окно и взял Ривера за руку. Он была вялым, неподвижным.

– Пожалуйста… очнись. Ривер, очнись…

Глаза затуманили слезы, пока я шарил свободной рукой в кармане пальто в поисках телефона. Экран треснул, но все еще работал. Дрожащим большим пальцем я набрал девять-один-один и приложил трубку к уху. Снять пальто с телефоном перед тем, как войти в гребаный океан, было единственным правильным решением, которое я принял в эту ночь.

– Девять-один-один, что у вас случилось?

– Произошла авария. Все плохо. Пожалуйста, поторопитесь.

– Где вы?

Я привалился спиной к двери, оглядывая темный лес и океан за ним, нарастала отчаянная паника, пока я изо всех сил пытался вспомнить дорожный знак… что угодно.

Это моя вина. И он умрет…

– Я не знаю… На первом, в восточном направлении. – Затем воспоминание, словно вспышка, пронзило беспроглядную ночь. – Мы проехали знак… Ранчо Уайлдера.

– Хорошо, оставайтесь со мной на линии. Я отправляю службу экстренного реагирования по вашему местоположению. Кто-нибудь ранен?

Я крепче стиснул ладонь Ривера.

– Да. Он не приходит в сознание. Пожалуйста, поспешите… Прошу вас.

– Он дышит?

– Еле-еле. Я не могу открыть дверь.

– Он заперт в машине?

– Да… – Слезы скатывались по щекам жгучими дорожками, и я смотрел, как поднимается и опускается грудь Ривера. Я отпустил его руку, чтобы нащупать пульс. Слабый и сбивчивый, но был.

Но кровь из уха…

– Пожалуйста, быстрее, черт бы вас побрал…

– Хорошо, помощь уже в пути, сэр. Оставайтесь на линии.

Телефон выпал из моих онемевших пальцев обратно в карман. Она ничего не могла мне сказать. Ривер был заперт внутри, а я заперт снаружи, и все, что можно сделать, это держать его за руку и умолять не оставлять меня.

Казалось, прошло несколько часов, прежде чем тишину нарушил вой сирен. Прибыли пожарные машины, полиция и «скорая помощь». Ночное небо окрасилось в густо-синие и красные тона. Белый свет залил кабину внедорожника, отчего струйка крови из уха Ривера казалась черной на фоне его побелевшей кожи.

Меня окружили офицеры и врачи «скорой помощи», и я был вынужден отпустить его руку. Полицейский увел меня, светя фонариком в лицо.

– Ты что, выпил, сынок?

– Я да, но не он. Там был олень…

– Эм, ага. Пойдем-ка со мной.

Он взял меня за плечо и осторожно повел к обочине дороги, где я тяжело сел, свесив руки с колен. Мой взгляд снова и снова возвращался к команде, пытавшейся открыть дверь и добраться до Ривера. Тело снова сковало холодом.

Если он умрет…

С моих губ сорвался тихий болезненный стон, и по спине пробежала дрожь.

– Что случилось сегодня вечером? – спросил офицер. Его лицо было добрым, но серьезным. На бейдже значилось «Тран».

Еще один офицер по фамилии Дауд навис надо мной, его губы скривились в усмешке.

– Почему ты в мокрой одежде?

– Искупался, – ответил я, стуча зубами.

– Купался? – переспросил Дауд и фыркнул. – Ты пытался покончить с собой?

Офицер Тран смерил его взглядом.

– Полегче.

Я покачал головой.

– Сделал то, чему меня учили.

Мой взгляд вернулся к искореженным обломкам внедорожника и врачам «скорой помощи», которые укладывали неподвижное тело Ривера на носилки. Его шея была стянута воротником, рот прикрывала кислородная маска.

– Это моя вина, – прошептал я. – Я виноват.

– Вы где-нибудь ранены? – заботливо спросил офицер Тран.

– Нет, – пробормотал я с резким, хриплым смешком. – Ирония. Дурацкая, гребаная ирония.

Если не считать незначительных ссадин на щеке от подушки безопасности, на мне не было ни царапины. Но Ривера уже грузили в машину «скорой помощи». Без сознания. Возможно, с мозговой травмой. Или парализованного. Он мог уже умереть, пока я дышал, ходил и был жив.

Это неправильно. Все неправильно. На его месте должен быть я…

Копы задали мне еще несколько вопросов, мое имя и возраст, а затем машина «скорой помощи» отъехала…

– Погодите. – Я с трудом поднялся. – Подождите, я должен поехать с ним. Пожалуйста…

Дауд толкнул меня обратно.

– Ты никуда не пойдешь. – Он поморщился. – Выглядишь очень расстроенным. Это твой парень, сынок?

Я уставился на него. Дауд.

– Фрэнки Дауд.

– Мой мальчик, да. Ты хочешь что-то о нем сказать?

К нам присоединился офицер Тран вместе с врачом «скорой помощи». Тот опустился передо мной на корточки.

– Мы тебя тоже отвезем в больницу, хорошо? Но сначала давай тебя осмотрим. А потом сможешь поехать к своему другу.

Врач сел рядом со мной и провел, судя по всему, тест на сотрясение мозга. Я прошел его с честью, и меня усадили на переднее сиденье патрульной машины Трана. Мы помчались по дороге, впереди нас «скорая помощь» с завывающей сиреной и мигающими красными огням.

Когда мы прибыли в Медицинский центр Калифорнийского университета, Ривера уже вкатили внутрь и увезли бог знает куда. Офицер Тран взял меня за руку и повел в зону ожидания. Он и несколько других полицейских посовещались, пытаясь понять, что со мной делать.

– Есть кто-нибудь, кому мы можем позвонить? – спросил он.

– Нет. Но Ривер… Нужно сообщить его отцу. О господи… – Я наклонился и опустил голову между колен, когда на меня накатило головокружение.

– У нас есть его удостоверение личности, – мягко сказал офицер Тран. – Его родителей оповестят. – Он положил руку мне на плечо. – А как насчет тебя, сынок? И как насчет того, чтобы раздобыть тебе теплую одежду?..

Я отстранился от его прикосновения и встал.

– Мне нужно в туалет.

Он кивнул в сторону оживленного коридора больницы.

– Я буду ждать здесь.

Просто арестуйте меня уже, – хотелось мне закричать. – Сегодня вечером я мог убить человека.

Я подошел к туалету и толкнул дверь, которая весила тысячу фунтов. Мое лицо под яркими флуоресцентными лампами было неузнаваемо. Бледно-зеленые глаза на еще более бледном лице, подпорченном только красной царапинкой на левой скуле. Я выглядел так, как меня называли – вампир, изможденный и высеченный из белого фарфора. Безжизненный.

Моя одежда все еще была влажной и покрытой песком. Из-под пальто выглянул смокинг Ривера, и из горла вырвалось рыдание. Я обхватил себя руками, как будто мог удержать хотя бы его частичку.

Когда во мне осталась лишь пустота, я вытер лицо бумажным полотенцем, выбросил его в мусорное ведро и вышел из туалета. С офицером Траном беседовал Джерри Уитмор.

Он выглядел растерянным. Его явно выдернули из постели, в спортивных штанах, ботинках на босую ногу и в ветровке. Мужчины поговорили несколько мгновений, а затем оба повернулись ко мне. Офицер Тран сказал что-то еще, и выражение лица Джерри изменилось. Он подошел ко мне, и я закрыл глаза, молча ожидая удара.

– Холден, верно?

– Мистер Уитмор… – выдавил я, но затем замолчал, когда Джерри взял мою ладонь и сжал ее.

– Мы пока не знаем, что с моим сыном, – произнес он хриплым голосом. – Но мне сказали, что он бы умер, если бы тебя там не было.

Я удивленно на него уставился.

– Скажи мне только, – произнес он, с трудом сглотнув и засунув руки в карманы ветровки. – Он пил?

Я покачал головой.

– Нет. Он никогда бы так не сделал. Только не он…

Джерри издал тихий, сдавленный вздох облегчения.

– Так и знал. Я знал, что он не поставит под угрозу свое положение в университете.

Черт подери, я не могу…

Из-за угла появился врач. Высокий и красивый, интеллигентностью и серьезностью похожий на Дензела Вашингтона.

– Родственники Уитмора?

Лицо Джерри побледнело, и он поднял руку.

– Я его отец.

Они с врачом отошли в сторонку и коротко переговорили. Я стоял неподвижно, наблюдая за их лицами в поисках ответов. В любую секунду Джерри мог рухнуть в объятия доктора, оплакивая своего мальчика…

Но отец Ривера нетерпеливо кивнул, впитывая каждое слово врача, на его лице появилась отчаянная, полная надежды улыбка. Затем он лихорадочно пожал доктору руку и несколько раз поблагодарил его.

От облегчения у меня чуть не подкосились ноги. Джерри жестом пригласил меня подойти.

Чувствуя себя как во сне, я пересек приемную, офицеры Тран и Дауд последовали за мной.

– Ривер в порядке, – тяжело дыша, сообщил Джерри.

– Его состояние стабильно, – осторожно поправил доктор. На бейдже было написано «Стэнсфилд». – Он получил тяжелое сотрясение мозга, что привело к кровоизлиянию в мозг, которое пока кажется небольшим, а отек минимальным.

– Кровоизлияние в мозг, – пробормотал я.

Господи, Ривер…

– У него также переломы левой руки и ключицы. Но наблюдение за его сотрясением мозга – наша первоочередная задача. – Доктор повернулся ко мне. – Я так понимаю, вы были в машине с Ривером?

Я кивнул.

– Мы перевернулись. Он пытался не сбить оленя, и внедорожник перевернулся.

Если бы не я, его бы вообще не было за рулем.

– Вам обоим очень повезло, учитывая все обстоятельства.

Я мог бы рассмеяться. Или заплакать.

Доктор Стэнсфилд тронул меня за плечо.

– С тобой все в порядке, сынок? Тебя кто-нибудь осматривал? – Я отодвинулся от его руки.

– Все в порядке.

– Мы можем его увидеть? – спросил Джерри.

– Ривера отвезли на МРТ, чтобы проверить степень кровотечения, любые повреждения и наличие опухоли. Это поможет определить последствия и риски. Я отведу вас в зал ожидания отделения интенсивной терапии. Когда закончим обследование, вы сможете его увидеть.

– Спасибо. – Джерри повернулся ко мне. – Холден, пойдем?

– Задержитесь, – вмешался Дауд. В больничном свете он казался еще уродливее: грузный, с неприятным взглядом. – Парень выпил, будучи несовершеннолетним. Это не пустяки.

Тран поднял руку.

– Вы проверяли алкоголь в крови Ривера? – спросил он у Стэнсфилда.

– Отрицательный результат на наркотики и алкоголь.

Тран задумчиво кивнул, его губы сжались в тонкую линию.

– Похоже, тебе выпала довольно тяжелая ночь, – сказал он мне. – Я выпишу тебе предупреждение и отпущу. Впредь береги себя, хорошо?

Я кивнул и молча последовал за Джерри и доктором. Я должен был сам убедиться, что Ривер жив. Где-то позади меня Дауд спорил с Трэном, но лифт закрылся и отрезал меня от них.

Я держался в стороне, гадая, когда Джерри развернется, схватит меня за горло и потребует рассказать, что я сделал с его сыном.

В приемном покое отделения интенсивной терапии Джерри сел сбоку, а я – напротив него. Он позвонил кому-то по имени Дазия.

– Пока никаких новостей. Они делают МРТ. Скоро все узнаем. Как Нэнси?

Я закрыл глаза, крепко обхватив себя руками, и задремал.

– Холден?

Я резко очнулся. Джерри улыбался мне.

– Ты, должно быть, устал. Я спрашивал, откуда вы знакомы с Ривером? Не с футбола? – поинтересовался он, разглядывая мои серебристые волосы и испорченные, но дорогие ботинки.

– Не с футбола. – Я застегнул пальто, чтобы скрыть, что на мне смокинг Ривера. – Мы познакомились на… математическом анализе.

Джерри кивнул, и тут его осенила мысль. Он нахмурился.

– Во всей этой суматохе я даже не подумал, но… Ривер пошел на выпускной с Вайолет. Почему он оказался на той дороге и не с ней?

– Он спасал мне жизнь.

Джерри откинулся на спинку стула, на его лице отразилось замешательство.

– Ну… это похоже на моего Ривера. Он, наверное, говорил тебе, его мама больна. Тяжело больна. Честно говоря, у нее осталось не так много времени. И это… – Он покачал головой и на мгновение сжал губы. – Ее утрата сама по себе достаточно тяжела. Но если с Ривером что-нибудь случится…

Если что-то случится с Ривером, это будет моя вина.

К счастью, Джерри перестал пытаться разговорить меня и принялся листать журналы. Прошли часы, казавшиеся годами, и наконец доктор Стэнсфилд вернулся.

– Хорошие новости, – сообщил он. – МРТ показало, что кровоизлияние в мозг остановлено. Отек минимальный. Мы продолжим за ним наблюдать, но на данный момент, похоже, операция не требуется.

Я вцепился в край сиденья, слезы облегчения и раскаяния обожгли глаза.

Прости меня, Ривер. Мне очень жаль…

Лицо Джерри исказилось, и он приложил руку к груди.

– Боже мой… Хвала Господу! Спасибо. Огромное спасибо.

– Мы не исключили всех возможных осложнений. Головные боли, головокружение, возможно, онемение или ухудшение координации с одной стороны.

У Джерри округлились глаза.

– Он футболист. Квотербек. Один из лучших. Этой осенью его ждет Университет Алабамы…

Доктор Стэнсфилд поднял ладонь.

– Еще слишком рано судить о степени повреждений, но МРТ вселяет оптимизм.

– Я хочу увидеть своего сына.

Доктор кивнул.

– Обычно мы пускаем только родственников, но если вы не против, мистер Уитмор, можете оба пройти на несколько минут.

Джерри похлопал меня по руке.

– Все в порядке.

Стэнсфилд провел нас в помещение в форме подковы. В центре были установлены посты медсестер, а по периметру располагались палаты. Мы вошли в палату номер три. Ривер неподвижно лежал на кровати. На стенах пищали приборы, отслеживавшие его пульс и уровень кислорода. От правой руки тянулись капельницы; левая была на перевязи, забинтованная от кисти до локтя. Рану на его лбу зашили и закрыли белой марлей, к носу вели трубки с кислородом.

Джерри резко втянул воздух, и доктор Стэнсфилд мягко улыбнулся.

– Я дам вам несколько минут.

Он ушел, а Джерри медленно, осторожно приблизился к сыну, как будто боялся пошевелиться или заговорить слишком громко. Я попятился назад, пока не уперся ногами в скамейку, встроенную в окно. Я тяжело сел, позади меня небо расцвечивали первые лучи рассвета.

– Эй, Ривер. Как ты, сынок? – Он взял Ривера за вялую правую руку. – Ты поправишься. Я знаю. Ты очень сильный… – Он уткнулся лбом в руку сына и зарыдал. – О, мой мальчик…

Желудок скрутило; меня бы вырвало, если бы в нем что-нибудь осталось.

Джерри посидел с Ривером несколько минут, потом взял себя в руки. Вытер глаза и повернулся ко мне.

– Я должен позвонить другу семьи, который остановился у нас. Нужно сообщить, что с ним все будет хорошо. Его мама очень волнуется. Побудешь с ним, пока я отойду? Чтобы он не остался один?

Я кивнул, и мое сердце разорвалось на мелкие кусочки, когда мужчина мне улыбнулся. Эта открытая, добрая улыбка была такой же, как у Ривера.

Джерри похлопал сына по руке и встал. В дверях он прижал мобильник к уху.

Писк машин заполнил комнату. Я поднялся со скамейки и подошел к Риверу. Ни одна черточка на бледном лице не двигалась, оно застыло, и на сон это похоже не было. Уж я-то знаю. Я сотни раз видел его спящим. Его голова на моей подушке…

– Ты должен справиться, Ривер, – прошептал я, желая взять его ладонь, но не позволяя себе. Я не заслуживал прикасаться к нему. – Ты должен выкарабкаться и жить полной, настоящей жизнью. Ты не можешь позволить мне сделать это с тобой, слышишь меня?

У двери Джерри закончил разговор и снова совещался с врачами. Настроение улучшилось, и его лицо все чаще озарялось улыбкой. Худшая опасность миновала.

Пора уходить.

Я встал и наклонился к Риверу. За запахами больницы, антисептиков и марли чувствовался его собственный. Теплый и свежий.

– Ривер… Я…

Джерри вернулся, и я отскочил от кровати, как будто он испугал меня.

– Мне нужно идти, – сказал я.

– Ох, ладно. Что ж, еще раз спасибо…

– Простите, – быстро проговорил я. Если бы он поблагодарил меня еще раз, я бы закричал. – Мне очень стыдно. Скажите ему… когда он очнется, скажите, что мне жаль.

Я попятился от растерянного выражения лица Джерри, маневрируя к двери, через комнату ожидания, из больницы и в ранний утренний свет, серый и унылый.

На моем телефоне высветилось сообщение от Миллера.

Поехали.

Он вернулся из Лос-Анджелеса и нуждался в нас с Ронаном, чтобы вышвырнуть хахаля его мамы из их квартиры. Ночь прошла. Все закончилось. Мне нужно забыть об этом на время и быть рядом со своим другом. Я мог бы помочь ему. Принести пользу. В последний раз, а затем можно сделать то, что планировал.

Исчезнуть.

Глава 22. Ривер

Я ахнул, воздух резко наполнил легкие. Распахнув глаза, я увидел море белого, а затем парившее надо мной лицо папы. Он сжал мою руку, и это ощущение вернуло меня в реальность больничной палаты. Больница. Моя левая рука была тяжелой и неподвижной. Голова болела.

– Что произошло?

– Ш-ш-ш, все хорошо, – сказал папа. – Произошла авария, но с тобой все в порядке. Врачи говорят, что с тобой все будет хорошо.

– Что произошло?

– У тебя довольно сильное сотрясение мозга и сломана рука. Но хорошие новости! Это не ведущая рука. И тебе не нужна операция. Они взяли еще несколько анализов. Если результаты будут хорошими, а я в этом не сомневаюсь, тебя выпустят отсюда через несколько дней.

Я глубже откинулся на подушки, мысли ускользали от меня. Желудок скрутило, как будто я забыл что-то жизненно важное.

Я резко вскочил и поморщился от пронзившей голову боли.

– Как мама? Она?..

– Полегче, сынок. С ней все в порядке. Беспокоилась о тебе, разумеется. Очень сильно хочет быть здесь. Сама бы села за руль, если бы Дазия не отговорила от этого. Попозже сможешь пообщаться с ней по «ФейсТайму».

– Нет, я должен выбраться отсюда. Что-то здесь не так. Я должен быть рядом с ней.

– Всего несколько дней…

– У нее и есть всего несколько дней, папа, – сказал я, но дело было не только в моей маме. Есть что-то еще… – Расскажи мне об аварии. Что случилось?

Папа озабоченно нахмурил брови.

– Мне сказали, что небольшая временная потеря памяти о моменте аварии вполне вероятна. Что последнее ты помнишь?

Я закрыл глаза. Свет фар, несшийся по улице. Ночной океан. Холден шагает к воде…

– Холден! – Я распахнул глаза и в панике уставился на отца. Аппарат на стене запищал быстрее. – Где он? Где Холден?

– Полегче, полегче, – успокоил папа. – С ним все хорошо, сынок. Он в порядке.

Я откинулся назад, тело обмякло от облегчения и тяжелого изнеможения.

– В порядке? Где он? Что случилось?

– Вы двое были на Шоссе номер один. Холден сказал, что ты свернул с дороги, чтобы избежать столкновения с оленем. Автомобиль съехал в небольшой овраг и перевернулся. Тебе очень повезло…

– И с ним все хорошо? Ты уверен?

– Ни царапины. – Папа поерзал на стуле. – Ривер… Ты должен был находиться на выпускном с Вайолет. Кто такой Холден?

Прежде чем я успел ответить, вошел высокий врач лет пятидесяти с фамилией Стэнсфилд на бейджике. Он тепло улыбнулся.

– Ага, очнулся. Рад видеть. Как твои дела, Ривер?

– Слабость. Голова болит.

Доктор Стэнсфилд пододвинул стул к моей кровати.

– Этого следовало ожидать. Тебя довольно сильно ударило в висок.

Он достал ручку-фонарик и посветил мне в глаза, затем задал несколько вопросов о силе боли и о том, что я помнил про аварию. Весьма немного.

Доктор Стэнсфилд кивнул.

– У меня есть кое-какие новости.

Папино лицо побледнело.

– Какие?

– Готовы еще несколько результатов анализов. Мое первоначальное предположение остается в силе – у тебя небольшое кровоизлияние в мозг, Ривер, которое не требует хирургического вмешательства. Наша команда неврологов согласилась, что оно пройдет само.

Папа со смешком схватился за сердце.

– Это здорово. Боже, как вы меня напугали, док…

Доктор Стэнсфилд поджал губы.

– Что?

– Я назвал случившееся с Ривером «сильным ударом» по голове, но это более мягкое название «черепно-мозговой травмы». Я так понимаю, ты играешь в футбол?

– Да, но…

– Он собирается в Университет Алабамы, а затем в НФЛ, – сказал папа. – У него уникальный талант.

– Боюсь, после аварии играть будет опасно, – сказал доктор Стэнсфилд. – Футбол – травмоопасный спорт. Для Ривера, перенесшего такой уровень ЧМТ, продолжение игры создаст почву для дальнейших пагубных последствий. В частности, Синдром второго удара.

– Что это? – поинтересовался я.

– Острый отек мозга, который возникает при втором сотрясении, если полностью не восстановиться после предыдущего. Повторная травма может вызвать повышение внутричерепного давления, которое будет трудно или невозможно контролировать. В некоторых случаях это приводит к летальному исходу. – Доктор Стэнсфилд сложил руки на груди. – Я так понимаю, весенние тренировки начнутся примерно через месяц?

Я кивнул, а папа округлил глаза.

– Стоп, погодите. О чем вы говорите?

– Я пытаюсь дать вам полную картину ЧМТ вашего сына и возможных рисков. Даже если это сотрясение мозга пройдет, дальнейшие удары по голове, как это часто бывает в подобных видах спорта, могут в перспективе привести к проблемам. Если вы следите за футболом, то, возможно, слышали о недавних исследованиях игроков, у которых развивается хроническая травматическая энцефалопатия.

– Я знаю, что такое ХТЭ, – сказал папа. – Но она бывает от повторных травм головы. Целая жизнь стоит…

– Я говорю об общем состоянии мозга вашего сына, мистер Уитмор. Оно поставлено под угрозу. Как врач, я рекомендую, чтобы Ривер больше не играл в футбол.

Я бы рассмеялся, если бы папа не был так убит горем.

– Вы не понимаете, доктор. Он не обычный игрок. У Ривера дар. Он собирается…

– Папа. – Я покачал головой. – Вы не могли бы оставить нас на минутку наедине, доктор Стэнсфилд?

– Конечно. – Он поднялся на ноги. – Я вернусь проверить тебя через несколько часов.

Он ушел, и папа проводил его сердитым взглядом, а затем широко мне улыбнулся.

– У врачей такая обязанность говорить подобные вещи. Они озвучивают наихудший сценарий, чтобы на них не подали в суд…

– Я завязал с футболом.

Ощущение было такое, как будто у меня на груди сидел слон, и он наконец встал и неуклюже побрел прочь.

– Что? Погоди. Не позволяй ему запугать тебя. Мы можем сходить к другому врачу за вторым мнением. Надежда есть.

– Нет, пап, – мягко ответил я. – Из-за аварии или нет, но я ухожу из футбола. Не так мне хотелось с тобой поговорить, но… – Я покачал головой. – Нужно было сказать тебе еще много лет назад.

– Много лет назад? О чем ты?

– Я говорю, что не хочу ехать в Алабаму. Не хочу на отбор в НФЛ. Я не хочу играть в футбол.

Папа вытер ладонью губы, в его глазах роились тысяча мыслей.

– Безумие какое-то. Это из-за травмы головы? – Он слабо рассмеялся. – Может, стоит позвать медсестру? Эй, медсестра?..

Глаза обожгло слезами, когда я видел, как умирает его надежда.

– Папа. Я серьезно. Мне очень жаль. Я знаю, ты очень сильно хотел этого для меня, но я такое будущее не хочу.

Он выглядел почти таким же ошарашенным, как если бы его ударили по голове.

– Ну что ж… Господи, Ривер. А что ты хочешь?

Я сделал глубокий вдох, сердце бешено колотилось, но я был скорее взволнован, чем напуган.

– Холдена.

Папа моргнул.

– А что с ним?

– Я люблю его.

– Я в этом не сомневаюсь. Он прекрасный друг. И я рад, что он был там…

– Нет, папа. Я люблю его. Влюбился.

Лицо моего отца стало непроницаемым.

– Я… я не понимаю.

– Это так просто, и тем не менее я столько времени усложнял себе жизнь. Откладывал подальше все свои мысли и чувства. Но я больше не могу этого делать. Я хочу остаться в Санта-Крузе. Хочу работать в нашей автомастерской, папа, и расширить ее. Она готова к этому. Я хочу быть здесь ради вас с Амелией. И ради мамы. Каждый час, который у нее остался. – Я с трудом сглотнул. – И я хочу быть с Холденом.

Папа уставился на меня так, словно впервые увидел. Полагаю, так оно и было. Первый день той жизни, которая изначально мне предназначалась.

Отец встал и прошелся вдоль кровати, потирая губы ладонью.

– Я просто… Я не… Ты гей? Это ты мне хочешь сказать? Как такое возможно?

– А ты считаешь, что такое не возможно? Думаешь, спортсмен не может быть геем? – Я покачал головой. – Ни на кого не нужно вешать ярлыки и запихивать в рамки, папа. И я не могу поступить так с собой. Так что да, именно об этом я тебе и говорю, – произнес я, чувствуя себя на сто футов выше, даже лежа на больничной койке. – Я гей.

Наступила ошеломленная тишина, и я никогда не чувствовал себя так близко к Холдену, как в тот момент. Он отважился на подобный опыт со своими собственными родителями и в итоге чуть не умер. Я бы все отдал, чтобы он был здесь, держал меня за руку, помогал мне пережить напряженные секунды, в течение которых я ждал, примет ли отец правду или отречется от меня.

– Ты… в порядке? – спросил я, слезы жгли глаза. – Мне очень хочется услышать, что ты нормально к этому отнесешься, пап. Потому что ничего не изменилось. Я все еще я.

– Пока не знаю, что чувствую, – сказал папа. – Но… я люблю тебя. В этом точно уверен. И мне ненавистно видеть тебя здесь. Ты напугал меня до смерти, когда я подумал, что потерял тебя. Давай пока остановимся на этом.

– Да, – прошептал я. – Для начала неплохо.

Папа обнял меня, и меня вдруг прорвало. Из горла вырвалось рыдание от подавляемых многие годы эмоций. Вина и стыд выливались наружу, разрушая стены моей фальшивой жизни и впуская свежий воздух.

Я прижался к отцу, уткнувшись лицом в его грудь, мои слезы катились по ткани его ветровки.

– Прости, что не могу жить обычной жизнью. Но я хотел. Очень.

Папа погладил меня по волосам.

– Ох, Ривер, мальчик мой. Ты все еще здесь. Нет ничего важнее этого.

Через несколько дней меня выписали из больницы со сломанным запястьем в гипсе и перевязью для поддержки сломанной ключицы. Мне выдали рецепт на обезболивающие и предупредили, что могут быть головные боли, головокружение, бессонница и множество других последствий сотрясения.

Вместо школы я три дня провел с мамой, наверстывая упущенное из-за больницы время.

Потому что по возвращении стало еще очевиднее, что ей остались считаные дни.

Я сидел с ней, а когда она спала, что случалось часто, я звонил или писал Холдену. Ответа не последовало. Каждый день, который проходил без вестей от него, пугал меня все больше. Я знал его. Знал, что он винил себя в аварии. Папа рассказывал мне, каким бледным и испуганным он выглядел в ту ночь.

Не делай этого, – написал я ему. – Я в порядке. Пожалуйста, поговори со мной.

Я гадал, не пил ли он до беспамятства. Или уже исчез.

До окончания школы оставалась всего неделя, и мама настояла, чтобы я вернулся и наслаждался атмосферой «последних школьных дней» и проводил время со своими друзьями, пока институты всех не разлучили.

Я согласился на один день и, войдя, обнаружил, что вся школа шепчется обо мне и Холдене.

Они видели, как я гнался за ним на выпускном вечере, а потом отца Фрэнки Дауда вызвали на место аварии. Он рассказал Фрэнки все подробности, не забыв отметить, как «обезумел» из-за меня Холден.

– Плакал и блевал, он был так напуган, – весело рассказывал Фрэнки, посмеиваясь с друзьями, когда я проходил мимо. – Кис-кис. – Он покачал головой, глядя на меня. – Очень подло заставлять своего бойфренда так волноваться, Уитмор.

– Заткнись, Фрэнки! – крикнула Вайолет Макнамара, поравнявшись со мной и беря меня под руку. – Он просто засранец. Не обращай на него внимания.

Вайолет была единственным человеком, который навещал меня в больнице, несмотря на ее собственное измученное предстоящей разлукой сердце. Контракт Миллера Стрэттона с лейблом продвигался быстро, и они хотели, чтобы он записывался в студии. До их разлуки тоже оставалось несколько дней.

Она посмотрела на меня своими синими глазами.

– Как дела?

– С тех пор, как ты спрашивала в последний раз? – спросил я, нежно улыбаясь.

– Я собираюсь стать врачом. Мне нужно практиковаться.

– Я в порядке. Что-нибудь слышно от Холдена?

– С тех пор, как ты спрашивал в последний раз? – поддразнила она. – Он не появлялся в школе и не тусовался с Миллером или Ронаном в Хижине. Ни разу со дня аварии.

– В Хижине?

– Место их пляжных тусовок, которое они себе подыскали. Мы с Шайло тоже иногда там зависаем.

Холден никогда не рассказывал мне об этом. Никогда не брал меня с собой, чтобы оградить мою жизнь от сплетен.

Мы миновали еще одну компанию перешептывающихся учеников, которые очень плохо скрывали, что говорят обо мне.

– И их тоже игнорируй, – велела Вайолет. – Хотя не каждый день большой, крепкий квотербек футбольной команды оказывается геем. Половина школы в шоке; другая половина считает тебя теперь еще более сексуальным.

– Нет…

– Я лишь говорю правду.

Подошел Харрис Рид с урока математики, его скрипичный футляр стучал по бедру.

– Привет, Вайолет. Привет, Ривер.

– Я же тебе говорила, – тихонько пробормотала Вайолет.

Я ухмыльнулся.

– Привет, Харрис. Как дела?

– Хотел сказать, что я слышал об аварии. И очень рад, что с тобой все хорошо.

– Спасибо, приятель. Мне приятно.

Его взгляд упал на мою руку на перевязи.

– Больше никакого футбола?

– Нет, но по другим причинам. – Я улыбнулся. – Это долгая история, но все хорошо. Действительно хорошо.

И это было правдой. Слухи и любопытные взгляды меня не трогали. Включая Ченса, Донти и остальных парней из моей компании. Меня немного задело, что они притворялись, будто меня не существует, но, если правда разрушила нашу дружбу, значит, грош ей цена.

Мы немного поболтали с Харрисом, а потом я заметил Ронана Венца, прислонившегося к стене, где обычно болтались Пропащие Ребята. В тот день он был один и, заметив меня, направился к нам.

– Ой-ой, – сказал я Вайолет, кивая на него подбородком. – Думаешь, он идет надрать мне задницу?

– Как только узнаешь его получше, поймешь, что это большой плюшевый мишка. – Затем ее улыбка погасла. – Хотя я бы не исключала такого варианта…

Я фыркнул от смеха, разглядывая татуировки на руках Ронана.

– Привет, – сказал Ронан, кивнув Вайолет. – Мне нужно поговорить с Уитмором. Наедине.

– Конечно. – Вайолет поцеловала меня в щеку. – Скоро увидимся, Ривер. И скажи маме, что я о ней думаю. Всегда.

– Обязательно, – хрипло ответил я, затем повернулся к Ронану.

– Что случилось?

– Я насчет Холдена.

– Я догадался. Что с ним? Он в порядке?

– В полном беспорядке. Он бы уже свалил в Париж или черт его знает куда еще, если бы не ждал деньги. Потом он исчезнет.

– Вот так просто? Не попрощавшись? – Я стиснул зубы, чтобы не показать, как сильно меня это ранило.

– Он сказал, что попрощался с тобой в больнице.

– Это, мать твою, не считается!

Ронан наклонился ближе.

– Послушай. Я его знаю. Ему нужна… помощь. Или не знаю что. Ему нужен ты.

Я с трудом сглотнул.

– Он мне тоже нужен. Так же сильно.

– Тогда покажи ему.

– Как? Он не хочет со мной разговаривать. Не отвечает на звонки, а у меня мама больна. Я не могу часами торчать на чертовом крыльце Холдена… – Я взъерошил рукой волосы, от разочарования голос охрип. – Я готов сделать все, что ему нужно, но… черт. На мою жизнь вот-вот свалится бомба.

Ронан задумчиво поскреб заросшую щетиной щеку.

– Рядом с Утесами есть парковка с хозяйственной постройкой. Ничего примечательного. Поезжай туда сегодня в четыре часа и старайся не высовываться.

– Приятель, у меня нет времени на всякую чушь типа шпионских игр…

– Ты хочешь его видеть или нет? – оборвал меня Ронан. – Будь там. Я позабочусь об остальном.

До последнего звонка часы ползли со скоростью улитки. Оставалось еще шесть дней учебы, но с меня хватит. У меня не было ни малейшего желания проводить время на потерявших важность занятиях, вместо того чтобы быть с мамой. Ее родители умерли, когда она была маленькой, но с других городов стекались родственники – тети, дяди и двоюродные братья и сестры. Они сновали по дому, покупали продукты, готовили еду, убирали или просто общались с мамой.

