Джоя Гоффни

Дни, когда я плакала

Для Эй-Мэй

(к своему стыду, вплоть до весьма солидного возраста я наивно полагала, что ее так и зовут – Эй-дефис-Мэй).

Ты заслуживаешь всей любви на свете.

Я дарю тебе всю мою любовь и все эти слова.

Excuse Me While I Ugly Cry

Joya Goffney

Copyright © Joya Goffney This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

Перевод с английского В. Ивановой

В оформлении переплета использован портрет с фотографии: © Roman Samborskyi / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© В. Иванова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Дни, когда я потеряла свой дневник со списками

– Фрэнк Синатра.

– Какая песня? – спрашивает Оден.

– Напиши просто «Фрэнк Синатра».

– Но мистер Грин просил нас указывать как можно точнее.

Картер вздыхает. Он сидит в траве напротив меня, обхватив руками колени, и спорит с Оденом. Я не вслушиваюсь в их разговор, потому что чересчур увлеченно наблюдаю за тем, как Картер закатывает рукава футболки. Белая ткань контрастирует с его темной кожей. Я никогда еще не попадала с ним в одну группу, и теперь, когда это случилось, не способна сосредоточиться ни на чем другом, кроме его физической формы.

Когда он переехал сюда, поступив в десятый класс, я, помню, подумала, как же сильно он отличается от богатых белых парней, которыми я всегда была окружена. Они – в шортах-бермудах и рубашках поло, он – в заношенных футболках и мешковатых баскетбольных шортах. Я не могла отвести глаз. Но когда он наконец встречался со мной взглядом, то сразу опускал его. Я почему-то думала, что он заметит меня, по-настоящему заметит меня, принимая во внимание нашу одинаково темную кожу, но нет. Он смотрел на меня ровно с таким же безразличием, как и на всех остальных.

– А, Куинн?

Я поднимаю взгляд от щетины на подбородке Картера к его глазам и обнаруживаю, что он смотрит на меня, его брови сошлись на переносице, словно он спрашивает себя, не чокнулась ли я.

Кровь приливает к моим щекам, я прикрываю рот кончиками пальцев.

– Какой был вопрос? – спрашиваю я Одена, потому что слишком боюсь снова взглянуть на Картера, ведь он уже третий раз за день ловит меня на том, что я таращусь на него.

Оден с нетерпеливым видом закатывает глаза:

– Есть предложения по саундтреку для нашего сценария о Джоне Кеннеди? Проекта, над которым мы работаем уже несколько часов.

Я опускаю руку к основанию шеи. Точно. Я сглатываю и ищу ответ в безоблачном небе.

– А какие песни у нас уже есть? – я тяну время, срывая несколько травинок.

Оден проверяет список, лежащий у него на коленях, раздраженно вздыхая. В этом весь Оден: он милый, но абсолютно не умеет расслабляться. Я уже попадала с ним в одну группу, и стоило нам только получить задание, как он сразу же принимался командовать. А еще он из тех, кто делает всю работу за свою группу, потому что никто никогда не бросается тут же выполнять его приказы. Люди склонны пользоваться этим. Я изо всех сил стараюсь не стать одной из них, но Картер…

Возьми себя в руки, Куинн!

Пока Оден зачитывает названия песен из нашего списка саундтреков, я достаю из рюкзака красную тетрадь на пружинке, пролистываю списки того, что нужно сделать и как это сделать, и дохожу до заднего раздела со всякими прочими списками. Если мне удастся сбросить свои мысли о Картере на бумагу, возможно, я смогу сконцентрироваться на убийстве Джона Кеннеди.

Картер…

1. Классный. Во всех смыслах этого слова.

2. Привлекательный. Чертовски.

3. «Настоящий темнокожий парень» – я то и дело слышу это в коридорах нашей частной школы, подавляющее число учеников которой белые, из-за чего я задаюсь вопросом о том, насколько аутентична моя собственная чернота. Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь называл меня настоящей темнокожей девушкой. По правде говоря, мне приходилось слышать только противоположное. Вот ему-то наверняка никогда не приходится общаться с белыми людьми, рассказывающими в его присутствии шутки о темнокожих. Наверное, это клево.

4. Ученик, сидящий-за-задними-партами с-вечно-приклеенным-к-парте-лбом, что только добавляет ему таинственности. Он никогда не делится своими мыслями на уроках, так что, видимо, я сейчас такая пришибленная именно потому, что внезапно получила к ним доступ.

5. Не привязан к материальному, как остальные парни в нашей школе. Ему как будто вообще плевать на бренды. Если это и вправду так, он молодец. Мне это нравится. Я тоже считаю себя достаточно непритязательной.

6. Внимательный к тому, как от него пахнет. Я чувствую его запах отсюда, и он совершенно не похож на омерзительные одеколоны, которыми пользуются другие парни. От Картера пахнет просто чистотой.

7. Не желает встречаться с девушками из нашей школы, и это, прямо скажем, удручает.

8. Игрок? До меня доходили слухи о том, что на вечеринке в прошлом году у них с Эмили Хэйс был секс. Но подтверждений тому нет.

9. Типа асоциальный. Обычно он не зависает в компании белых ребят в школе, значит, у него не особо много друзей. Я видела его болтающим только с Оливией Томас. И каждый раз, глядя, как они вместе смеются, я жалею, что у меня нет темнокожих друзей.

– Хилари! – Я отрываю глаза от своего списка и вижу с любопытством уставившегося на меня Картера. – Ты ведь знаешь, что мы можем сдать только один список от группы, верно?

Он не видит текст у меня в дневнике, но у меня такое чувство, будто он знает, что я пишу о нем. Мои щеки пылают, я захлопываю тетрадь.

– Я занята не этим. – Мой взгляд падает на блестящую красную обложку. – И, пожалуйста, прекрати так меня называть. Я на нее совершенно не похожа.

Он называет меня «Хилари» с тех пор, как сегодня приехал к моему дому. Он вышел из «Ниссана Верса», на котором его привез Оден, окинул взглядом мой дом, словно Уилл из сериала «Принц из Беверли-Хиллз»[1], и сказал:

– Йо-о-оу, я и не знал, что ты живешь вот так. Как Хилари Бэнкс, блин.

Мне кажется, я по меньшей мере Эшли.

Он с улыбкой смотрит на меня, положив руки на колени.

– Я думаю, что ты умнее Хилари. Но, готов поспорить, ты такая же избалованная. Можешь получить всё, что захочешь, надо только крикнуть: «Папочка!»

– Что, прости? – произношу я, оторопев. – Никакая я не избалованная.

– Да ты даже говоришь прямо как она! – он смеется, запрокидывая голову назад.

– Неправда! – мой голос становится ниже. – Я не говорю, как она.

Он трясет головой, игриво цокая.

– Да тут нечего стыдиться, Хилари.

Я закатываю глаза, будто бы от досады, но, если честно, я просто отвлекаю его внимание. Я не привыкла к тому, чтобы Картер вот так пялился на меня, а не бросал короткий взгляд, тут же отводя глаза.

– Кто такая Хилари? – спрашивает Оден, напоминая нам, что мы не одни.

– Тебя тогда еще на свете не было, приятель. – Картер встает, расправляя свою белую футболку. Делает шаг ко мне, загораживая собой солнце. – Мне нужно по-быстрому в туалет сгонять. Покажешь мне, где он?

Я с легкостью могла бы просто указать ему направление (пройти через прихожую и гостиную, первая дверь справа), но он предлагает мне возможность остаться с ним наедине. Как я могу отказаться?

Пульс грохочет у меня в ушах, пока он идет за мной к задней двери.

– Простите. Куда это вы? – спрашивает моя мать со своего кресла на патио. Всё это время она листала ленту в своем телефоне, «контролируя молодежь», словно мы все не двенадцатиклассники, которые через два месяца окончат школу.

– Я просто показываю Картеру, где туалет.

Она снова утыкается в телефон.

– Ладно. Сразу же возвращайся, Куинн.

Мне удается сдержать вздох. В смысле, я всё понимаю. Она не привыкла видеть у меня в гостях каких-то парней, кроме нашего соседа Мэтта. Особенно высоких, темноволосых и красивых темнокожих парней.

Когда за ним закрывается дверь, я вдруг всем телом ощущаю, насколько наша кухня большая и пустая. Что мы совсем одни. Что, проводя его через гостиную, я и понятия не имею, на что он смотрит. Я провожу рукой по волосам на затылке, перекидывая их через плечо.