Когда я вернулся в тот день домой, с мамой были только Амелия и папа, а Дазия командовала всеми остальными. Хозяйская спальня стала центром дома, все вещи притягивались к ней – мои книги, куклы Амелии, папины газеты, которые он все еще пытался читать. Мама была солнцем, а мы все вращались вокруг нее как можно дольше, пока она не погаснет.

Ее прикроватный столик был завален лекарствами и салфетками. В углу тихо работал увлажнитель воздуха, а у кровати стоял кислородный баллон, питая назальную канюлю. Врач сказал, что мама может оставаться дома, если ей это удобно. По сменам приходили медсестры из хосписа – нововведение с тех пор, как я попал в больницу.

Но в тот день мама выглядела лучше. Немного сильнее. Разговоры и смех давались ей легче. И я знал, что другого времени не будет. Никакого другого дня, кроме этого.

– Мне нужно ненадолго уйти, – сказал я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку. – Скоро вернусь.

Поскольку мой внедорожник все еще стоял в автомастерской после того, как скатился с холма, я взял старый пикап моего отца и отправился на стоянку, о которой рассказал Ронан. Я припарковался за сараем и стал ждать.

Ровно ко времени подъехал черный седан Джеймса, и из него вышел Холден. Мне было больно его видеть. Прошло всего несколько дней, и все же казалось, что пролетели годы с той ночи на пляже, когда я обнял его, поцеловал и сказал правду. Что я принадлежу ему душой и телом.

Он выглядел ужасно, растрепанные волосы и темные круги под глазами, и в то же время совершенно идеально в джинсах, черной водолазке и длинном твидовом пальто.

– Подожди здесь, хорошо? – услышал я, как он сказал Джеймсу. – Я ненадолго.

– Конечно, сэр.

Когда Холден направился к небольшой тропинке, ведущей вниз к пляжу, я вышел из-за сарая.

– Привет.

Он резко остановился.

– Ублюдок ты, Ронан, – пробормотал Холден себе под нос. Он обшарил меня взглядом, задерживаясь на повреждениях – повязка на виске, левая рука на перевязи, запястье в гипсе. Боль отразилась на его лице. – Как ты?

– Все хорошо. Правда хорошо.

– Как голова?

– Мне сказали, что больше никакого футбола. Но это неважно. Той ночью на пляже я говорил правду. Я рассказал отцу. Абсолютно все.

– Ты рассказал ему обо мне?

– Могу поклясться, что сделал это.

– Как он отреагировал? – Холден заставил себя улыбнуться. – Билет до Аляски заказывать не стал, верно?

– Да, – хрипло ответил я. – Но мне очень хотелось, чтобы в тот момент ты был там. Хотелось, чтобы ты был рядом со мной, когда я сказал ему, что люблю тебя.

Холден поморщился и покачал головой.

– Господи, не говори так, Ривер.

– Почему? Из-за аварии? Знаю, ты считаешь себя виноватым…

– А разве не так? Ты бы не оказался на той дороге, если бы не я.

– Если бы не ты, у меня бы сейчас не было многого. Но я знаю, что ты мне не веришь, а у меня нет времени стоять здесь и спорить с тобой. Поехали со мной.

– Куда?

– Просто поехали.

– Ривер…

Я приблизился к нему настолько близко, насколько осмелился.

– Сделай это ради меня. Знаю, что ты хочешь сорваться и… исчезнуть. Не надо. Подожди.

Холден выдержал мой пристальный взгляд, в глубине его зеленых глаз плескалась тоска.

– Ладно.

Мы поехали обратно ко мне домой, Холден следовал за мной на своей машине. Я ждал его на подъездной дорожке, пока он медленно шел, оглядываясь по сторонам.

– Что мы делаем? – спросил он, когда я повел его в свой дом.

Я взял его за руку.

– Хочу тебя кое с кем познакомить.

Он остановился и резко отпрянул.

– Ривер, нет…

– Пожалуйста, – взмолился я, слезы затуманили глаза. – Прошу тебя.

На его челюсти дрогнул мускул, и он кивнул.

Мы поднялись по лестнице в хозяйскую спальню. Я открыл дверь, и Холден крепко сжал мою руку. С мамой сидела Дазия. Они обе подняли на нас взгляды, и их глаза округлились.

– Привет, Даз, – поздоровался я. – Где папа и Амелия?

– Поехали за пиццей к ужину. Им нужно было проветриться. И-и-и я только что вспомнила о кое-каких делах.

Она ласково улыбнулась и вышла. Два человека, которых я любил больше всего на свете, наконец-то оказались в одной комнате.

– Привет, мам, это Холден Пэриш.

Она улыбнулась, что-то похожее на узнавание промелькнуло в ее глазах, хотя она никогда не видела его раньше.

Она перевела взгляд на наши сцепленные руки, затем снова на нас, и ее улыбка стала шире.

– Здравствуй, Холден. Мне очень приятно с тобой познакомиться. Наконец-то.

– Мне тоже, миссис Уитмор, – хрипло ответил Холден.

– Нэнси, прошу тебя.

– Холден – мой парень, – сказал я. – Мы встречаемся с… э-э?..

– Осеннего бала? – подсказала мама с лукавой улыбкой. Она оценивающе посмотрела на нас двоих и покачала головой.

– Ну и дела, Ривер, – поддразнила она. – Не мог найти кого-нибудь не такого красивого? Даже самую малость?

Холден опустил голову, смех или всхлип застрял у него в горле.

Я сглотнул и крепче сжал руку Холдена в своей.

– Ты однажды спросила меня о моем сердце, мама. Сказала, как сильно хочешь, чтобы оно было живым и наполненным. Теперь это так. И что бы ни случилось, я счастлив. – Я посмотрел на Холдена. – С ним.

Холден покачал головой, глядя на меня полными слез глазами.

Комната была наполнена любовью и болью, горем и надеждой.

– Иди сюда, милый, – ласково позвала мама.

Я подтолкнул его локтем.

– Она с тобой разговаривает.

Холден удивленно моргнул, и меня разозлило, что он так долго не ощущал материнской любви, что не сразу мог ее распознать.

Она его тоже будет любить. Всегда.

Холден подошел к моей матери, и она взяла его за руку, которая была до этого в моей.

– Спасибо тебе, – произнесла она.

– Я ничего не сделал… – Его голос был хриплым.

– Ты делаешь моего сына счастливым. Это подарок. Самый лучший подарок в моей жизни.

Холден покачал головой, его плечи затряслись.

– Ох, дорогой.

Мама протянула к нему свои тонкие руки, и, к моему удивлению, Холден наклонился и обнял ее. Она прижала его к себе, и я увидел, как ее глаза закрылись у него на плече.

Через несколько мгновений он с трудом выпрямился.

– Мои извинения. Обычно я не такой бесхребетный. – Он вытер глаза и разгладил пальто. – Я был счастлив с вами познакомиться, Нэнси, но если вы меня извините…

Он вышел, бросив на меня полный слез взгляд.

– Красивый, – заметила мама.

– Красивый, – эхом отозвался я. – Но я люблю его. Жаль, что не сказал тебе раньше.

– Однако сказал. Остальное неважно. – Она протянула ко мне руки, и я осторожно обнял ее, вдыхая ее аромат, умоляя свои клетки запомнить эти ощущения. – Я люблю тебя, Ривер.

– Я люблю тебя, мам. – Слезы сдавили мне горло и обожгли глаза.

Она обнимала меня за плечи, помня о травме.

– Иди. Он тебя ждет.

– Он может не остаться. Я теряю вас обоих.

– Ты не потеряешь меня, милый. Пожалуйста, не забывай об этом. – Затем она улыбнулась, такая прекрасная в своем счастье. – И он еще не ушел. Надежда есть всегда.

Глава 23. Холден

Я мерил шагами коридор перед спальней Уитморов, пока Ривер не вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Я резко развернулся к нему.

– Зачем ты это сделал?

– Ты знаешь ответ.

Я уставился на него, аляскинский холод разжевал и выплюнул тепло, которым меня всего за несколько минут наполнило общество Нэнси Уитмор.

– Господи, Ривер, ты привел меня в эту комнату? С твоей мамой? Это…

– Священно? – выпалил он в ответ. – Ага, именно. В том-то и дело. Я разделил с тобой один из ее последних мгновений, потому что люблю тебя, придурок. Ты этого не понимаешь?

Я тебя тоже люблю. Очень сильно…

Мне хотелось громко прокричать эти слова, чтобы шепчущие голоса в моей голове потонули в них. Но они были громче, а от их дыхания веяло жутким холодом.

Он не может тебе принадлежать. Ты погубишь его, как поступаешь со всем, что тебя окружает. Ты уже почти сделал это…

– Если бы я не появился на балу, ты бы не последовал за мной, – произнес я, сдерживая слезы. – Я чуть не убил тебя.

– Я сам себя убивал. Душил притворной жизнью. Я последовал за тобой, потому что ты для меня все. Ты – то, чего я хочу. Я бы повторил это тысячу раз, если бы пришлось. И я привел тебя сюда, потому что… – Его глаза наполнились слезами. – Мне нужно было, чтобы моя мама знала, что в моем сердце живет любовь. Что я тоже ее чувствую.

Я покачал головой.

– Я разрушаю все, к чему прикасаюсь. Ты не можешь меня любить…

– Могу и люблю. – Ривер стиснул зубы. – Пожалуйста, не уходи.

Он не понимал, о чем просит. У него была эйфория после того, как он открылся перед отцом, и теперь думал, что сможет противостоять всему миру, включая моих демонов. Но очень скоро его семья понесет непоправимую утрату. Он не мог удержать их вместе и одновременно справляться с тем хаосом, который олицетворял я.

Ривер прочитал мои мысли, и его сердце разбилось. Глупое, заблудшее сердце, которое я обманом заставил себя полюбить, треснуло у меня на глазах.

Прости. Мне очень жаль…

– Эгоист, – выдавил Ривер с болезненной гримасой на лице.

– Нет, – ответил я дрожащим голосом. – Это наименее эгоистичная вещь, которую я могу сделать. Просто ты пока этого не понимаешь. Но скоро поймешь. Остаться – вот эгоизм.

Он хотел что-то сказать, но открылась входная дверь, и в прихожей появились его отец и сестра с коробками пиццы и напитками. При виде нас они остановились. Амелия удивилась, но улыбнулась, в то время как мистер Уитмор нахмурился, как будто еще не разобрался в своих чувствах по поводу откровения своего сына.

Я повернулся к Риверу.

Он покачал головой.

– Останься…

Я мог бы остаться. Они позволили бы мне сесть за их стол и разделить с ними ужин с пиццей, а я впервые в жизни стал бы частью настоящей семьи. Я мог бы посидеть с Нэнси еще несколько минут и понежиться в лучах ее материнской любви, пока она не погаснет. Я мог быть рядом с Ривером, пока он будет переживать величайшую боль в своей жизни. Но что потом? Его безжизненный образ в искореженной кабине внедорожника, кровь, сочившаяся из уха, были предупреждением о том, что Аляска со мной еще не закончила. И никогда не закончит.

Я вымученно улыбнулся.

– Ужин готов.

– Холден…

Он хотел схватить меня; я почувствовал, как его пальцы скользнули в миллиметре от моего пальто, но я увернулся и спустился по лестнице вниз, мимо его семьи, и под их взглядами вышел из дома в сгущавшиеся сумерки.

Джеймс ждал меня у машины и курил, прислонившись к дверце.

– Залезай, – велел я и распахнул заднюю дверь. Я спрятался внутри, словно трус, каким и был. – Поехали.

Джеймс знал, когда не следует задавать вопросов.

Он повез нас по тихим улицам, мимо рядов идеальных домов. Дома с зелеными лужайками, окруженными заборами, внутри семьи готовятся сесть за стол.

Еще несколько дней, – сказал я себе, кутаясь в пальто и дрожа, как сумасшедший. – Я получу свои деньги и смогу исчезнуть…

Но сколько именно времени это займет? Несколько дней – это уже слишком долго.

– Нет, подожди, – бросил я Джеймсу. – Не домой. Отвези меня в школу.

– Да, сэр.

Джеймс резко развернулся и поехал в школу, где я приказал ему припарковаться на стоянке факультета.

– Подожди здесь.

Стоял ранний вечер; в кампусе было тихо, но административное здание кишело учителями и другими сотрудниками, которые заканчивали подготовку к выпуску и оформляли документы.

Распахнув дверь, я ворвался в отдел регистрации.

– Мне нужен мой диплом. Немедленно.

Мисс Рид, секретарь, посмотрела на меня сквозь очки-полумесяцы.

– Прошу прощения?

– Я хочу получить свой диплом. Или какую-нибудь справку, которая подтверждает, что я окончил школу. – Я улыбнулся во все тридцать два зуба. – Пожалуйста.

– Имя?

– Холден Пэриш.

– Что ж, мистер Пэриш, жаль вас разочаровывать, но мы отправляем их по почте через неделю после церемонии…

– Я не буду участвовать в церемонии. Я уезжаю из города.

– Значит, мы отправим его вам по почте. Таковы правила.

Я стиснул зубы.

– У меня не будет адреса. Я буду… путешествовать автостопом по Европе.

Слышал, что так поступают нормальные люди. И про Европу я не солгал, так что такая версия мне подходила.

Мисс Рид с сомнением выгнула бровь.

– Я не могу передать вам документы, но если вы не будете находиться по адресу, который указан в вашем личном деле, тогда сообщите мне другой, и я позабочусь о том, чтобы вам все отправили как можно быстрее.

– Ладно. – Я порылся в кармане пальто в поисках бумажника. Вытащил карточку адвоката моей семьи Альберта Бернара и написал на обороте свое имя. – Отправьте все этому человеку. Его офис в Париже.

Мисс Рид взяла карточку и внимательно посмотрела на нее.

– Вы поняли? Альберт Бернар. Париж.

– Я умею читать, дорогой, – сказала мисс Рид, затем слегка улыбнулась. – Я прослежу, чтобы он это получил.

– Спасибо. Вы мне очень помогли, – с горечью пробормотал я и выбежал вон. Я был почти свободен, когда позади меня раздался голос мисс Уоткинс.

– Холден? Холден, подожди…

Я пошел быстрее, но женщина была настойчива; ее каблуки стучали по тротуару следом за мной, пока я шагал обратно к стоянке.

– Холден, прошу тебя…

Я выругался и резко обернулся.

– Что у вас? Я немного тороплюсь.

– Я так и не получила от тебя ответа о магистерской программе в университете.

– Кое-что изменилось.

– То есть хочешь сказать, что ты сбегаешь. – Она склонила голову набок, на ее лице было написано беспокойство. – Ты действительно собираешься уехать из страны? Один?

– Так будет безопаснее для всех.

Лицо мисс Уоткинс раздражало своей милой озабоченностью.

– Не согласна. Я переживаю за тебя. Не думаю, что это будет для тебя полезно. Тебе нужна стабильность. Общество…

– Пожалуйста, не надо подвергать меня психоанализу. Уже пытались. И им не удалось. Вы учитель. Прекрасный учитель, мисс Уоткинс. – Я попятился к машине. – Лучший из тех, которые у меня были.

– Холден, постой…

– Но давайте не будем выдумывать, что наши отношения нечто большее, чем они есть на самом деле, – произнес я с холодной усмешкой, потому что она все еще пыталась, черт возьми. – Это все, что вы для меня значите. Учительница английского в старшей школе.

Она резко остановилась, на ее лице отразилась боль от моих слов, как от пощечины.

– До свидания, мисс Уоткинс.

Я забрался в машину и захлопнул дверцу. Ненависть к себе укоренилась еще глубже, когда мы уехали, оставив женщину стоять на обочине.

И что с того? Пусть она станет спасительницей для того, кто достоин спасения.

Джеймс отвез меня домой, и я на три дня с головой нырнул в свой запас водки. Денег все еще не было, зато был Ривер. Всего лишь дальше по улице. Я мог в любое время, когда захочу, постучать в дверь, упасть к его ногам и умолять простить меня.

Затем в мои мысли визгом шин и звоном разбитого стекла врывалась авария.

Его кровь, черная на белой подушке безопасности…

Как бы тогда прозвучало мое признание я люблю тебя? Испорченным. Запятнанным кровью.

– Слишком поздно, – пробормотал я. – Ущерб уже причинен.

И это было необратимо.

Однажды поздно вечером водка сказала мне, что было бы неплохо выползти из дома и побродить по темному, тихому району. Я повиновался и чуть не врезался в табличку «Продается» перед огромным особняком в нескольких домах от Мэгс и Реджа. Заглянув в окно, я увидел, что внутри никто не живет, хозяева, видимо, ждут, когда сюда переедет новая семья.

Я обошел дом сзади и нашел незапертое окно. С немалым шумом забрался внутрь и бродил по пустому дому, пока воображаемый агент по недвижимости водил меня из комнаты в комнату.

Вот это бассейн, в котором вы сможете плавать без всякого страха.

А вот гараж, где он будет возиться со старыми колымагами, счастливый и надежный. А вот кухня, где он будет готовить или будете есть еду навынос.

А вот столовая, где вы будете сидеть, вместе ужинать и рассказывать, как прошел ваш день. А это кабинет, где вы будете писать.

Это ваша спальня, где вы будете проводить ночи меж простыней, разгоряченные и потные, а затем он обнимет вас своими сильными руками и убережет от холода.

Из меня вырвался сдавленный смешок, подозрительно похожий на всхлип.

– Он прекрасен, – прошептал я пустому дому. – Покупаю.

Неделю спустя пришло время попрощаться с Миллером.

Мы встретились с ним в Хижине – Вайолет, Шайло, Ронан и я – под холодным серым небом, никто много не говорил, но их взгляды, направленные на меня, кричали громче всяких слов. В основном в них была жалость, подумал я, отхлебывая из фляжки, которая снова приросла к моей руке. Жаль, что я никогда не смогу привести Ривера сюда и посидеть с ним, обнявшись, перед костром, как обычно делали мои друзья.

И сегодня не исключение.

Вайолет прижалась к Миллеру. Шайло сидела спиной к Ронану, а он обнимал ее сзади своими покрытыми татуировками руками, защищая от всего мира. Я сидел один и потягивал водку.

Это «Поправка-22», – подумал я, наблюдая, как Миллер рассеянно целует Вайолет в макушку.

Я хочу, чтобы Ривер был здесь со мной, но он не может здесь находиться из-за меня.

Я и был проблемой, заложенной в решении, и всегда ею буду.

Наконец солнце стало клониться к закату, и Миллеру пришлось поторопиться, чтобы успеть на самолет в Лос-Анджелес. Шайло обняла его и поцеловала в щеку.

– Береги себя. И будь хорошим мальчиком.

Я, пошатываясь, поднялся на ноги и обнял его крепче и дольше, чем следовало. Когда наконец отстранился, то погрозил пальцем ему в лицо.

– Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится и я узнаю, что ты не попросил меня первым, я лично тебя найду и прикончу.

Миллер слегка улыбнулся.

– Мне ничего не нужно, только береги себя, ладно?

– Беречь себя? – я фыркнул. – Да я просто образец примерного мальчика.

– Да иди ты. – Он нахмурился, как будто ему в голову пришла внезапная мысль, и снова обнял меня. – Я серьезно. Береги себя.

– Осторожнее, Стрэттон, а то еще подумаю, что ты в меня влюбился.

Потому что я люблю тебя, и Ронана, и Того, Кого Нельзя Называть…

Вайолет и Миллер ушли, а я тяжело опустился на свое место перед угасающим костром.

Ронан и Шайло разговаривали между собой, но я чувствовал на себе их взгляды, затем он оставил ее и встал передо мной, расставив ноги и скрестив руки.

– Ты перед зеркалом практикуешь свой хмурый вид? Потому что… – Я показал большим и указательным пальцами знак «окей» и прищелкнул языком. – Ты в этом преуспел.

– Каков план, Пэриш?

– Допить это, посмотреть на закат, а потом поехать домой.

– А потом?

– Gay Paree[35], мой друг. – Я наклонил свою фляжку. – Намерен убедиться, что он соответствует этой фразочке.

– Когда?

– Как только придут мои деньги. Со дня на день.

Ронан вытер губы ладонью и присел на корточки.

– Не делай глупостей, хорошо?

Я оскорбленно прижал руку к груди.

– Moi?[36]

– Я серьезно, черт подери, – рявкнул Ронан, в его тихом голосе сквозила угроза. Но не мне. Он уничтожит любого, кто причинит мне вред, да благословит его Бог. Но большой, сильный Ронан тоже был беспомощен против моих демонов.

Я похлопал его по руке.

– Со мной все будет в порядке. Обещаю. Я буду свободен.

– А Ривер?

– С ним тоже все будет в порядке. Поверь мне.

Ронан изучал меня серьезными серыми глазами, затем вздохнул и поднялся на ноги.

– Мы еще увидимся до твоего отъезда?

Ни за что. Я могу с ним попрощаться сейчас, и то только притворившись, что это не прощание.

– Естественно.

Ронан кивнул и присоединился к Шайло. Она ласково улыбнулась и помахала. Я поднял фляжку и смотрел, как мой лучший друг исчез за огромным валуном, который загораживал Хижину от внешнего мира.

После этого я еще долго сидел неподвижно. Закатное солнце полыхало, погружаясь в глубину океана, когда зазвонил мой телефон, нарушив идеальную тишину. Я выудил его из кармана и увидел международный номер.

– Да?

– Холден Пэриш? – спросили с сильным французским акцентом. – Это месье Бернар.

– Берни. Как поживаешь, старина? Надеюсь, ты звонишь с хорошими новостями.

– Совершенно верно, – он фыркнул. – Я получил подтверждение вашего окончания Центральной старшей школы в Санта-Крузе и сообщил вашим родителям. Мистер и миссис Пэриш, согласно соглашению, передали вам ваше наследство.

– И?

– И?..

Они спрашивали обо мне? Передавали ли привет? Гордятся ли они?..

– Что еще?

– Боюсь, я не понимаю, – произнес Бернард. – Я могу предоставить вам подробную информацию о ваших инвестициях и активах, но предпочитаю не делать этого по телефону…

– Я имел в виду, это все? Ты поговорил с ними и сказал им, что я окончил школу.

– Ну… да. Согласно…

– Соглашению. – То, в котором я специально просил, чтобы они никогда больше со мной не разговаривали. Мне стоило радоваться, что они придерживались правил, но, как мои родители, они не должны были этого делать.

– Сколько? – спросил я, усиленно моргая.

Месье Бернар деликатно откашлялся.

– Вам нужна цифра?..

– Да, просто точная цифра. Каков мой выигрыш?

Он понизил голос:

– Если суммировать все активы, ликвидные и прочие, то сумма составит около семисот пятидесяти миллионов долларов.

Огромная сумма. Потребовалось бы полжизни, чтобы ее всю пересчитать, и все же я бы отдал каждый пенни, чтобы вместо них мои родители вели себя как настоящие родители.

– Немного меньше, чем я рассчитывал, но, полагаю, и этого достаточно.

– Мистер Пэриш, я рекомендую нам как можно скорее встретиться в моем парижском офисе, чтобы обсудить детали и помочь вам…

– Скоро буду.

Я завершил звонок и смотрел, как последние лучи солнца опускаются за океан, разбрызгивая по воде золото и янтарь. Выше по побережью скалы тонули в море, и их серые и коричневые тона сменялись зеленью леса.

– Парень мог бы привыкнуть к такому виду, – произнес я, а ветер унес мои слова. Но пора уходить.

Я оторвал свою задницу с шезлонга и в последний раз вошел в Хижину. Было темно, маленькое пространство заполонили тени. И воспоминания. Самые лучшие воспоминания. Я поставил свою фляжку на длинный деревянный рыбацкий стол и вышел, закрыв за собой хлипкую дверь.

Я уже почти дошел до парковки, когда на телефоне просигналило сообщение от Ривера.

Она ушла.

Глава 24. Ривер

У мамы поднялась температура, и в четыре утра ее госпитализировали. Через несколько часов она впала в кому, затем последовал отказ всех органов, и к четырем часам дня ее не стало.

Сотрудники онкологического отделения нас узнали; в течение последнего года мы были частыми посетителями, и они быстро все поняли. Утром мы вошли в больницу вчетвером. А вышли втроем. Персонал на ресепшен не задавал вопросов. Они сочувственно улыбнулись, когда мы прошли мимо, молчаливые и потрясенные горем.

– Я думала, что была готова, – глухо отозвалась Амелия с заднего сиденья автомобиля. – Она болела целую вечность. Я… я думала, что была готова.

Я обернулся с пассажирского сиденья и посмотрел на нее. Она уставилась в окно, на проплывающие мимо уличные фонари, отражающиеся в стекле. Она не плакала. Мы с папой тоже. Он вел машину, как робот, не отрывая глаз от дороги и ничего не говоря.

Шок – это не всегда внезапный удар, выбивающий из тебя все чувства, словно обухом по голове. Этот шок ощущался так, словно меня набили ватой, а сухая кожа туго обтянула пустую оболочку. Кровь не текла по венам, глаза смотрели, но ничего не видели. По радио диджей продавал билеты на концерт. Это прозвучало как с чужой планеты; словно не имело никакого отношения к моей жизни.

Несколько дней после смерти мамы я прожил в том же шокированном, ватном состоянии. Были составлены планы, сделаны телефонные звонки. Появлялось все больше членов нашей маленькой семьи, знакомые лица незнакомых людей. Они разговаривали со мной, но я не мог понять, о чем именно. Я просто кивал, зная, что не смогу долго отстраняться от реальности. Шок пройдет, и мне придется со всем справляться самостоятельно. Заботиться о моих отце и сестре.

Идя по дому, я каждый раз ожидал за поворотом встретить маму, но ее нигде не было.

Похороны проходили под серым небом. Скорбящие в черном собрались вокруг гроба с огромным букетом маргариток и подсолнухов; мама любила белый и желтый цвета. Кроме Вайолет Макнамара, никто из моих друзей не появился.

Холдена тоже не было.

Пока священник бубнил о вечной жизни, мой взгляд бесцельно блуждал среди надгробий, ожидая увидеть затаившегося Холдена. Вампир. Я отдал ему свое сердце, а он высосал его досуха и оставил одну оболочку.

Вайолет сжала мою руку, возвращая меня в настоящее. Служба закончилась. Все встали, папа, Амелия и я бросили цветы в яму. Папа рыдал, прикрывшись рукой, а один из его братьев, дядя Грег, обнимал его за плечи. Амелия смотрела отсутствующим взглядом, все еще шокированная. Хорошо. Может быть, это состояние задержится, и она переживет первые дни, не чувствуя всей чудовищности происходящего.

На поминках в нашем доме дядя Тони протянул мне бутылку пива, и я выпил его. Потом еще одну. Фигуры в черном переходили из комнаты в комнату, разговаривали тихими голосами и ели закуски, которые организовала Дазия. Мне кажется, не будь ее рядом, земля перестала бы вращаться.

Прошло несколько часов, и наконец гости начали расходиться. Родственники направилась обратно в свои отели.

Вайолет села рядом со мной в углу гостиной.

– Больше всего на свете мне хочется оставаться с тобой все время, пока ты нуждаешься в поддержке, но мне нужно ехать.

– Знаю. – Я слабо улыбнулся. – Ты и так слишком долго откладывала свою поездку.

Вайолет направлялась в Бейлор, штат Техас, чтобы начать обучение в медицинской школе. Она должна была уехать несколько дней назад, но осталась ради мамы. И ради меня.

В отличие от некоторых ублюдков…

Я не был пьян, но собирался это исправить. Отхлебнул еще глоток пива.

– Тебе бы не помешало поспать. С папой все в порядке, – сказала она, когда я начал спорить. – Он с твоими дядями, а Дазия давным-давно уложила Амелию в постель.

Дом практически опустел. Когда все уйдут, эта пустота поглотит нас целиком.

Я немного неуверенно поднялся на ноги и проводил Вайолет до входной двери.

– Спасибо, что была рядом. Все это время. Ты… – Горло перехватило, и я проглотил слезы. – Ты очень хорошо о ней заботилась. Она любила тебя.

– Я тоже ее любила, – ответила Вайолет, и в ее темно-синих глазах заблестели слезы. – Думаю, как и все, кто ее знал. Она была очень милой. И ты тоже.

Недостаточно. Недостаточно, чтобы заставить его остаться.

– Я серьезно, – сказала Вайолет, прочитав мое сомнение. – Мы с тобой пошли по странному пути, но я очень рада, что в итоге выросла дружба, Ривер. Давай не будем терять связь, хорошо? Когда тебе станет грустно, позвони мне. В любое время дня и ночи. И я поступлю так же, когда буду скучать по Миллеру. Это определенно совершенно разный уровень печали. Но вдруг мы сможем помочь друг другу пережить плохие ночи.

– Мне бы этого хотелось, – хрипло сказал я и заключил ее маленькое тело в свои объятия. Я больше не пользовался перевязью, но был осторожен, чтобы не поцарапать ее гипсом из стекловолокна вокруг моего левого запястья.

Вайолет крепко обняла меня и поцеловала в щеку.

– Я скоро тебе позвоню, хорошо?

– Счастливого полета, Вайолет.

Я закрыл дверь и вернулся в гостиную, которая была завалена тарелками с едой, стаканами и несколькими пивными бутылками. Остатки вечеринки. Из кухни доносились смех и громкие разговоры. Было похоже, что мои дяди хорошенько напоили папу.

– Отличная идея, – пробормотал я и нашел почти полную бутылку «Хайнекена» на нашем кофейном столике. Я взял ее с собой наверх, осушив половину по дороге.

Войдя в свою комнату, я тяжело опустился на кровать с бутылкой пива в руке и понурил голову. Тишина была слишком громкой. С той ночи, как мы покинули больницу, я слушал музыку и читал до трех или четырех утра. Читал до тех пор, пока не закрывались глаза, и я отключался, стоило голове коснуться подушки. Тогда мне не приходилось лежать в темноте без сна, размышляя.

Предаваясь воспоминаниям.

Я ослабил галстук и начал снимать пиджак, и вот тогда почувствовал запах. Это от него. Гвоздичные сигареты, кедровый одеколон, водка.

Я медленно повернул голову. Он стоял, прислонившись к моему комоду, весь в черном. Серебристые волосы блестели, и я никогда не видел его глаза такими зелеными. Как драгоценные перидоты, но в красной оправе и гладкие, как стекло.

Гребаный красивый ублюдок.

Я ненавидел, как заколотилось мое сердце, устремившись к нему, желая его. Ненавидел, как забурлила кровь и быстрее понеслась по венам, прогоняя оцепенение, пробуждая дремавшие чувства.

– Какого черта ты тут делаешь? – вскипел я. – Теперь? Теперь ты здесь?

Холден не успел ответить. На меня обрушилась волна бурных эмоций, и я бросился к нему, схватил его за лацканы пальто и прижал к стене, наши лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Я впился горящим взглядом в его глаза.

– Какого черта ты тут делаешь?

Холден встретил мой убийственный, лихорадочный взгляд, не мигая.

– Попрощаться.

Его слова пронзили самое сердце, и все же я остро чувствовал его прижавшееся ко мне тело.

Я отпустил его и отступил на шаг назад.

– Убирайся.

Он поправил помятое пальто и одернул рубашку.

– Ты меня слышал? Убирайся к чертовой матери. – Я повернулся к нему спиной.

Холден прошел мимо меня, и на несколько ужасных секунд я подумал, что он последует моему приказу.

Но вместо этого он запер дверь и прислонился к ней спиной.

– Черт тебя подери. Что ты делаешь?

– Даю то, что тебе нужно.

Он медленно двинулся ко мне, его глаза потемнели и расширились, румянец окрасил острые скулы.

– Мне ничего от тебя не нужно. Ты уезжаешь…

– Да, завтра. Уезжаю, потому что должен. – Хищный блеск в его глазах исчез, и я увидел в их глубине страдание. Его холодный голос дрогнул. – Потому что не хочу причинять тебе боль.

– Сейчас ты и делаешь мне больно.

– Но если останусь, то сделаю еще больнее. – Он придвинулся ближе, его взгляд блуждал по моему лицу, задерживаясь на губах. – У нас есть ночь.

– О чем ты говоришь? – спросил я, но мой голос сорвался до хриплого шепота. Потому что я знал, что он имел в виду. Обещание секса было таким же осязаемым, как запах Холдена, даже более сильным.

Холден кивнул, прочитав мои мысли. Он стоял достаточно близко, я чувствовал его дыхание на своем подбородке, теплое, пахнувшее чем-то резким и сладким, похожим на абсент. Он стянул галстук с моей шеи и отбросил его в сторону, а затем потянулся к моему поясу. Выдернул его из петель и уронил на пол, тут же расстегнув ловкими пальцами пуговицу и молнию на моих штанах. Я стоял неподвижно, меня трясло от бури эмоций, но быстрее всего на поверхность всплыло чистое, необузданное желание. Отчаянно стремившееся найти выход. Освободиться.

– Тебе нужно это. – Он скользнул ладонью мне в штаны, нащупав твердый и изнывающий член. Он слегка сжал его. – И я собираюсь тебе помочь.

– Холден…

– Тебе это нужно, – снова повторил он и коснулся моих губ. – Тебе нужно трахнуться.

Моя кровь вскипела. С вырвавшимся из груди рычанием я обхватил его затылок и грубо прижался к губам. Рычание обернулось беспомощным стоном, когда я впервые за столько времени попробовал его на вкус. Холден приоткрыл рот и впустил меня. И тогда я понял, что он задумал. Позволить мне обладать им всю ночь. Брать снова и снова, потому что считал, что больше ему нечего мне предложить.

– Нет. – Я оторвался от его губ. – Холден…

– Да, – прошептал он, его глаза внезапно засияли. Умоляюще. – У нас есть эта ночь, но потом ты должен отпустить меня.