– У тебя прекрасный дом, Хилари.

Я поворачиваюсь и иду спиной вперед мимо белого, без единого пятнышка, дивана и деревянных приставных столиков.

– Почему ты меня так называешь? Мы же вроде определились, что я умнее ее? – спрашиваю я с усмешкой, подыгрывая ему в его маленькой игре.

Но тут он произносит:

– А так ли это?

Я ударяюсь спиной о косяк туалетной комнаты.

– Это что, шутка?

– Я имею в виду, – он пожимает плечами, направляясь ко мне и окидывая взглядом мебель в гостиной, – если ты поступила в Колумбийский университет, это еще не значит, что ты умная. Это значит только, что ты богатая.

При упоминании Колумбийского университета у меня внутри всё переворачивается. Его тон больше не игривый, как и выражение его лица. Моя усмешка сходит на нет, когда он оказывается рядом со мной в дверном проеме – так близко, что я чувствую его чистый запах.

– А ты, очевидно, ну очень богата, – он указывает на стоящую на каминной полке вазу стоимостью несколько тысяч долларов и шестидесятидюймовый электрокамин с имитацией живого огня. В его голосе звучит горечь. Потом он окидывает меня взглядом – от шлепанцев до пушистых волос. – Девчонкам вроде тебя не приходится вкалывать и вполовину от того, как приходится вкалывать таким, как я.

Я сжимаю челюсти. Он и понятия не имеет, сколько усилий мне приходится прилагать. И даже будучи богатой, я по-прежнему одна из всего пяти темнокожих ребят в нашей школе. Я вынуждена иметь дело с тем же расистским дерьмом, что и он.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

Он задумчиво хмыкает, приподняв указательный палец.

– Я знаю, что ты поступила в Колумбийский университет.

Еще один укол в животе.

Он прищуривается и сбавляет тон.

– А еще я знаю, что ты отстаешь по всем предметам.

Мои брови взлетают вверх.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я, не успев даже подумать о том, не лучше ли скрыть тот факт, что он прав.

– Это же очевидно, – улыбается, – а я наблюдательный.

Очевидно, что я отстаю? Но я ведь не ору на каждом шагу о своих далеко-не-впечатляющих оценках, так откуда, черт побери, он знает, что я отстаю? Да и вообще, кто он такой, чтобы об этом говорить? Он и сам-то на уроках ни слова не произносит, а за ручку, чтобы записать что-нибудь, берется еще реже. Сомневаюсь, что его оценки намного лучше моих.

Он кивает, словно проводя инвентаризацию всей нашей мебели.

– Готов поспорить, твой папа проспонсировал библиотеку или что-то подобное, – его снисходительный взгляд останавливается на мне. – Насколько я вижу, для тебя это единственный способ попасть в Колумбийский университет.

Он произносит «тебя» так, словно точно знает, насколько я посредственная. Его бесцеремонное предположение заползает мне под кожу и гнездится там.

– Знаешь что? Туалет здесь, – я слегка киваю головой влево. – Всегда пожалуйста, – оттолкнув его плечом, я ухожу.

Да кем он себя возомнил? Я перекинулась с этим парнем от силы двумя словами, а он теперь считает, что знает обо мне всё. Я сказала, что он привлекательный? Я ошиблась. Он выглядит, как грязь под моими ботинками. И настолько же он мне теперь интересен.

Я хлопаю дверью патио, и задние окна звенят. Мама вскидывает голову. Ее глаза спрашивают меня, не выжила ли я из ума.

– Прости, – заблаговременно извиняюсь я.

Оден сидит с опущенной головой, изучая список саундтреков, когда я подхожу к нему. Я беру свой дневник со списками и перелистываю его до списка о Картере.

– Всё в порядке? – спрашивает Оден.

– Всё отлично.

Картер…

10. Осуждающий придурок.

11. Напыщенный ублюдок, строящий из себя всезнающего святошу.

12. Совсем не такой распрекрасный, каким кажется. Лучше б я никогда не заглядывала в его гадкие мысли.

Я размышляю, какие еще оскорбления стоит добавить, когда он выходит через заднюю дверь с самодовольной улыбкой. Я игнорирую его, когда он садится на траву.

– Твой папа дома, – произносит он, улыбаясь, но его улыбка выходит какой-то кривой, словно ему сложно ее удержать. – Увидев меня, он решил, что я грабитель, – Картер опускает глаза, поджимая губы. – Он, кажется, не привык видеть у себя дома настоящих ниггеров.

У меня внутри всё сжимается, по спине стекают капли холодного пота. Оден поднимает глаза.

– Так что я пошел, – Картер кивает, злой, расстроенный и обиженный. Он смотрит на меня так, словно готов повторить: «Я же тебе говорил. Я говорил, что точно знаю, кто ты». Но он ошибается. Это всё просто ошибка.

Я роняю дневник в траву и устремляюсь к патио. До мамы долетают ураганные ветра от моих рук.

– Куинн, что случилось?

Я застаю отца на кухне, он уже одной ногой на лестнице, с рабочими туфлями в руке.

– Что ты сказал Картеру?

Он оглядывается на меня через плечо, приподнимая брови.

– А кто такой Картер? – он включает дурачка, но у меня нет на это времени.

Я указываю на дверь за мной.

– Парень, который только что вышел отсюда. Ему показалось, что ты принял его за грабителя.

– Дезмонд, это правда? – шипит мама, прикрывая за собой дверь.

– Я не принял его за грабителя, – он морщится, – во всем доме не было ни души, за исключением незнакомца, вышедшего из моего туалета. Я всего лишь спросил, что он делает в моем доме.

Я закатываю глаза, тряся головой. Теперь я могу себе представить: Картер выходит из туалета, а папа идет через прихожую, уже сняв обувь у двери. Когда они замечают друг друга, раздается голос папы: «Что ты делаешь в моем доме?» с ясно читающимся в глазах обвинением. Но он в этом никогда не признается и не станет за это извиняться. Он никогда ни за что не извиняется.

– Ты спросил его, как он оказался у нас дома? Это же очевидно, что он мой одноклассник, – говорю я.

– Я знаком со многими твоими одноклассниками, а этого парня никогда раньше не видел.

– Я просто не могу в это поверить, Дезмонд, – говорит мама.

Он переводит взгляд на нее.

– Венди, да кто бы говорил.

– Что, прости? Я никогда не приняла бы его за преступника. На каком основании? Из-за того, как он выглядит? Я из Чикаго…

Папа вскидывает руки, роняя туфли на пол.

– Начинается! Ты из Чикаго. Мы знаем, Венди! Ты так и будешь напоминать об этом при каждой возможности?

Отлично. Они нашли повод поругаться.

Но на кухне воцаряется тишина, когда распахивается дверь, ведущая на патио. Картер и Оден входят в дом с рюкзаками на плечах, определенно будучи в курсе начавшейся ссоры. Я стою между родителями, сгорая от стыда.

Мама расплывается в очаровательной улыбке хозяйки дома:

– Вы уже уходите?

– Да, мэм, – отвечает Оден, – спасибо за гостеприимство.

– Дать вам что-нибудь с собой в дорогу? Картер? – она намеренно спрашивает его, пытаясь сгладить неловкость, возникшую из-за папы.

– Нет, мэм, – он оглядывается через плечо. А потом проходит мимо меня с отвращением на лице.

– Увидимся в школе, Куинн, – прощается Оден. Картер уходит молча.

Входная дверь закрывается, и я уже никак не могу изменить его мнение обо мне или моей богатой высокомерной семейке.

Мама вперивает взгляд в отца.

– Ты оскорбил этого мальчика. Ты обязан извиниться.

– Не буду я извиняться. Если он думает, что я принял его за преступника, то я думаю, что это больше говорит о нем, чем обо мне.

Мама смеется, направляясь мимо меня к бару.

– Ты никогда не готов взять на себя ответственность за то, как заставляешь людей чувствовать себя.

– Я не обязан брать ответственность за исковерканное восприятие, присущее другим людям. Я всего лишь спросил, что он делает в моем доме. Я не сказал ничего такого!

– Да ты никогда не делаешь «ничего такого», Дезмонд!

Эта ссора больше не о Картере.

Услышав достаточно, я выхожу на улицу и пытаюсь выкинуть из головы отвращение во взгляде Картера. Что он теперь о нас думает? Я не знаю, что мне самой о нас думать. Не знаю, что именно произошло, но как же стыдно, что ему пришлось пережить такое в доме темнокожих. Моем доме.

Даже стоя на патио, я слышу, как они кричат. Просто выйти на улицу всегда мало, так что я ухожу. Я иду к дому Мэтта по соседству и взбираюсь на его батут, стараясь удержать свое платье в процессе полета. Я пишу ему сообщение: «Я на базе. Ты где?»

Спустя несколько секунд получаю в ответ: «Уже иду».

Я вытягиваю ноги перед собой и жду, напрягая икры и разглядывая лак на пальцах ног. Каждая секунда добавляет силы к грохоту моего сердцебиения.

Потом открывается задняя дверь. Он выходит на улицу в красно-черной футболке Хейвортской частной школы и ярко-желтых широких шортах, босиком. Переходит на бег, и его идеальные каштановые волосы развеваются на ветру. Добравшись до батута, он подпрыгивает и перелетает через бортик, подкидывая меня вверх, так что мне приходится схватиться руками за платье. Я не в силах удержаться от смеха.

Он садится напротив меня, раскинув ноги в стороны.

– Куиннли, – он улыбается, и, увидев его, я немного воспряла духом.

– Мэттли, – моя улыбка далеко не такая широкая.

Он это замечает, тут же меняясь в лице.

– Что не так? – Он берет меня за стопы и двигается вперед. Наклоняется, обхватив руками мои голени.

Нам нравится играть в «вперед-назад», когда я толкаю его носочками в грудь, а он своей грудью давит мне на стопы. Он говорит, для меня это хороший способ потренировать икры, в то время как он может разминать свои бедра. В конце концов, он же играет в футбол, и по его телу это заметно.

Мне нет нужды разрабатывать свои икры – я ненавижу футбол, но от этой игры мне всегда становится как-то легче.

– Мои родители снова взялись за старое, – говорю я, теряясь в мягкости и тепле его футболки, твердости его груди под ней.

– Что на этот раз?

– Да как обычно! – Мне не хочется рассказывать ему о Картере. – Папа никогда не признает, что он не прав, но, очевидно, крики мамы на него не действуют.

– Пусть лучше кричат. – Он поднимает взгляд, в его голубых глазах отражается солнце. Его родители не ссорятся или, вернее сказать, ссорятся молча. И в их молчании столько же напряжения, сколько в ругани моих родителей, если даже не больше. – Вот если они перестанут ругаться, тогда тебе стоит начать беспокоиться. – Он грустно улыбается.

– Беспокоиться о чем?

– О разводе.

Я давлю пальцами ног ему в грудь, упираясь пятками в батут.

– Твои родители…

Он качает головой, из-за чего волосы падают ему на лоб, а потом пропускает сквозь них пальцы, возвращая на место.

– Не раньше чем я уеду.

– Откуда ты знаешь?

– Я слышал, как они разговаривали об этом, не зная, что я рядом.

Я расслабляю икры, позволяя весу его груди надавить на подушечки под моими пальцами.

– Мне жаль, Мэтт.

Он пожимает плечами.

– Наверно, это отстой, но меня здесь не будет, так что я не увижу, как всё это произойдет.

– А что будет, когда ты вернешься домой на День благодарения или рождественские каникулы?

Он сдвигает брови.

– Об этом я не подумал, – он встречается со мной взглядом, нахмурившись, – спасибо, Куиннли.

Я смеюсь.

– Прости!

– Вот что называется «разрушить планы на будущее»! – он тоже смеется.

Я поднимаю лицо к небу.

– Они будут чувствовать себя насколько виноватыми, что ты получишь подарки к Рождеству в двойном объеме, а еще двойной ужин на День благодарения.

– У меня дома это так не работает. Подарки к Рождеству прекратились, когда мне было лет четырнадцать.

– Да ладно? – рассеянно спрашиваю я. Небо такое голубое и пустое. Я делаю глубокий вдох. Воздух одинаково жаркий, когда влетает в мои ноздри и вылетает из них.

– У нас ведь нет колумбийских денег, – дразнит он.

Я цепенею, опуская глаза.

– Или лучше сказать, у нас нет денег на совершенно новый «Мерседес» в качестве подарка.

Я сгораю со стыда, сгибаясь под тяжестью вины.

– Боже, лучше бы они этого не делали.

– Тебе не нравятся «мерсы»? – Я закатываю глаза, с усилием толкая его носками в грудь. Он смеется, наклоняясь еще ниже. – Тогда в чем дело?

– Я просто… – Я вздыхаю и откидываюсь назад. Мама убьет меня, если узнает, что я положила голову на этот грязный батут. – У меня такое чувство, что я его не заслужила.

– Куинн, я тебя умоляю, ты поступила в Колумбийский университет! Конечно, ты его заслужила.

Я закрываю глаза и зажмуриваюсь.

– Нет, – я шепчу это ветру, боясь признаться, почему именно я его не заслужила. Если б он только знал. Если бы только мои родители знали. Они тут же сдали бы этот «Мерседес» обратно.

– И, кстати говоря, у меня до сих пор не было возможности на нем покататься.

– Ни у кого не было.

– Неправда. Когда твои родители сделали тебе сюрприз, Дестани стала первой, кто сел за руль этой машины.

Мое тело обращается в камень при упоминании ее имени. Пожалуйста, только не спрашивай.

– Если уж речь зашла…

О боже, началось!

– Что происходит между вами? Что случилось на вечеринке у Чейза в прошлый уикенд?

Я ничего не отвечаю. Мои глаза широко раскрыты, до предела наполненные большим голубым небом Техаса.

– Куинн, – говорит он, гладя мои ноги.

– Я не хочу об этом говорить, Мэтт, я не хочу даже думать обо этом.

– Я слышал такую безумную херню, – он произносит матерное слово шепотом. Мэтт не матерится, если только речь не идет о настоящем деле.

– Что именно ты слышал? – спрашиваю я, как будто уже не знаю этого.

– Что вы поссорились из-за меня.

Мои веки, подрагивая, смыкаются.

Мэтт отпускает мои ноги и отодвигается от меня. Я вдруг чувствую вокруг холод, а ноги как будто становятся невесомыми. Скрестив ноги, он усаживается рядом со мной и прижимается щекой.

– Это правда? – спрашивает он.

Я поворачиваюсь и смотрю прямо в его обеспокоенные глаза.

– Мы поссорились не из-за тебя. Мы вообще не ссорились, если уж на то пошло. У нас состоялся окончательный развод.

Он встречается со мной взглядом, хмурясь.

– Если бы тебе не понравилось, что я пригласил ее на свидание, ты бы мне сказала, правда?

– Мэтт, мы с тобой друзья. Ты можешь встречаться с кем угодно.

Я снова закрываю глаза. Может, мы просто вернемся к игре «вперед-назад» и поговорим о чем-нибудь другом? Потому что, даже если бы мне и «не понравилось», что Мэтт пригласил Дестани на свидание, я не настолько малодушна, чтобы позволить этому разрушить нашу десятилетнюю дружбу.

Мэтт берет прядь моих волос и играет с ними. Я начинаю нервничать из-за количества увлажнителя, который нанесла на них сегодня утром и который он может почувствовать. Я вытаскиваю свои волосы у него из рук и перекидываю на спину.

Конечно же, он обращает на это внимание. И удрученно опускает руки.

– Ну теперь я уж точно не смогу пригласить ее на свидание, если хочу сохранить дружбу с тобой.

Я перекатываюсь и ложусь лицом к нему, уперевшись локтем в батут.

– Что есть, то есть.

– А значит, я имею право знать, – его голубые глаза скользят по моему лицу, он переплетает свои пальцы с моими.

Со скрипом распахивается задняя дверь. Из-за нее высовывается голова его мамы.

– Мэтт?

Я выдергиваю из его руки свою.

– О, Куинн! – Она окидывает нас изучающим взглядом, улыбается. – Привет, милая.

– Здравствуйте, миссис Рэдд! – Я сажусь и расправляю платье.

– Ужин готов, – она прислоняется головой к двери. – Мы будем рады, если ты к нам присоединишься.

– Спасибо, но мне пора идти. Мама наверняка уже тоже что-то приготовила.

Это абсолютная ложь. Мама уже лет сто ничего для меня не готовила. Но я определенно не хочу оставаться на ужин у Мэтта, задающего все эти вопросы о моих чувствах к нему и о Дестани, – я не готова обсуждать ни то ни другое.

– Передавай привет Венди.

Я киваю, улыбаясь. Потом бросаю взгляд на Мэтта.