Прежде чем я успел заговорить, он снова поцеловал меня, горячо и крепко, одновременно стягивая пиджак с моих плеч. С каждым прикосновением его рук к моей коже, с каждым движением его языка, я отдавался ему все больше и больше. Мое горе и желание превратились в одно – ненасытный голод. Потребность заполнить пустоту, которую он оставит после. Любить его и при этом уже сильно скучать по нему.

У нас есть ночь.

Я сдернул с него пальто. Он сорвал мою рубашку. Посыпались пуговицы. Звякнули пряжки, и одежда соскользнула на пол. Мы цеплялись друг за друга, одновременно впиваясь в губы, проникая языками как можно глубже. Когда одежда превратилась в беспорядочную кучу у наших ног, мы потянулись ниже, шаря пальцами по коже. Наши члены затвердели и налились.

Я целовал его грубо, крепко прижимая к себе. Наполняя каждое прикосновение жаром, молясь, чтобы оно пробилось сквозь холод, сквозь шрамы после того, что с ним сделали. Именно из-за них он считал себя недостойным настоящих чувств.

Но Холден был чертовски умен. Слишком острый ум не обмануть. Он почувствовал мои намерения и разорвал поцелуй, чтобы вернуться к тому, за чем пришел. Он достал презерватив, маленькую бутылочку смазки и бросил их на кровать.

– Это для тебя, – сказал он, возвращаясь ко мне, его голос был хриплым от желания. – Делай со мной, что хочешь, Ривер. Все, что угодно. – Он сомкнул пальцы вокруг моего члена и облизнулся. – Или я сделаю это с тобой.

Холден начал опускаться на колени, но я остановил его, не узнавая собственного голоса, отчаявшийся, задыхающийся.

– Нет, я… я хочу быть внутри тебя.

– Хорошо, – прошептал он и потянулся за презервативом и смазкой. Грудь к груди, я хрипло дышал через нос и наблюдал, как он раскатывает презерватив по моему изнывающему члену. – Тебе это нужно, – прошептал он мне в рот, покрывая мои пальцы смазкой. – Я хочу этого.

С нечеловеческим рычанием я грубо повернул его спиной к себе. Обвил левую руку в гипсе вокруг его груди и крепко прижал к себе. Правой рукой я жестко обхватил его член и медленно провел по всей длине.

– Этого ты хочешь? – прорычал я, не в своем уме и наполовину пьяный. – Хочешь, чтобы тебя трахнули?

– Да, – прошипел он. – Боже, да…

Я скользнул пальцами дальше между его ног и принялся расслаблять его, готовить для себя. Холден обмяк, его дыхание стало прерывистым.

– Давай же, – процедил он сквозь зубы, когда я легко ввел и вынул из него два пальца. – Прошу тебя…

Он склонился над изножьем кровати, согнув спину, мышцы играли под идеальной гладкой кожей. Его круглая и упругая задница застыла прямо передо мной. Я медленно вошел в него, сжимая его бедра и одновременно притягивая на себя.

– О боже, да, – прошипел он. – Еще. Жестче!

Я был словно в бреду, но не настолько потерял себя, чтобы впасть в безрассудство. Я не мог причинить ему боль, но хотел. Хотел наказать его.

Холден оперся обеими руками о кровать, подаваясь мне навстречу. Я протянул руку и обхватил его член, лаская в такт своим толчкам, создавая ритм из хаоса похоти и любви, которые бушевали во мне с мощью торнадо.

Как можно было чувствовать себя таким разбитым и одновременно цельным? Чтобы сердце в равной мере переполняли горе и любовь. Чтобы тело сотрясалось от величайшего в своей жизни удовольствия, а душа тем временем была охвачена болью. Желать удержать рядом, но одновременно прощаться. Я трахал его, потому что он бросал меня. Трахал, чтобы заставить остаться. Я крепко схватил его за бедра и вколачивался в него, вот-вот готовый взорваться.

Еще не время…

Я гнался за удовольствием, но не хотел, чтобы оно заканчивалось. Мне хотелось задержаться в этом бездумном блаженстве, пока тело Холдена содрогалось от доставляемого мною удовольствия. Погрузиться в эту ночь и растягивать ее до бесконечности. Потому что утром его отсутствие снова меня сломает.

И его тоже.

Холден опустился животом на кровать, а я прижался грудью к его спине, желая ощущать как можно больше обнаженной кожи. Наши соединенные тела двигались в унисон. Он нашел мою ладонь и переплел наши пальцы, я слышал его прерывистое дыхание. По его щекам потекли горячие слезы, и я сцеловывал их, пока мы двигались в совершенной гармонии, принимая и отдавая.

– О боже… – выдохнул Холден. – Ривер…

– Кончай.

Я хотел, чтобы он кончил на мою кровать, на мои простыни. Как бы дико и грязно это ни было, но я собирался спать, завернувшись в них – все, что мне останется от него.

Холден напрягся, его вскрик резко оборвался, и все тело застыло, движимое лишь моими безжалостными толчками, его член оказался в плену меж его телом и кроватью. Я поцеловал Холдена между лопаток, а затем грубо выругался, когда меня сотрясло собственное удовольствие.

Я опустился на Холдена, накрыв его одеялом, и мы долго лежали в тишине, разделяя одно дыхание на двоих. Но я был слишком тяжелым; осторожно выйдя из него, я соскользнул на матрас. Перекатился на бок, чтобы выбросить презерватив в мусорную корзину, и так и остался, повернувшись к нему спиной. Опустошенный. Всполохи оргазма все еще пробегали по телу, и все же ужасное всепоглощающее горе растоптало остатки.

Кровать прогнулась, и меня окутало теплом и запахом Холдена. Он прижался ко мне всем телом и обнял меня, его мускулистые ноги переплелись с моими. Наши пальцы сомкнулись вместе, и я утонул в этом ощущении, слишком быстро погружаясь в сон.

– Холден…

– Ш-ш-ш, – прошептал он, его горячее дыхание коснулось моего затылка. – Теперь спи, Ривер.

Я боролся с собой, но бессонные ночи и изнуряющие волнения последних нескольких недель утаскивали меня к милосердному забвению. Глаза не хотели оставаться открытыми. Все, что я мог сделать в эти последние мгновения, это прижаться к Холдену, наслаждаться его присутствием.

За мгновение до того, как меня поглотила тьма, он прижался грудью к моей спине, и его теплое дыхание коснулось моей шеи.

– Я люблю тебя.

Но утром он исчез. Меня встретила пустая, холодная кровать. Может, мне это только приснилось.

Глава 25. Холден

В окно проникли первые лучи света, когда я осторожно высвободился из-под Ривера. Холодный воздух резко остудил кожу там, где мы соприкасались.

Я тихо оделся, вздрагивая при каждом звуке, но все же желая, чтобы он проснулся. Если бы он открыл глаза и попросил меня остаться, я бы мог это сделать.

Но Ривер спал, отяжелевший и насытившийся после прошедшей ночи. Я чувствовал его силу, когда он держал меня, двигался во мне, когда мы оба содрогались от его наслаждения. Но парень отказался просто трахаться. Ривер не был бы Ривером, каждое его прикосновение источало любовь, пока я не утонул в ней с головой.

Одевшись, я остановился с его стороны кровати.

Проснись и попроси меня остаться…

Это было нечестно – просить его о чем-либо. Как и сказать ему, что я люблю его.

Мне не следовало такое говорить, но он, наверное, все равно спал. Это не в счет. Лучше просто уйти, чтобы он никогда не услышал заветных слов, и тогда сможет быстрее меня забыть. Ривер был самым сильным человеком, которого я знал. Он переживет смерть своей матери и определенно сможет пережить мой уход, черт побери.

Я чуть не наклонился, чтобы поцеловать его на прощание, но это тоже было бы нечестно.

Я спустился по лестнице к входной двери. В доме стояла тишина, в воздухе тяжелым маревом висело горе. Вчера во время поминок было легко проникнуть внутрь.

Никто не обратил никакого внимания на очередного скорбящего в черном.

И никто не заметил, когда я выскользнул на улицу, тихо закрыв за собой дверь.

Я шел домой под серым небом; ранний утренний путь позора, вот только стыда я не чувствовал. Лишь завывающую боль, загнанную в самый дальний угол. Ту, которую я заслуживал, как нашептывали голоса в моей голове.

В главном доме было темно, и я тихо, стараясь никого не разбудить, пробрался в гостевой домик. Сумки я упаковал раньше, чемодан с дневниками уже отправился в офис Берни в Париже, пока не найду, где остановиться.

Я написал письмо тете Мэгс и дяде Реджу, поблагодарив их за гостеприимство и выразив надежду, что я не был слишком большой обузой. Письмо показалось мне слишком легким в руке. Недостаточным. Но они возвращали свой гостевой дом и больше не были прикованы к Санта-Крузу. Они теперь тоже свободны.

Я принял душ, смывая с себя запах и клетки Ривера, пока совершенно ничего не осталось, затем оделся в брюки, черную водолазку, скрывающую следы укусов на шее, и свое длинное серое твидовое пальто.

Часы показывали, что у меня есть двадцать минут до того, как Джеймс в последний раз заедет за мной, чтобы отвезти меня в аэропорт.

Взяв ручку и бумагу, я сел за свой пустой стол и написал последнее письмо, запечатав его как раз в тот момент, когда подъехал Джеймс. Я положил оба письма рядом на стол, схватил свои чемоданы на колесиках и вышел, не оглядываясь.

Джеймс поспешил мне навстречу и помог убрать вещи в багажник, пока я забирался на заднее сиденье, не сводя глаз с большого дома. Как и когда умолял Ривера проснуться, я пожелал, чтобы задняя дверь открылась и на дорожку вышли Мэгс и Редж, махали мне вслед и тепло улыбались на прощание…

– Что-нибудь еще, сэр? – поинтересовался Джеймс, встретившись со мной взглядом в зеркале заднего вида. – Остались еще незавершенные дела?

– Нет, – ответил я. – Больше ничего.

Дорогая Беатрис!

Я пишу на португальском, потому что это только для тебя. Если бы письмо прочитали Мэгс или Редж, они бы решили, что меня похитил какой-нибудь милый психопат, а это записка о выкупе.

Спасибо тебе, Беатрис. За пипоку. За сэндвичи с арахисовым маслом и желе. За то, что спрашивала «Что будет дальше?» в каждом фильме, который мы смотрели. Мне нравились наши Вечера кино. Нравилось, что мне казалось, будто ты знаешь обо мне все без всяких слов. Или объяснений. Или извинений.

Спасибо тебе за это.

И не беспокойся обо мне. Я не знаю, что будет дальше; нам обоим остается только ждать.

Я всегда буду думать о тебе и стараться изо всех сил вести себя хорошо. Но никаких обещаний.

С любовью, твой Холден.

Часть V

Глава 26. Ривер

Год спустя…

– Этого должно хватить, – сказал я, захлопывая капот «Шевроле Импалы» шестьдесять седьмого года. – Давай попробуем, Хулио.

Сидевший за рулем механик повернул ключ. Двигатель V8 с ревом ожил. Хулио через лобовое стекло одарил меня торжествующей улыбкой.

Он вылез и встал рядом с автомобилем, работавшим на холостом ходу. Мы сейчас находились во втором гараже автомастерской, который я построил в прошлом году. Мы осмотрели остальную часть машины с ее вмятинами и выцветшей краской. На салон потребуется по меньшей мере месяц, не считая поиска деталей шестидесятилетней давности. Но задача завести двигатель всегда стояла на первом месте. Никому не нужна огромная игрушка, которая просто занимает место в гараже. Ею хотели хвастаться.

– Поздравляю, парень, – сказал Хулио. – Ты был прав насчет головки блока цилиндров.

– А ты был прав во всем остальном. – Я хлопнул Хулио по спине, когда он потянулся, чтобы заглушить двигатель.

На двадцать лет старше меня, Хулио Моралес уже был лучшим механиком в Санта-Крузе, но в реставрации автомобилей у него тоже обнаружился талант. Я наблюдал со стороны, практиковался дома на «Chevelle» семьдесят второго года и впитывал все, что Хулио показывал мне в автомастерской.

Мы могли принимать только по одному клиенту зараз – полная реставрация занимала месяцы, и про остальной бизнес забывать было нельзя. Но всякий раз, когда появлялась возможность, мы ускользали во второй гараж, где я проводил большинство ночей и выходных.

– Эй? – раздался женский голос из главного гаража. – Здесь кто-нибудь работает?

Хулио слегка улыбнулся.

– Он, наверное, закрылся в кабинете и не слышит ее. Пойду проверю.

– Спасибо, – благодарно сказал я. Мы оба работали с моим отцом достаточно долго, чтобы знать – он никогда не заставит клиента ждать. Но это было тогда. А это сейчас.

Хулио общался с клиенткой, а я направился в главный офис. Папа сидел на своем обычном месте над кипой бумаг, уставившись на них невидящим взглядом. Его волосы за год поседели еще больше, а лицо постарело лет на десять. Все это сотворило с ним горе. Амелия сказала, что мы были «народцем стручков»[37] из «Темного Кристалла», а горе – это злой Скексис, высасывающий из нас жизненную силу.

Я поверил ей на слово.

Черт возьми, папа и правда выглядел так, словно у него вырвали жизненно важный орган. Его глаза теперь потускнели. И у Амелии тоже. И у меня.

Сейчас, глядя в зеркало, я видел знакомую маску. Ту, которую носил всю свою жизнь. Только вместо того, чтобы скрывать свое истинное «я», она помогала забаррикадироваться от боли и продолжать заботиться о папе и Амелии. Кто-то должен оплачивать счета, покупать продукты и следить, чтобы Амелия не вылетела из школы. Кто-то должен смотреть, чтобы папа не забыл поесть. Я сам брал на себя всю работу и заполнял каждую секунду бодрствования обязанностью заботиться о семье.

Это было утомительно, но легче, чем скучать по ней. И по нему.

– Папа?

Он дернулся.

– Ой, привет. Как раз заканчивал со счетом Маккловски.

– Я могу этим заняться. Не хочешь пойти домой и вздремнуть?

– Вздремнуть? Сейчас час дня. – Он качнул головой. – Нет, нет. Я сделаю. Как там у вас дела?

– Отлично. Мы завели «Шевроле».

Папа поджал губы. Он все еще был не в восторге от идеи реставрации. Слишком медленный оборот и небольшая выручка. Он не понимал, что я делаю это не ради зарплаты. С помощью Хулио я пока восстановил только одну машину, и возвращение старой развалине былой славы стало лучшим событием в моей жизни со смерти мамы.

С тех пор, как ушел Холден.

Я отмахнулся от этой мысли, но боль все равно нашла меня.

– Я просто надеюсь, что нашими постоянными клиентами не пренебрегают, – сказал папа. – Нам нужно поддерживать репутацию.

– Ага, – натянуто отозвался я. Ему не обязательно было знать, что наша репутация уже немного подпортилась. Нет, никто в городе не винил отца; все они знали, как он страдал. Но он не выкладывался на сто процентов, и это было очевидно для всех, кроме него.

Мне просто нужно работать усерднее.

Подъехал еще один клиент.

– Я работаю над этим. Мистер Маккловски скоро вернется… – Я многозначительно взглянул на документы.

Он тихо рассмеялся и махнул рукой.

– Убирайся отсюда. Твой старик еще не совсем выжил из ума.

Я слабо улыбнулся.

Нет, он только что потерял жену, а сын отказался от мечты всей его жизни.

Я вышел на улицу, и в кармане моих темно-синих форменных брюк зазвонил телефон. Мои плечи поникли, когда я увидел номер.

– Ривер Уитмор?

– Слушаю.

– Это Дебора из Центральной старшей школы.

– Да, здравствуйте, Дебора. – Я сел на скамейку перед главным офисом, щурясь от яркого солнечного света мартовского дня. – Я сам отвез Амелию в школу этим утром. И видел, как она вошла в здание.

Дебора вздохнула.

– Да, учителя сообщили о ее присутствии на утренних занятиях, но, похоже, с обеда она так и не вернулась.

– Дерьмо. – Я потер лицо обеими ладонями. – Простите.

– Все в порядке. – Голос Деборы стал нерешительным. – Ривер… может, ваш отец сможет призвать ее хоть к какой-нибудь дисциплине? Знаю, ты стараешься, но…

– Но я всего лишь ее брат.

За последний год Амелия начала сдавать позиции, а школа сдалась пытаться достучаться до моего отца. Он пропускал родительские собрания и забывал им перезвонить. Одна из учительниц Амелии привезла свою «Хонду» для замены масла, и мы разговорились. С тех пор в школьном деле сестры значился мой номер телефона.

– Ее учитель алгебры сообщил, что, если Амелия не сдаст промежуточный экзамен, она рискует завалить весь предмет и придется пересдавать его в летней школе.

Я заскрежетал зубами.

– Понимаю. Я поговорю с ней сегодня вечером.

И заберу у нее телефон.

Я уже отключил Wi-Fi в доме после девяти вечера, так как она перестала делать домашнее задание и вместо этого пропадала в TikTok.

– Спасибо, Ривер, – сказала Дебора, и в ее голосе прозвучала жалость. – Прости, что сообщила неприятные новости.

– Ничего страшного. Разберемся.

Я отключился и, как обычно, проверил, нет ли сообщения или звонка, которые я мог пропустить.

Ничего.

Телефон вернулся в карман, а я к работе.

Час спустя, когда мы с Хулио стояли на улице, обсуждая диагностику «Мазды», на перекрестке перед мастерской с визгом остановился белый джип «Рубикон». За рулем сидел Майки Гримальди, рядом с ним Ченс Блейлок, а на заднем сиденье хохотал Донти Уэзерли. Я предположил, что они приехали из колледжа погостить домой, чтобы сравнить свои футбольные достижения.

Завидев меня, они все застыли. Ченс что-то сказал, и Майки фыркнул от смеха, но улыбка Донти выглядела натянутой и не коснулась глаз. Светофор переключился, и джип, взвизгнув шинами, рванул вперед.

– Что стряслось? – спросил Хулио.

Он ничего не знал о моей личной жизни. В основном потому, что у меня ее не было.

– Мы вместе играли в футбол в старших классах. – Я тяжело вздохнул. – А потом они узнали, что у меня был парень.

Хулио задумчиво пожевал губами.

– Значит, они начали ревновать?

Из меня вырвался искренний смешок.

– Типа того.

Хулио ухмыльнулся и похлопал меня по плечу.

– Пойдем. У нас полчаса до следующей записи. Звонили с тем «Шевроле».

В тот вечер за ужином Амелия ковырялась в своей лапше с карри. Я остановился по дороге домой, чтобы купить еду навынос из ее любимого тайского ресторанчика. Может быть, с точки зрения воспитания не очень здраво баловать ее за провал по математике и прогул занятий, но у меня никогда не получалось на нее злиться, и я всегда ненавидел себя после этого. Потерять самообладание было все равно что пробить маленькую дыру в плотине. Если быстро не остановиться, появится еще больше дыр, больше эмоций вырвутся наружу, пока я не захлебнусь ими.

– Звонили из школы, – сообщил я, тыча палочками в креветку. – Снова.

Амелия сгорбилась еще сильнее, прикрывшись темными волосами.

– И?

– Хм, а что такое? – спросил папа. – Когда они звонили?

– Сегодня днем. Амелия провалила алгебру. – Я повернулся к ней. – Если ты не сдашь промежуточный экзамен, то можешь оказаться в летней школе.

– Плевать, – буркнула сестра.

– Летняя школа – это совсем не плевать. Это отстой. Но, господи, Амелия, математика? Я тебе сто раз говорил, что могу помочь. Мне нравится тебе помогать. Я большой зануда, помнишь?

Она даже не улыбнулась.

Папа поднял ладони вверх.

– Мне тоже не удается до нее достучаться.

Я стиснул зубы и заставил себя сохранять спокойствие.

– Амелия, нельзя прогуливать школу. Мне придется забрать у тебя телефон.

Она вскинула голову, ее глаза расширились и вспыхнули. Она посмотрела на папу.

– Он не может этого сделать, – заявила сестра, а затем накинулась на меня. – Ты не можешь этого сделать! Ты мне не второй папа, Ривер! Сдуй свое самомнение. Ты мне всего лишь брат!

– Да, я твой брат, которому надоело смотреть, как собственная сестра губит свою жизнь.

– Ты не можешь забрать мой телефон. Я его тебе не отдам.

Я пожал плечами.

– Значит, просто исключу его из тарифного пакета. Он перестанет работать, если не оплачивать связь.

Амелия недовольно на меня уставилась. Папа рассеянно ковырялся в своей еде.

Я со вздохом отодвинул тарелку.

– Послушай, Амелия. Пожалуйста. Просто… ходи на все свои занятия. У тебя осталось всего несколько месяцев. Ты можешь сделать это ради меня? Прошу тебя.

– Могу я оставить свой телефон? – спросила она, пытаясь сохранить видимость уверенности, которую тоже испещрили трещины.

Это была не она. Это была Амелия без мамы.

– Можешь, если поклянешься, что мне больше не будут звонить из школы. И если позволишь мне помочь тебе подготовиться к экзамену по алгебре.

– Хорошо, – тихо согласилась она. – Спасибо.

Ужин продолжился в напряженном молчании, тишине, которая после смерти мамы заразила весь дом.

– Кстати, я тут подумал, – медленно начал я. – Бизнес стабилен, и реставрация тоже продвигается…

– Твой побочный проект? – спросила Амелия со слабой улыбкой.

– Ага, он самый, – я ухмыльнулся. – Так что я подумываю о том, чтобы обзавестись собственным жильем. Квартира на полпути между нашим домом и мастерской…

Слова застряли в горле, когда я наткнулся на пристальные взгляды папы и Амелии. Папа со звоном уронил вилку на тарелку.

– Ты хочешь съехать?

Он посмотрел на меня так, словно я сказал, что хочу первым колонизировать Марс. Они с Амелией обменялись взглядами, оба одинаково напуганные будущим, в котором останутся в этом доме наедине друг с другом.

– Ну… в какой-то мере да. Мне скоро двадцать, и я чувствую, что нужно…

– У тебя уже есть место на примете? – спросил папа, судя по его виду, он был близок к панике. – Ты уже все распланировал?

– Нет, я просто подумал…

Амелия со стуком поставила свой стакан на стол, пролив содовую, и резко отодвинула стул. Она бросила на меня полный боли взгляд и поспешила в свою комнату.

Папа откинулся на спинку стула, слегка приоткрыв рот от шока.

– Ты серьезно, Ривер?

– Ну да, но не обязательно с этим торопиться. Думаю, можно и подождать.

– Не пугай меня так, – произнес он с хриплым смешком, прижав руку к груди, как будто я над ним подшутил. – Если ты переедешь… Не знаю, что мы будем без тебя делать, но это точно будет не круто.

– Хорошо, пап.

– Оставь все на кухне. Я потом уберу. – Он поднялся на ноги, на мгновение положив руку на спинку пустого маминого стула, а затем вышел.

Я вздохнул.

– Это была просто идея.

Глава 27. Холден

Я откинулся на спинку стула во главе стола в приватной комнате ресторана Epicure в отеле «Ле Бристоль», моем нынешнем месте жительства, и огляделся. Длинный овальный стол был завален остатками ужина уровня трех мишленовских звезд. Остались тарелки с недоеденным пирогом «тарт Татен» и крем-брюле, чашки кофе и пустые бутылки из-под шампанского.

– Подождите, подождите, тихо!

Александр Карон, зачинщик сегодняшней вечеринки, жестом призвал всех к тишине.

Пятнадцать моих ближайших друзей, несколько из которых я встретил лишь сегодня, медленно прекратили смех и пьяные разговоры на разных языках. Сегодняшняя вечеринка собрала французов, немцев, итальянцев, британцев, моего лучшего друга по шопингу из Ливана, одного русского, американца, которого я не знал, и красивого швейцарца.

Сегодняшняя цель.

Если скрестить художника Баскию и актера Майкла Б. Джордана, то получится этот парень – идеально гладкая шоколадного цвета кожа и пучок дредов, завязанных на макушке. Я весь вечер строил ему глазки, но он не принял моего невысказанного предложения.

Пока что.

– Давайте поднимем тост за нашего святого покровителя бесконечной вечеринки и выдающегося писателя… – говорил Александр, поднимая бокал шампанского. Вытянутый, как стрела, долговязый, с угловатым лицом и резким крючковатым носом, к счастью, он был так же прямолинеен и не склонен к авантюрам, иначе попал бы в длинный список наших общих знакомых, с которыми я переспал и больше никогда не разговаривал.

Александр схватил другой рукой два журнала и поднял их.

– За Холдена – о, pardonnez-moi[38], за Гордона Чарльза. Первого писателя, чьи рассказы были одновременно опубликованы в «Нью-Йоркере» и «Париж Ревью»!

Раздались радостные возгласы, поднялись бокалы, и зал провозгласил тост за мой успех. Американец – бледный, жилистый парень со светлыми рыжеватыми волосами и в очках – встретился со мной многообещающим взглядом.

Слишком поздно, мой друг. Сегодня на десерт Баския Б. Джордан.

По крайней мере, надеюсь на это. Я взглянул на швейцарца и был рад наконец-то увидеть, как на его губах заиграла кокетливая улыбка. Сегодня вечером я забудусь в этих губах, в этом рте и в любой другой его части. В моем не утихающем стремлении стереть Ривера Уитмора из памяти моего тела.

Если бы только…

Ни один из моих старых трюков – алкоголь и одноразовый секс – не срабатывал, когда дело касалось Ривера. Каждая ночь, проведенная в отчаянных объятиях с другим, только укореняла в голове чувственные воспоминания о нем. Несмотря на мимолетные мгновения удовольствия, моя кожа, клетки и даже сухожилия взывали к нему. Мое гребаное сердце кричало по нему, нескончаемый вой, который не заткнуть алкоголем или потными, извивающимися телами незнакомцев.

Но я не из тех, кто сдается. Потянувшись за очередным шампанским, я подмигнул швейцарцу.

Александр швырнул журналы на стол и случайно опрокинул на них стакан с водой.

– Putain de merde[39], – выругался он с усмешкой. – Я испортил твои рассказы, Холден, и теперь ты не сможешь их прочитать.

– Выпьем за это, – произнес я и сделал еще один глоток шампанского.

В любом случае у меня не было ни малейшего намерения читать свою собственную работу вслух. Как учила нас мисс Уоткинс в другой жизни, я писал вымышленные истории с сильными автобиографическими элементами, а затем подписывал их псевдонимом Гордон Чарльз. Как только история появлялась на бумаге, она исчезала из моей головы. Очищала ее. И повторение не входило в повестку дня.

Заказали еще шампанского, гости разделились на небольшие группки, и вечеринка не собиралась завершаться, хотя ресторан закрылся несколько часов назад.

– Могу я присоединиться?

– Ну, если нужно.

Американец грациозно опустился на стул рядом со мной. На нем был коричневый костюм в клетку, а на запястье – старинные «Ролекс». Он выглядел как самый богатый в мире библиотекарь.

– Эллиот Лэш, – представился он, протягивая руку. – Я агент литературного агентства Аманды Бойл. Слышали о нас?

Такой милый. Любой, кто хоть вскользь был знаком с литературным миром, знал это агентство. Они работали с крупнейшими именами в художественной литературе, большинство из которых в настоящее время находились в списках бестселлеров или номинировались на Букеровскую и Пулитцеровскую премии.

Я сладко улыбнулся.

– Что-то не припоминаю.

Эллиот с тихим смешком опустил взгляд.

– Перейду сразу к делу. Я хотел бы представлять ваши интересы.

– В суде? У меня нет текущих судебных процессов. Насколько мне известно.

– Мистер Пэриш…

Я махнул рукой.

– Нет, давайте я перейду сразу к вашему делу. Вы читали мои рассказы, которые я – без всякого имени – отправил без приглашения, и все же сумел опубликоваться в крупнейших литературных журналах мира, и теперь вы хотите забрать пятнадцать процентов моей ничтожной прибыли. Похоже на правду?

Эллиот облокотился на свои колени с бокалом пива в руке.

– Кстати об именах, почему Гордон Чарльз?

Я нахмурился от внезапной смены темы.

– Вы когда-нибудь читали «Цветы для Элджернона»? Мой псевдоним – это вариация имени главного героя, Чарли Гордона.

Взгляд Эллиота на мгновение опустел, пока он пытался вспомнить, но затем загорелся узнаванием.

– О да. История о парне с крайне низким интеллектом, который подвергся какому-то эксперименту. Он превращается в гения, но эксперимент проваливается, верно? Вернувшись к началу, он теряет все, что приобрел. Очень печально.

– Он влюбляется, – пробормотал я.

– Прошу прощения?

– Будучи умным, он влюбляется в учительницу, но вынужден бросить ее, когда снова становится глупым. – Я провел пальцем по краю стакана. – Однажды я подарил эту книгу одному человеку. Он думал, это мой намек на то, что он и есть Чарли, глупый парень. Оказывается, все это время им был я.

Я прикрыл глаза под шквалом воспоминаний. Ривер в автомастерской, прижимает меня к стене своим телом, его глаза, темные и затуманенные желанием, губы приоткрыты…

Я отмахнулся от воспоминаний и кивнул в сторону швейцарца.

– Вы его знаете? Джентльмен, похожий на Баскию, с идеальным… всем?

– Это Жан-Батист Моро, – ответил Эллиот. – В нем и правда есть что-то от Баскии, да? Много общего. Он тоже художник.

– Вы хорошо его знаете?

– Мы вращаемся в одинаковых кругах.

– Я бы тоже хотел познакомиться с ним поближе. В библейском смысле, если понимаете, к чему я клоню.

Глаза Эллиота за стеклами очков расширились.

– Вы просите меня стать для вас сводней?

Я нахмурился.

– Разве не этим и занимаются агенты?

– Мистер Пэриш…

– Забудьте. В данном вопросе мне помощь не нужна. Пока что.

Эллиот Лэш сжал губы в тонкую линию и вытащил свою визитку из бумажника из кожи аллигатора.

– Буду с вами откровенен, Холден. Думаю, ваша манера письма поразительна. И я знаю, что все редакторы в крупных издательствах с этим согласятся. Если бы вы могли написать настоящий роман, мемуары, возможно…

– Я не пишу мемуары. Я занимаюсь художественной литературой.

– Автобиографический роман? – предложил Эллиот и поправил очки на носу. – Признаться честно, напиши вы хоть список покупок, и у меня уже будут в очереди десять домов, чтобы выкупить его. Вы сейчас очень ходовой товар.

– Гордон Чарльз – ходовой товар. А я никто.

Для большинства людей в мире Холден Пэриш не существовал. И я хотел, чтобы так и оставалось.

Но этот Эллиот был настойчивым маленьким ублюдком.

– Знаете, как редко бывает, чтобы в «Ревью» и «Нью-Йоркере» одновременно публиковались две разные истории одного автора? Двадцати лет от роду?

– Девятнадцати, – ухмыльнулся я и сделал глоток шампанского. – Вам нравится моя работа, мистер Лэш, или просто привлекает эта небольшая новизна? Потому что я уже тону в своем собственном дерьме. И не хочу, чтобы на моих коленях оказалось еще больше.

– Иногда писатель – это очередной «ходовой товар», а иногда он или она действительно что-то особенное, – сказал Эллиот. – Так вышло, что вы и то и другое. И я был бы плохим агентом, если бы не сделал все возможное, чтобы мир узнал об этом.

Я поигрывал со своим бокалом, кружа золотистую жидкость.

– Я подумаю об этом.

– Пожалуйста. Мне кажется, вы готовы к следующему шагу. И он будет большим.

Допив свое пиво, он с неохотой ушел, как будто боялся, что стоит выйти за дверь, и он больше никогда меня не увидит.

Учитывая мою репутацию, он, вероятно, был прав.

Останься…

Я изгнал страдальческий голос Ривера из своей памяти на целых десять секунд, обдумывая предложение Эллиота Лэша. Но уф, целая книга? Книга занимает долгие часы построения сюжета, исследований, переписывания и редактирования. Книга – это чертовски много работы.

– Ненавижу работать, – пробурчал я.

Но вместо того, чтобы сунуть визитку Эллиота в пламя свечи и наблюдать, как она сгорит, я положил карточку в карман, допил остаток своего напитка и направился к Жан-Батисту Моро.

– Ну? – Я сразу пошел в наступление.

Он ухмыльнулся, забавляясь, но при этом оглядел меня с головы до ног своими темными глазами.

– Чем-нибудь помочь? – У него был низкий, прокуренный голос с сильным акцентом.

– Надеюсь на это. – Помоги мне, Джей Би. Помоги мне забыть его. – Меня зовут Холден Пэриш.

– Я знаю, кто ты, – сказал он. – Я Жан-Батист Моро.

Он сжал мою ладонь, и в этот момент заключилось соглашение.

– У меня есть к тебе вопрос, Джей-Би.

– Никто меня так не называет.

– Но мне ты сделаешь исключение.

– Полагаю, что так. – Он блуждал взглядом по моему лицу, задержался на губах, а затем на волосах. – Серебристые. Мне нравится.

Мой единственный вызов анонимности. Ривер мог бы найти меня в толпе…

– Вопрос состоит в следующем, – произнес я. – Мы находимся в одном помещении последние часов сто. Почему познакомились только сейчас?

Джей-Би рассмеялся, обнажив красивые белые зубы, резко выделявшиеся на идеальном темнокожем лице.

– Может, я стеснительный?

– Боже, надеюсь, это не так.

Его улыбка стала соблазнительной, темные глаза встретились с моими.

– Почему бы тебе не отвести меня наверх и не выяснить?

– Я думал, ты никогда не попросишь.

Несколько часов спустя Джей-Би спал на скомканных простынях в моей постели, а я сидел в соседней комнате люкса и яростно писал в дневнике при свете маленькой настольной лампы. Рядом со мной стояла бутылка Ducasse, наполовину пустая.

Последние три месяца номер тысяча девятьсот двадцать пять служил мне домом. Это был не самый большой люкс, который мог предложить отель, но из него открывался вид на Эйфелеву башню, и некоторое время здесь жила Жозефина Бейкер, что привносило в номер своеобразный шарм.