Он говорит:

– Я буду через минуту, мам.

– Ладно. – Она кивает мне: – Рада была тебя увидеть, Куинн.

– Я тоже.

Мэтт поворачивается ко мне с усталым видом.

– Ты ведь и вправду могла бы остаться на ужин. Я знаю, что твоя мама не готовит.

Я улыбаюсь.

– Мне надо проверить дом и убедиться, что он еще цел.

– Ты можешь хотя бы сказать, почему это такой секрет?

– Поверь мне, тебе и вправду лучше не знать! – Я стою на краю батута.

– От этого мне только еще сильнее хочется знать.

Я оглядываюсь на Мэтта.

– Я в платье. Ты не мог бы отвернуться?

Он бросает взгляд на мои голые ноги, потом вздыхает и закрывает глаза.

Я поспешно спрыгиваю с батута с телефоном в руке, придерживая юбку на случай, если его мама смотрит в окно. Надев шлепанцы, я говорю:

– Пока, Мэттли. Спасибо, что встретился со мной.

– Увидимся в школе.

Есть так много причин, почему я не могу рассказать ему, что произошло между мной и Дестани. И они переполняют мой разум, пока я иду домой, из-за этого мне так сложно думать, а еще сложнее не думать.

Короче, первая причина: если я ему расскажу, мне придется заново пережить прошлые выходные.

Вторая: если я ему расскажу, он поймет, какая она на самом деле, и это уронит ее в его глазах.

Третья: если я расскажу ему, а она не упадет в его глазах, тогда он упадет в моих глазах.

Четвертая: ему всё это может показаться не настолько серьезным, как мне.

Пятая: если в итоге он тоже сделает мне больно, я уже точно останусь совсем одна.

Мне нужно всё это записать, чтобы перестать зацикливаться, и тогда я избавлюсь от неуемного желания обернуться и всё ему рассказать, потому что, возможно, он и вправду поймет.

Шестая: он никогда не сможет полностью понять, как я себя чувствую, потому что он белый.

Придя на задний двор нашего дома, я ищу в траве свой дневник. Он лежит рядом с моим рюкзаком. Подняв его, обнаруживаю, что красная обложка вся перепачкана черной ручкой. Несколько секунд растерянно рассматриваю его. Откуда все эти пятна? Переворачиваю его в поисках своего имени на черной задней странице, но вижу лишь какие-то жирные разводы.

Это не мой дневник.

У меня внутри всё падает. Это просто невозможно. Конечно, это мой дневник. Это должен быть мой дневник. В смысле, был две секунды назад. Или нет? Я составила тот список о Картере, а потом бросила его на траву, перед тем как побежать в дом, и вот он здесь. Передняя обложка просто как-то заляпалась ручкой. С моими списками внутри всё в порядке. Должно быть в порядке.

Но, открыв тетрадь, я вижу неразборчивый почерк Картера, а не свои списки.

Глава 2

То, в чем я никогда открыто не признаюсь

Я расстегиваю свой рюкзак: тетрадь по истории, биологии, математике… Всё, кроме моего дневника со списками. Мои глаза затуманиваются.

Дело не в том, что кто-то может прочесть мои списки дел или инструкцию, как поменять шину, или перечисление дней, когда я плакала навзрыд. А в том, что там есть списки парней, которых я целовала, списки причин, по которым я влюблена в Мэтта, а еще это:

То, в чем я никогда открыто не признаюсь

1. Папа сказал мне, что, когда бабушка Хэтти умрет, она оставит мне приличное наследство. Я позволила себе задаться вопросом, сколько еще осталось ждать до того момента, когда она умрет.

2. Я получила за АСТ[2]не 34 балла. А 24.

3. Письмо о том, что меня приняли в Колумбийский университет, фальшивое. Я сама составила его в «Майкрософт Ворд».

4. У меня никогда не было желания поступить в Колумбийский университет. Об этом мечтали мои родители, а не я.

5. Я влюблена в Мэттью Рэдда.

6. Когда фотографии Оливии Томас подверглись вандализму, я была там. Это я сидела за рулем автомобиля, на котором уехали преступники.

7. Мне нравилось, что меня называют Орео (белая внутри, черная снаружи), пока я не поняла скрытый смысл, а поняла я это слишком поздно.

Обо всех этих вещах я не говорила вслух, даже когда оставалась одна, потому что, признайся я в этом, моя жизнь могла навсегда измениться. И тут до меня доходит: Картер может навсегда изменить мою жизнь.

Я открываю телефон и пишу ему: «Привет, твой дневник у меня. Видимо, мой у тебя? Он похож на твой, и он очень личный, пожалуйста, не читай его. Только проверь мое имя на обложке сзади».

Надеюсь, он его не читает. Пожалуйста, пусть он его не читает.

Потом я пишу Одену. Он отвечает: «У меня его нет, извини».

Я смотрю, нет ли сообщения от Картера. Он молчит. Когда я наконец вхожу в дом, мама сидит у барной стойки с бокалом вина. Видимо, папа снова уехал, вернулся в больницу, отправился в тренажерный зал Голда или умчался еще куда-нибудь, где обычно пропадает.

Она спрашивает меня:

– Куда ты ходила? К Мэтту?

– Ага. Миссис Рэдд передавала тебе привет. – Я пошла наверх, таращась на непрочитанное сообщение, словно могла заставить Картера увидеть его.

Его имя встречается в моем дневнике несколько раз. Сначала в игре «Переспать, жениться, убить», где я обычно выбирала переспать с ним, в колонке «Привлекательный» списка «Привлекательный или так себе», в списке «Парни, с которыми я не против восстановить население Земли после Апокалипсиса, который, надо признать, просто является повтором колонки «Привлекательный» списка «Привлекательный или так себе». А еще есть список, который я писала днем, в названии которого указано его имя. Я и представить не могу, что Картер мог бы сделать со всей этой информацией. По правде говоря, я очень даже могу представить много разных сценариев, особенно после его сегодняшней стычки с моим папой, но пытаюсь мыслить позитивно.

Если моя тетрадь у Картера, он заметит разницу в состоянии обложек. Он воскликнет такой: «Ой, да она слишком чистая для меня». Потом поищет свой дневник, поймет, что произошла ошибка, и прочитает мое сообщение.

Это лучший сценарий.

Но мой разум снова и снова проигрывает худший сценарий: Картер вообще не обращает внимание на состояние красной обложки. Он открывает последний, самый личный раздел моего дневника, потому что последний раздел его дневника – история, и первый список, который он увидит.

Если бы я могла поцеловать кого угодно

1. Мэттью Рэдд ♡

2. Майкл Б. Джордан

3. Брайсон Тиллер

4. Зейн Малик

5. Дигги Симмонс

6. Куинси Браун

7. Райан Рейнольдс

8. Ной Сентинео

9. Картер Беннетт

Он не особо компрометирующий, но интригующий, особенно с учетом того, что в конце упоминается имя самого Картера, черт его побери. Увидев этот список, он с любопытством перелистнет страницу и в конце концов прочитает всё, что там написано.

Мое тело соскальзывает на ковер, словно шелковое платье после долгого вечера на балу. Я жду, но от Картера ничего не приходит. Я долго стою под душем, возвращаюсь, смотрю – ничего. Я открываю «Преступление и наказание», полчаса притворяюсь, что готовлюсь к уроку литературы, – и снова ничего.

Если бы я только знала, где он живет.

Может, меня отвлечет какой-нибудь фильм. Если бы у меня был мой дневник, я проверила бы список фильмов, обязательных к пересмотру, и пересмотрела бы один из них. Но, давайте будем честны, я знаю его наизусть.

Фильмы, обязательные к пересмотру

1. «Любовь и баскетбол»

2. «Вне закона»

3. «Рождество»

4. «Поймай толстуху, если сможешь»

5. «Дэдпул»

6. «Пятница»

7. «Улетные девочки»

8. «Черная Пантера»

9. «С любовью, Саймон»

10. «Мелкая»

Этот список мне помогла составить Дестани. Она была единственной, кто мог пересматривать фильмы столько же раз, сколько я. У мамы с папой есть строгое правило – смотреть всё только по одному разу, и мне должно было очень повезти, чтобы Хэтти досидела до конца хотя бы в первый раз, но Дестани… Она понимала, что некоторые фильмы настолько хороши, что могут стать любимыми, но слишком тяжелы, чтобы смотреть их снова и снова.