Все еще окутанный запахом Джей-Би, с гудящим после нашей битвы меж простыней телом, я писал о Ривере, пока не начало сводить руку. Я писал Риверу, взывая к нему, ручка ползла по бумаге, все ниже и ниже по странице, пока не осталось только его имя, повторенное снова и снова, размытое моими слезами.

– Проклятье… – прерывисто прошептал я. – Так больше нельзя…

Я мог писать, пить или трахаться по всей Европе – что я и делал большую часть года, – но Ривер не мог меня слышать. Где-то за леденящими сердце голосами я понимал, что больше так продолжаться не может.

Пропитанный алкоголем мозг придумал план спасения моего разбитого сердца. Как марионетка, управляемая чужими нитями, я, пошатываясь, встал со стула и направился к телефону, стоявшему на маленьком столике под улыбающимся лицом Джозефины. Мои пальцы нащупали трубку.

– Чем мы можем вам помочь, месье Пэриш? – ответила телефонистка с французским акцентом.

– Консьержа, – бросил я, взглянув на свой чемодан с дневниками под окном. Годы моей истории. Вся моя жизнь заключалась в этом чемодане, в сыром, необработанном виде.

На линии появился консьерж.

– Чем могу помочь, месье Пэриш?

– Мне нужно кое-что отправить в Америку. Немедленно.

Мы поговорили несколько минут, а потом я, пошатываясь, вернулся в спальню. Дже-Би мирно спал, распластав сильное тело и заявляя право собственности на мою кровать, точно так же, как заявил права на мое тело той ночью.

Слишком поздно, – подумал я, возвращаясь в гостиную. – Я принадлежу другому. И всегда буду принадлежать ему…

На полосатом диване в гостиной кукольник перерезал веревочки. Я рухнул вниз и натянул на себя тонкое покрывало. Дрожа, свернулся в клубок и провалился в забытье.

Глава 28. Ривер

– Амелия, а ну вернись! – Я последовал за сестрой через парадную дверь. – Мы еще не закончили разговор.

Она проигнорировала меня. Молчала точно так же, как и в машине, когда я забрал ее из полицейского участка, где она оказалась из-за прогула. Она протопала наверх в свою комнату, и я уже собирался кинуться за ней, когда острая боль пронзила голень. Я споткнулся и вцепился в перила.

– Проклятье.

Кто-то оставил у входа большой чемодан. Он выглядел смутно знакомым; возможно, Дазия вернулась в гости. Чертыхаясь, я потер голень и пошел было за Амелией, но она так сильно хлопнула дверью, что задрожали стены.

– Дерьмо.

Я пнул чемодан, вымещая закипевший гнев и разочарование, и с трудом уговаривал себя успокоиться; если выпущу эмоции наружу, горе наверняка последует за ними.

– Но, черт подери, полицейский участок? – Взорвавшись, я бросился через весь дом в кабинет.

Папа сидел в своем кресле, потому что взял в автомастерской выходной. В последнее время он делал это все чаще и чаще. На плоском экране показывали повтор матча за Суперкубок две тысячи восемнадцатого года «Иглз» – «Патриоты».

– Папа, нам нужно поговорить. – Я развернул стул рядом с его креслом, чтобы сесть к нему лицом.

– Конечно, сынок, – отозвался отец, не отрывая глаз от телевизора. – Чем я могу тебе помочь?

– Дело в Амелии. Она снова прогуливает. Ее загребли копы в торговом центре.

Папа выпрямился, его брови поползли вверх.

– Полиция?

– Я больше не знаю, что с ней делать. Уже все перепробовал. Мне нужно, чтобы ты… – Сделал что-нибудь. Что угодно… – поговорил с ней. Пожалуйста. Ты ей нужен, пап.

Мне он тоже нужен, чтобы вернулся оттуда, где прятался от собственного горя.

– Хорошо, – ответил он. – Твоя сестра зашла слишком далеко, раз теперь замешана еще и полиция. – Но его взгляд уже вернулся к игре. – Посмотри на пас Брейди. – Он покачал головой. – Знаешь, это мог бы быть ты. Еще не слишком поздно.

Я стиснул зубы.

– Пап…

– Знаю, знаю. Слишком опасно.

Я начал было в очередной раз повторять, что автомобильная авария не имеет никакого отношения к моему выбору бросить футбол, но потом решил не утруждаться. Он редко говорил об аварии, никогда не упоминал Холдена или мою несуществующую личную жизнь. С глаз долой – из сердца вон.

– Папа, когда ты собираешься поговорить с Амелией?

– Скоро. Сегодня вечером.

Я вздохнул. Амелия с трудом сдала промежуточный экзамен, после того как мы потратили две недели на изучение материала. Я думал, что все налаживается, но теперь она снова скатывалась и никакие мои слова не помогали.

– Ривер, – произнес папа. – Я поговорю с ней. Обещаю.

Я кивнул и направился к выходу. Уже в дверях отец меня окликнул:

– Кстати, сегодня тебе пришла большая посылка. Пришлось просить оставить ее в коридоре. Слишком тяжелая, чтобы отнести в твою комнату.

– Для меня?

– Ага. Из самого Парижа.

Каждая клеточка моего тела застыла, кроме сердца, которое бешено колотилось о ребра. Я практически побежал в коридор и опустился на колени рядом с чемоданом, удивляясь, что сразу его не узнал.

– Работа всей его жизни, – пробормотал я, проведя рукой по поверхности.

Взяв чемодан за боковые ручки, я поднял его. Он был ужасно тяжелым; пока я изо всех сил пытался затащить ношу наверх, у меня разнылось плечо.

В своей комнате я пинком захлопнул дверь и бросил чемодан на кровать. Темно-красная поверхность потерлась от времени, на передней стороне были наклеены таможенные уведомления из Парижа и Нью-Йорка, а также адрес доставки из отеля «Ле Бристоль». Замок заклеили толстой промышленной лентой, на прорезание которой у меня ушло несколько минут.

С колотящимся сердцем я открыл чемодан с дневниками Холдена. Их тут могла быть сотня, он говорил, что начал писать, еще будучи ребенком. Я достал один и подержал его в руках. Более новый, менее изношенный, чем остальные. У меня пальцы чесались открыть его, прочитать написанные им строчки и вернуть хотя бы частичку Холдена, без которого жил так долго.

Я не могу. Это слишком личное.

Но он прислал их мне. Значит, хотел, чтобы они оказались у меня, разве нет?

Я медленно открыл дневник на случайной странице, датированной ноябрем прошлого года.

Самый жестокий урок конверсионной терапии заключался не в трудных моментах нашего пребывания в лагере – ночных маршах, избиениях или даже озере. Жестокость несли ежедневно скармливаемые нам слова, постоянная диета ненависти к себе. Установка отвращения к себе и собственной недостойности ежедневно впрыскивалась прямо в нашу кровь. Синяки сходят, но яд в крови остается надолго, отравляет каждую клеточку тела и портит все, к чему бы я ни прикоснулся.

Когда Ривер признается мне в любви, яд нашептывает, что он лжет.

Когда я хочу произнести то же самое в ответ, яд говорит, что мои слова не стоят даже затраченного на них дыхания.

Яд приказал мне бежать, и я сбежал, хотя отдал бы все, чтобы остаться.

Я воспринял эти слова как заслуженный удар в живот и бегло пролистал другие страницы. Но каждый раз одна и та же тема всплывала на поверхность: Аляска повлияла на Холдена сильнее, чем я когда-либо мог себе представить, даже после того, как стал свидетелем его пристрастия к алкоголю, дрожи в семидесятиградусную жару и купания в океане той темной ночью. Он скрывал это элегантной одеждой, наплевательским отношением ко всему миру и чувством юмора, которое убеждало всех, что с ним все в порядке. Но внутри…

Я захлопнул дневник. Мое сердце снова разбилось, и в образовавшиеся трещины заползло чувство вины. Холден постоянно испытывал боль, а этот чемодан был наполнен его криками о помощи. Страница за страницей, тысячи и тысячи воплей о помощи.

И ни на один не ответили.

Он зовет меня.

Я закрыл чемодан и подошел к своему ноутбуку. Google сообщил, что отель «Ле Бристоль» находится в Восьмом округе Парижа. Для меня это ничего не значило, но теперь у меня был адрес.

Я поспешил из своей комнаты и постучал в дверь Амелии. Мое вялое тело будто кто-то наэлектризовал. Страх, надежда и любовь. Боже, любовь обрушилась на меня со всей своей мощью, напоминая, насколько она сильна.

– Я не хочу с тобой разговаривать, – сказала Амелия из своей комнаты.

– Амелия, но мне очень нужно.

– Уходи, Ривер.

– Видела чемодан внизу? Он от Холдена.

Я услышал шорох, затем дверь распахнулась. Амелия схватила меня за руку, затащила в свою комнату и сразу закрыла нас.

– Ты что-нибудь слышал от него? О господи, присядь. Расскажи мне все.

Я усмехнулся.

– Особо и нечего. Он прислал мне старые дневники, которые писал в самые страшные периоды своей жизни.

– Ладно, а… зачем? Что это значит?

– Это значит, что я должен лететь в Париж.

Амелия скептически склонила голову набок.

– Ну да. О, я забыл упомянуть, но со мной связался мой бывший парень. Ему очень грустно, так что мне придется лететь на Таити, чтобы подбодрить его.

– Знаю, звучит безумно, но я думаю, что Холдену очень больно, и я…

– Скучаешь по нему?

– Мягко говоря. Но мне нужна твоя помощь, Амелия. Я не могу уехать, если буду беспокоиться, что ты снова куда-нибудь вляпаешься. Или навредишь себе.

– Да не собираюсь я никуда вляпываться, ради всего святого.

– Говорит девушка, которую я только что забрал из полицейского участка.

Амелия с вызовом выдержала мой взгляд, затем откинулась на подушки.

– Знаю, прости. Просто все кажется таким бессмысленным. Например, мои друзья в школе болтают о всякой откровенной ерунде, а мне хочется хорошенько встряхнуть их и проорать в лицо, что все это дерьмо не имеет значения. – Она покачала головой, и ее лицо исказилось. – Просто я скучаю по ней, Ривер. Очень сильно скучаю.

Я лег рядом с сестрой на подушку, плечом к плечу.

– Знаю. Я тоже.

– Да? – переспросила Амелия с ноткой обвинения в голосе. – Из нас троих ты единственный, у кого, кажется, все в порядке.

– Мы по очереди слетаем с катушек. – Я подтолкнул ее локтем. – Твоя очередь сильно затянулась, кстати говоря.

– Ха-ха.

Моя улыбка погасла.

– Амелия, я ничего не слышал о Холдене практически год. И от этого ужасно страдаю. Каждый день.

– Вдобавок к тоске по маме.

Я кивнул, мои собственные слезы защипали глаза.

– И теперь у меня есть шанс. Если что-то случилось, а я хотя бы не попытаюсь помочь, мне будет плохо. Очень плохо.

– Что ты собираешься делать?

– Не знаю. Доберусь туда и посмотрим, что будет. Если он снова не сбежит.

Меня пробрала дрожь при мысли, что Холден может пожалеть о том, что прислал мне свои дневники, и снова исчезнет.

– Ты собираешься вернуть его?

– Это не от меня зависит. Ему нужно через многое пройти.

– Например? Ты так и не сказал мне, почему он вообще ушел.

– Потому что считает себя недостаточно хорошим для меня. – Я повернул к ней голову. – Могу я доверить тебе кое-что личное?

Она быстро кивнула.

– Да, конечно.

– Когда Холдену было пятнадцать лет, родители отправили его на конверсионную терапию.

У моей сестры от ярости округлились глаза.

– Чтобы заставить его не быть геем? Сволочи!

– Там ему внушили, что он ничего не стоит, и это засело у него в голове. Как бы сильно я… ни заботился о нем, я не могу волшебным образом его вылечить. Это невозможно. Но могу напомнить ему, что я все еще жду.

– Год – это долгий срок, Ривер, – мягко заметила Амелия. – Как долго ты будешь ждать?

– Сколько потребуется.

– Ты действительно его любишь, да?

Я кивнул.

– Но тебя я тоже люблю. И не могу улететь во Францию и все время бояться, что здесь что-нибудь случится. Мне нужно доверять тебе.

– Ты можешь мне доверять, Ривер. Пускай и кажется, что я по уши увязла в собственном дерьме и иногда на тебя злюсь…

– Часто. Ты очень часто на меня злишься.

– Заткнись, я пытаюсь извиниться. Я вижу, как усердно ты ради нас работаешь. И как тебе грустно, хотя ты этого и не показываешь. Но я вижу.

– Спасибо, Амелия. – Из-за того, что менее чем через двадцать четыре часа я могу оказаться рядом с Холденом, тело было словно наэлектризовано облегчением вперемешку с волнением.

– Когда ты уезжаешь? – спросила она.

– Как можно скорее. Вообще-то прямо сейчас, – ответил я, вставая с кровати. Амелия проводила меня до своей двери.

– Как думаешь, ты надолго?

– Постараюсь вернуться при первой же возможности. – Внутри все сжалось от смеси чувств на ее лице. – Если только… Может быть, мне не стоит ехать…

– Нет, нет. Ты должен. Я знаю, что тебе это нужно. С нами все будет в порядке, клянусь.

Мне хотелось разорваться.

– Уверена?

Она закатила глаза.

– Ой, вали уже. Холден наверняка ждет тебя в своем гостиничном номере, лежа голым на медвежьей шкуре с розочкой в зубах.

Я закашлялся от смеха.

– М-м-м…

– Что? Тебе нужно потрахаться. Традиционный совет. Хотя твой случай не совсем традиционный.

– Я туда лечу не ради того, чтобы потрахаться, и как насчет того, чтобы больше не обсуждать эту тему?

Она рассмеялась, и ее глаза заискрились, чего я уже давно не видел.

– Как скажешь. – Она хлопнула меня по плечу. – Вперед к победе, чемпион!

– Зануда.

– Задрот.

Я усмехнулся, уже давно не чувствовал такой легкости. Меня затопило незнакомое чувство. Надежда.

Уладив все дела с Хулио, чтобы не переживать за автомастерскую, уже на следующий день я сел в самолет в Париж.

Папа отнесся к этой идее с подозрением.

– Ты летишь во Францию? – спросил он тем утром со своего кресла в кабинете. – Ради… него?

Я внутренне содрогнулся. Поскольку у меня совершенно отсутствовала личная жизнь, отцу не приходилось убеждаться в моей сексуальной ориентации. Я подозревал, что он считал это временным. Что я просто переживаю непростой период после аварии и смерти мамы.

– Да, я лечу ради него. Потому что люблю его. И никогда не переставал любить, пап.

Отец поджал губы.

– А как же мастерская?

– Все улажено. Я ненадолго. – Я крепко обнял его. – Присмотри за Амелией, хорошо?

Побудь для нее отцом, хоть немного…

– И береги себя.

Он усмехнулся и озадаченно нахмурился на мой серьезный тон.

– Конечно. Буду ждать твоего возвращения на этом самом месте.

Я оглядел кабинет, заваленный упаковками от еды, кресло, которое он превратил в кровать, и постоянно включенный канал НФЛ.

Этого я и боюсь.

Самолет приземлился, и я кое-как добрался из аэропорта до своего отеля в Восьмом округе, выглядя при этом как истинный американец после большой смены часовых поясов. Отель был маленьким, мрачным, без лифта и с общей ванной комнатой в конце коридора. Но это все, что я мог себе позволить, спонтанно потратив небольшое состояние на авиабилет. В моей комнате не было ничего, кроме кровати, крошечного столика со стулом и ободранных зеленых обоев, которые выглядели так, будто их поклеили году эдак в тысяча девятьсот пятидесятом.

Немного вздремнув на кровати с впивающимися в тело пружинами, я принял душ и переоделся в джинсы, свежую футболку, ботинки и поношенную коричневую кожаную куртку. Сердце колотилось в груди так громко, что мне казалось, его слышал даже таксист, который вез меня в отель «Ле Бристоль».

Отель представлял собой белую громадину в классическом французском стиле, с каждого кованого балкона свисали красные цветы. Разительный контраст с моей маленькой ночлежкой дальше по улице.

– Прекрасный отель, – заметил таксист, когда я отсчитал евро за поездку. – Один из лучших в Париже.

– Сколько стоит ночь? – поинтересовался я.

– Смотря где, – ответил он. – Номер или люкс?

– Люкс, – сказал я, тепло улыбнувшись. Холден Пэриш не стал бы размениваться на обычный гостиничный номер. Даже в пятизвездочном отеле.

– М-м, ну где-то тысяч пять евро. – Таксист ухмыльнулся с явной гордостью. – Очень хороший отель.

Мой желудок сделал сальто, когда такси подъехало к элегантному входу в отель. Я расплатился с таксистом, пока мужчина в темно-бордовой униформе открывал мне дверь.

– Э-э, спасибо, – поблагодарил я и протянул ему монету в два евро. Мне показалось, что этого недостаточно, но я напомнил себе, что только что заплатил ему только за то, чтобы он открыл дверь. В отеле я словно попал в другой мир. Полированный пол вестибюля блестел так, что было страшно поцарапать его своими рабочими ботинками или испачкать машинным маслом после мастерской.

Я подошел к консьержу.

– Чем могу вам помочь, месье? – по-английски поинтересовался мужчина в безупречном костюме. Я даже сказать ничего не успел.

– Неужели все настолько очевидно? – усмехнулся я. – Мне нужен Холден Пэриш.

Внезапно я оказался на грани слез только из-за того, черт подери, что произнес эти слова. Я прокашлялся.

– Он здесь?

Боже, молю тебя, пусть он все еще будет здесь…

Консьерж тонко улыбнулся.

– Совершенно верно. Но, боюсь, я не могу пускать посторонних без приглашения. Ваше имя?

– Ривер Уитмор.

– Минутку. – Он снял блестящую черную телефонную трубку и нажал кнопку. – Месье Пэриш? Monsieur River Whitmore vous attend à la réception[40]. – Он послушал ответ, в какой-то момент убрал телефон подальше от уха и слегка поморщился. – Très bien, monsieur[41]. – Консьерж повесил трубку и посмотрел на меня с натянутой улыбкой. – Он сейчас спустится.

Я облегченно выдохнул, и, засунув руки в карманы, принялся наматывать круги по идеально отполированному полу. Элегантно одетые мужчины и женщины входили и выходили из здания; другие сидели за маленькими столиками с коктейлями или кофе.

Прошло десять минут. Потом двадцать. Потом сорок пять. Я уже собирался снова пристать к консьержу, когда с мелодичным звоном открылся лифт и выпустил Холдена.

Его волосы были такими же серебристыми и влажными после недавнего душа. На нем красовались безупречно сидевшие белые брюки, белая рубашка – несмотря на теплый весенний день, – черный жилет и пиджак в черно-белую полоску. У меня перехватило дыхание и мгновенно закипела кровь.

За время разлуки он стал лишь еще более совершенным, одежда еще красивее облегала его тело, а плечи и грудь стали шире. Но его зеленые глаза покраснели и под ними залегли тени – последний год явно был наполнен алкоголем, бессонными ночами и вечеринками.

И другими мужчинами?

Холден медленно приблизился небрежным шагом, хотя я видел, как дернулся его кадык, когда он с трудом сглотнул, а глаза с жадностью пожирали меня.

– Привет, – хрипло произнес я, у меня пересохло в горле.

Холден сохранял бесстрастное выражение лица.

– Я должен спросить, что ты здесь делаешь, но у меня, кажется, есть предположение. Мои дневники?

– Ты послал их мне не просто так.

– Это была ошибка. Я напился.

– А я так не думаю.

– Нет? – спросил он, силясь сохранить привычную небрежность тона. – Есть предположения?

Я больше не мог говорить. Не давая себе времени на раздумья, я бросился к Холдену и обнял его. Он напрягся, но затем обмяк. Я вдохнул его аромат, наслаждаясь столь желанным прикосновением, и из зажмуренных глаз грозили пролиться слезы. Нос заполнил запах гвоздичных сигарет, дорогого одеколона и геля для душа, но под всем этим – он. Его тело теперь казалось больше. Сильнее, хотя глаза рассказывали совершенно другую историю.

Медленно Холден поднял руки и тоже обнял меня. Он крепко стиснул в кулаках мою куртку и уткнулся лицом в мое плечо. Я почувствовал его сбивчивое дыхание на своей шее, над тем местом, где сломалась кость в ночь, ставшей для нас роковой.

Мы обнимались несколько долгих мгновений, и мне хотелось остаться в этом совершенном моменте навсегда. Наконец-то Холден был рядом. Но он поспешно отстранился и отвернулся, чтобы вытереть глаза.

– Ну… – Он очистил свой голос от эмоций. – Ты так и не ответил на мой вопрос.

– Почему я здесь? Для тебя. Мы можем где-нибудь поговорить? Может быть, в твоей комнате?

– Моя комната… занята.

Его слова ударили прямо в сердце и снова разбили его.

– У тебя кто-то есть, – утвердительно произнес я.

Холден не ответил. Ему и не нужно было.

– Сегодня прекрасный день, – заметил он. – Давай прогуляемся, выпьем.

Я молча кивнул, и пока мы молча шли по прекрасному в этот весенний день Парижу, я задавался вопросом, что останется от моего сердца к концу путешествия.

Глава 29. Холден

Он здесь. Он прилетел…

Я не мог оторвать взгляда от Ривера, пока мы шли по бульвару. Ривер выглядел таким же брутальным красавцем, как и всегда, в джинсах, ботинках и поношенной кожаной куртке поверх обтягивающей футболки. Но его тело стало больше, сильнее. Когда мы обнимались, я прочувствовал его мощь. Я мог бы застыть в этих объятиях навечно, упиваясь их уютом и безопасностью. Но взгляд Ривера отяжелел от горя и усталости, плечи сгорбились, как будто он нес тяжелую ношу.

Так и есть. Его горе и горе его сестры и отца. Я бы поставил на это свою никчемную жизнь.

Но, несмотря на все, он здесь, потому что я изменил себе и эгоистично появился в его жизни. Минутная слабость. Я даже не помнил, как отправил ему свои дневники, но когда две недели назад заметил утром исчезновение чемодана, точно знал, что натворил. И почему. Эти дневники были мной. Он был так далеко, поэтому я бросился к нему, отправил ему каждое слово из самого сердца, потому что слишком трусил вернуться сам.

Мы молча дошли до одного из моих любимых кафе. Как и почти во всех кафе Парижа, маленькие столики на двоих с плетеными стульями были расставлены на тротуаре лицом к улице, чтобы наблюдать за происходящим. Париж был слишком красив, черт подери, чтобы на него не смотреть, и город это знал.

Мы заняли столик в конце первого ряда, чтобы никто не загораживал нам вид. Ривер переставил свой стул напротив меня, вместо того чтобы сесть рядом.

– Не могу разговаривать с тобой, сидя вот так.

Я кивнул. Бок о бок, соприкасаясь бедрами, губы в нескольких дюймах друг от друга, оставалось лишь повернуть головы, и его рот прижмется к моему…

Я скрестил ноги и закурил. К нам подошел официант.

– Un kir, s’il vous plait[42], – сказал я. – Ривер?

Я произнес его имя впервые почти за год, и сердце замерло при родном звуке.

– Какое-нибудь пиво, без разницы.

– Une bière pression, je n’ai pas de préférence[43]. – Официант оставил две подставки и ушел.

– Ни одному из нас нет двадцати одного года, – заметил Ривер. – Им все равно?

– Боже, благослови французов; алкоголь можно пить с восемнадцати лет. Кроме того, ты чувствуешь себя девятнадцатилетним? – поинтересовался я.

– Девятнадцать в десятой степени, возможно. Не знаю, как ты, а я ужасно устал.

– Да уж, могу представить. Это было тяжело.

Он постучал по подставке на маленьком столике.

– Значит, сейчас ты живешь в отеле?

– Не в одном. Я жил в отелях Парижа, Берлина, Вены, Будапешта, Лондона, а теперь снова в Париже.

– Почему бы не купить себе дом?

– Зачем мне это? Прелесть жизни в отеле в том, что тебе предоставляют жилье со всей мебелью и приносят готовую еду. – Я стряхнул пепел в маленькую пепельницу между нами. – Не говоря уже о том, что я никогда не был большим домоседом.

Ривер не улыбнулся.

– Я собирался спросить, как у тебя дела, но, кажется, у меня уже есть представление об этом.

– Сколько ты прочитал?

– Не так уж много. Не думаю, что ты прислал мне их для чтения.

– Уверен? – спросил я, стараясь сохранять хладнокровие, в то время как врожденная доброта и мягкость Ривера делали все, чтобы растопить его. – Интересно, учитывая, что я сам не знаю, зачем их послал.

– Ты послал их, потому что тебе нужна помощь.

– Это твое мнение, – фыркнул я. – Может быть, я проверял эффективность французской почтовой службы.

– Холден…

Официант вернулся и поставил мой напиток, ежевичный ликер с белым вином, а рядом толстый бокал пива для Ривера. По какой-то глупой причине это контраст отозвался в груди тупой болью. Я ужасно по нему скучал, и это чувство обрушилось на меня с такой силой, что я удивился, как не свалился со стула. Но это было несправедливо по отношению к нему. Я изменил ему и нарушил собственные правила, чтобы защитить его.

Он не может быть здесь. Его семья в нем нуждается.

Мой защитный механизм сменил образ с Пофигиста на Сволочь.

– Посмотри на себя и свое пиво, – сказал я, качая головой, мой голос сочился насмешкой. – Ты тут белая ворона. В джинсах, потертых ботинках и бесформенной куртке, ты как здоровенный тупой американец.

Глаза Ривера расширились, затем потемнели.

– Вообще-то мне насрать, что думают люди. И ты тоже американец, на случай, если забыл.

– Я выгляжу соответствующе, – парировал я, указывая на свою одежду. – Могу разговаривать на местном языке. Тебе здесь не место. Если бы я взял тебя на одну из своих вечеринок…

Если бы я пригласил Ривера на вечеринку, он выделялся бы во всех смыслах. Нынешние трагедии нашего общества ходят по кругу, как закуски на подносе у официанта. Люди откусывают кусочки от геноцида, войны или голода, пережевывают и выплевывают их, как оливковую косточку. Но Риверу не все равно. Он не станет многозначительно качать головой или цитировать какие-нибудь глубокомысленные фразы из постов модных блогеров, а затем тут же забывать об этом при приближении официанта с шампанским.

Риверу начхать на мнение окружающих, и, черт возьми, я люблю этого большого тупого американца…

– У меня нет желания идти ни на одну из твоих вечеринок, – мрачно сказал Ривер. – Это последнее, что я хочу сделать, черт бы тебя побрал.

– Чего ты хочешь?

– Помочь. Или… Не знаю, Холден. Я не знаю, что, черт возьми, делать.

– Как знакомо, – процедил я в свой бокал. – «Не знаю» всегда было твоим кредо.

– Почему ты ведешь себя как придурок? – выплюнул он, его тон и взгляд были жесткими. Ривер перегнулся через маленький столик. – Я проделал огромный путь. Так скажи мне хоть одну гребаную вещь, которая была бы честной. Одну гребаную вещь!

Я открыл было рот, чтобы в очередной раз съязвить, но передумал. В горле пересохло. Я опрокинул в себя остатки своего напитка, от которого тут же обожгло глотку и заслезились глаза.

– Я рад, что ты здесь.

Выражение лица Ривера смягчилось, он мгновенно меня простил.

– Я тоже.

Он накрыл ладонью мою руку, и мне захотелось заплакать. Наши пальцы переплелись, и мы тихо сидели, наблюдая за проходящими людьми. Я совершено не желал двигаться из страха нарушить идеальный момент или потерять ощущение его прикосновения.

Но официант вернулся, и Ривер смущенно убрал руку и допил свое пиво.

– La meme chose?[44]

Я хотел сказать «да», когда почувствовал на себе взгляд Ривера.

– Non, merci[45], – ответил я, и он ушел. – На сколько ты приехал?

– Не уверен, – отозвался Ривер, пристальным взглядом словно говоря: Это зависит от тебя. – Долго оставаться не смогу. Отец словно зомби, а сестра не окончит школу, если я не буду возить ее туда каждое утро.

– А что насчет бизнеса?

– На самом деле, неплохо. Я держу его на плаву. – Он грустно улыбнулся. – Как жонглер, да еще и без антрактов.

Я кивнул. Как и подозревал, смерть Нэнси разбила семью Уитморов на куски, и Риверу оставалось лишь собирать и держать осколки вместе.

Если бы я остался, то лишь усугубил бы его бремя. И до сих пор могу…

– Пойдем, – произнес я, поднимаясь со стула и бросая на стол банкноту в двадцать евро. – Тебе стоит увидеть в Париже больше, чем этот угол улицы. Поведу тебя по своему ежедневному маршруту. Это был завтрак.

– Сейчас час дня.

– Не будь ханжой. Это не сексуально.

Он нахмурился еще сильнее, и я увидел, как его мысли вернулись к моему гостиничному номеру и моей кем-то занятой кровати. Я двинулся вперед, отвлекая его и заставляя поспешить следом.

– Куда мы направляемся? – поинтересовался он.

– В церковь.

Я поймал такси, и мы поехали в центр Парижа, на Сите – небольшой остров посреди Сены, где располагался собор Парижской Богоматери. Мы вышли из такси, перешли по пешеходному мосту на площадь и направились внутрь собора.

Оказавшись в прохладном зале, Ривер обвел взглядом сводчатые потолки, альковы со статуями, алтари и столы, уставленные маленькими свечками. Некоторые горели, некоторые ждали своего часа.

– Ты каждый день сюда приходишь? – тихо спросил Ривер.

Я кивнул.

– Как и ты, я тоже в шоке, что меня не поражает молнией каждый раз, когда я переступаю порог. Но по моему опыту, у Бога всегда было извращенное чувство юмора.

– Зачем приходишь?

– Зажигаю свечу за твою маму. И за Беатрис. За тетю и дядю. Временами за тебя.

Когда чувствую особенную храбрость и не боюсь быть покаранным за свое лицемерие.

Мы подошли к столу со свечами. Я бросил купюру в пятьдесят евро в ящик для подаяний и взял одну из деревянных палочек. Поднес ее к уже зажженной свече и зажег новую. Я почувствовал на себе взгляд Ривера, синий, проникновенный и нежный.

– А что насчет тебя? – спросил Ривер.

– Свечи за себя не зажигают. Они своего рода молитва за кого-то другого.

Ривер кивнул, перенес огонек с одной свечи на другую, а затем задул палочку. Он с лаской смотрел мне прямо в глаза, пока приглушенные голоса и шаги других посетителей не растворились в темноте собора.

Странное ощущение пронзило меня, я был тронут жестом Ривера и одновременно отчаянно хотел его. В этом и заключалась проблема Ривера Уитмора – он был для меня в высшей степени привлекателен как физически, так и духовно. И вместо того чтобы разделить желания любить и трахнуть его, они переплелись и слились воедино, удвоив мое жалкое отчаяние.

– Пойдем, – хрипло буркнул я. – Хочу еще кое-что тебе показать.

Пока я не засунул тебе язык в глотку перед Девой Марией.

Я повел Ривера по пешеходному мосту на другую сторону Сены и в Латинский квартал с его узкими мощеными дорожками и средневековыми церквями. Мы вошли в «Шекспир и компания», книжный магазин, перед которым располагалось небольшое кафе с видом на собор Парижской Богоматери.

– Очень круто, – восхитился Ривер, прогуливаясь по тесному многоуровневому магазину и вытягивая шею, чтобы рассмотреть книги на верхних полках. Его глаза горели тем же почтением, что и в соборе Парижской Богоматери.

– Знал, что ты оценишь.

Ривер улыбнулся, и мы ненадолго разошлись, изучая полки. Я просмотрел несколько книг, но в основном издалека наблюдал за Ривером. Большое тело среди узких проходов, джинсы обтягивали идеальную задницу. Мужественность в чистом виде, но приправленная добротой. Идеал мужчины с сердцем столь же глубоким, как и…

– Большой каньон, – пробормотал я.

Мы вновь пересеклись с ним в углу книжного магазина с двумя высокими шкафами и маленьким столиком перед ними. Ривер держал в руках раскрытую книгу и внимательно читал.

– Что нашел? – поинтересовался я. – Что-нибудь хорошее?

На самом деле мне было наплевать; когда Ривер собрался мне ответить, я набросился на него и завладел его губами в жадном поцелуе.

Меня мгновенно прострелило всеми ощущениями, которых я так жаждал. Его свежий вкус, шероховатость покрытой щетиной щеки, теплый, нежный язык, скользящий по моему.

Ривер ответил на мой поцелуй мгновенно, как будто тоже этого ждал. Книга выпала у него из рук, и он хмыкнул, схватив меня за лацканы куртки и прижав к книжному шкафу с такой силой, что тот затрясся. Он вторгался в мой рот, оживляя чувства после целого года попыток утопить их в море алкоголя.

Мои руки были повсюду. Я гладил его по широкой спине, запускал пальцы в волосы, жадно желая прикосновений. Я чувствовал, как под его джинсами твердеет и наливается член, прижимаясь к моему собственному.

Продавец магазина деликатно прокашлялся, проходя мимо, и Ривер резко отпрянул.

– Черт, – задыхаясь, выдохнул он, его губы покраснели, волосы были в полном беспорядке. Он впился в меня пристальным взглядом, раздраженным и в то же время разгоряченным. Затем наклонился, чтобы поднять книгу с пола, швырнул ее на маленький столик и бросился к выходу.

Я пригладил помятую одежду и последовал за ним через боковую дверь, которая вела на мощенную булыжником улицу.

– Я не хотел этого делать, – заявил он. – Я здесь не поэтому.

– Твой член сказал мне обратное, – заметил я и вздрогнул от его убийственного взгляда. – Прости. Ничего не могу с собой поделать.