Я плюхаюсь на кровать и включаю «Любовь и баскетбол». Залезаю под одеяло и пытаюсь погрузиться в историю, но в мозгу всё так же свербит, под кожей вибрирует, а глаза каждую секунду смотрят на телефон. Где он? Чем он там так занят, что не взглянул на телефон ни разу за два часа?

Мама открывает дверь. Бросает взгляд на телевизор и вздыхает, видя, что я снова смотрю этот фильм.

– Еда уже здесь.

Я останавливаю видео посреди сцены разрыва и спускаюсь вслед за ней по лестнице. Лишь два раза откусываю от своего саб-сэндвича. Это всё, что я в состоянии проглотить. Когда я встаю, чтобы уйти к себе в комнату, мама спрашивает:

– Ты что, больше не будешь есть?

– У меня нет аппетита, – я поднимаюсь по лестнице.

– У тебя всё в порядке?

Я останавливаюсь и оглядываюсь через плечо, положив левую руку на перила, а в правой держа телефон. Она выглядит обеспокоенной. Мы с ней похожи, но ее волосы более податливые, как и тело. Те же большие глаза, те же пухлые губы.

– У меня всё нормально, – говорю я, после чего разворачиваюсь и продолжаю подниматься.

– Подожди, Куинн. Твой отец позвонил с работы. Он хочет, чтобы ты позвонила ему на мобильный.

Я останавливаюсь, не скрывая раздражения.

– Что-то мне сейчас не особо хочется говорить с ним.

– Я знаю, но это важно.

– Мам, я сейчас не в настроении выслушивать его крики о том, что надо искать отдельную квартиру.

– Это касается Хэтти.

Земля притормаживает вращение вокруг своей оси. Моя спина начинает болеть от слишком долгой неподвижности.

– А что с ней?

– С ней всё нормально, – быстро отвечает мама, потушив пожар прежде, чем он успевает разгореться.

– Тогда в чем дело?

– Просто позвони ему.

Я бегу по ступенькам, набираю отца, но слышу автоответчик. Я звоню снова, закрывая дверь в свою комнату. И снова, упав на кровать. Он наконец отвечает.

– Куинн, у тебя всё в порядке?

– Мама велела мне позвонить тебе. Что-то случилось с Хэтти? С ней всё нормально?

– Куинн, – он выдыхает мое имя так, словно может вдохнуть воздух в мои легкие. Но он не может. – С ней произошел несчастный случай, но она в порядке. Я сам ее осмотрел, чтобы убедиться.

– Что произошло? – мой голос проваливается, когда я переворачиваюсь на спину. – Какой несчастный случай?

– Она упала.

– Что? – В ее возрасте люди не должны падать. Падение может превратить ее в прах – ее всю, не только разум. Я представляю ее корчащейся от боли на кафельном полу, в морщинах, с переломанными хрупкими костями. – О боже, папа!

– С ней всё нормально. Ничего не сломано. Только немного побаливает.

Я думаю, была ли она одна, когда это случилось, плакала ли она. Я никогда не видела Хэтти плачущей. Она тряслась на холодном полу, пока кто-нибудь не пришел ее поднять? Через сколько времени ее нашли? Я спрашиваю себя, сколько боли она теперь способна вынести, может ее притупленный разум притуплять и телесную боль. Или, может, она уже забыла, каково это – чувствовать боль. Я надеюсь, что это так. Надеюсь, что это было первым, что она забыла.

Я пытаюсь подавить рыдания, разрывающие мою грудь.

– Ты должен ее перевезти! Эти люди не компетентны!

– Куинн, я клянусь тебе, она в хороших руках. Послушай меня, – его голос срывается, словно он куда-то идет. – Давай вместе съездим к ней в эти выходные. Я не принуждал тебя, потому что знаю, как тебе тяжело…

– Нет.

– Когда ты уедешь в Колумбийский университет, ты не сможешь ее навещать. Не делай ту же ошибку, что совершил я со своим дедушкой. Ты ведь не хочешь жалеть обо всем том времени, что могла бы провести с Хэтти, прежде чем она…

– Не говори мне об этом!

Он вздыхает.

– Мы поговорим об этом позже. Просто подумай об этом.

Просто подумать, словно у меня есть выбор. Хэтти живет в моей голове, как помехи, то на заднем фоне, то оглушая со всех сторон.

Я выхожу на улицу и замираю перед ее подвесными качелями на патио. Я помню, как нашла их прошлым летом среди наших шезлонгов, словно просто еще один предмет мебели. Но они всё еще пахли ею, как свеженарубленные дубовые дрова для камина и еще немного сосновых для разжигания огня.

По словам Хэтти, быть на улице – уже активность. Мы с ней обычно сидели на ее качелях, наблюдая за птицами, деревьями и облаками, иногда разговаривали, иногда молчали. Мы могли делать это часами, потягивая лимонад, чай или и то и другое.

Я сижу, покачиваясь, в темноте, глядя, как полумесяц постепенно скрывается за деревьями, думая о ней и беспокоясь. Если бы у меня был мой дневник, я бы составила список своих тревог.

Меня тревожит, что она была одна, когда упала.

Меня тревожит, что ей было больно.

Меня тревожит, что она плакала.

Меня тревожит, что она не плакала.

Меня тревожит, что она обижена на меня за то, что я не прихожу ее навестить.

Меня тревожит, что в ней не осталось ничего от той, какой я ее помню.

Меня тревожит, что, когда я наконец навещу ее, она меня не узнает.

Меня тревожит, что ее не станет раньше, чем я наберусь смелости, чтобы навестить ее.

Все эти тревоги не дают мне дышать, постепенно превращаясь в чувство вины, разрушающее меня изнутри, и страх, высасывающий из меня душу. Если я это не запишу, мой страх сделает намного больше, чем просто лишит меня дыхания. Мой дневник нужен мне прямо сейчас.

В то же мгновение телефон, лежащий у меня на коленях, издает звук, как по будильнику. Уже двенадцатый час ночи. Я хватаю его, и моим глазам едва удается сфокусироваться на односложном ответе Картера: «Ага».

Итак, мой дневник у Картера, но непонятно, читал ли он его. Я пишу, перепечатывая десять раз, прежде чем отправить: «Верни мне мой дневник. Ты ведь его не читал?».

Я вижу, как всплывают пузырьки его ответа, потом исчезают. Я уже готова взорваться, когда спустя еще десять минут он отвечает: «Можем обменяться завтра. Встретимся у моего шкафчика утром».

Он не ответил на мой вопрос. Почему он не ответил на мой вопрос?

Моя кожа немеет от покалывания. Может, он как моя мама – когда я задаю ей сразу несколько вопросов, она отвечает только на один. Может, он просто забыл ответить на этот крайне важный вопрос. Так что я пишу в ответ: «Ладно. А где у тебя шкафчик?»

Глава 3

Сделать до окончания школы

Его шкафчик в холле В, номер 177. Я стою у стены напротив в своих коричневых полусапожках на толстом каблуке и желтом платье с открытыми плечами. Я собрала свои неуправляемые волосы в пучок на затылке, сделала макияж, моя темная кожа блестит от детского масла, аромат духов легок и свеж. Нет, я не наряжалась специально ради встречи с ним, и нет, я не позирую у его шкафчика, встав со скрещенными ногами. Я всегда так выгляжу.

Но, если мой внешний вид вдохновит его быть ко мне чуточку добрее, разве мне есть на что жаловаться?

Вчера вечером он так и не ответил на мой вопрос, и я не могла уснуть, гадая, почему. Он ведь не мог прочитать мой дневник, да? Не стал бы так бессовестно вторгаться в мою личную жизнь? А что, если стал бы? Тогда он узнал бы всё, о чем я лгала. Узнал бы, какое я чудовище. Я прикусываю нижнюю губу, начиная нервничать, потому что, возможно, он расскажет всё остальным.

По коридору туда-сюда снуют ученики. Я всматриваюсь в толпу, шкафчики то и дело открываются и закрываются, но Картера не видно. Его обычно легко заметить, потому что он выше остальных, его кожа намного темнее. Но я вижу лишь людей среднего роста с белыми лицами.

Оглядывая толпу, я случайно встречаюсь глазами с Дестани. Всю прошлую неделю я старательно избегала этого момента.

Она с самодовольным видом шагает по коридору в белой кружевной блузке, демонстрирующей загар, приобретенный за время весенних каникул, узких джинсах и красных туфлях с острым носом. Бок о бок с ней идет Джиа Теллер, одетая практически так же.