– Как и я, в этом и проблема. Не могу тебя отпустить. И не хочу. Но, господи… – Он замер, его взгляд стал жестким. – Я не могу целоваться с тобой, когда ты только прошлой ночью трахался с кем-то другим.

Я опустил руки, и стыд охватил меня с яростью лесного пожара. Солнце начинало садиться, отбрасывая тени на мощеные улицы.

– Кто он? – тихо спросил Ривер.

– Ты действительно хочешь поговорить о нем?

– Да, хочу.

– Никто. Хороший парень, – поправился я. – Но это ненадолго. Как и с другими.

– Другими.

– Да, другими. Многими другими. Потому что такова моя жизнь. – Мои слова сильно задели Ривера, и я возненавидел себя еще больше.

Он одарил меня злым взглядом, а затем коротко рассмеялся.

– Боже, какой же я гребаный идиот. Я подумал, что ты во мне нуждаешься. Что твоя посылка что-то значила. Но нет, ничего не изменилось. За исключением того, что ты живешь здесь на полную, а я как чертов монах каждую ночь дрочу, представляя тебя.

Я втянул носом воздух, его правда поразила меня так же сильно, как его моя.

– У тебя никого? – Я стиснул зубы. – Я никогда не просил тебя хранить мне верность. Никогда…

– Никогда ни о чем меня не просил и никогда не попросишь. Да, я помню твою маленькую мантру.

Я уставился на него в ответ, отчаянно желая заключить в объятия.

– Чего ты хочешь? Зачем ты здесь? Чтобы забрать меня с собой?

– Почему нет? Чем ты тут занимаешься, кроме как напиваешься до беспамятства и трахаешь все, что движется?

– Ты говоришь так, будто это плохо.

Ривер потер лицо.

– Господи… Холден.

– А что мне остается делать, Ривер? – выпалил я. – Вернуться с тобой и делать что? Там я буду такой же ходячей проблемой, как и здесь.

– Тебе можно помочь. Ты можешь попробовать еще раз.

– Ага, а пока я буду постоянно косячить, оступаясь и падая, что будешь делать ты? Спасать меня, одновременно заботясь о своих отце и сестре и поддерживая работу автомастерской. Как гребаный Атлас, несущий всех нас на своей спине. Но что насчет тебя?

– А что насчет меня?

– Ты продолжаешь заниматься старой доброй херней. Откладываешь все свои желания и чувства на потом. Это когда-нибудь сыграло тебе на пользу?

– По крайней мере, я хоть что-то делаю. По крайней мере, пытаюсь.

«Он тебя уделал», – произнес голос в голове, подозрительно похожий на Беатрис. Или мисс Уоткинс с португальским акцентом.

Мы смотрели друг на друга еще несколько мгновений, а затем я опустился на кованую железную скамейку у стены книжного магазина, чувствуя смертельную усталость. Усталость от застаревшей боли, которая все не оставляла меня в покое. Я устал скучать по нему.

Ривер стоял, уперев руки в бока и опустив взгляд в землю.

– Ты любишь его?

– Конечно, нет. Он для отвлечения. Как и все они.

Он не ты.

Ривер кивнул и сел на скамейку рядом со мной.

– Какие планы на вечер?

– Очередная вечеринка.

– За твой счет?

– Естественно.

– Отмени ее. Напиши своим так называемым друзьям и скажи, что ты не придешь.

– И почему же?

– Холден, ты выглядишь уставшим. Давай сходим куда-нибудь поедим и вернемся ко мне в отель.

Я выгнул бровь и лукаво улыбнулся, изображая старые добрые времена.

– Звучит многообещающе.

– Я не предлагаю переспать. Тебе нужно как следует выспаться. – Ривер вздохнул. – И мне тоже.

Я кивнул, а затем наклонился и положил голову ему на плечо. Через мгновение Ривер придвинулся и приобнял меня. Я мог бы заснуть прямо здесь, слушая биение его сердца, и больше ничего не нужно. Но наступала ночь.

В конце концов, мы поднялись со скамейки и вернулись в Восьмой округ в маленькое бистро рядом с его отелем. За котлетой по-киевски и говядиной по-бургундски он рассказал мне о своей первой реставрации автомобиля.

– Это медленный процесс, и мы работаем в убыток пока что, но мне нравится.

– Если тебе нужна какая-нибудь помощь, – начал я. – Небольшой стартовый капитал…

– Нет, – отрезал Ривер, накалывая кусок курицы на вилку. – Сам справлюсь.

Я закатил глаза.

– Господи, ну почему люди так чудно относятся к деньгам. Я уже просрал их столько, что хватило бы построить тебе хоть шесть современных гаражей.

Ривер ухмыльнулся.

– У меня тихое подозрение, что я буду больше ценить свой современный гараж, если построю его своими руками.

– Приму к сведению. – Я поковырялся в своей тарелке. – Ты, наверное, будешь шокирован, но у меня есть некоторое представление о том, о чем ты говоришь.

Он одарил меня скептической улыбкой.

– Хочешь сказать, что Холден Пэриш устроился на работу?

Я фыркнул.

– Не пори ерунду. Но да, я получил парочку зарплатных чеков. Два моих рассказа опубликовали в журналах.

Лицо Ривера озарилось искренней радостью.

– Да ладно? Это потрясающе! Поздравляю.

– Ладно, ладно. – Я замахал руками. – Сказал просто, чтобы ты знал, что я понимаю, каково это – работать ради какой-то цели. Зарплата, конечно, капля в море, но увидеть свое имя на этих чеках оказалось по ощущениям в миллион раз лучше, чем получить наследство. Потому что эти деньги все равно принадлежат родителям. А деньги из журналов мои собственные. Я сам их заработал. Все гениальное просто.

– Как думаешь, ты когда-нибудь снова поговоришь со своими родителями? – тихо спросил Ривер.

– Ни за что. Это из-за них ты в Санта-Крузе, а я здесь.

– Так не должно быть.

– Да, должно. Ты видел меня в самом худшем состоянии. – Я с трудом сглотнул. – А я видел тебя в разбитой машине, когда из уха текла кровь.

Ривер со звоном бросил вилку на тарелку.

– Та авария произошла не по твоей вине.

– Ты не понимаешь…

– Я понимаю. Все из-за этой чертовой конверсионной терапии, Холден. Каждое их чертово слово – чушь собачья!

– Умом я это понимаю. Но все гораздо глубже и сложнее. То, что они сделали… оно проникло до самого мозга костей, поселило в них холод, который не исчезает даже под палящим солнцем. – Я усиленно заморгал. – Поэтому, когда любимый человек говорит, что он тоже тебя любит, первый порыв – обозвать его лжецом. Второй – сбежать. Третий – трахнуть кого-нибудь другого. Ну а четвертый – напиться и заставить себя обо всем позабыть.

– Как долго ты сможешь это делать?

– А какая альтернатива? Я целый год провел в лечебнице. На круглосуточном лечении. И оно не помогло. И ничего не поможет.

– Ты заслуживаешь еще одной попытки. Ты многого заслуживаешь.

– По бессмертным словам Красотки, в плохое легче поверить. Особенно когда это укоренилось во мне с самого рождения. Родители постоянно твердили мне, что я ошибка, с того самого дня, как узнали обо мне правду. Хочешь взвалить это на себя? – Я покачал головой. – Я не могу так с тобой поступить, Ривер. Не стану навязывать тебе свое безумие.

Он как будто хотел сказать что-то еще, но оставил свое мнение при себе. Мы закончили ужин за легкой беседой. Мне пришлось практически бороться с ним за счет, но из бистро я вышел победителем, а Ривер с очаровательным румянцем на щеках.

Мы дошли пешком до его маленького замызганного отеля и без лифта поднялись на четвертый этаж. Ривер отпер дверь, за которой оказалась крошечная комната, едва ли больше моей гардеробной в «Ле Бристоль».

– Уютненько, – произнес я, оглядываясь вокруг. – Где здесь ванная?

– В конце коридора. – Ривер ухмыльнулся, увидев мое шокированное выражение лица.

– Не Версаль, конечно, но жить можно. – Слетела с губ язвительная шутка, но зато я был с Ривером. Даже если бы комната оказалась норой в земле, я бы все равно не захотел уходить.

Мы разделись до нижнего белья, я остался в футболке без рукавов и боксерах, а он в простой белой футболке и боксерах.

– И как нам быть? – поинтересовался я. – Кровать маленькая, но ты не можешь спать на грязном полу. Я этого не допущу.

– Мы оба будем спать на кровати. Но на этом все. Только спать.

Я закатил глаза.

– Ты совершенно ясно дал понять, что никакого траха не будет.

Он мрачно улыбнулся.

– Сам себе напоминаю.

Мы лежали бок о бок на кровати, которая была слишком узкой, Ривер на животе, я на спине. Он положил руку мне на грудь, а я согнул свою и принялся играться с его волосами. Усталость навалилась на меня, как тяжелое пальто.

– Я не знаю, что делать, – произнес Ривер через несколько мгновений, его голос был сонным и невнятным. – Мне хочется помочь тебе, но не знаю как.

– Аналогично.

– Но я могу сказать, что если бы не занялся реставрацией автомобилей, то я бы тоже развалился на части. Очень помогает, когда есть над чем работать. Реальное занятие, чтобы, черт побери, не думать.

Я глубоко вдохнул.

– Пару недель назад со мной связался агент. В ту ночь, когда я отправил тебе дневники, если быть точным. Он хочет, чтобы я написал книгу.

Ривер поднял голову.

– Холден… Черт, это же потрясающе. Сделай это.

– Я не могу написать книгу.

– Ты уже написал сотню книг, – заметил он с усмешкой. – Что стоит написать еще одну?

– Перестань, – отмахнулся я. – Если ты еще раз так улыбнешься, мне придется спать на полу. Я не смогу удержаться, чтобы не поцеловать тебя.

– Я передумал, – охрипшим голосом произнес Ривер. – Все же поцелую тебя на ночь.

Он приподнялся на локтях. Мое сердце остановилось, когда он наклонился и впервые коснулся моих губ. Я приоткрыл рот, впуская его язык внутрь, и из груди Ривера вырвался тихий стон. Он целовал меня глубоко, медленно, а затем настала моя очередь пробовать на вкус каждый уголок его рта, посасывать его язык, кусать губы. Такого вкуса, как у Ривера, не было ни у кого – чистый, свежий и приятный. Его поцелуй оказался самым интимным из всех, что были раньше, и затмил их. Очистил от них мою память. После Ривера никто не имел для меня значения и никогда не будет.

Слишком скоро поцелуй закончился, и Ривер тяжело опустил голову на подушку, в то время как мне теперь приходилось бороться с болезненным стояком.

Нахмурившись, я указал на него.

– Ну, надеюсь, ты собой гордишься.

Ривер усмехнулся.

– Ты не одинок. Я тверд как камень.

– От этого есть одно средство. Даже не одно на самом деле.

– Ложись спать, Холден, – проворчал он, его глаза уже слипались. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил я, но как бы я ни устал, сон не шел.

Скажи ему. Скажи вслух, что любишь его.

Но дыхание Ривера уже было глубоким и ровным. Его лицо расслабилось. Удовлетворенное.

Я скажу ему утром, – подумал я. – Средь бела дня. И, возможно, все будет хорошо. Возможно, Аляска отойдет в сторону, и мы сможем быть счастливы…

Я заснул, мысленно пробуя на вкус другую жизнь, но, когда проснулся, яркий дневной свет показал мне пустую кровать. Вещи Ривера исчезли, а на маленьком письменном столе лежала записка.

Холден!

Я получил сообщение от сестры. Папа попал в аварию. Ничего серьезного, слегка помяло машину, но Амелия сходит с ума. Я возвращаюсь. Думаю, мне в любом случае лучше уехать. Если останусь, моя сила воли иссякнет, и я не вылезу с тобой из кровати.

А я приехал сюда не за этим. Я приехал сказать, что даже за тысячи миль все равно остаюсь с тобой. Я не могу заставить тебя поверить в мою любовь к тебе, но это правда. И думаю, ты тоже любишь меня, поэтому, когда вернешься, я буду ждать.

С любовью, Ривер.

Записка выпала у меня из рук. Париж за окном расплылся. Он ушел. В груди вдруг стало больно и одновременно возникло какое-то приятное чувство. Сильное. Как рассвет после самой темной ночи. Неуклюже, но быстро я оделся и вышел. Ривер уже оплатил счет за гостиницу. Я вызвал такси и поехал обратно в «Ле Бристоль».

По всему номеру были разбросаны остатки небольшой вечеринки – пустые стаканы, тележка для обслуживания номеров и переполненные пепельницы. Все указывало на то, что Александр перенес вечеринку сюда, чтобы записать весь счет на мою комнату.

Жан-Батист все так же спал в моей постели. Я осторожно разбудил его и объяснил, что наш короткий роман подошел к концу. Он воспринял новость хорошо – между нами никогда не было ничего больше приличной беседы и хорошего секса. Когда он ушел, я порылся в шкафу, обыскивая карманы, пока не нашел визитку Эллиота Лэша.

Я нажал кнопку вызова, и мое чертово сердце застряло в горле, оно впервые забилось с надеждой, а не со страхом.

– Эллиот Лэш слушает, – последовал ответ.

– Эллиот, это Холден Пэриш. – Я глубоко вдохнул. И выдохнул. – Давайте напишем книгу.

Глава 30. Ривер

Два года спустя…

– Эй? – крикнул я, открывая дверь в папин дом. – У меня есть пицца.

Жонглируя коробкой и шестью упаковками кока-колы сверху, я закрыл за собой дверь. В доме было тихо.

– Эй? – снова позвал я.

– Я здесь, – послышался папин голос из кабинета.

Отец задернул шторы и сидел в глубоком кресле, задрав ноги. На плоском экране крутился повтор Уайлд-Кард-тура две тысячи третьего года между «Девятками» и «Гигантами».

Когда я вошел, папа улыбнулся.

– Пахнет вкусно. Давай тут поедим, не против?

Я нахмурился.

– Где Амелия?

– Гуляет. За ней приехал какой-то горластый парень на «Камаро», и он повез ее на набережную.

Я опустился на стул рядом с ним.

– Она знала, что я приду, верно?

– Кто ж разберет, что творится у нее в голове, – ответил папа, не отрывая взгляд от экрана.

Я стиснул зубы. Я переехал из этого дома полгода назад в свою собственную квартиру недалеко от мастерской. Амелия восприняла это плохо, но никогда не пропускала мои визиты на ужин два раза в неделю.

– А что за парень? – поинтересовался я, ставя коробку с пиццей на кофейный столик и протягивая отцу салфетку и колу.

– Ну, ты знаешь такой тип – плохой мальчик, кожаная куртка и никаких амбиций.

Я напрягся. Моя сестра была на грани того, чтобы бросить старшую школу, и недавно добавила ко всему прочему вереницу парней из низов «без амбиций».

– Черт, – выругался я.

– Ну а что мы можем сделать?

– Ты мог бы попробовать поговорить с ней, папа, – сказал я, пытаясь сдержать готовое слететь с языка горькое обвинение.

– Уже пытался, но она не слушает. Ей не нужен мой совет, сынок. Ей нужна мама.

Как и мне.

Я похоронил эту мысль. У меня достаточно проблем и без того, чтобы нырять с головой в эту бездонную яму. Мы с папой ели пиццу и смотрели игру.

– Только погляди, – сказал папа, когда Джефф Гарсия уклонился от полудюжины перехватов и пробежал двадцать ярдов. – Ты так же двигался, Ривер. Шестое чувство на то, откуда появятся защитники. Ты видел лазейки еще до того, как они открывались, не переставая при этом следить за ресиверами. Все тузы в твоем рукаве.

– Ага, так и было. – Я проглотил кусок пиццы, которая на вкус походила на глину.

– На днях я разговаривал с Сэмом Блейлоком. Он говорит, что и Ченс, и Донти Уэзерли, скорее всего, пройдут драфт в самом начале года. Разве это не круто?

– Отлично, – рассеянно отозвался я.

Прошло три года, а мой отец держался за мою воображаемую футбольную карьеру так же крепко, как за пульт от телевизора.

Я прокашлялся и изобразил улыбку.

– Кстати, у меня есть хорошие новости. Мне одобрили кредит на расширение гаража. Строительство может начаться уже в следующем месяце. На очереди уже два клиента, и я нанял двоих сотрудников, чтобы управлять остальной частью мастерской.

– Просто фантастика, сынок, – отозвался папа, не отрывая глаз от игры. – Тебе действительно удалось развить бизнес намного дальше, чем я себе представлял. Горжусь тобой.

– Я бы хотел, чтобы ты бывал там чаще, папа. Тебе вредно сидеть тут без дела.

– У тебя и так все под контролем. Я тебе не нужен.

– Ага. Это все еще твоя автомастерская.

– Нет, она твоя, Ривер. Со всеми нововведениями…

– Реставрация, да. А в гараже ты все так же необходим. Клиенты все время о тебе спрашивают. Заглядывать пару раз в неделю недостаточно.

– Посмотрим.

Я вздохнул и убрал со стола.

– Уверен, что Амелия грустит и скучает по тебе, – сказал папа, когда я вернулся с кухни. – Может, ты еще завтра заглянешь? Твоя противная рожа здесь никогда не помешает.

– Завтра не получится. – Я прокашлялся. – У меня встреча.

– С друзьями?

– Свидание. С парнем.

Папина улыбка застыла, и его взгляд снова метнулся к экрану.

– Я его знаю?

– Нет. Мы познакомились в мастерской.

Отец кивнул и больше ничего не сказал, и внезапно я понял, как чувствовала себя Амелия – потерянной и одинокой. Как бы мне хотелось, чтобы можно было обсудить с мамой мое первое свидание не с Холденом. Внутренности скрутило не от предвкушения, а от неприятного чувства. Как будто я предавал нас.

Но не существовало никаких нас.

После того, как я оставил его в Париже, Холден, казалось бы, взял себя в руки и наладил свою жизнь. В конце прошлого года он опубликовал книгу «Боги полуночи», которая теперь возглавляла списки бестселлеров и получила широкое признание во всех уголках литературного мира. Согласно статье в Vanity Fair, он собирался отправиться в книжный тур по тридцати городам.

Книжные туры и интервью, но ни одного гребаного слова мне.

Я обещал Холдену, что буду ждать его, сколько бы времени это ни заняло, но годы тянулись все медленнее. С каждым днем становилось все яснее, что он двинулся дальше без меня. Может быть, встретил кого-то другого. Или многих других, в то время как мое сердце было крепко привязано к его.

Я снял свою собственную квартиру, чтобы побыть наедине, но каждый вечер возвращался домой в объятия одиночества. Ел один. Спал один. Ирония судьбы, теперь моя личная жизнь была настолько неприкосновенна, что хоть на стенку лезь.

Это называется одиночеством.

Поэтому, когда Брэд Мартин, с дружелюбной улыбкой и милым взглядом, пригласил меня поужинать в мексиканском ресторане дальше по улице от автомастерской, я согласился. Мне нужно было на что-то отвлечься, чтобы не читать ночи напролет книгу Холдена от корки до корки, пока глаза сами не закрывались. Я отправил его дневники обратно – они никогда мне не принадлежали, чтобы их хранить – и погрузился в слова, которыми он делился со всем миром. Потому что вот где он был.

И это все, что мне от него осталось.

Я моргнул, отвлекаясь от своих мыслей, и похлопал отца по плечу.

– А что насчет тебя, пап? Не подумывал как-нибудь выбраться отсюда?

– О нет, нет, – серьезно ответил папа, качая головой. – Твоя мама… Она была для меня единственной, Ривер.

Особенной.

– Да, согласен, – хрипло пробормотал я.

Папа смотрел в телевизор, но его взгляд стал остекленевшим и отстраненным.

– Такая женщина, как она, появляется только раз в жизни. Знаешь, мы жили в Алабаме, когда познакомились.

Я знал. Он рассказывал мне эту историю сотни раз.

– Она бы переехала со мной, куда бы меня ни направили, но она любила океан. Когда я получил травму, мы приехали сюда. Самое простое решение, которое я когда-либо принимал в своей жизни. Мне было очень больно. Не только из-за моего колена, но и из-за того, что я не попал в НФЛ. Но увидев, как озарилось ее лицо, когда я сказал ей, что мы переезжаем в Санта-Круз… – Его глаза наполнились слезами. – Это стоило всего.

Его голос надломился, а тело содрогнулось от рыданий. Я обнял его как можно крепче, делясь своей силой. Но его слезы взывали к моим, я балансировал на краю бездонной ямы горя и не мог позволить себе упасть в нее. Слишком многое от меня зависело, приходилось держать себя в руках.

На подъездной дорожке раздался рев двигателя, а за ним последовал скрежет.

– У кого-то выхлопная система пробита, – заметил я.

– Это прекрасный принц Амелии, – сказал папа, взяв себя в руки и вытирая нос салфеткой. – Иди надери ему задницу, хорошо?

Я улыбнулся.

– Вообще-то мне пора. Перед уходом поздороваюсь с Амелией. – Я остановился в дверях. – С тобой все будет в порядке?

– Не переживай за меня.

Слишком поздно, черт подери.

Но сильнее всего я переживал за сестру. Вместо того чтобы отсиживаться, как папа, Амелия бегала по кругу, но никуда не стремилась. Я поспешил вниз по лестнице как раз в тот момент, когда она входила. При виде меня сестра резко остановилась.

– Ох. Привет.

– Кто это был?

Она тут же закатила глаза.

– Не стоит твоего беспокойства.

Я поймал ее за руку, не давая сбежать наверх.

– Эй. Поговори со мной. Я просто хочу знать, что он хороший парень.

Она фыркнула.

– Нет, он серийный убийца. Тебя папа надоумил, да? Рассказал всякое дерьмо о Кайле?

– Я не хочу слышать это от папы. Я спрашиваю тебя.

Жесткое выражение лица Амелии на секунду смягчилось, как будто она чувствовала отдаленность между нами и ненавидела ее так же сильно, как и я. Но затем она снова ощетинилась.

– С кем я встречаюсь, не твое дело. – Она выдернула руку из моей хватки и затопала вверх по лестнице. – Иди домой, Ривер. Ты здесь больше не живешь, забыл?

Дверь захлопнулась. Я потер лицо обеими руками и прислонился к стене в прихожей, где мы с Холденом когда-то целовались. Мы терзали рты друг друга, лишая способности, да и желания мыслить и дышать, пока мы вместе…

Но это было миллион лет назад. В другой жизни.

Я вышел, вернулся в свое маленькое, темное и пустое обиталище.

На следующее утро я был в мастерской с Хулио и тремя другими парнями, новой командой, которую я нанял по мере роста бизнеса по реставрации автомобилей и простому ремонту. Папа не появился, хотя стоял в расписании.

Хулио одарил меня сочувственной улыбкой.

– Он вернется.

– Когда? Уже три года прошло.

– Когда будет готов. Как у тебя дела? Выглядишь уставшим.

– Все в порядке.

– Ты всегда так отвечаешь, когда я спрашиваю.

Я выдавил улыбку.

– Так прекрати спрашивать.

– Не могу, босс. Ты работал до изнеможения, в нерабочее время, по выходным…

– Папа не появится. Кто-то должен здесь находиться.

– Ты всегда здесь. За четыре года, что мы вместе работаем, ты ни разу не взял выходной.

Неправда. Я летал в Париж. К Холдену.

Я отогнал эту мысль, но она все равно пронзила в самое сердце.

Хулио нахмурился.

– Просто говорю, что я тут, парень. Если тебе когда-нибудь понадобится отдохнуть, возьми выходной.

– Спасибо, дружище. Так и сделаю.

Я врал, и мы оба это знали. У меня не осталось ничего, кроме работы.

Хулио отправился разбираться с подъехавшим клиентом, а я пошел оценить комплектацию кузова для «Мустанга GT500» шестьдесят седьмого года, но вдруг сзади раздался знакомый голос.

– Эй, Уитмор!

Возле входа, засунув руки в карманы, стоял Донти Уэзерли. Он хорошо выглядел – высокий, мускулистый, широкоплечий ресивер. На нем были дорогие джинсы, первоклассные баскетбольные кроссовки и кожаная куртка. На шее висела толстая золотая цепь. Его улыбка очаровывала, как всегда; если он когда-нибудь устанет от футбола, то может легко переключиться на Голливуд.

– Привет, – поздоровался я, желудок сжался. Я отложил блокнот и ручку и вышел на солнце. – Тебе чем-нибудь помочь?

– Нет, чувак, я не в качестве клиента, хотя этот «Мустанг» выглядит довольно мило.

– До милого ему еще долго. – Я скрестил руки на груди. – Как футбольная жизнь? Близится драфт, верно?

Донти потер затылок.

– Говорят, что я мог бы войти в первую десятку.

– Я тоже слышал. Круто, чувак. – Я ждал укола зависти, что он живет той жизнью, которая могла бы принадлежать и мне. Но этого не случилось. – На кого надеешься?

– Кто угодно, только не «Браунсы», – ответил он и рассмеялся. – Шучу. Я просто готов играть. – Он склонил голову набок. – Неужели не скучаешь?

– Ни капли.

– Я должен на это немного обидеться. Наша фирменная бомба Уитмор и Уэзерли была в высшей степени классной.

– Было здорово, но мне больше нравятся машины.

– Классно, классно. – Фирменная улыбка Донти сменилась нервной гримасой. – Ну, вообще-то я просто пришел узнать, как у тебя дела. Давно не виделись. Не занят, чтобы вечером поужинать или выпить пива?

– Не могу, – ответил я, выдерживая его пристальный взгляд. – У меня свидание.

Донти засунул руки в карманы.

– Это круто.

– Ты так считаешь?

– Ага. Главное, чтобы ты был счастлив, верно?

– С каких это пор?

– Брат моей девушки – гей. Я узнал его получше и…

– И, та-да-ам! До тебя дошло, что геи тоже люди? – огрызнулся я, чувствуя, как закипает гнев. Пришлось умерить свой пыл. – Прости.

– Не извиняйся. Я заслужил. И нет, до меня дошло, что я вел себя как придурок. Что тебе нужна была дружеская поддержка, а я тебя кинул. В самое, черт подери, неподходящее время и по самой тупой причине. Ты такой, какой есть, и я скучаю по тебе. Скучаю по своему другу.

– Я тоже, – ответил я, не осознавая, насколько сильно, пока не произнес вслух.

Донти покачал головой, на его лице было написано раскаяние.

– Я сожалею обо всем том дерьме, которое произошло. Я должен был навестить тебя в больнице после аварии. Должен был… Господи, я должен был прийти на похороны твоей мамы. Прости меня, Ривер. От чистого сердца.

– Принимается. Я рад, что ты пришел.

– Правда?

– Ага.

Его лицо озарилось благодарностью, и он обнял меня.

– Прости, чувак.

Я похлопал его по спине и отстранился, пока не прорвало плотину эмоций.

– Все хорошо.

– Так что там насчет свидания… – Донти прокашлялся. – Он горяч или как?

Я расхохотался.

– Заткнись.

Он усмехнулся.

– Вполне уместный вопрос.

– Полагаю, он симпатичный. Я об этом не думал, если честно.

Он не Холден.

Донти нахмурил брови, как будто прочитал мои мысли.

– Эй, а что случилось с тем парнем с серебристыми волосами? Холден, верно? Разве вы не были вместе?

– Были, но уже нет, – ответил я, горло перехватило. – Он в Европе. Недавно выпустил книгу.

– Вот как? Хорошая?

– Гениальная, черт подери, – произнес я с большим запалом, чем хотел. – То есть да. Хорошая.

– Круто. Что ж, не буду тебе мешать, – сказал Донти. – Давай как-нибудь потусуемся вместе, пока я не отчалил.

– Да, конечно.

– Ладно, чувак. Рад был увидеть.

– Я тоже.

Я смотрел вслед Донти, как призрачному видению из моей прошлой жизни. Последние несколько лет я прожил на автопилоте, плыл по течению изо дня в день, заполнял их работой, чтобы не сойти с ума, скучая по всем людям, которых больше не было в моей жизни. Приятно, что Донти вернулся, но самые большие дыры так и оставались пустыми и болезненными.

Спустя несколько часов я закончил работу, отправился к себе, чтобы принять душ и подготовиться к свиданию, но чувствовал, что собираюсь изменить Холдену.

– Прекрати, – велел я себе, натягивая черную футболку, джинсы и ботинки. – Он не вернется. Никаких звонков. Никаких сообщений. Живи своей жизнью.

Моя жизнь. Какая бы она ни была.

Мы встретились с Брэдом в «Эль Паломаре», рядом с Пасифик-авеню. Он уже ждал и махнул мне из-за столика на двоих в центре ресторана. На Брэде были джинсы, синяя рубашка и спортивная куртка. Рядом с ним я почувствовал себя непринужденно.

– Привет, рад тебя видеть, – сказал он, лучезарно улыбаясь. У него была приятная улыбка. Густые светло-каштановые волосы, хорошее телосложение, красивые глаза.

Он такой… милый, – протянул лукавый голос, похожий на голос Холдена. – Милый, как раз для тебя.

Я мысленно ухмыльнулся, но фантом Холдена оказался прав. Брэд Мартин был милым с большой буквы «М», и из него получился бы отличный парень, просто не для меня. Еще до возвращения официанта с нашими напитками я знал, что второго свидания не будет.

Я внимательно слушал, как Брэд рассказывал мне о себе, позволяя ему говорить самому, в то время как отчаяние зубами вгрызалось в меня все глубже с каждой минутой. Я хотел Холдена. Прошло три года, за исключением одной ночи в Париже, а я все еще ждал его.

Когда принесли чек, я быстро схватил его, готовый поскорее закончить этот вечер. Брэд накрыл мою ладонь на маленьком подносе.

– Он мой. Ведь это я тебя пригласил.

Я высвободил руку из-под его сухой ладони. Я потратил вечер парня впустую. Самое меньшее, что теперь можно сделать, это заплатить за ужин.

Выйдя из ресторана, мы накинули куртки и остановились в неловком, напряженном молчании, часто возникающем после свидания.

– Хочешь сходить куда-нибудь? – спросил Брэд. – Может, что-нибудь выпить? – Его милая улыбка стала многозначительной. – Я хорошо провел время. Не хочется, чтобы вечер заканчивался.

Он наклонился ко мне, его дыхание было соленым с приторным привкусом выпитой «маргариты». На мгновение я замер, желая, чтобы это произошло. Чтобы Брэд поцеловал меня или даже вытрахал Холдена из моей головы, чтобы я мог жить своей жизнью.

Но тут же инстинктивно отпрянул, не позволяя губам Брэда коснуться меня.

– Прости. Я не могу. Завтра рано вставать.

– Ох, да, – выдохнул Брэд, натянуто улыбаясь. – Уверен, что это зашифрованное «у нас ничего не получится».

– Мне жаль. Стоило сразу сказать… Я пытаюсь оправиться после отношений.

– Вот как? Они закончились совсем недавно?

Еще не закончились.

– Да, довольно недавно. Я думал, что готов, но оказалось, что нет.

– Ну, в любом случае, ужин был приятным.

Брэд обнял меня, и я снова ждал, что мое, три года лишенное секса, тело как-то отреагирует. Но Брэд пах по-другому, ощущался по-другому в моих объятиях, и я с легкостью отпустил его.

– Всего хорошего, Ривер.

– Ага. И тебе.

Ублюдок ты, Холден. Где ты?

Мы разошлись в разные стороны, и я поехал обратно в свою квартиру. Включил свет и швырнул ключи на столик у входа. Сердце бешено колотилось в груди, и приходилось изо всех сил бороться за контроль над собой.

Я разделся до трусов и забрался в постель с «Богами полуночи». Снова.

Потому что я жалок, черт подери.

В какие-то моменты я терялся в сложной истории одного человека, Оливера, который живет, казалось бы, идеальной жизнью – любящий муж, карьера, – но который каждую ночь мечтает о другой версии самого себя: Джулсе. Он живет дикой, безрассудной жизнью, полной секса, наркотиков, алкоголя… и мечтает об Оливере.

Холден плавно сплетал повествования о них до кульминации, когда Оливер и Джулс видят друг друга по разные стороны одного и того же зеркала в ванной комнате в захудалом клубе Амстердама. Когда их отражения соприкасаются, они переносятся в черное озеро в заснеженной пустыне. Оба пытаются выбраться на поверхность, но вылезает только один, дрожащий и голый. Читатель остается в неведении, кому из героев повезло, и вообще выжил ли кто-нибудь. Может быть, один герой был просто наркотической галлюцинацией другого, когда тот умер в том амстердамском туалете. А может, и нет.

На каждой странице я чувствовал борьбу Холдена, его стремление освободиться от своих демонов и безжалостной власти, которой они над ним обладали. Но открытый финал был большим вопросительным знаком, оставляя меня без ответов.

С внезапно вырвавшимся из груди рычанием, я швырнул книгу через всю комнату. Твердый переплет ударился о шкаф, и книга упала, смяв страницы и погнув корешок.

– Черт!

Тишина в маленькой квартире сгустилась, и я чуть не сдался. Чуть не закричал и не выплеснул каждую унцию горя и тоски по моей матери и Холдену. Я чувствовал, как внутри поднимаются эмоции, словно камень, который нужно вытолкнуть из груди.

И это будет очень больно.

Он разорвет меня на части.

Я пытался сдерживаться, в то время как часть меня умоляла выпустить боль наружу.

Зазвонил телефон. Вайолет. Я сделал глубокий вдох. Потом еще один. Когда голос ко мне вернулся, я ответил:

– Привет, Вайолет.

– И тебе привет, – ответила она. – Голос ужасный. Простудился?

Я прокашлялся.

– Нет, я… все в порядке.

– Ох, хорошо. Знаю, уже поздно, но мы так давно не разговаривали.

– Прошло уже около месяца. Не подумай, что считаю, – добавил я, заставляя себя улыбнуться. – Как твои дела? Как там Миллер?