Они направляются в мою сторону. Я прячу глаза, уставившись в экран телефона, но они останавливаются прямо передо мной. Джиа открывает шкафчик номер 176, что рядом со шкафчиком Картера. Да вы, наверное, шутите! Она говорит:

– Глянь-ка, кто готов поговорить.

Я делаю шаг назад.

Джиа окидывает меня взглядом с ног до головы и улыбается:

– Ты выглядишь прелестно.

Я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что в ее словах нет ни капли доброты.

Дестани встает между мной и Джией, и я вижу ее глаза – большие и круглые.

– Куинн, я так рада, что ты здесь. Я без тебя с ума схожу.

Я делаю еще шаг назад. У меня сжимается сердце, потому что и я без нее схожу с ума. Мне как воздух необходимы наши поездки после школы в «Старбакс», чтобы восполнить ненужный кофеин и сбросить с себя этот день. Она взяла бы свой кофе, сделала быстрый глоток, а потом сказала бы: «Ну давай, Куинн, выпускай пар!»

У меня не было возможности выпустить пар всю неделю. Я рассказала бы ей, как Мэтт вчера держал меня за руку на батуте. Это такое продвижение со стороны Мэтта. Она была бы так рада за меня.

Я могла бы просто простить ее. Мы переночевали бы вместе у одной из нас, только мы – без Джии, без драмы. Боже, как хорошо это звучит! Быть одной на самом деле так отстойно. Когда мы были подругами, мне было с кем поговорить, идя по коридору, с кем сходить в столовую, с кем переписываться на уроке. Прошло всего четыре дня, а я уже разваливаюсь на части.

А потом Дестани говорит:

– Прости за Мэтта и вечеринку. Он флиртовал со мной, и мне не стоило ему отвечать, даже чуть-чуть…

Ее перебивает Джиа:

– Десси не виновата, что нравится Мэтту.

Моя кровь вскипает. Меня выворачивает от того, как Джиа произносит имя, что я дала Дестани. Я осознаю, что не готова к этому разговору, особенно в присутствии Джии. Я выглядываю из-за девочек, надеясь, что придет Картер и спасет меня от этого ужасного общения.

Дестани говорит:

– Давай просто обо всем забудем. Я знаю, что иногда мы слишком погружаемся в свои чувства и принимаем поспешные решения. Мы можем вернуться к тому, к чему привыкли. Притвориться, что никогда…

Я ухожу.

– Куинн!

Джиа фыркает от смеха.

– Я же говорила тебе, Десси. Настоящие подруги не уходят из-за какого-то парня. Пусть валит! – Ей, вероятно, приходится кричать, ведь с такого расстояния мне уже не должно быть ее слышно, с учетом того, что я уже практически бегу. На меня оборачиваются. Они тоже слышали, что она сказала, и теперь осуждают меня.

Я прихожу на психологию без своего дневника. Я чертовски жалею, что у меня нет моего дневника. Воспоминания о вечеринке у Чейза накрывают меня с головой. Худшей частью была дорога домой. Мне пришлось одной сидеть на заднем сиденье, пытаясь не разрыдаться.

Я была ошарашена. На душе было мерзко. И запредельно больно. Дестани с Джиа кудахтали на передних сиденьях, и когда они поняли, что я молчу, Дестани обернулась:

– Куинн, что случилось?

Я не могла говорить. Знала, что если попытаюсь что-то сказать, то сорвусь, и потому сидела молча, глядя в окно.

Картер пишет мне после звонка: «Ты что, забыла?» Отвечаю: «Встретимся после первого урока».

Миссис Хендерсон закрывает дверь и включает свое любимое видео с медитацией и осознанным дыханием. И в кои-то веки я благодарна за эту рутину.

– Сосредоточьте свое внимание на дыхании. Сделайте глубокий вдох… и выдох. Если ваш разум блуждает, всё отлично. Примите свою мысль, а потом вернитесь к дыханию.

Мой разум бушует, но я делаю то, что произносит тихим голосом эта леди, за исключением того, что я не принимаю дикие мысли. Я переключаю внимание на дыхание – не думая, не тревожась, просто дыша.

Но когда десять минут проходят, всё, что я сдерживала, обрушивается на меня. Мне нужен мой дневник. Это не может продолжаться и дальше. Мне всё равно, что я могу снова столкнуться с Джиа и Дестани. Я верну свой дневник так или иначе.

Я обливаюсь потом оставшиеся пятьдесят минут урока, раздается звонок. Я возвращаюсь в холл В, мои ноги гудят, и я чувствую себя странно в этом платье и с этим макияжем. Я вижу Картера у его шкафчика. Джии и Дестани, слава богу, рядом нет. Его рюкзак открыт и покачивается у его груди. На нем простые черные треники, обтягивающая бицепсы голубая футболка и старые кроссовки. У меня пересыхает во рту, замедляю шаг. Что-то происходит с моим телом, когда я вижу его. Я чувствую себя так, словно проглотила «Айси-Хот»[3].

Наверное, это нервы. У меня сейчас так много причин нервничать, но еще больше списков, что уже сидят у меня в голове.

Когда я подхожу, он окидывает меня быстрым взглядом, а потом опускает глаза в рюкзак. Я прислоняюсь к шкафчику Джии с его дневником в руке – почти точно таким же, как мой.

– Привет.

– Здарова, – беззаботно произносит он, выхватывая у меня из рук дневник и закидывая его в свой шкафчик.

Я колеблюсь, не будучи уверенной, с чего начать.

– Так ты… читал его?

Мне не остается ничего другого, кроме как спросить напрямик. Он определенно не облегчает этот разговор.

Картер поднимает взгляд, задерживая его на мне.

– Не! – Я громко выдыхаю, не в силах сдержаться. – Только первую страницу.

Я снова напрягаюсь. Погодите-ка, первая страница – это не простой список, а мой список «Сделать до окончания школы». Фактически это дорожная карта всей моей лжи.

Сделать до окончания школы

1. Съездить в те два университета, куда меня приняли.

2. Признаться в любви Мэттью Рэдду.

3. Попробовать предположительно невероятную ночную жизнь в Остине.

4. Рассказать моим родителям, что я не поступила в Колумбийский университет.

5. Навестить бабушку Хэтти.

6. Рассказать Дестани настоящую причину, почему я перестала с ней общаться.

7. Оставить напоследок: ты знаешь, что должна сделать.

Я спрашиваю с округлившимися глазами:

– Ты на самом деле прочел первую страницу? Целиком?

Он всё еще роется в рюкзаке.

– Ага.

Мой разум мечется, оказавшись в центре такого неловкого осознания. А потом Картеру хватает наглости произнести:

– Ты ведь в курсе, что учебный год заканчивается всего через два месяца? – Он улыбается мне. – Когда ты планируешь рассказать родителям, что не поступила в Колумбийский университет?

Прежде чем мне удается себя остановить, я тыкаю пальцем ему в лицо.

– Это не твое дело!

– Я просто говорю, что у тебя там семь пунктов, а осталось всего восемь недель.

Я протягиваю руку.

– Я пришла за своим дневником, а не за твоими советами.

Он ухмыляется, возвращаясь к своему рюкзаку.

– Виноват.

– И я буду весьма признательна, если ты будешь держать рот на замке.

Может, стоило попросить помягче? Технически я в его власти, но я просто не могу сдержаться, когда он смотрит на меня вот так, словно я достойная презрения богатая девчонка, не способная попасть в Лигу плюща, даже если ее папочка проспонсирует библиотеку.

– Да без проблем. Тебе определенно не требуется моя помощь, чтобы выставить себя в плохом свете.

– Это что еще значит?

Он смеется, приводя меня в большую ярость.

– Да ничего такого, Хилари. Ничего такого.

Я сжимаю кулаки.

– Может, вернешь мне уже мой дневник? – Я окончательно теряю терпение. Как только я получу назад свой дневник, сразу же добавлю его имя в список «Человечеству жилось бы гораздо лучше без них», сразу после соуса ранч и Nickelback.

Он произносит:

– Ага.

Но продолжает копаться в своем рюкзаке. Почему он так долго ищет? Потом я смотрю ему в лицо, его брови сдвинуты.

– Слушай, – произношу я.

– Секундочку! – Он бросает рюкзак и заглядывает в свой шкафчик. Его руки хаотично перерывают его содержимое, и мое сердцебиение резко ускоряется.

Он смотрит назад, вперед и снова назад. У меня наворачиваются слезы.