– Прекрасно. Теперь, когда у него закончился тур, я бы сказала, все супер.

– Рад за тебя, Ви.

– Спасибо, Ривер.

Она быстро сменила тему, как будто ее счастье могло усилить мое чувство одиночества. Она рассказала мне о своих успехах в медицинской школе и о том, как они с Миллером планировали вернуться в Калифорнию, как только она окончит Бейлор.

– Рядом с тобой тут будет не так отстойно, – сказал я.

– Не могу дождаться. Я очень сильно скучаю. По тебе и Шайло… – Ее голос сорвался, и в нем послышалась боль.

– Хочешь поговорить о ней? – медленно спросил я. – Или о Ронане?..

– Нет, – быстро ответила Вайолет. – Это слишком грустно, и я хочу поговорить о тебе. Чем занимаешься?

– Угадай, – с горечью предложил я.

– Читаешь «Богов полуночи».

– Забыла добавить «в шестой раз». Не приукрашивай мое жалкое существование.

– Прекрати. Ты не жалок. Во-первых, книга великолепна. Я перечитала ее дважды. А во-вторых, в ней весь он. Как будто… разорвал грудь и вложил в книгу свою душу.

Я закрыл глаза.

– Знаю.

– Ты до сих пор от него ничего не слышал?

– Нет. Поэтому я сделал глупость и пошел на свидание.

– Серьезно?! – Вайолет практически взвизгнула. – Это же здорово… И вовсе не глупо. Почему ты так говоришь?

– Потому что все было бессмысленно. Я потратил время парня впустую, и мне показалось, что я изменяю Холдену.

– Ривер, – тихо произнесла Вайолет. – Уже три года прошло с того дня, когда у тебя кто-то был. Два года с тех пор, как вы виделись. Тебе не запрещено жить собственной жизнью.

– Знаю, но я сказал ему, что буду ждать его, сколько бы времени это ни заняло. Но, боже… Иногда мне кажется, что я вот-вот взорвусь. Забота о семье, бизнесе…

– А кто заботится о тебе? – мягко спросила Вайолет.

– Я в порядке…

– Хватит повторять в порядке. Я слышу боль в твоем голосе. И мне хочется сейчас же запрыгнуть в самолет. Как ты на самом деле?

– Так себе, – признался я. – Вот почему решился сходить на свидание, Ви. Чтобы почувствовать какую-то связь… не знаю. Но это была ошибка.

– Он оказался засранцем?

– Как раз наоборот. Хороший парень. Но этого оказалось недостаточно. Абсолютно. – Я вздохнул и провел рукой по волосам. – Может, я все-таки не гей. Может, я хочу только Холдена.

– Или, может быть, ты просто влюблен в него.

– Ага, но… похоже, это не взаимно. В какой момент я должен сдаться?

– Не должен. Если чувства настоящие, то ты не можешь сдаться. Я люблю Миллера с тех пор, как нам было по тринадцать лет. Судьба и обстоятельства пытались разлучить нас, но это не сработало. Ничего не изменить. Вы с Холденом снова обретете друг друга. Я знаю.

– Спасибо, Ви, – сказал я, искренне благодарный ей за любовь и поддержку, но ее теория работала только в том случае, если Холден чувствовал ко мне то же самое.

У меня была лишь его книга, но если ответ и прятался на ее страницах, я его не нашел. А может, это и есть мой ответ – ничего.

Глава 31. Холден

– Я только что получил известие, – взволнованно сообщил Эллиот.

Мой агент ворвался в кабинет, примыкающий к залу имени Фредерика П. Роуза в Линкольн-центре. По другую сторону стены двести человек ждали, чтобы послушать, как я читаю свою книгу «Боги полуночи».

– Ты попал в шорт-лист Национальной книжной премии. Самый молодой автор в истории. – Он начал отмечать пункты на пальцах. – Самый молодой автор, номинированный на премию Национального круга книжных критиков, Премия ПЕН/Фолкнер, Ламбда Литерари[46]… При таких темпах Пулитцеровская премия уже не за горами.

– Ладно, ладно, давай не будем забегать вперед, – остановил его я, разглаживая куртку перед зеркалом. – А еще я самый молодой автор, которого запретили шесть библиотечных ассоциаций.

Эллиот рассмеялся.

– Любая реклама хороша, мой друг. Разговоры о запрете твоих книг повышают интерес. И заодно продажи книг.

– Мы и так продали много книг, Эллиот.

– Посмотрим, как заговоришь, когда начнут поступать чеки с гонорарами.

Я подавил смешок. Этими чеками с гонорарами можно было подтереться. Они ничто по сравнению с инвестициями, которые я сделал благодаря своему наследству.

Но это не дает мне право вести себя как засранец.

К нам присоединилась Метте Ольсен. Высокая, с коротко стриженными светлыми волосами и добрыми голубыми глазами, мой публицист была больше похожа на второго психотерапевта; она направляла мой корабль в более спокойные воды, когда вокруг назревал шторм. Что случалось довольно часто.

– Тебя ждут, Холден, – сообщила она. – Пора начинать. Нервничаешь?

Нью-Йорк был первой остановкой в книжном туре по тридцати городам, где я должен зачитывать отрывки из своей книги и отвечать на вопросы аудитории. Людям, которые заплатили, чтобы меня увидеть. Которые потратили свое время, чтобы выслушать мою болтовню о собственной работе.

Рука автоматически потянулась за фляжкой в моей черной легкой куртке. Два года без капли спиртного, можно подумать, что я уже отвыкну от этой привычки, но жажда так и не прошла. Порой она высовывалась из тени, особенно в те дни, когда Аляска, казалось, дышала мне в затылок. Или в те дни, когда я тосковал по Риверу.

А значит, в каждый.

Тоска по нему была самой сильной жаждой, самым мучительным голодом; в пустых гостиничных кроватях мои руки тянулись к нему больше, чем к фляжке.

Психотерапевт сказала, что за последние два года я добился большого прогресса. Но она настаивала на том, что я должен исключительно сам принять решение связаться с Ривером, когда почувствую себя готовым. И неважно, что я уже много раз требовал, чтобы она сама сказала мне это сделать. Дала задание: встреться с Ривером Уитмором и позвони мне утром.

Но каждый раз, когда я об этом думал, меня бросало в холодный пот.

Потому что он наверняка двинулся дальше. Еще два года молчания не оставили ему выбора.

Метте ждала ответа.

– Чудесно, – ответил я. – Давай сделаем это.

Я уже направился к двери, когда зазвонил мой телефон. Семейный адвокат Альберт Бернар.

– Привет, Берни. Кто на сей раз мною недоволен?

– Сегодня никто, но еще рано.

– Прогресс. А что с фондом?

Вместо того чтобы сидеть на своей куче денег или тратить их впустую, я основал фонд поддержки подростков с нетрадиционной ориентацией, которых выгнали из дома. Фонд помогал найти им пристанище, остаться в школе или найти работу. Я никогда не смогу быть таким хорошим и добрым от природы, как Ривер, но зато могу давать деньги добрым людям на благие цели.

– Организация фонда идет довольно успешно, – ответил месье Бернар.

– Отлично. Но у меня сейчас выступление перед двумя сотнями человек. Если это не срочно, могу я перезвонить?

– Я вас не задержу. Хотел только передать, что связывался с вашими родителями.

– Да ладно. – Моя рука потянулась к пустому карману.

– Да. Они попросили меня передать две просьбы. Во-первых, не использовать свое настоящее имя в книге.

Во мне закипел гнев, и в душу начал закрадываться холод.

– Я не могу переиздать книгу под другим именем. Нелепость.

– Я пытался им это объяснить, но они непреклонны. Они недовольны, в частности, тем, что книга с их фамилией на обложке запрещена в некоторых кругах из-за подробных описаний секса и употребления наркотиков.

Я стиснул зубы.

– А вторая просьба?

– До их сведения дошло, что вы намерены опубликовать интервью с подробностями вашего пребывания на Аляске.

– Ты говоришь так, как будто я просто провел каникулы в дикой природе. Мое пребывание на Аляске называлось конверсионной терапией, Бернар, и оно меня чуть не убило. И поскольку подобные программы все еще существуют, самое меньшее, что я могу сделать, это приложить все силы к их закрытию.

– Понимаю. Я всего лишь передаю их опасения. Они считают, что это выставит семью в нелестном свете, если только в интервью не вставят их версию истории.

– Их версию… – У меня от шока округлились глаза. – Без разницы. Скажи им, что они вольны рассказать свою версию истории, Берни. Они могут поделиться со всем миром тем, как у них родился сын-гей, но они не хотели, чтобы он был геем, поэтому на полгода отправили его на пытки, после которых потребовался год лечебницы, и в итоге их сын отказался от лучшего, что когда-либо случалось в его жизни. Ему пришлось убежать от единственного человека, которого он полюбил, потому что не чувствовал себя достойным, потому что подверг этого человека опасности и потому что скорее умрет, чем сделает это снова. Расскажи им это.

Я прекратил свою тираду, чтобы перевести дыхание. Метте и Эллиот уставились на меня широко раскрытыми глазами, а затем быстро притворились, что занимаются своими делами.

– Мистер Пэриш, – тихо начал Берни. – Они попросили меня передать вам, что, если вы дадите это интервью и не удалите имя Пэришей из книги… они намерены от вас отречься.

Я сделал шаг назад, кровь застыла у меня в жилах; снова зазвучал старый шепот.

Бесполезный. Ты им не нужен. Никому не нужен.

Я с трудом сглотнул.

– Это… глупо. Они опоздали. Я уже получил их деньги, и мне двадцать один год. Они не могут отречься от меня…

– Разумеется, это символический жест, – тихо сказал Бернар.

– Они не хотят, чтобы я носил их фамилию.

– Если вкратце.

Я прислонился к стене кабинета, настолько крепко сжимая телефон в руке, что заболели костяшки пальцев.

– А как насчет моих тети и дяди? От них есть какие-нибудь известия?

Меня убивало, как жалко прозвучал голос. Слабый, отчаянный. После моего отъезда из Санта-Круза Редж и Мэгс вернулись в свой особняк во Флориде. У них не было никакой возможности связаться со мной, кроме как через Бернара.

– Нет, от них ничего не слышно.

Я кивнул, сознавая, что меня ждут Метте и Эллиот.

– Забудь, что я просил тебя передать моим родителям, – сказал я. – Вот мой ответ на обе их просьбы: Да пошли вы и валите к черту! А теперь прошу меня извинить, мне нужно читать свою запрещенную книгу.

Я завершил звонок, выключил телефон и дрожащими руками сунул его в карман. Вспомнился совет моего психотерапевта: начинать дышать, когда слышу шепот в голове, прислушиваться не к нему, а к тихим вдохам и выдохам.

Я жив. Я все еще здесь.

Когда внутри потеплело, я заставил себя широко улыбнуться Метте и Эллиоту.

– Прошу прощения. Небольшие неприятности с семьей.

– С тобой все в порядке? – спросила Метте.

– Нет, – ответил я с благодарной улыбкой. – Но будет.

Метте мягко улыбнулась и вложила мне в руку экземпляр «Богов полуночи».

– Они тебя полюбят.

И это не пустяки, – подумал я и вышел на сцену.

Раздался гром аплодисментов, сопровождаемый несколькими одобрительными возгласами и свистом. Меня окатило ободрением и радостным ожиданием… и я чуть не развернулся обратно. Но сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и вцепился обеими руками в край трибуны.

– Привет, меня зовут Холден, и я алкоголик, – начал я. – Упс, не та группа.

По толпе прокатился смех.

– Очень странно видеть, что вас здесь так много ради меня и моей маленькой мятежной книжки, но спасибо, что пришли.

Еще один взрыв приветствий и аплодисментов; улыбающиеся лица ждут, что я скажу.

– Я должен был прочитать «Богов полуночи», но передумал. Если вы читали эту книгу, вам будет скучно. А если нет, то только испорчу вам первое впечатление. Кроме того, мне нет необходимости читать свои собственные фантазии вслух. Я могу дрочить в любое время, когда захочу, что и делаю. Аудитория для этого не нужна.

Снова смех и несколько свистков.

– Вместо чтения лучше прямо перейду к вопросам и ответам.

Поднялась сотня рук.

– Если вопрос о концовке, опустите руку.

Девяносто процентов рук опустились. Я рассмеялся.

– У вас есть своя концовка. А свою я вам не скажу. Следующий вопрос.

По толпе пронеслись несколько добродушных возгласов и смешков, а сзади поднял руку какой-то парень, одетый в темную куртку и бейсболку.

– Джулс страдает от довольно сильной наркотической и алкогольной зависимости, – произнес он. Его голос показался мне смутно знакомым. – Вы сказали, что эта книга – вымышленные мемуары. Если это не слишком личное, основан ли какой-нибудь из персонажей на реальном опыте?

– Искусство – всегда личное. И да, моя маленькая шутка в начале не очень-то похожа на шутку. Я алкоголик, но веду трезвый образ жизни уже два года.

По залу разнеслись аплодисменты, отчего у меня защипало в глазах. Я пытался получше рассмотреть парня, но вопрос уже задавал кто-то другой. Дальше их последовало еще больше: о моих идеях, вдохновении и о том, как можно в возрасте двадцати одного года писать с такой глубиной.

– Когда ты оказываешься на дне пропасти, – ответил я, – то выбираешься для того, чтобы что-то донести людям.

Вопросы и ответы закончились, и зрители выстроились в очередь, чтобы подписать свои книги. Метте и Эллиот встали по бокам от меня, помогая контролировать процесс.

Я поставил свою подпись и нацарапал послание каждому читателю; их имена уже были написаны на стикерах, чтобы я не запутался и не налажал. Многие присутствующие говорили мне, как много для них значила моя работа. Я не знал, что отвечать на комплименты, но старался быть настолько благодарным и вежливым, насколько это возможно.

Наконец подошел последний посетитель. Передо мной оказалась книга. На стикере значилось «Сайлас».

Я замер, затем медленно поднял взгляд на Сайласа Марша.

На нем была голубая футболка, джинсы и бейсболка, которую он снял, когда робко мне улыбнулся. Волосы Сайласа были цвета холодного блонда, каким я и запомнил еще с Аляски, только теперь они не свисали на лицо растрепанными грязными прядями, а были коротко подстрижены и зачесаны со лба. Ему тогда было почти восемнадцать, сильнее и крупнее меня. Теперь он излучал здоровье, под одеждой скрывалось сильное тело, и держался он уверенно, тогда как я помнил его сломленным.

– Сайлас, – выдавил я.

– Привет, Холден. – Его собственный голос тоже охрип. – Давно не виделись.

Я поднялся на дрожащих ногах, часть меня хотела сбежать, когда в голове зашептали демоны Аляски. Воспоминания возвращались одно за другим. Но теперь у меня были способы бороться. Оружие, чтобы дать отпор. На это ушло два года, и работа еще не закончена – возможно, она продлится всю жизнь. Но стоило холоду дотянулся до меня ледяными пальцами, как я заставил себя вспомнить доброту Сайласа. Когда я дрожал в продуваемой сквозняками хижине и думал, что мои кости разлетятся вдребезги от холода, он лег на жесткий пол и обнял меня, делясь тем немногим теплом, которое у него осталось. На несколько мгновений я оказался в безопасности.

Сайлас попытался улыбнуться, но его глаза блестели, и внезапно я выскочил из-за стола и бросился к нему. Мы крепко обнялись; он схватил меня за дрожащие плечи, и я почувствовал, как его грудь вздрагивает от рваных вдохов.

Мы быстро отстранились, вытерли глаза, смеясь и плача одновременно, а затем снова обнялись.

– Черт, как я рад тебя видеть, Холден. Выглядишь великолепно.

– Как и ты. Мне кажется, что я сплю. Что ты здесь делаешь?

– Искал в Интернете что-нибудь почитать и увидел твое имя. Не мог поверить, что это ты; я даже усомнился в авторской фотографии на обороте. Но потом прочитал твою книгу и – срань господня – заплакал, как чертов ребенок. Аляска сквозила в каждой странице. Даже в тех сценах, где она не упоминалась.

– Я должен был от нее избавиться.

– Получилось?

– Она навсегда останется со мной. Просто я постепенно научился лучше сопротивляться ей и не позволять контролировать каждый гребаный момент бодрствования. А ты?

– Аналогично, но это был чертовски сложный путь.

– Понимаю тебя как никто другой. Мои родители отреклись от меня примерно за восемь секунд до того, как я вышел на сцену.

У Сайласа округлились глаза, и он покачал головой.

– Тогда я еще больше горжусь тобой. Не слишком рано такое говорить?

– Совершенно не против, – ответил я с благодарной улыбкой. – Давай куда-нибудь сходим. Я хочу услышать все.

Хотя после встречи у меня была вечеринка и фотосессия, я их отменил, и мы с Сайласом отправились в занюханный китайский ресторанчик в Мидтауне. Я заказал цыпленка кунг-пао и наблюдал, как Сайлас ковыряется палочками в гигантской миске с чоу мейном. Мы немного поговорили о моей книге, а он рассказал, что использовал огромное фармацевтическое состояние своей семьи для устранения последствий опиоидного кризиса, к появлению которого в свое время приложили руки его родители.

– Смею предположить, что ты выбрал эту цель не случайно, – медленно произнес я. – Это ты меня спрашивал о зависимости во время встречи.

– Какое-то время она была и у меня. Мне нужно было что-то чувствовать, пускай и с помощью препаратов. Но Аляска оказалась глубже и сильнее. Она учила меня, что лучше не чувствовать ничего, чем что-то «неправильное» или «неестественное». Я жил так долгое время. Как робот в человеческом обличье.

– А я пошел другим путем. Делал все, что по их мнению было неправильным. Грустный, маленький бунт, причинивший мне еще большую боль. Но иногда мне казалось, словно я одержим силами, которые мне не подвластны. Они всегда нашептывали, что я никчемный. Ничего не достоин. Поэтому, когда я встретил кое-кого, кто был физическим воплощением добра, то сбежал.

Глаза Сайласа загорелись.

– Ты кого-то встретил?

Я кивнул.

– Но почти уверен, что основательно все испортил. За три года мы виделись один раз.

– Почему?

– Мой психотерапевт говорит, что я вырос в «атмосфере лишений». Ривер был как инъекция всего, без чего я обходился, нарушением статуса-кво. Мне с ним было слишком хорошо. – На глаза наворачивались слезы. – Я боролся против нас на каждом шаге отношений.

– Ривер был добр к тебе?

– Как никто другой.

– Он мне уже нравится. – Сайлас откусил кусочек спринг-ролла. – Но почему бы не попробовать еще раз? Ты уже не такой, как был при вашей последней встрече.

– Верно. Я завязал с выпивкой. И соблюдал целибат два долгих года, что, если ты меня знаешь, так же невероятно, как лунное затмение, комета Галлея и метеоритный дождь, происходящие одновременно.

У меня перехватило дыхание, когда в памяти вновь всплыл тот метеоритный дождь и моя идеальная ночь с Ривером – наш первый раз…

– Это не пустяк, – сказал Сайлас, повторяя мои собственные мысли из прошлого.

– Как только разум немного прояснился, стало легко, – сказал я. – После Ривера мне никого больше не хотелось. И до сих пор не хочется.

– Так чего же ты ждешь?

– Не знаю. Я боюсь снова облажаться. Боюсь, что я недостаточно хорош.

Сайлас на мгновение задумался, сложив руки на столе.

– Всего год назад я был таким же, как ты. Но потом кое-кого встретил.

Я откинулся на спинку стула.

– Вот черт. То, как ты это произнес, уже сказало мне всю правду. Ты безумно в него влюблен.

Сайлас усмехнулся.

– Верно, черт возьми. Его зовут Макс, и он… все для меня. Лучше, чем самые смелые фантазии. Но это было нелегко. У меня тоже есть психотерапевт, периодически я хожу к нему на прием, и Аляска все еще пытается отравить наше счастье. Но когда это происходит, Макс помогает мне. Потому что он любит меня так же сильно, как я люблю его. Я не знаю этого Ривера, но он очень похож на моего Макса.

– Я бы отдал правое яичко, чтобы назвать его своим Ривером.

– Еще не слишком поздно.

– Но вполне возможно. Он мог уже остепениться. Он мечтал о доме с белым забором и двумя «с половиной» детьми, в то время как у меня в крови страсть к путешествиям.

– Значит, нужно идти на компромис. – Сайлас наклонился над столом. – Послушай. Когда ты по уши в дерьме, невозможно представить себе лучшую жизнь, чем та, что уже есть. Но она существует. Просто нужно достаточно верить в себя, чтобы ее достигнуть.

Черт, внезапно я оказался на грани того, чтобы расплакаться.

– Что, если он разочаровался во мне?

– Если так, ты это переживешь. И так уже далеко зашел. Но неужели ты действительно думаешь, что такое возможно?

– Я никогда не говорил ему, – прерывисто прошептал я. – Он признался, что любит меня, но я так и не ответил. Во всяком случае, он этого не слышал.

– Так найди его, где бы он ни был, и скажи ему.

– Вот так вот просто.

– Нет, наоборот, страшно до ужаса, – ответил Сайлас. – Но, черт возьми, Холден. Подумай о том, что может ждать тебя по другую сторону.

Подошел официант и принес счет. Я потянулся за ним, но Сайлас оказался быстрее. Он попытался подвинуть его к себе, но я перехватил, и последовало мини-перетягивание каната.

– Посмотри на нас, – усмехнулся я. – Два идиота-миллиардера дерутся за то, кто оплатит счет в тридцать долларов. Когда настанет революция, нас повесят в первую очередь.

Сайлас запрокинул голову и рассмеялся, а я бросил купюру на стол.

Снаружи ночной воздух был теплым и душным – в Нью-Йорке лето, а на мне только легкая куртка. Большое достижение, даже если никто об этом и не знал.

А Ривер знал. Он бы сразу заметил.

– Я должен вернуться домой в Сиэтл, – сказал Сайлас. – Но давай не будем терять связь, хорошо?

– Мы поступим лучше. Когда я вернусь к книжному туру, у меня будет встреча с читателями в Сиэтле. Приводи своего Макса.

– А когда ты вернешься? Значит ли это, что ты прервешься, чтобы отправиться к своему Риверу?

Я тяжело вздохнул.

– Стоит попытаться. Я слишком сильно его люблю.

Глаза Сайласа наполнились слезами.

– Ты же знаешь, что это победа над Аляской, верно? Быть способным любить кого-то без мешающих ненависти к себе, стыда и вины. Мы должны хвататься за наши победы везде и всегда, где и когда сможем, и крепко держаться за них.

Я кивнул, у меня у самого защипали глаза. Я притянул Сайласа в объятия.

– Спасибо, что пришел. И за то, что сделал для меня на Аляске. Ты спас меня той ночью, а они наказали тебя…

– Я бы сделал это сотню раз, – горячо прервал меня Сайлас охрипшим голосом. – Но ты тоже спас меня, Холден. Ты сохранил мне рассудок. Без тебя я бы не выбрался.

– Мне трудно в это поверить, – сказал я. – Но я попытаюсь.

Глава 32. Ривер

Я зашел в любимый ресторан тайской кухни Амелии по дороге на традиционный семейный ужин два раза в неделю. Предложение мира. Она почти не разговаривала со мной, и папа сказал, что она постоянно поздно возвращается домой. Много шума, громкой музыки, криков, в дом приходили и уходили незнакомые ему люди.

Сердце болело, потому что я знал свою сестру, и это на нее не похоже. Она катилась по наклонной, начиная с прогула занятий много лет назад и заканчивая общением с придурками. Если ничего не изменится, станет только хуже.

Я подъехал к дому и обнаружил «Додж Челленджер» девяносто второго года, работавший на холостом ходу на подъездной дорожке. Белый, но грязный и поцарапанный. Он дребезжал и выплевывал клубы выхлопных газов. На переднем сиденье спорили два человека; я услышал приглушенные крики – один голос низкий и резкий, другой принадлежал моей сестре.

Что-то нехорошее…

Я вылез из своего внедорожника с пакетом еды навынос как раз в тот момент, когда парень сделал быстрое движение, и голова Амелии ударилась о пассажирское окно. Заслышав стук ее головы о стекло, я выронил пакет с едой. Меня парализовало на долю секунды, но затем ярость разлилась по венам со скоростью реактивного топлива. Быстрым шагом я направился к «Доджу», хрипло дыша через нос.

Амелия выскочила из машины и хлопнула дверью, плача и закрывая лицо руками. Парень – Кайл – был одет в рваные джинсы, кроссовки и испачканную футболку. Он обогнул свою машину спереди и бросился за моей сестрой.

– Не уходи, когда я с тобой разговариваю! – проревел он, отбрасывая свои русые волосы с глаз.

– Отстань от меня! – закричала Амелия, пятясь назад. Правая сторона ее щеки распухла, а на виске образовался синяк.

Кайл шагнул к ней, занеся кулак.

– Я же сказал тебе, никогда…

Остальные его слова оборвались шумным выдохом, когда я обхватил его за талию. Мы оба тяжело повалились на землю, и лицо оцарапало об асфальт.

– Ривер! – откуда-то издалека закричала Амелия.

Я почти ничего не видел и не слышал из-за красной дымки, которая заволокла глаза, и стучавшей в ушах крови. Я перевернул парня на спину, оседлав его, и ударил кулаком по лицу. Его голова дернулась в сторону, брызнула кровь.

– Отвали, придурок! – выплюнул он.

Он нанес удар, но тот лишь скользнул по подбородку. Я схватил его за воротник футболки, рванул вверх и ударил головой об асфальт.

– Никогда не прикасайся к ней, слышишь меня, мать твою? – прорычал я. – Если еще раз увижу тебя рядом с моей сестрой, то я тебя урою!

Кайл зарычал и выбросил вперед руку. Горло пронзила резкая боль, и он выбрался из-под меня. Я вскочил на ноги, хватая ртом воздух и вставая между ним и Амелией.

– Что за хрень тут творится? – раздался голос позади нас.

Из дома, стиснув кулаки, вышел мой отец, его лицо было искажено эмоциями – яростью. Я давно его таким не видел. Он выглядел как бывший футболист напротив линии противника, готовый оторвать кому-нибудь голову. Он бросил взгляд на опухший глаз Амелии, и выражение его лица стало убийственным.

– Ты это сделал с моей дочерью?

Кайл, теперь в меньшинстве, попятился.

– Эй, мужик, все в норме. Просто ситуация немного вышла из-под контроля.

– Ты отправишься в тюрьму, ублюдок, – по-обещал я. Амелия схватила меня за руку и уткнулась лицом мне в спину.

– Ну давай, звони в полицию, – храбрился Кайл, хотя его голос дрожал. – Ты напал на меня. Ударил головой об землю…

– Я сейчас сделаю гораздо хуже, чем просто ударю тебя башкой о землю, – прорычал папа, его голос источал угрозу. Он прижал Кайла спиной к машине и схватил за грудки, подняв кулак. – Сынок, ты пожалеешь, что вообще родился…

– Отвали от меня!

Кайл оттолкнул моего отца и забежал за машину. Запрыгнул внутрь салона, завизжали шины, двигатель зарычал и изрыгнул черный дым. Я запомнил номерной знак, пока машина с визгом сваливала со двора, оставив две черные полосы на дороге.

Когда он уехал, Амелия бросилась в папины объятия. Он крепко обнял ее, гладя по волосам.

– Моя милая девочка. Прости. Все в порядке? Мне очень жаль…

Она покачала головой у него на груди. Папа встретился со мной взглядом поверх ее плеча.

– А как насчет тебя, сынок?

– В порядке, – процедил я сквозь зубы. – Звоню в полицию.

Мы вошли в дом, а позже прибыли двое полицейских, чтобы взять у Амелии показания. Увидев ее избитое лицо, офицеры сочли это вескими основаниями арестовать Кайла. Они сказали, что будут держать нас в курсе и сообщат, как дальше действовать, когда он окажется за решеткой.

После их ухода Амелия еще долго сидела с папой на диване, а я кружил по комнате. Папа обнимал мою сестру за плечи, и ей не хотелось покидать его уютные объятия.

– Прости, – прерывисто произнесла Амелия. – Мне очень стыдно. Я не понимала, что творю. Мне кажется, что я специально подвергала себя опасности, позволяя случиться плохому, просто чтобы чувствовать… хоть что-нибудь еще.

– Это моя вина, – сказал папа. – Я должен извиниться перед вами обоими. Я жил словно во сне. Просто… я очень сильно скучаю по вашей маме. Каждый день. Но вы оба заслуживаете лучшего. И я исправлюсь, обещаю. – Он опустил взгляд на Амелию. – Но мне очень бы хотелось, чтобы не твои страдания пробудили меня к жизни.

Они снова обнялись, и Амелия посмотрела на меня.

– Ривер? Ты такой тихий. – Она снова разрыдалась. – О боже, твое лицо…

– Просто царапина, – отмахнулся я.

Мое сердце все еще колотилось как бешеное, а руки сжимались в кулаки, готовые к бою. Потасовка с этим придурком тоже пробудила во мне нечто; плотины рушились, и я хотел, чтобы Кайл остался и можно было бить его снова и снова…

– Мне нужно проветриться.

– Ривер, подожди. – Папа поднялся с дивана. – Ты очень усердно работал, чтобы наша семья не рассыпалась от горя. Я тоже постараюсь все для тебя сделать. Буду трудиться в мастерской и дома, чтобы наша семья стала такой, какой бы хотела видеть твоя мама. Ладно?

– Хорошо, – натянуто отозвался я.

– Знаю, ты мне не веришь. Я подорвал твое доверие, но…

– Все нормально. Я тебе верю. Просто… Мне нужно идти. Амелия, все в порядке?

Она кивнула.

– Спасибо, Ривер.

Я буркнул в ответ «пока» и оставил их обоих смотреть мне вслед. Мне было неприятно вызывать их беспокойство, но это быстро прошло. Все равно я больше ничем не мог им помочь.

Я толкнул входную дверь, понятия не имея, что делаю и куда иду. Пульс стучал в ушах, а кулак саднило в том месте, где он встретился с Кайлом. Я пошевелил онемевшими пальцами, но они вновь норовили сжаться в кулак. Желание убежать вернулось – просто бежать и бежать, пока не упаду без сил, а затем проспать миллион лет.

Я побрел к своему внедорожнику со смутной мыслью вернуться в квартиру. Водительская дверь осталась открытой, по всей подъездной дорожке валялась тайская еда, а из черного седана выходил Холден…

Я резко остановился, уставившись на мираж, должно быть, трехлетней давности – черная машина с Джеймсом на водительском сиденье и Холден…

На нем были джинсы, ботинки, стильная облегающая черная футболка с одной белой полосой слева, и легкая ветровка по погоде. Ни шарфа, ни свитера, ни тяжелого пальто. Господи, он выглядел прекрасно. За два года его тело стало еще более накачанным, а плечи шире. А кожа, такая же бледная, светилась здоровьем.

– Ты правда здесь?

– Я здесь, – ответил он, подходя ко мне и рассматривая мое лицо, его взгляд стал колючим. – Кто это с тобой сделал?

– Неважно. Что случилось? – осторожно спросил я, все еще не веря своим глазам. Но Холден теперь стоял почти передо мной, в нескольких шагах. Я видел зелень его глаз и маленькую родинку высоко на левой щеке.

– Я пришел тебя увидеть. – Он с трудом сглотнул. – Ты в порядке?

– Нет, не в порядке. Совсем не в порядке, черт подери. – Я провел пальцами по волосам. – Какой-то придурок только что ударил мою сестру, поэтому я с ним подрался. Приезжала полиция, а теперь ты здесь…

– Здесь, – снова повторил он, приближаясь ко мне. Я отступил назад.

– Я не… Я не могу…

– Ривер. – Голос Холдена был тихим. Спокойным. – Что тебе нужно?

Я ломался. Кирпич за кирпичом плотина рушилась. С губ срывалось тяжелое дыхание.

– Мне нужно убраться отсюда. Не знаю куда…

– Я знаю. Поехали со мной.

Словно в тумане, я последовал за ним, а потом оказался в седане, Джеймс кивнул мне с переднего сиденья. Он отвез нас к скалам; я узнал стоянку с сараем.

– Пожалуйста, подожди здесь, – попросил Холден Джеймса.

– Да, сэр.

Холден грациозно выскользнул из машины со спокойствием, которого я раньше никогда за ним не замечал. Или, может, я просто был слишком взвинчен и на грани взрыва, а Холден по сравнению с этим казался спокойным.

Он повел меня по тропинке на пляж, по камням и между большими валунами. Путь был нелегким; в какой-то момент вода подбиралась к самым ботинкам, и земля казалась слишком каменистой в тех местах, где скалы обрушивались в океан.

– Куда ты меня ведешь?

– Туда, куда должен был отвести тебя еще давным-давно.

Наконец путь стал легче; океан отступил на безопасное расстояние. Мы обогнули последний обломок скалы, больше остальных. У здорового сланцевого валуна приютилась обветшалая, припорошенная песком хижина, входная дверь висела на одной петле.

– Здесь уже много лет никто не был, но именно это место наших тусовок, – сказал Холден, солнце за его спиной уже начало садиться, превращая серебро волос в золото. – Пропащие Ребята. Вот где мое место. Затем Миллер начал приводить Вайолет, а Ронан Шайло. Я хотел привести тебя, – продолжал он хриплым голосом. – Но наши отношения были тайной.

– Зачем ты привел меня сюда сейчас?

– Потому что здесь можно быть самим собой. Можешь быть кем угодно, и никто тебя не осудит. Есть только ты и океан. – Он придвинулся ближе, его ладонь скользнула в мою. – Отпусти себя, – прошептал он, и его слова подхватил ветер. – Именно здесь можно это сделать. Расслабиться.

Я кивнул и меня пронзило понимание. Я отшатнулся от Холдена и прошел мимо углубления в песке, где раньше была яма для костра. Побелевшие и серые деревяшки валялись полупогребенные под песком – скелеты старых костров. Я спустился на берег, к океану, который ждал, предлагая забрать все, что накопилось у меня на сердце. В груди поднялась ноющая боль от черного, прогнившего и никогда не видевшего дневного света горя.

Дыхание сбилось, и из горла вырвался сдавленный крик. Я кричал, отпуская копившиеся три долгих года эмоции. За закрытыми глазами меня ждала агония утраты моей доброй, жизнерадостной, красивой матери, и у меня не было выбора, кроме как смотреть ей в лицо.

На меня нахлынули воспоминания – ее улыбка, смех, нежные слова ночью, когда мне приснился кошмар. Как она вместе со мной отпускала глупые шутки; держала малышку Амелию с такой любовью, что та светилась от счастья… Я выпустил все это в нечеловеческом вопле, который сделал меня больше похожим на человека, чем в последние три года. Потом я упал на колени в песок и зарыдал. Жестокие, сокрушительные рыдания согнули меня пополам.

Несколько мгновений я был один на пляже, но потом почувствовал, как меня обнимают. Холден тоже опустился на колени и обнял меня как раз в тот момент, когда я думал, что вот-вот развалюсь на части. Я вцепился в его куртку и прижался к нему, даже когда меня накрыло новым приступом рыданий. Он ничего не говорил. Просто позволил мне выплакаться.

Наконец рыдания стихли, оставив меня опустошенным и измученным. Я тяжело и прерывисто дышал, снова и снова, пока пустоту медленно, словно прилив, заполнило спокойствие.

Объятия Холдена стали крепче. Он сделал вдох, затем выдохнул.

– Я люблю тебя.

Ветер подхватил его слова и унес к океану. Правильно ли я его расслышал? Я поднял голову.

– Что?..

– Я люблю тебя, – повторил Холден. – Люблю всем сердцем, Ривер.

Взгляд зеленых глаз был ясным, обычная язвительность в голосе исчезла, оставив лишь честность и уязвимость его слов.

– Я мог бы сказать тебе тысячу раз за эти годы, но посчитал, что они ничего не будут стоить, если их произнесет кто-то вроде меня. Облажавшийся и сломленный. Это мне внушила Аляска, и потребовалось много времени, чтобы перестать ей верить. Я и сейчас с ней борюсь. – Он покачал головой, зеленые глаза заблестели от слез. – Я сожалею о каждой унции боли, которую когда-либо причинил тебе, Ривер. Но я люблю тебя, и, если дашь мне шанс, я наверстаю упущенные годы. Каждую секунду. – Он сглотнул. – Или… если хочешь, чтобы я ушел, я уйду. Если уже слишком поздно…

– Не слишком, – ответил я, крепче сжимая его, – я тоже тебя люблю. Господи, я так люблю тебя, что не знаю, как дожил до этого дня.

– Прости, – прошептал он, приблизившись к моим губам и нежно целуя меня. – Мне очень стыдно. Но нужно было время, чтобы стать достойным тебя, потому что ты очень хороший, Ривер. Лучший из нас. И заслуживаешь самого лучшего из того, что я могу тебе дать.

– Мне плевать на то, чего я заслуживаю, – рявкнул я, грубо схватив его за воротник и обхватывая ладонью подбородок. – Я хочу тебя. Я люблю тебя. Люблю очень сильно…

Слова растворились в глубоком, прекрасном поцелуе. Искреннем. Поцелуе, который связал нас невысказанными обещаниями. Мы упали на песок, обнимаясь и целуясь. Воссоединяясь и заново знакомясь. Вспоминая его губы, его вкус… его тело, которое теперь казалось сильнее. Он стал сильнее. Я чувствовал, как под моими руками в нем пульсирует жизненная сила.

Мы долго сидели рядом, пока солнце почти не скрылось и не забрало с собой тепло. Затем мы встали и направились обратно, Холден бросил последний взгляд на Хижину.

– Это хорошее место, – заметил я.

Он печально улыбнулся.

– Когда-нибудь мы вернемся сюда. Все мы.

До машины мы шли в тишине, наслаждаясь присутствием друг друга. Джеймс отвез нас ко мне домой.

– Ничего особенного, – сказал я Холдену, отпирая дверь. – Не то, к чему ты привык. Он огляделся, засунув руки в карманы, на лице застыло его фирменное выражение.

– Выглядит не обжитым.

– Это точно. Я здесь практически не живу.

– Но кровать у тебя имеется? Главный вопрос.

Я усмехнулся.

– Да, кровать у меня есть.

– Большего мне и не надо.

Холден взял меня за руку и, с любопытством оглядываясь, двинулся вперед, пока мы не добрались до спальни.

– Раздевайся, – приказал он.

– Холден…

Он махнул рукой.

– Не смотря на дикое желание накинуться на тебя прямо сейчас, я буду хорошо себя вести. Тебе нужно поспать. Ты похож на смерть.

Он прав. Было еще относительно рано, но я с трудом держал глаза открытыми. То, что он рядом, уже слишком приятно. Как сон. Я мог проснуться в любую секунду и снова оказаться один в этой пустой квартире, лежа в холодной постели.

– Подожди, – сказал я, когда Холден снял куртку и ботинки. – Что мы делаем?

– Я же только что сказал тебе. Мы собираемся вздремнуть.

– Не морочь мне голову, Холден. Я спрашиваю, что ты здесь делаешь? Я два года не слышал от тебя ни слова, и сейчас чувствую себя немного по-идиотски, черт возьми. Честно, я не знаю, сколько смогу выдержать. Если ты снова собираешься сбежать…

– Нет, клянусь, – тихо ответил он. – Но тебя буквально не держат ноги. Я расскажу тебе все, что ты хочешь знать, но, пожалуйста, ложись, пока не упал.

Я разделся до трусов, мои конечности, казалось, весили по сто фунтов каждая. Мы забрались в постель лицом друг к другу.

– Я скучал по твоему лицу, – устало произнес я. – Но боюсь, что если закрою глаза…

На лице Холдена отразилась боль.

– Знаю. Последние два года мне хотелось звонить тебе каждый день, каждую гребаную минуту, но у меня была кое-какая работа.

– Например? Помимо написания бестселлера, получившего признание критиков.

Холден не улыбнулся.

– Я не пью уже два года. Нашел себе психотерапевта. Хожу на сеансы.

– Ты бросил пить? – Мой сонный мозг пытался переварить услышанное. – Черт, это же круто. Я так за тебя рад.

– Это не все, от чего я отказался. Я даже не взглянул на другого мужчину с нашей ночи в Париже.

– Ни на кого?

Он покачал головой.

– Я пытаюсь стать хорошим, ради тебя, Ривер. Но для начала я должен был стать хорошим для себя. – Он неуверенно опустил взгляд. – Но я пойму, если ты… Я хочу сказать, если ты был с другими парнями. Ты имел на это полное право…

Я усмехнулся, наблюдая за его сбивчивой и неуверенной речью. Он нахмурился.

– Что смешного?

– Ты такой очаровательный, когда смущаешься.

– Я рад, что мой дискомфорт тебя забавляет, но не мог бы ты, пожалуйста, избавить меня от страданий и сказать, был ли кто-то еще?

Я устало толкнул его под руку.

– Я же сказал, что люблю только тебя, дурачок.

– И не пытался взять другую модель на тест-драйв? Никогда?

– Пытался. Один раз. Если честно, на прошлой неделе.

Челюсть Холдена дрогнула.

– Да? Как все прошло? Надеюсь, катастрофически ужасно.

– В образе собственника ты еще более очарователен, – заметил я и кончиками пальцев разгладил морщинку в уголке его губ. – Ничего не было. Он не ты. Я же говорил тебе, Холден, ты для меня все. Больше никогда никого не будет.

Его зеленые глаза засияли.

– И у меня. Больше никого, Ривер. И я останусь рядом с тобой, хочешь ты того или нет. У меня впереди книжный тур по тридцати городам, но я все отменю. Или можешь поехать со мной, но расставаться снова я не хочу.

– Ты согласен остаться в Санта-Крузе? Ты же ненавидишь это место.

– Оно начинает мне нравиться. – Его улыбка смягчилась. – И здесь ты. Возможно, у меня слегка поедет крыша, если мы не будем время от времени путешествовать, но эту проблему мы сможем решить, верно?

– Сможем, конечно. – Я улыбнулся, и глубоко внутри меня зародилось какое-то чувство. Последние остатки тревоги и неуверенности улетучились, и мои глаза закрылись.

Холден перевернул меня на бок, прижал спиной к своей груди и обнял сзади.

– Спи. Тебе нужен отдых.

– Мне нужен ты.

Холден крепче обнял меня и прижался губами к моей шее.

– Я никуда не денусь.

Мне снился Кайл, мой кулак, поднятый, чтобы ударить его, и плачущая Амелия. Снилось, как мой отец возвращается к жизни после трехлетней спячки. Снилось, как я стою на коленях перед океаном и кричу от боли на ветер.

И Холден…

Я резко проснулся и сел. В комнате было темно; часы показывали одиннадцать вечера. Сердце сжалось от знакомой боли.

Он мне приснился.

Я перевернулся на спину, и фигура на кровати рядом со мной зашевелилась. Холден лежал на боку и потянулся ко мне во сне. Опустил руку мне на грудь, и боль в сердце тут же сменилась радостью.

Холден приоткрыл один глаз и улыбнулся. Красивый, без защитной иронии или стен.

– Чувствуешь себя лучше? – поинтересовался он.

Я кивнул, уткнувшись в подушку.

– Горе никуда не делось, но я его больше не боюсь.

– Понимаю, о чем ты. Моя книга сделала со мной то же самое. Это как долго кричать навстречу ветру.

– Я так горжусь тобой.

– Я тоже собой горжусь, – сухо отозвался он. – Несколько часов лежу полуголый с тобой в одной постели и пока еще не слетел с катушек.

С грубым рыком я оттолкнул его и лег на него сверху. Теплое, тяжелое, реальное тело наконец-то подо мной. Я прижался к Холдену бедрами. Один раз. Медленно.

Он застонал.

– Чтоб тебя, Ривер!

– Да, именно это.

Его глаза расширились от моего дикого тона, а в ложбинке на шее бешено забился пульс. Я наклонил голову и поцеловал трепещущую венку, а затем провел языком вверх, заставляя Холдена запрокинуть голову, обнажая горло. Задыхаясь, он крепко сжал мои бедра, притягивая к себе. Я двинулся еще выше, скользнул по подбородку, а затем добрался до нижней губы и медленно втянул ее в рот.

Оказавшись теперь на одном уровне, наши взгляды встретились. Меня обожгло зеленым огнем, в глубине которого полыхала любовь.

Сердце переполнилось чувствами, тело полностью пробудилось, и я набросился на Холдена с поцелуем. Грубым, жестким. Язык настойчиво требовал оказаться внутри, и Холден впустил меня. Он еще крепче прижал меня к себе, наши ноги переплелись, а члены болезненно напряглись, разделенные лишь тканью нижнего белья. Холден ответил на поцелуй с не меньшим неистовством, он скользнул языком мне в рот, исследуя каждый уголок, буквально поглощая меня.

– Я скучал по тебе, – прошептал я у его губ.

– Я тоже… Господи, Ривер, даже представить трудно, что может быть настолько хорошо.

Между нами повисли три года нерастраченных эмоций, две бури, готовые обрушиться друг на друга. Наши поцелуи стали более жадными, ненасытными, мы снова и снова тянулись друг к другу, не оставляя без внимания ни единую клеточку тела. Я крепко вжал его в кровать и потерся об него бедрами. Холден раздвинул ноги, позволяя мне расположиться между них, и подался тазом навстречу. Мы двигались так, как будто уже трахались, напряженные члены жаждали почувствовать обнаженную кожу.

Я прижался к нему всем телом. Брал его так, как мне хотелось. Но Холден был сильным, потребность его подтянутого, накачанного тела была такой же мощной, как и моя. Он оттолкнул меня и забрался сверху, оседлав мои бедра.

– Я собираюсь тобой заняться, – произнес он низким и хриплым голосом.

Обещание в этих словах прозвучало почти как угроза, подогревая кровь видениями и фантазиями, которые уже давно переполняли мой разум.

Холден кивнул и порочно изогнул губы, как будто прочитал мои мысли. Он скользнул ладонью вниз и обхватил мой член через ткань, а затем сжал его. Я подался навстречу его грубой ласке. Он задохнулся и провел языком по губам.

– Я почти забыл, какой ты большой. Господи, Холден…

– Я собираюсь оседлать этот член, Ривер, – прорычал он, снова сжимая меня. – Я заставлю тебя кончить настолько сильно, что тебя снова вырубит. – Он склонился надо мной, горячо шепча: – Но я тебе не позволю.

Черт.

В груди все сжалось, мой член набух и умолял о большем. Холден скатился с меня, чтобы снять нижнее белье. Его собственная эрекция была огромной и каменной, и от одного ее вида у меня потекли слюнки. Все его тело было словно праздник – за последние два года доведенное до совершенства, хотя оно и до этого было идеальным. Идеальный мужчина с крепкими, сильными мышцами, именно о таком я и мечтал.

Он снял с меня боксеры, и мой член вырвался на свободу. Предвкушение пронзило словно разряд тока.

– Ты прекрасен, – прошептал Холден, глядя на мое обнаженное тело. – Я скучал по тебе. По каждой частичке тебя. – Он наклонился и благоговейно поцеловал кончик моего члена. Затем медленно провел языком по всей его длине, и зеленые глаза загорелись столь любимым мной лукавым огоньком.

– Я не продержусь и десяти секунд… – предупредил я, комкая в кулаках простынь.

– У тебя есть то, что нам нужно?

Я мотнул головой в сторону тумбочки, где хранил неиспользуемый и уже запылившийся тайник в ожидании этой ночи. Холден порылся в ящике и достал упаковку презервативов и маленькую бутылочку смазки.

Я с трудом сел, пока Холден все еще сидел верхом на моих бедрах, и взял бутылку из его руки.

– Позволь мне.

Мы снова поцеловались, я смазал пальцы и потянулся вниз, чтобы подготовить его для себя. При первом прикосновении Холден запрокинул голову назад и застонал. Я коснулся губами его подбородка.

– Да, – прошептал он. – Как же хорошо…

Но «хорошо» для меня недостаточно. Мне хотелось, чтобы было идеально. Для него и для меня. Для нас. Годы разлуки испарялись минута за минутой. Каждая ласка, каждый жаркий вздох, каждый поцелуй обещали, что больше не будет холодных ночей в пустых кроватях.

Холден задвигался на двух моих пальцах и ахнул, когда я добавил третий. Его лицо исказилось от удовольствия. Я заглушил его стоны поцелуем, упиваясь ими.

Наконец он оторвался от меня, затаив дыхание.

– Больше не могу. Я готов. Очень готов, черт бы тебя побрал.

Я убрал руку, пока он натягивал на меня презерватив. Я размазал смазку по своему изнывающему члену, а Холден наблюдал за моими движениями.

– Давай, – выдохнул он. – Я хочу, чтобы ты сейчас же оказался внутри меня.

Он толкнул меня обратно на подушки, и я устроился под ним. Сердце бешено колотилось в груди, когда он медленно опустился вниз, и меня окутало невероятной теснотой. Я стиснул зубы, держа его за предплечья, пока не оказался в нем полностью.

– О боже, – простонал Холден, его шея и пресс напряглись от удовольствия.

Затем он выдохнул, и напряжение ослабло. Он начал двигаться, сначала медленно, потом быстрее. Я подавил стон и схватил его за бедра, чувствуя, как играют мышцы под его кожей, пока он опускался на меня снова и снова. Подаваясь ему навстречу, во власти тысячи ощущений, я чувствовал, как на меня приливной волной накатывает наслаждение.

Холден не отрывал от меня взгляда, наблюдал за каждой моей реакцией, жадно впитывал ее и заводил меня все больше и больше. Его член покачивался между нами, влажный, налитый и позабытый. Я потянулся к нему, но Холден покачал головой.

– Если ты прикоснешься ко мне, я кончу.

– Я хочу, чтобы ты кончил, – с трудом выдохнул я. – На меня.

Холден застонал, теперь мы оба двигались быстрее. Я обхватил его член и принялся ласкать его, вторя нашему все более отчаянному ритму. Он жестко насаживался на меня, а я яростно толкался навстречу. Мне хотелось проникнуть в него как можно глубже, отдать каждую частичку себя.

Все. Я хотел отдать ему себя всего.

Со сдавленным стоном Холден кончил мне на грудь и живот. Его горячее освобождение разожгло во мне еще больший пожар, я двигался, как одержимый, стискивал его бедра и жестко погружался в него, пока не достиг пика моего собственного удовольствия.

– Холден… – выдохнул я.

– Давай, малыш, – прошептал он, наклоняясь ко мне и сплетая наши пальцы. – Кончи в меня. Сейчас.

Мое тело повиновалось. И я отпустил себя, точно так же, как на пляже. Но это было освобождение иного рода, сдерживаемой боли, любви и страстного желания, которые не находили выхода. До этого момента.

Я кончил жестко, от оргазма напряглась каждая мышца, дыхание перехватило. Холден взял контроль на себя, замедляя движения, растягивая мое удовольствие, пока я тяжело не откинулся на подушки, опустошенный и обмякший.

Холден отодвинулся от меня, но я притянул его ближе, прижал к груди, его семя словно скрепляло нас вместе, наши сердца бились в унисон, а дыхание постепенно замедлялось. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, и мы долго лежали, наслаждаясь ощущением близости.

Наконец Холден поднял голову, его волосы были взъерошены, глаза сияли.

– Я собираюсь сказать нечто чрезвычайно эмоциональное и честное. Не суди меня строго за это.

– Можешь сказать мне все, что угодно.

Он с трудом сглотнул.

– Спасибо, что любил меня тогда, когда у меня у самого не получалось.

Я погладил его по щеке, как делал в бассейне одной теплой ночью давным-давно, когда обещал отомстить любому, кто причинит ему боль. Но у него были собственные битвы, и он выходил из них победителем, весь в синяках и шрамах. Эти битвы все еще продолжались.

– Спасибо, что вернул мне себя, – произнес я со слезами на глазах. – И прости меня.

– За что?

– Когда ты ушел, я думал, что одиночество убьет меня. Но сегодня в Хижине я понял, что сделал и тебя одиноким. Еще когда мы были вместе, когда мои глупые страхи и неуверенность в себе заставляли нас прятаться. Я очень сожалею об этом, Холден. Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили в открытую.

Его губы задрожали, и я поцеловал его, чувствуя вкус слез, и мы снова прижались друг к другу и провели остаток ночи, строя будущее каждым поцелуем и прикосновением.

Наступил рассвет, и мы проснулись в объятиях друг друга. Холдену было тепло рядом со мной, и я дал новую клятву, что больше никогда и никому не позволю ничего у него отнять.

Эпилог. Холден

Год спустя…

– Не подглядывай, или я отправлю все обратно, – говорю я, выводя Ривера в палящую летнюю жару и направляясь в гараж нашего нового дома.

Месяц назад мы уединились в небольшом домике с четырьмя спальнями и тремя ванными комнатами (скромном, по моим меркам), в котором был бассейн. Я его не хотел, но Ривер настоял. Это было единственное, на чем он настаивал, кроме того, чтобы тратить на жилье целое состояние.

– Я хочу настоящий дом, а не безликую громадину, – сказал он.

С этим не поспоришь.

– Подглядываешь, признайся?

Ривер хихикает, прикрывая глаза рукой.

– Нет, обещаю. На самом деле мне страшно смотреть.

Мы приближаемся к гаражу, и мой пульс немного учащается.

– Ладно, давай.

Ривер убирает руку, и в его глазах читается шок.

– Срань господня… Это спортивное купе «Pontiac GTO» тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года выпуска, – с благоговением произносит он, обходя ржавую красную колымагу, которая будет торчать в нашем гараже следующие полгода. – Их выпустили всего около семи тысяч.

Он подходит ко мне, его улыбка до смешного прекрасна.

– Чья она? Чей заказ?

– Не заказ. Она твоя.

Его голубые глаза расширяются, и я готов заплакать от того, как он тронут этим дряхлым драндулетом.

– Зачем?

– Что значит зачем? Чтобы тебя порадовать. Какая еще у меня может быть причина?.. – Ривер притягивает меня к себе и жарко целует. Я мгновенно таю и повисаю на нем. Раньше вампиром называли меня, но поцелуи Ривера лишают меня здравого смысла и превращают в слабака и нюню, сексуальный ублюдок.

– Спасибо, Холден. Я в восторге.

– Тогда это лучшая рухлядь, которую я когда-либо покупал.

– Когда я с ней закончу, она не будет выглядеть как рухлядь.

Нет, выцветшая красная краска будет блестеть, а ржавый хром снова засияет.

Потому что именно это его призвание, – думаю я, наблюдая, как Ривер восхищенно осматривает машину. – Он возвращает вещи к жизни.

– В любом случае, это подарок больше для меня, чем для тебя, – добавляю я. – Ты проводишь так много времени в мастерской, лишая меня удовольствия лицезреть тебя в рабочей форме, измазанного маслом и потного, склонившегося над автомобилем…

– Я сейчас нагну тебя прямо над этим капотом, – предупреждающе произносит Ривер хриплым голосом и крепче прижимает меня к себе.

Я скольжу рукой вниз по его джинсам.

– Я тебе позволю… – Сжимаю пальцы.

Он стонет, затем убирает мою руку.

– Один из способов представиться соседям.

– Довольно забавный.

Ривер хохочет, и мы возвращаемся в дом.

– Не забывай. Сегодня вечером мы ужинаем у папы.

– Как тут забыть? Ты напоминал мне об этом по меньшей мере раз десять с сегодняшнего утра.

– Знаю, но…

Ривер не заканчивает фразу. Я прищуриваюсь.

– Мы все время ужинаем у твоего отца. Если вдруг опоздаем, ничего страшного не случится.

Ривер проводит рукой по своим густым темным волосам.

– Просто… у меня много работы в мастерской. Может, я сам себе напоминаю, чтобы не забыть.

– Ну да. Может, стоит пригласить Беатрис?

– Я уже.

Интрига закручивается…

– Не знал, что ты поддерживаешь общение с моей tia[47].

– Я ее тоже люблю, – ухмыляется Ривер. – Тебе нужно научиться делиться.

Беатрис вышла на пенсию по Пенсионной программе Холдена Пэриша. Она не позволила бы мне дать ей столько денег, сколько мне хотелось, но ей хватало на комфортную жизнь и поездки к семье в Сальвадор, Бразилию, в любое время, когда бы ей ни захотелось. Она частая гостья на наших ужинах у отца и сестры Ривера, а как только мы устроимся, то будет и в нашем доме тоже.

Начинаю возражать, но Ривер внезапно останавливается. Я следую за его взглядом и замираю.

По подъездной дорожке идут Маргарет и Реджинальд Пэриш. Редж несет большой подарок, завернутый в серебристую бумагу и перевязанный светло-зеленым бантом. Сегодня жарко, на нем поло и шорты, на ней сарафан. У обоих на лицах полные надежды нервные улыбки.

– Это они? – спрашивает Ривер низким, злым голосом.

– Нет, мои родители никогда бы не выглядели так по-человечески, даже если замаскируются. Это мои тетя и дядя.

После того, как я вернулся из своего добровольного изгнания, то оставил дверь открытой, чтобы восстановить связь с Реджем и Мэгс через Бернара. Это было год назад, и Берни нечего было мне сообщить. Кроме новости о том, что мои родители официально отреклись от меня.

И сделали это достоянием общественности.

«Боги полуночи» остались под моим именем, и я дал интервью, в котором подробно рассказал, в красках, о программе конверсионной терапии, на которую они меня послали.

Мои родители отомстили, заняв целую страницу в «Сиэтл таймс». С самого детства я был «разрушительной силой» в их жизни. Неисправимый. Распутный. Позор семье. Аляска стала последней попыткой призвать меня к дисциплине, но я продолжал позорить их имя, даже после того, как они великодушно предоставили мне мое наследство.

Они завершили свое небольшое разоблачение, заявив, что от меня отреклись и что никто из семьи Пэришей никогда больше не будет иметь со мной ничего общего.

На той неделе Риверу пришлось ранним утром отрывать меня от пола в ванной и держать в объятиях, пока я горевал по ним, как он горевал по своей матери. За исключением того, что он скорбел о том, что потерял, а я о том, чего у меня никогда не было.

Не получив вестей от тети и дяди, я решил, что они встали на сторону моих родителей, как и тогда, когда было принято решение отправить меня на Аляску.

Зачем они здесь?

Ривер выдыхает и вкладывает свою теплую, твердую ладонь в мою. Я молчу, и тогда он прокашливается.

– Здравствуйте, я Ривер. Кажется, мы не встречались. Вы тетя и дядя Холдена?

– Здравствуй, Ривер, – произносит Редж. – Реджинальд и Маргарет. Рад с тобой познакомиться.

– Приятно познакомиться, Ривер, – говорит тетя Мэгс с ласковой улыбкой. Она кивает на подарок в руках Реджа. – Мы слышали, что вы переехали в дом наших прежних соседей. Это небольшой подарок на новоселье.

– Кто вам сказал? Берни? – практически выкрикиваю я.

– Полегче, – тихо произносит Ривер.

– Мы можем войти и поговорить? – спрашивает Редж. – Немного наверстать упущенное?

Ривер бросает на меня взгляд. Я киваю.

– Конечно, – говорит он.

Редж нервно и с облегчением смеется.

– Отлично. А то становится уже тяжело.

Ривер тут же подрывается, забирает у него подарок, и они первыми входят в дом перед нами с Мэгс.

– Ты чудесно выглядишь, Холден, – произносит она. – Такой здоровый и счастливый.

Я киваю на Ривера.

– Благодаря ему. И огромной работе над собой с моей стороны.

Она даже не морщится от моего язвительного тона.

– Я очень рада. Ривер кажется милым молодым человеком. Шридхары рассказывали нам о том, что он сделал с автомастерской Уитмора в центре города. Настоящее чудо.

– Когда вы вернулись в город?

– Только на прошлой неделе. Мы здесь всего на месяц, а потом отправляемся в круиз…

– С моими родителями?

– Нет. – Мэгс поднимает руку, как будто хочет прикоснуться ко мне, но не решается. – Поговорим об этом в доме.

Ривер ведет нас в наш новый дом, в гостиную. Она обставлена удобной, уютной мебелью… это от него. А яркие картины на стенах и эклектичные произведения искусства уже от меня. Встроенные книжные шкафы по бокам от камина доверху заполнены нашими книгами, за исключением одной полки посередине. На ней только «Боги полуночи». Ривер говорит, что это моя полка, и на ней будут стоять лишь написанные мною книги.

Он кладет подарок на кофейный столик и отводит меня в сторону.

– Ты в порядке? Мне остаться?

Черт, как же я люблю его. Люблю настолько сильно, что распирает сердце.

– Я справлюсь.

– Люблю тебя, – произносит он достаточно громко, чтобы услышали Мэгс и Редж, и целует меня прямо в губы. – Позови, если понадоблюсь.

Он машет рукой моим тете и дяде.

– Приятно познакомиться с вами обоими, – вежливо говорит Ривер, но я слышу в его голосе предупреждение: если причините ему боль…

Редж и Мэгс усаживаются на диване. Я сажусь напротив них в высокое кресло с откидной спинкой. Барабаню пальцами по подлокотникам.

– Ну что ж, – начинает Мэгс с сияющей улыбкой. – Прошло довольно много времени.

– Действительно, – поддакивает Редж. – Но мы следили за твоей карьерой. Учитывая все награды за твою книгу, это просто фантастика!

– Вы ее читали? – грубо спрашиваю я.

– Да, оба.

Я тут же медленно пролистываю в уме откровенные сцены, в частности главу, в которой Джулс посещает, а затем участвует в сомнительном секс-шоу в подпольном клубе Нью-Йорка.

– И оба считаем ее невероятной, – добавляет Редж и усмехается. – Немного более откровенно, чем привычный мне Джеймс Паттерсон, но ты очень талантлив, Холден.

Мэгс кивает.

– Талантлив – не то слово. Мы гордимся тобой.

Я не знаю, что на это ответить, кроме того, что часть меня тянется к ним, словно греясь в свете их огня.

– Спасибо.

Редж кладет руки на колени, поджав губы.

– Холден, последний год мы с Маргарет много думали. Когда мы услышали от Альберта Бернара, что ты интересовался нами, признаюсь, мы… колебались.

– Колебались, – холодно повторяю я. – Целый год. – Я пренебрежительно взмахиваю рукой, прежняя неуверенность возвращается. – Неважно. Я уехал четыре года назад, оставив только вшивую записку. Вы мне ничего не должны.

Я никогда ни о чем вас не просил, и никогда…

– Это неправда, – возражает Мэгс, прерывая мои мысли. – Мы многое тебе задолжали, Холден.

– Начиная с того, что промолчали, когда мой брат рассказал нам о своих планах в отношении тебя, – добавляет Редж, его голос серьезен. – Мы с твоей тетей вдвоем чувствовали, что такого рода терапия неправильная и что Чарльз и Эстель совершали ужасную ошибку.

– Но ничего не сказали.

– Нет, – соглашается Мэгс, встречаясь со мной взглядом. – Но должны были.

– Чарльз всегда был королем в семье, с самого детства, – говорит Редж. – Он был любимчиком твоих бабушки и дедушки, таких же жестоких, как он сам. Единственный способ справиться с ним – это не вставать у него на пути. И если быть откровенным, он владеет контрольным пакетом акций «Пэриш Ойл Холдингс». Если бы он хотел усложнить нам жизнь, он мог бы это сделать.

– Но нам с Реджинальдом нужно не так много, как мы думали раньше. Шикарные машины и дома на двух континентах… – Мэгс качает головой. – В этом нет необходимости. И они гораздо менее важны, чем ты.

Я откидываюсь на спинку кресла.

– Что вы хотите сказать?

– Что мы отреклись от твоих родителей, – отвечает Редж. – Мы вычеркнули их из нашей жизни, отказались от любых совместных финансовых предприятий и попросили больше никогда не пытаться с нами связаться.

Складывается ощущение, что они вот-вот рассмеются и начнут подкалывать меня, что я повелся на столь идиотскую шутку.

– Почему?.. – Я прочищаю горло и пытаюсь снова. – Почему вы это сделали?

Мэгс и Редж обмениваются взглядами, и она берет его за руку.

– Ты жил с нами всего год. И мы почти не виделись. Ты все время держался особняком.

Несмотря на их постоянные приглашения провести вечер вместе.

– Но нам все равно было приятно, что ты с нами, Холден, – говорит Редж. – У нас нет собственных детей, мы живем на средства Пэришей, не ударив при этом и пальцем о палец. Но пока ты жил с нами, мы чувствовали, что делаем нечто важное.

– И твое исчезновение оказалось для нас больнее, чем мы оба ожидали. – Мэгс часто моргает. – Мы скучали по тебе.

Мой взгляд мечется между ними, и я жалею, что позволил Риверу уйти. Но он здесь не для того, чтобы на него опереться. Во мне бурлит буря эмоций, и я сам должен понять, какие из них настоящие, а какие только причинят мне боль.

– Я тоже по вам скучал, – говорю я и сразу понимаю, что это правда.

Глаза Мэгс полны слез.

– Год – это слишком долго, чтобы сообразить то, что подсознательно поняли сразу после твоего ухода.

– Мы не ждем, что ты нас простишь, но если ты это сделаешь… – Редж замолкает, и я потрясен, увидев слезы в его глазах. – Если простишь, то, ох… ты сделаешь нас очень счастливыми.

– Мне нечего прощать. Наоборот, я должен поблагодарить вас за то, что терпели меня последний год учебы. Я был настоящей занозой в заднице…

– Нет. Никогда.

Что сейчас происходит?

– Теперь мы соседи, – продолжает Мэгс. – Не обязательно сразу, но… может быть, мы могли бы как-нибудь поужинать с тобой и Ривером?

– Как насчет сегодняшнего вечера? – выпаливаю я, слова сами срываются с моих губ. Тетя издает тихий, довольный смешок.

– Серьезно? Мы… мы с удовольствием.

Дядя Реджинальд кивает.

– С огромным удовольствием.

– Прекрасно. Мне нужно сделать один звонок. Сейчас вернусь.

На негнущихся ногах дойдя до кухни, я достаю телефон. Ривер отвечает после одного гудка, как будто ждал моего звонка.

– Что случилось? Ты в порядке?

– Я только что пригласил тетю и дядю на сегодняшний ужин к твоему отцу.

– Да неужели? – спрашивает Ривер, и радость перекрывает настороженность в его голосе.

– И что это означает?

Он озадаченно смеется.

– Думаю, это означает, что ты хочешь провести с ними время. Как можно скорее.

– Я тоже так думаю, – отвечаю я, сам еще в шоке. – Это нормально?

– Ну… да. Если ты этого хочешь, то более чем нормально.

– Хочу. Мне просто нужно было услышать твой голос. А то кажется, что я сплю.

– Ох, малыш… – Голос Ривера внезапно прерывается от эмоций.

– Не начинай, – предупреждаю я. – Ты сам виноват, что я стал таким мямлей.

– И я совершенно не возражаю. Иди к своим тете и дяде, – говорит Ривер, и волнение возвращается. – Попрошу папу и Амелию добавить еще два прибора.

Я с облегчением выдыхаю.

– Спасибо. Люблю тебя.

– И я тебя люблю. И еще, Холден. Счастье, которое ты сейчас чувствуешь. Не сомневайся в нем. Ты его заслуживаешь.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

– Тебе стоит замолчать, иначе я сорву с тебя одежду, как только увижу, и мы никогда не доберемся до ужина.

– Чем это будет отличаться от любого другого дня? – усмехается он. – Иди. Буду дома через несколько минут.

Я вешаю трубку и возвращаюсь в гостиную к своим тете и дяде. Они выглядят по-другому, более родными, чем тогда, когда я пытался держать их от себя подальше.

– Все в порядке. Ужин в семь.

Они оба встают с дивана и медленно приближаются ко мне.