– Он вообще у тебя? – спрашиваю я в надежде, что у него там скрытая полка, ну или карманы глубже, чем я думала. Он останавливается и поворачивается ко мне с обескураженным взглядом. Внутри меня всё обрывается.

– Я уверен, что он был у меня на первом уроке, – говорит он, захлопывая свой шкафчик.

– Где у тебя был первый урок?

Он мне не отвечает. Вместо этого он срывается с места, по пути застегивая молнию на рюкзаке. Я бегу, но не успеваю за ним.

– Подожди!

Он не ждет. Но он такой высокий, что я вижу его голову над всеми остальными. Я вижу, как он устремляется в коридор, соединяющий холл В с холлом С, – все называют его ВС. Оказавшись в узком проходе, я замечаю, как он исчезает в кабинете справа, это биолаборатория миссис Йейтс.

Когда я добираюсь до кабинета, за партами уже сидит класс, пришедший на второй урок. Картер стоит в дверях. Я едва вижу, что происходит за ним. Миссис Йейтс что-то пишет на маркерной доске.

Она говорит:

– Я ничего не находила. Ребята, вы видели дневник, когда зашли сюда?

Но все слишком заняты своими делами, чтобы обратить внимание на вопрос, не говоря уж о том, чтобы ответить на него.

– За какой партой ты сидел? – спрашиваю я, пытаясь отдышаться.

Картер снова ничего не отвечает. Он идет к третьему ряду сзади и останавливается рядом с Тимоти О’Мэлли, который взирает на него с благоговейным ужасом в глазах. Картер кладет ладонь на парту, нависая над Тимми.

Сердце колотится у меня в груди, заглушая другие звуки. Когда Картер возвращается с пустыми руками, я спрашиваю:

– Ну? И где он?

– Клянусь, он был у меня, когда я ехал в автобусе! – Его глаза умоляют поверить ему. – Я думал, что он был у меня на первом уроке, но… – он трясет головой, словно пытаясь вытряхнуть свою неуверенность, – похоже, это была моя тетрадь по биологии.

– И? – спрашиваю я дрожащим голосом. Я стараюсь сохранить контроль над мышцами своего лица. Нельзя, чтобы он увидел, как я плачу навзрыд. Он никогда не даст мне это забыть.

Картер пытается заглянуть мне в глаза.

– Кажется, я забыл его в автобусе.

Глава 4

Места, где, как мне кажется, может быть мой дневник

– Ты… что?

– Это же хорошо, – говорит он.

– Что в этом хорошего?

– Простите, – говорит миссис Йейтс, уперев руки в бедра, – вам обоим пора на свой урок.

Картер закатывает глаза, хватает меня за плечи и выводит из кабинета. Миссис Йейтс закрывает за нами дверь.

– Что хорошего в том, что ты потерял мой дневник?

– Не в том, что я его потерял, а в том, что я оставил его в автобусе. Ты не знакома ни с кем, кто ездит на городском автобусе, – объясняет он. – Кто бы ни нашел твой дневник, всё, что он там прочитает, не будет иметь для него никакого значения.

Это правда.

– И тем не менее он не у меня.

– Да, но… – он пожимает плечами.

– В этом дневнике рассказано всё обо мне. Я не знаю, кто я без него.

Он смотрит на меня так, словно я сошла с ума.

– Ты это ты. Для чего тебе руководство, как быть собой?

– Это не руководство, это… – я пытаюсь придумать для своих списков слово получше, – это как мои основы. Дневник не говорит мне, куда двигаться. Он говорит, где я была.

– Ладно. Ну так заведи новый.

Я смотрю на него, сбитая с толку.

– Я не могу просто завести новый.

– Что здесь происходит? – произносит позади нас директор Фалькон.

– Мы просто идем на урок, сэр! – Картер отступает на шаг назад, не сводя с меня глаз. – Увидимся позже! – Он разворачивается и устремляется в холл С.

Я поджимаю губы. Мой дневник пропал, он потерян навсегда. Я была не готова к тому, что такое может случиться. Мне всегда казалось, что к тому времени, когда я обезумею настолько, чтобы избавиться от него, мне будет чем его заменить.

Я поворачиваюсь, пытаясь сдержать поток слез. Директор Фалькон видит мое лицо, и его выражение смягчается.

– У вас всё в порядке, мисс Джексон?

– Да, сэр! – Я поспешно обхожу его и иду на математику, где с опозданием проскальзываю в кабинет, мистер Фостер недовольно качает головой. Весь урок я просто сижу, не вслушиваясь в слова учителя.

Картер думает, что я могу завести другой дневник со списками. Я мысленно пробегаю по всем своим спискам: «Сделать до окончания школы», «Купить для моего общежития/ квартиры», «Выбросить после переезда». Потом по моим «Как это делать»: «Как читать язык тела», «Как заводить новых друзей», «Как прощать и забывать». Не сказать, чтобы я ими достаточно овладела. Мои любимые книги, любимые фильмы, любимая еда, любимые улицы для езды на полной скорости с опущенными окнами. Лучшие, худшие и самые памятные дни моей жизни. А еще последний раздел: «Прочее». Восстановить его, пожалуй, будет сложнее всего.

Хотелось бы мне знать, где сейчас мой дневник. Может, он лежит, позабытый, на автобусном сиденье, потому что никому не интересен. Может, в конце маршрута водитель найдет его и выбросит в мусор. А может, его передадут в бюро находок.

А вдруг он показался кому-то интересным настолько, что его подобрали? Может, это был студент колледжа. Он прочтет семь пунктов, что я должна выполнить до окончания школы. Узнает, что я влюблена в парня по имени Мэтт. А еще узнает, что я не поступила в Колумбийский университет, а мои родители пока не в курсе. Увидит, что я перестала дружить с какой-то девушкой по имени Дестани. И поймет, что я просто ходячая катастрофа.

Потом, возможно, ему надоест читать мои списки дел и он оставит его для следующего пассажира автобуса. Может, целая толпа незнакомцев прочтет мои списки. Может, их не прочитает никто.

Места, где, как мне кажется, может быть мой дневник

1. Автобус, на котором ехал Картер.

2. Ящик с находками на автобусной станции.

3. Дом кого-то из пассажиров.

4. Может, пассажир – симпатичный студент колледжа, и после прочтения дневника он влюбится в меня. Возможно, он уже пытается найти меня.

5. Кофейня, где симпатичный студент колледжа заказывает двойной ванильный латте с соевым молоком в высоком стакане с карамельным сиропом, потому что прочел мой список любимых кофейных сочетаний, от лучших до так себе.

6. Рюкзак Картера, потому что он дьявол и хочет увидеть, как мой мир горит в огне.

У меня на парте вдруг завибрировал телефон. Мистер Фостер указывает на непонятные символы на своем флипчарте, повернувшись ко мне спиной. Я открываю личные сообщения, держа телефон под партой. После чего всё вокруг затуманивается и в фокусе остаются лишь четыре слова на экране: «Твой дневник у меня».

Я охаю и прикрываю рот ладонью.

Мистер Фостер оборачивается и смотрит на меня. Как и все остальные в кабинете.

– Какие-то проблемы, мисс Джексон? – спрашивает он.

Я кручу головой, сжимая губы. Он возвращается к своим каракулям на доске. По правде говоря, мне стоило бы делать записи, потому что я и так уже сильно отстала по этому предмету. Но я не в силах отвести взгляд от картинки профиля в виде улыбающегося смайлика, нарисованного от руки. Кто это? Кто-то, кто нашел мой дневник в автобусе? Симпатичный студент из моей мечты? Картер?

Я набираю: «Пожалуйста, верни его мне. Где нам лучше встретиться?»

Я прикусываю нижнюю губу и жду, глядя на лысину на затылке мистера Фостера. Всплывают пузырики ответа. «Не так быстро. У меня есть условие».

Какое еще условие? Мои пальцы летают по клавиатуре: «Кто это? Чего ты хочешь?»

Я ставлю оба локтя на парту, в сомнениях водя пальцами по воздуху и подергивая подбородком.

Когда мой телефон снова вибрирует, я едва не роняю его. «Я хочу, чтобы ты выполнила этот список». Потом появляется фото с моим почерком:

Сделать до окончания школы

1. Съездить в те два университета, куда меня приняли.

2. Признаться в любви Мэттью Рэдду.

3. Попробовать предположительно невероятную ночную жизнь в Остине.

4. Рассказать моим родителям, что я не поступила в Колумбийский университет.