– Спасибо, – говорит тетя Мэгс. – За приглашение и за то, что простил нас.

Наступает неловкое молчание, и никто из нас не двигается. Тогда дядя Реджинальд произносит:

– Ну, нам лучше пойти домой и подготовиться к ужину. Напишешь адрес?

Мы обмениваемся номерами телефонов. Я отправляю ему адрес Джерри Уитмора, и снова наступает напряженное молчание, пока я провожаю их до двери.

– Эм… мы можем что-нибудь с собой принести? – спрашивает тетя Мэгс. – Может быть, бутылку вина или две?

– В этом нет необходимости. Кстати, я перестал пить. В завязке.

На их лицах одновременно появляется смесь беспокойства и гордости. В точности как у любящих родителей, и внезапно я понимаю, что вот-вот расплачусь. Снова.

Дядя Редж качает головой.

– Холден… Ничего, если я тебя обниму?

Я не могу ни двигаться, ни дышать. Чувствую, как киваю.

– Ага, – хрипло отзываюсь я. – Было бы неплохо.

Дядя Редж неуверенно приближается. Я все еще не могу пошевелиться, как будто окаменел. Даже когда мой первый роман получил Национальную книжную премию, я и близко не испытывал таких ощущений, как сейчас. Дядя крепко обнимает меня, и когда он уже собирается отстраниться, я обнимаю его в ответ. Наша скованность тает, и он прижимает меня к себе; я чувствую запах «Олд Спайс» и сигар, лосьона после бритья и кондиционера для белья. От него пахнет так по-родному, что на глаза наворачиваются слезы.

Когда он меня отпускает, рядом стоит тетя Мэгс, сжав ладони перед собой.

– Моя очередь?

Я киваю, и когда дядя Редж на мгновение отворачивается, она тоже меня обнимает. Ее объятия нежнее и легче, но такие же теплые.

– Спасибо, – шепчет она, затем целует меня в щеку и отступает назад. – Скоро увидимся.

– Увидимся, – эхом повторяю я и смотрю им вслед. Они улыбаются друг другу, Редж приобнимает ее, и она удовлетворенно кладет голову ему на плечо.

Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней, ожидая, что на меня тут же набросится затаившаяся Аляска, украдет все тепло и прошепчет, что все это дурацкая шутка.

Но ничего не происходит, и тепло в душе остается еще долго после их ухода, пока я брожу по нашему дому.

Моему и Ривера. Я все еще его изучаю, как делал это раньше, когда врывался в чужие дома.

Все еще немного чувствую себя чужаком в незнакомой стране.

Пока не захожу в хозяйскую спальню и не приближаюсь к шкафу, где скучные джинсы и рубашки Ривера висят рядом с моими необычными костюмами. Мы до абсурда непохожие – как кусочки головоломки, которые достали из разных коробок. И все же необъяснимым образом подходим друг другу… и проводим большую часть ночей, доказывая это. Жар тела Ривера и его любовь ко мне сжигают холод, который, как я думал, навсегда въелся в мои кости. И знаю, что однажды от него ничего не останется.

Ривер

Несколько часов спустя я возвращаюсь из автомастерской, внутри все скручивается еще более тугими узлами, нежели до моего ухода. Я вваливаюсь в парадную дверь, не зная, в каком состоянии обнаружу Холдена. Но он в своем кабинете, с открытым ноутбуком, деловито работает над следующей книгой.

– Эй, – окликаю я, стоя в дверях. – Все хорошо?

Он поворачивается в своем рабочем кресле. На нем черные брюки и облегающая черная футболка, подчеркивающая спортивную, подтянутую грудь; короткие рукава натянуты на бицепсах. Пепельно-русые волосы, его естественный цвет, блестят после недавнего душа.

Он поднимает руки вверх.

– А как думаешь? У меня есть тетя и дядя.

Его счастье несет меня через кабинет с деревянными полами и книжными шкафами во всю стену. Я нависаю над Холденом, упираясь руками в подлокотники кресла.

– Я ни капельки не удивлен. Как они могли тебя не полюбить?

Он кривит лицо.

– Тебе накидать сокращенный список причин? Я точно не облегчал им жизнь, пока занимал их гостевой дом.

– Нет, ты сделал ее лучше.

Я наклоняюсь и целую его. Но теперь, когда мое любопытство удовлетворено, возвращается прежняя, еще более сильная нервозность. Я отстраняюсь, пока он этого не почувствовал.

– Собираюсь принять душ, а потом можем отправиться к папе.

– Эй, – останавливает он меня. – Все в порядке? Ты странно себя ведешь. Как будто ждешь плохих новостей. Или история твоего браузера стала общественным достоянием.

Я сухо смотрю на него.

– Меня беспокоит не история моего браузера.

Он прищуривается, но я спешу уйти, пока его проницательный взгляд не увидел меня насквозь.

Я принимаю душ, смывая бензин и масло автомастерской, и переодеваюсь в джинсы и темно-синюю рубашку, которая слишком хороша для обычного ужина с отцом и сестрой. Она еще больше разожжет любопытство Холдена, но я рискну. Однажды он сказал мне, что это его любимая рубашка, так что надену ее.

Наконец, я накидываю легкую куртку, бессмысленную в жаркую летнюю ночь. Пускай вызывает у Холдена откровенные подозрения, но мне нужен карман.

У своего комода я бросаю взгляд через плечо, чтобы убедиться, что он не собирается волшебным образом появиться позади меня – за ним водится такая привычка. В верхнем ящике, под грудой нижнего белья, я нахожу маленькую черную коробочку и засовываю ее в карман куртки.

Вздохнув, возвращаюсь в кабинет, где Холден все еще занят с ноутбуком. Он останавливается, бормочет проклятие и с силой нажимает на кнопку «удалить».

Я улыбаюсь, наблюдая за ним с ужасной гордостью. Он выкарабкался из темного озера, в котором его пыталась утопить Аляска, и я знаю, что он не прекратит борьбу и никогда туда не вернется. А я буду сопровождать его на каждом шагу его пути.

Я трогаю коробочку в кармане.

Если он мне позволит.

Я отвожу нас к папиному дому. «Хонда» Амелии припаркована на подъездной дорожке. Осенью она поступит в колледж в Сан-Хосе, в сорока минутах езды от Санта-Круза. У нее уже есть соседка по комнате, милая девушка, с которой они познакомились на заселении. В ее жизни больше не было Кайлов, и я верю ей, что такого больше не повторится.

Когда мы входим, она стоит возле обеденного стола и раскладывает приборы.

– Привет, мальчики! – восклицает Амелия слишком громко. Она знает, что сегодня тот самый вечер, и я пристально на нее смотрю. Она бросает в ответ колючий взгляд, но тут же смягчается. – У нас сегодня твое любимое блюдо, Холден. Палтус на гриле. Папа на заднем дворе, надеюсь, не переусердствует.

Она подходит, чтобы поцеловать каждого из нас в щеку.

– Палтус? – Холден хмурится. – Что за повод?

– Просто так, – быстро отвечает Амелия. – Но ведь твои тетя и дядя придут, верно? Чем не идеальный повод? Повезло, что у нас нет ребрышек из той забегаловки, которую так любит Ривер.

Она игриво подталкивает меня локтем, и я облегченно вздыхаю, что она развеяла подозрения Холдена.

Пока что.

Моей сестре девятнадцать, и в моих глазах она очень хорошенькая. Не только из-за ее физической красоты, с каждым днем она все больше похожа на маму, но и потому, что она здорова. Такая же улыбчивая, как раньше. Горе все еще с нами, в каждом из нас, но теперь оно затаилось в глубине глаз.

Из кухни я вижу на заднем дворике папу в фартуке с надписью «Босс соуса».

Как и Амелия, он выглядит здоровым. Более живым. Мы втроем посещали психолога в Медицинском центре, и перемены теперь были ощутимыми. Папа вылез из своей берлоги и теперь почти каждый день проводит в автомастерской. Говорит, что больше никогда не будет ни с кем встречаться, и я не давлю на него, хотя и беспокоюсь о том, что он останется один после отъезда Амелии. Но она обещала нашему отцу проводить большую часть выходных и лета дома.

Да и мы в любое время рады видеть его у нас.

– А вот они, – восклицает папа, закрывая за собой сетчатую дверь и подходя, чтобы обнять Холдена. Он подмигивает мне через плечо – это значит, что Амелия ему проболталась. – Слышал, что к нам присоединятся твои тетя и дядя.

– Надеюсь, вы не против, Джерри. Практически без предупреждения. Как и для меня, если подумать.

– Конечно, не против, – отвечает папа. – Чем больше семья, тем веселее.

Словно по сигналу, мы слышим, как открывается входная дверь, и из прихожей зовет Беатрис.

– Эй? Я пришла.

Я ухмыляюсь, и Холден идет поприветствовать женщину, которая была ему до сегодняшнего дня единственной семьей. Когда он вернулся в Санта-Круз, она стала его первым гостем после меня. Я не был свидетелем их встречи, но Холден вернулся с опухшими и красными, но счастливыми глазами. Еще один осколок встал на место.

Холден возвращается с Беатрис, ее рука покоится на сгибе его руки.

Так, словно она вела его к алтарю.

Я обуздываю мысли, которые слишком полны опасной надежды. Холден большую часть своей жизни провел в той или иной тюрьме – в доме без любви, на Аляске, в лечебнице… Может быть, я прошу слишком многого, слишком рано.

Амелия читает по лицу мои мысли и отводит меня в сторону, пока папа приветствует Беатрис и целует ее в щеку.

– Передумал?

– Нет. Но что, если?..

– Никаких если.

– Прошел всего год…

– Год и сто жизней, – говорит Амелия. – Я же вижу. Все это видят. Как сильно вы любите друг друга… ваша любовь самая прекрасная на свете.

– Хотелось бы, чтобы мама тоже это видела.

– Она видит. – Амелия сжимает мою руку. – Она все видит.

– Ривер, meu doce menino[48], – восклицает Беатрис и подходит, чтобы погладить меня по щеке. – Ты сегодня очень красиво выглядишь, правда? – спрашивает она у всех присутствующих, прижимая руки к сердцу.

Я смеюсь и наклоняюсь поцеловать ее в щеку.

– Здравствуйте, Беатрис. Очень рад вас видеть.

Она обхватывает ладонями мое лицо.

– Meu Deus[49]. Ты только взгляни на своего мужчину! – говорит она Холдену. – Такой красивый сегодня. По какому случаю? Мой день рождения?

Я в панике смотрю на Амелию, и она тут же хватает Беатрис под руку и отводит с папой на кухню, спрашивая ее совета по поводу дикого риса.

Холден прижимается к моему плечу.

– Нет ничего лучше, чем наблюдать, как твоя семидесятилетняя тетушка пускает слюни на твоего парня.

– У нее хороший вкус.

Холден разражается смехом, который сдавленно обрывается, когда раздается звонок в дверь. Его лицо слегка бледнеет.

– Они здесь.

– Я открою!

Амелия проносится мимо нас к двери и возвращается с Маргарет и Реджинальдом. Он несет бутылку игристого сидра, а у нее букет подсолнухов. Их знакомят с папой, и они обнимаются с Беатрис, как будто это старая подруга, а не бывшая работница.

Я тянусь к коробочке в кармане. Не ожидал большой аудитории. Нервы напрягаются до предела, но затем вижу Холдена за легким разговором с улыбающимися Маргарет и Реджинальдом и понимаю, что вечер только что стал более совершенным.

Ужин подан, и мы все сидим за столом и передаем дикий рис, спаржу в топленом масле, теплые булочки, салат и палтуса на гриле, который у папы получился идеальным.

Но еда кажется мне почти безвкусной. Каждый кусочек и каждая минута приближают меня к главному моменту. Я смотрю через стол на Холдена. Он сидит между своим дядей и Беатрис. Холден ловит мой взгляд, и я почти уверен, что он изобразит какую-нибудь двусмысленность со стеблем спаржи. Но он ведет себя прилично. Немного скованно, но вполне мирно.

Хочу ли я все это испортить? Вывести его из себя? Заставить бежать к ближайшему выходу?

Я заставляю себя успокоиться, пока сам не слетел с катушек. Справа от меня Маргарет касается моего запястья и указывает на пустой стул во главе стола, напротив папы.

– Мы ждем еще одного человека?

У меня внутри все сжимается, а Амелия на мгновение склоняет голову.

– Моя жена Нэнси, мама Ривера и Амелии, умерла четыре года назад, – произносит папа. – Рак.

Холден выглядит пристыженным.

– Черт возьми, я должен был вам сказать…

– Вовсе нет, – уверяет его Маргарет. – Нам еще столько всего предстоит наверстать. Я очень сожалею о вашей утрате.

– Спасибо, – отвечает Амелия. – После ужина покажу вам несколько ее фотографий. Если хотите.

Дядя Редж улыбается.

– Конечно, с удовольствием.

Тяжелый момент проходит, и вечер наполняет теплая и проникновенная атмосфера, когда пустой стул приобретает смысл и в разговоре косвенно участвует и мама.

Но мне кажется, что время летит с умопомрачительной скоростью. Я делаю глоток воды; у меня пересохло в горле, и не успеваю опомниться, как тарелки уже убраны. Подают кофе и приготовленный Беатрис Pé-de-moleque – квадратики арахиса с патокой. Амелия пинает меня под столом.

Я делаю глубокий вдох и начинаю вставать, но папа опережает меня.

– Обычно мы делаем это в начале трапезы, но лучше поздно, чем никогда. – Папа встает и поднимает свой стакан с водой. – За Маргарет и Реджинальда. Холден стал очень важной частью нашей семьи, и мы рады, что вы тоже здесь. За семью.

Мы все поднимаем наши бокалы. Папа с гордостью улыбается мне. За последний год у нас было много разговоров о моих отношениях с Холденом. Папе потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к этой мысли, но он не был гомофобом. Он тоже считал, что у футбола есть настройки по умолчанию, и его желание видеть, как я преуспеваю в этом виде спорта, затмевало все остальное. Мое счастье с Холденом, сказал он, оказалось лучше любой победы в Суперкубке.

– Хотя я бы не отказался от одного из них, – поддразнил он.

Я улыбаюсь и смотрю, как Холден терпит, пока Беатрис чмокает его в щеку. Он окружен любовью, и я знаю, что какая-то его часть все еще сомневается, что все это реально.

Моя любовь к нему переполняет сердце и изгоняет нервозность. Я мог бы подождать еще пять лет, но зачем? Для меня никогда не будет никого, кроме него. Я знал это с самого начала. Холден может сказать мне «нет», но, по крайней мере, он никогда не задумается, временна ли моя любовь. Никогда не будет бояться, что я оставлю его или брошу на растерзание холоду.

Я прокашливаюсь и встаю.

– Я должен кое-что сказать.

Все взгляды устремлены на меня, а Амелия уже прижимает салфетку ко рту.

– Во-первых, я не силен в произнесении речей. Но сегодняшний вечер оказался лучше, чем я когда-либо мог себе представить. Реджинальд и Маргарет, спасибо за то, что вы здесь. Спасибо за то, что любите Холдена так, как он того заслуживает.

Холден опускает голову и слегка качает ею.

– Заслуживаешь, – повторяю я ему. – Малыш, ты заслуживаешь многого.

Я отодвигаю свой стул и подхожу к его стороне стола. Холден недоверчиво смотрит на меня широко раскрытыми зелеными глазами. Я опускаюсь на одно колено, и у Амелии вырывается всхлип, но она быстро его подавляет. Беатрис прижимает руки к сердцу и по ее щекам уже катятся слезы.

– Что ты делаешь? – хрипло шепчет Холден.

– Делаю все более реальным.

Я беру его за руку, горло сдавливает от слез. Мне нужно произнести эти слова, прежде чем я совсем расклеюсь.

– Я люблю тебя, Холден. Люблю твой юмор и остроумие. Люблю, что ты всегда лучше всех одет. И самый умный. Люблю, что ты без колебаний готов отдать все свое состояние тому, кого любишь. Люблю, что ты раздаешь деньги незнакомым людям. Ты прошел через ад, и мне нравится, как упорно ты борешься, каждый день. Ты многое потерял… – говорю я и знаю, что он понимает – речь о поступке его родителей, – …и я немногое могу предложить, за исключением своей фамилии. Если ты согласишься.

Я достаю коробочку из кармана куртки и открываю ее. Холден впивается взглядом в кольцо из дамасской стали с десятками изогнутых и плавных линий, вырезанных на ее поверхности, напоминающей деревянный спил.

– Ты выйдешь за меня?

Холден смотрит на кольцо, затем на меня. У меня перехватывает дыхание, и в комнате становится очень тихо.

– Да.

Он произносит это слово так тихо, что я едва его слышу. У меня дрожат руки.

– Да?..

Холден улыбается, и будь я проклят, если это не самая красивая улыбка, которую я когда-либо видел.

– Да, Ривер. Я выйду за тебя. – Мое сердце сжимается, когда он касается моей щеки, не отшучиваясь и не уклоняясь от ответа. – Я не знаю, как я жил до этого дня, – повторяет он мои слова, произнесенные год назад на том пляже.

В тот день, когда он ко мне вернулся.

У нас за спиной слышатся звуки едва сдерживаемых эмоций. Дрожащими руками я достаю кольцо из коробочки и надеваю ему на палец.

– Тяжелое, – замечает Холден, и я ожидаю шутки о наручниках или шаре на цепи. Но на его лице все та же мягкая улыбка. – Оно идеальное. Спасибо.

Его благодарность разбивает мне сердце и одновременно переполняет его. Я бросаюсь вперед и целую его, и тогда комната взрывается всхлипами и аплодисментами. Амелия прижимается к папе. Реджинальд протягивает Маргарет салфетку, а Беатрис прячет лицо в ладонях.

Я прижимаюсь лбом к Холдену, и на мгновение в мире не остается никого, кроме нас двоих. Мы целуемся и выдыхаем друг другу в губы «Я люблю тебя», и моему счастью нет конца, потому что я знаю, что Холден не только чувствует это, но и верит всем сердцем.

Мы прощаемся и строим планы на новые ужины. Еще больше времени, проведенного вместе с новой семьей, которую создали мы с Холденом. Мы возвращаемся к себе домой, ночь жаркая и душная. В прихожей я снимаю ветровку и стягиваю с себя потную футболку.

– Я весь взмок, – говорю я. – Ничего более волнительного я еще не делал.

Холден выгибает бровь.

– Думал, я скажу «нет»? – Он отмахивается от моего ответа и подходит ближе. – Сегодня вечером ты проявил храбрость, открыв свое сердце на глазах у всех.

– Ради тебя, – говорю я. – Только ради тебя.

Холден вздыхает и прижимается головой к моей груди.

– Что я тебе говорил о подобных комментариях? Вот сейчас растекусь лужицей, и от меня ничего не останется, кроме кольца. Тебе придется вытирать меня с пола возле нашей двери.

– Нашей двери, – повторяю я и крепко целую его.

Но пока пламя не разгорелось окончательно, знаменуя наше счастье, я чувствую, как между лопатками струится пот.

– Я слишком мокрый, – говорю я. – И, вероятно, воняю. Ты не против, если я быстренько искупаюсь в бассейне?

Холден наклоняется и нежно прикусывает мою нижнюю губу, а затем отпускает с опаляющим взглядом.

– Ну если очень нужно.

– Я быстро, – хрипло обещаю я и даже не утруждаюсь переодеться в плавки. Я иду на наш задний двор, раздеваюсь до трусов и ныряю. Вода прохладная по сравнению с удушающей жарой ночи, но не слишком холодная.

Я делаю несколько кругов, а затем плыву к краю, чтобы вылезти. Я погружаюсь под воду, а когда выныриваю, Холден лежит на животе на бортике, водя пальцами по воде.

– Мне нравится это кольцо, – говорит он, серебро поблескивает в сгущающихся сумерках.

– Хорошо получилось, – отзываюсь я. – Его Шайло сделала.

– Да? Теперь оно мне нравится еще больше.

– У нее талант, – говорю я. – Узор под дерево тебе очень идет.

– Под дерево? – Холден хмурится, разглядывая серебряное кольцо на своем пальце. – Здесь же вода изображена.

– Я подумал, что это похоже на узор древесины.

– Это потому, что в твоем теле нет ни капли эгоизма. Это течения реки.

Боже, он прав. Плавные линии – это течение, постоянное и неустанное, никогда не прерывающееся и не замирающее.

– Мой Ривер[50], – шепчет Холден и наклоняется, чтобы снова поцеловать меня. Затем снова опускает подбородок на руки, на его лице появляется странное выражение.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю я.

– О тебе, – отвечает он. – Обо мне. Как я хочу быть с тобой.

Я смеюсь.

– Ты и так со мной. Всегда.

– Я в буквальном смысле. То есть прямо сейчас.

Затем он отрывается от бортика и снимает ботинки и носки. Следом ветровку и футболку.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, и сердце подскакивает к горлу.

– Возможно, глупость, – отвечает он, теперь голый, если не считать нижнего белья. – Но сегодня вечером мы обручились. Потому что ты проявил храбрость. Сейчас я тоже чувствую себя немного храбрым.

Черт побери.

Мне так долго этого хотелось. Вот почему я настоял на доме с бассейном. Я надеялся, что однажды он захочет попробовать, и я ужасно хотел быть рядом, когда он решится. Но понятия не имел, что это случится так скоро.

Холден садится на край бассейна и опускает ноги в воду. Его лицо неподвижно, но он так крепко сжимает бортик, что костяшки пальцев побелели.

– Холден…

– Подойди ближе, пожалуйста.

Я бросаюсь вперед, кладу ладони на его икры, давая знать, что я рядом.

– Что мне сделать?

Он благодарно улыбается, затем его улыбка сменяется решительным выражением. Храбрым.

Сделав короткий вдох, он отталкивается от края и погружается в воду. Он ахает, когда вода смыкается кольцом вокруг его груди. Здесь глубина в пять футов[51], а он стоит на фут выше, вода стекает по его шее и ключицам. Я инстинктивно обнимаю его.

– Ты в порядке? – хрипло спрашиваю я. Гордость переполняет меня настолько, что я готов расплакаться, но этот момент принадлежит ему, и приходится взять себя в руки.

Он быстро кивает.

– Не отпускай.

– Ни за что.

Прохладная вода плавно скользит между нашими телами. Холден плотно прижимается к моим ногам, а спиной к стене. Я крепче стискиваю его и чувствую биение его сердца рядом с моим. Мы стоим на месте, пока стук не затихает и становится едва различимым.

– Все хорошо? – снова спрашиваю я.

– В порядке. Это глупо.

– Вовсе нет. Ты очень храбрый.

На его красивом лице появляется прежняя улыбка, а затем возвращается решительное выражение. Он отталкивает меня на расстояние вытянутой руки, все еще сжимая мои запястья.

А потом отпускает меня.

Я кладу руки на выступ и смотрю, как он скользит к центру бассейна. Слезы затуманивают взгляд, но я быстро смаргиваю их. Я не хочу упустить ни одной секунды.

Холден ныряет под воду и выныривает с легким вздохом. Я сдерживаюсь, чтобы не приблизиться, но с Холденом все хорошо, он лежит на спине и смотрит в небо. Затем вздыхает, как будто что-то отпускает. Что-то, что слишком долго носил в себе.

Через мгновение он ставит ноги на дно бассейна.

– Ладно, этого достаточно, – говорит он, подходя ко мне широким шагом. – Слишком много воссоединений, помолвок и побед над собой для одного вечера и одного человека.

Он возвращается ко мне, и я тянусь к нему, заключая в объятия. Вода ручьями стекает по его острым скулам к полным губам. Не говоря ни слова, он прижимается к моим губам в поцелуе, разжигая пламя, которое не сможет погасить вся вода в мире. Мы целуемся чувственно, затем еще жарче, отчаянно овладевая ртом друг друга, сталкиваясь языками, кусая губы. Он обжигает меня своим теплом и любовью. Огромной любовью.

Я подвожу нас к краю бассейна, мы скользим ладонями по обнаженной коже, влажной и скользкой от воды. Из нашего бассейна. В нашем доме. Я целую Холдена Пэриша, моя любовь к нему сияет с неистовой гордостью. Потому что он это сделал. Он здесь.

Наконец-то он дома.

Конец

Примечание автора

В этом романе рассказывается об ужасных последствиях конверсионной терапии, которая в ближайшие годы может нанести вред более чем 80 000 подросткам в США.

В этой книге также рассматриваются проблемы зависимости и психического здоровья, которые ежегодно затрагивают десятки миллионов людей. Я с любовью призываю всех, кто борется, пожалуйста, просите о помощи.

Единый общероссийский телефон доверия для детей, подростков и их родителей в России[52]:

8-800-2000-122.

Благодарности

Как и в случае с любой книгой, чтобы довести ее от первой страницы до публикации, требуется команда и поддержка любящих людей. Я не могу сделать это в одиночку, и потому очень благодарна следующим людям за то, что сопровождали меня в этом путешествии.

Огромная любовь Роберту Ходгдону, моему удивительному чуткому читателю. Большое спасибо за то, что направлял меня, помогал убедиться, что я рассказала эту историю с искренностью и любовью, которых заслуживают Ривер и Холден. Твоя поддержка значит для меня больше, чем ты думаешь. ♥

Люблю и очень благодарна Джоанне Луизе Уэйтман за руководство, проницательность и блестящие предложения. Каждая книга, к которой она прикасается, поднимается на новый уровень. Безумно благодарна за это и за твою доброту. Люблю тебя.

Мариссе Д’Онофрио и Джой Крибел-Садовски, моим бесстрашным бета-читателям, которые с трудом продирались сквозь текст ранних версий этой книги, чтобы вам не пришлось. Огромное спасибо за ваши идеи и поддержку. ♥

Бесконечная благодарность Джулии Морейре, Бруне Рафаэле и Элиане да Силве за то, что добавили моему португальскому точности и аутентичности, а также Эмме Уайт за то, что привела в порядок мой французский. Большая любовь вам всем за ваше время и опыт.

Аннет Чиверс за то, что в течение многих лет она была мне эмоциональной поддержкой и дорогим другом – официальное признание в моей любви и обожании давно назрело. Спасибо за то, что ты есть. ♥

Спасибо Лори Джексон за то, что поделилась своим артистизмом и безграничным талантом. Ты вернула Холдена к жизни, и я очень тебе благодарна. (и за ту гору. #То Что Нужно)

С большой любовью обращаюсь к моему Окружению, моим читателям, блогерам – молчаливой армии книжной любви и поддержки. Я очень люблю и ценю вас всех за то, что вы делаете. Без вас меня бы здесь не было, и я никогда этого не забуду. Вы для меня – целая вселенная. ♥

Любовь и благодарности Нине Гринстед и всей команде Valentine PR. Очень сильно вас всех люблю и благодарна за поддержку в этом писательском путешествии. Не могу дождаться, чтобы увидеть, куда оно нас приведет. ♥

Мелиссе Панио-Петерсен… У меня заканчиваются способы сказать тебе спасибо за все, что ты делаешь. За то, что всегда была на связи и дарила любовь и заботу в дополнение ко всему, что ты делаешь для меня. Я никогда не перестану быть благодарной судьбе за тебя. Люблю. ♥

И Робину Хиллу. Говорят, нужна целая толпа народа, но если среди этой толпы есть Робин, то остальные будут бездельничать, поедая конфеты, пока он будет заниматься всем остальным. Я всегда буду в долгу перед тобой не только за любовь и заботу, которые ты проявляешь ко мне ежедневно, но и за утешение, которое нахожу в худшие моменты, потому что знаю, что ты рядом и делаешь каждый шаг вместе со мной. Огромное тебе спасибо.

И безграничная любовь к моему невидимому ангелу, который, я знаю, всегда рядом, шепчет мне на ухо, что любовь есть любовь и ей нет конца. Так что я буду продолжать рассказывать истории о любви, малыш. Они все для тебя.

И еще кое-что…

Хотите узнать больше о друге Холдена, Сайласе Марше? Холден впервые кратко появляется в книге про Сайласа «Однажды я выберу тебя».

Об авторе

Эмма Скотт – автор бестселлеров USA Today и Wall St.Journal, чьи книги были переведены на пять языков и опубликованы в Buzzfeed, Huffington Post, New York Daily News и USA Today’s Happy Ever After. Она пишет эмоциональные, чувственные романы, в которых искусство переплетается с любовью и в которых любовь всегда исцеляет и побеждает. Если вам нравятся эмоционально заряженные истории, которые сначала разбивают, а затем излечивают сердце, в которых персонажи многогранны и искренни, то ее романы для вас.

Посетите: www.emmascottwrites.com

Подписаться на новости автора: https://docs.google.com/forms/d/e/1FAIpQLScnO_7ZiQu8wSIG4RXRmynm30lekaT0NntUAYdVdvq2gd3j4g/viewform?c=0&w=1

Общение: https://www.facebook.com/groups/906742879369651/

Подписка: https://www.facebook.com/EmmaScottwrites

Почта Эммы: emmascottpromo@gmail.com

Примечания

1

Медное озеро (Copper Lake) – расположено в национальном парке Северные Каскады в американском штате Вашингтон.

2

ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство.

3

То́га – верхняя одежда граждан в Древнем Риме – кусок белой шерстяной ткани эллипсовидной формы, драпировавшийся вокруг тела.

4

Волшебный шар восьмерки (шар судьбы, шар вопросов и ответов, шар предсказаний) – игрушка, шуточный способ предсказывать будущее.

5

6 футов – примерно 183 см.

6

American Express (AMEX) – крупнейшая американская многопрофильная компания.

7

DryBar – Калифорнийская сеть салонов, которая предоставляет исключительно услуги по укладке волос.

8

Yelp – Веб-сайт для поиска на местном рынке услуг, например, ресторанов или парикмахерских, с возможностью добавлять и просматривать рейтинги и обзоры этих услуг.

9

Ресивер (или принимающий) – игрок в команде нападения, который специализируется на приеме пасов от квотербека.

10

Сейфти – игроки этой позиции являются последней линией обороны команды и обычно находятся дальше всего от линии скримиджа.

11

Тридцать ярдов – примерно 27,5 м.

12

Раннинбек (задний бегущий или просто бегущий) – амплуа игрока нападения в американском и канадском футболе.

13

eBay – американская компания, предоставляющая услуги в областях интернет-аукционов (основное поле деятельности) и интернет-магазинов.

14

Э́ркер – выходящая из плоскости фасада часть помещения, частично или полностью остекленная, улучшающая его освещенность.

15

Добрый день, Беатрис. Уже собираюсь (порт.).

16

Очень хорошо, сэр (порт.).

17

«Обмани меня раз – позор тебе, обмани меня дважды – позор уже мне». Английская поговорка.

18

«Hollister» – американский бренд одежды, принадлежащий компании «Abercrombie & Fitch».

19

20 ярдов – примерно 18,3 м.

20

Мой дом – твой дом (исп.).

21

Ей нечего было мне предложить (фр.).

22

Нет, спасибо (порт.).

23

80° по Фаренгейту – примерно 27 °C.

24

Рейтинг R – для лиц, не достигших 17-летнего возраста.

25

Рейтинг NC-17 – для лиц не достигших 17-летнего возраста и младше.

26

Рейтинг PG – рекомендуется для детей вместе с родителями.

27

Рейтинг PG-13 – для лиц, не достигших 13-летнего возраста.

28

6 футов и 2 дюйма – примерно 189 см.

29

«Излечить тебя» (англ.).

30

Строчка из песни «So let’s call the whole thing off» Эллы Фицджеральд и Луи Армстронга.

31

Десертное блюдо испанской, португальской и латиноамериканской кухни, используемое так же как соус, намазка и начинка для кондитерских изделий.

32

Квартал в районе Юрика-Вэлли в городе Сан-Франциско, штат Калифорния. Известен как место проживания представителей ЛГБТ-сообщества.

33

BTS – южнокорейский бойбенд, сформированный в 2013 году компанией Big Hit Entertainment.

34

«Ривердейл» – американская телевизионная подростковая драма, основанная на комиксах Арчи.

35

Счастливый Париж (фр.).

36

Я? (фр.)

37

Pod People (англ.).

38

Простите меня (фр.).

39

Черт возьми (фр.).

40

Мистер Ривер Уитмор ждет вас на стойке регистрации (фр.).

41

Хорошо, месье (фр.).

42

Один кир, пожалуйста (фр.).

43

Разливное пиво, любое (фр.).

44

Повторить? (фр.)

45

Нет, спасибо (фр.).

46

The Lambda Literary – американская ежегодная награда, которая вручается по многим номинациям за произведения, посвященные нелегкой жизни сексуальных меньшинств.

47

Тетушка (порт.).

48

Мой милый мальчик (порт.).

49

Мой бог (порт.).

50

Ривер (river) – в переводе с английского означает «вода».

51

5 футов – примерно 152 см.

52

Прим. ред.

Content

Эмма Скотт
Потерянные души. Когда ты вернешься ко мне

Плейлист

Предупреждение

Посвящение

Пролог. Холден

Часть I

Глава 1. Ривер

Глава 2. Холден

Глава 3. Ривер

Глава 4. Холден

Глава 5. Ривер

Глава 6. Холден

Глава 7. Ривер

Глава 8. Ривер

Глава 9. Холден

Часть II

Глава 10. Ривер

Глава 11. Холден

Глава 12. Ривер

Глава 13. Холден

Часть III

Глава 14. Ривер

Глава 15. Холден

Глава 16. Ривер

Глава 17. Холден

Часть IV

Глава 18. Ривер

Глава 19. Холден

Глава 20. Ривер

Глава 21. Холден

Глава 22. Ривер

Глава 23. Холден

Глава 24. Ривер

Глава 25. Холден

Часть V

Глава 26. Ривер

Глава 27. Холден

Глава 28. Ривер

Глава 29. Холден

Глава 30. Ривер

Глава 31. Холден

Глава 32. Ривер

Эпилог. Холден

Примечание автора

Благодарности

И еще кое-что…

Об авторе

Примечания