5. Навестить бабушку Хэтти.

6. Рассказать Дестани настоящую причину, почему я перестала с ней общаться.

7. Оставить напоследок: ты знаешь, что должна сделать.

У меня медленно отвисает челюсть. Картер. То, как он настаивал, чтобы я выполнила этот список. «У тебя там семь пунктов, а осталось всего восемь недель». Мое дыхание ускоряется. Я его убью. Нет, я уничтожу всё, что он любит. «Верни мне мой дневник, ты, придурок. Думаешь, я не знаю, что это ты, Картер?»

Я смотрю на танцующие пузырьки ответа. «Выполни этот список, или твой дневник станет достоянием общественности».

«Сделаешь это, клянусь, я тебя уничтожу».

Как только раздастся звонок, я сразу же отправлюсь прямо в кабинет директора Фалькона. Картер пожалеет о том, что вообще прикасался к моему дневнику. Он что, не в курсе, что у меня мама – юрист? Если хоть что-то из моего дневника станет достоянием общественности, его будущему придет конец.

Телефон вибрирует у меня на коленях. «Не стоило тебе меня так искушать». Потом он снова вибрирует, но не от сообщения. Меня отметили на новой фотографии.

Глава 5

Ложь обо мне, в которую верят люди

Ложь обо мне, в которую верят люди

1. Мне всё равно, когда мои белые друзья произносят слово на букву Н.

2. Я перестала общаться с Дестани, потому что с ней флиртовал Мэттью Рэдд.

3. Я поступила в Колумбийский университет благодаря политике равных возможностей.

4. Было «проще» избавиться от Дестани, потому что я поступила в Колумбийский университет, а она нет.

5. Что я вообще поступила в Колумбийский университет.

Я не единственный человек, отмеченный на фотографии. Весь наш класс, вся наша школа были отмечены на ней. Я слышу, как одновременно вибрируют их телефоны, и вижу, как они читают список у себя под партами.

Потом они поднимают головы, один за другим. Кайде, Люси, Мэйси и Триш смотрят на меня так, словно готовы мной позавтракать. Вчера я была одной из них – член Лиги плюща. Теперь же я просто завравшаяся неудачница.

Когда раздается звонок, я понимаю, что надо бежать в кабинет директора, но продолжаю сидеть на своем стуле как приклеенная. Они окружают меня, словно стая гиен.

– Так это правда? – спрашивает поступивший в Гарвард Кайде. – Ты на самом деле не поступила в Колумбийский университет?

У меня дрожат губы. Я проснулась неготовой к тому, чтобы признаться в этом сегодня. Я едва признавалась в этом самой себе. Все эти месяцы лжи каким-то образом заставили меня поверить, что меня приняли. А кроме них и годы, в течение которых родители готовились к моей жизни в Нью-Йорке, словно меня приняли уже в день моего рождения.

Поступившая в Принстон Люси качает головой, а поступившие в Дартмут Мэйси и Триш прыскают со смеху.

– И что же случилось? – спрашивает Кайде. – Политика равных возможностей не смогла тебя спасти?

Я сижу, оцепенев. Две будущие студентки Дартмута смеются, а вот Люси выглядит ошарашенной.

– Это же расизм.

– И где тут расизм? Это просто вопрос. Разве политика равных возможностей существует не для этого? Не для того, чтобы пропустить вперед небелых людей просто за то, что они небелые?

Я не могу описать, что сейчас чувствую. Конечно, смущение, но гораздо больше стыд. Мне стыдно, потому что я не осмеливаюсь открыть рот и сказать, сколько пришлось трудиться моим родителям, чтобы их кандидатуры хотя бы просто рассмотрели наряду с менее квалифицированными белыми людьми.

Нет. Я позволяю им уйти с их мыслями в их головах, как и всегда. Высказываться против расизма, когда ты единственный темнокожий ученик в классе, кажется мне плохой идеей, особенно с учетом обстоятельств: они были приняты в университеты Лиги плюща, в то время как я темнокожая девушка, солгавшая об этом.

Телефон у меня на коленях снова вибрирует. Я боюсь посмотреть, что еще мне уготовил Картер. «Если ты пойдешь насчет этого к директору, я отправлю этот список твоим родителям».

Знаете что? Нет. Забудьте про поход к директору. Я справлюсь с этим сама. У меня ладонь чешется от желания выбить из него всю дурь с того момента, как он «потерял» мой дневник.

Я выскакиваю из кабинета мистера Фостера и попадаю в море осуждающих взглядов. Головы манекенов наблюдают, как я бегу по коридору, глазами выискивая Картера. Оказавшись в холле С, я замечаю его затылок над всеми остальными. Мои глаза сужаются и совсем не ко времени наполняются слезами. Я в таком бешенстве. А когда я в бешенстве, я плачу. И если позволить этому зайти слишком далеко, я разрыдаюсь. А это совершенно неуместно.

Добравшись до него, я дергаю его за руку, чтобы он повернулся ко мне. Он открывает рот от удивления, когда я хватаю его за воротник футболки, заставляя опустить голову на один уровень с моей.

– Йоу, что за…

– Верни мне мой дневник, пока я не уничтожила твою жизнь, – рычу я сквозь стиснутые зубы.

– О чем ты? – Он всматривается в мои глаза, его лицо всего в нескольких дюймах от моего.

– Я знаю, что это ты меня шантажируешь!

На нас таращатся люди, но мне всё равно.

Картер отрывает мои пальцы и выпрямляется, поднимаясь во весь рост.

– Шантажирую тебя?

Меня бесит, что он не может просто это признать. Он уже рассказал, что меня не приняли в Колумбийский университет, всей школе. Разве этого недостаточно?

Я прижимаю руки к груди.

– Что я тебе сделала, за что ты так со мной?

Он окидывает взглядом коридор, потом опускает подбородок и тихо произносит:

– Объясни мне, о чем ты говоришь.

Я вытаскиваю телефон и сую пост прямо ему в лицо.

Он просматривает мой список лжи, словно видит его впервые.

– Кто это опубликовал? – он достает из кармана свой телефон. – Погоди, это то, на что все смотрели на уроке?

– Как будто ты не знаешь!

Он открывает свое собственное уведомление об этой публикации.

– Эй, мисс Колумбийский университет, – ухмыляется Дарла Мэйсон, проходя мимо меня и Картера.

Мое сердце ускоряет свой ритм. Все знают о Колумбийском университете, и они, без сомнения, расскажут своим родителям. А значит, уже скоро об этом узнают и мои предки.

– Куинн, – произносит он, привлекая мое внимание, – ты думаешь, это сделал я?

– Я знаю, что это ты, – горько усмехаюсь я. – Просто отдай мне мой дневник и оставь меня уже в покое, черт возьми.

Раздается дурацкий звонок. Я снова опаздываю на урок.

– Слушай, мне пора на урок, – он отступает на шаг назад. – Я этого не делал, поняла? Клянусь, я этого не делал! – Он уходит и оставляет меня наедине с этой катастрофой.

Он этого не делал, ну да, конечно! Если это не он, то, выходит, какой-то безымянный варвар прочел всё обо мне и теперь держит мои секреты у моей головы, заставляя меня спустить курок прежде, чем это сделает он сам. «Какой-то безымянный варвар» звучит намного более пугающе, чем Картер, так что я не рассматриваю такой вариант. Это Картер. Это должен быть Картер. Пожалуйста, пусть это будет Картер.

Третий урок у меня общий с Дестани. Готова поспорить, они с Джией были рады новостям. Может, она и обидела меня в прошлые выходные, но я-то вообще несколько месяцев лгала о Колумбийском университете. Я не смогу теперь посмотреть ей в глаза. Я выбегаю из школы через задний выход.

Двери выходят на поросший травой холм с дубом, поднимающимся от основания склона. Вдали виднеется пастбище, огороженное деревянным забором, вдоль которого сплошняком растут деревья и густой кустарник, и сейчас там всё заполнено низким плотным туманом. Я иду туда и представляю себе, как перелезаю через забор и прокладываю путь через кусты, словно выезжая на «гаторе» на тропу, ведущую от дома Хэтти по бездорожью, а она сидит рядом со мной.

Я поднимаю взгляд к серому небу. Маленькая часть меня мечтает, чтобы пошел дождь, но большая часть знает, что для моих волос это будет просто ужас. Тогда, давно, это не останавливало меня и уж точно не могло остановить Хэтти.

Когда мне было пятнадцать, мы поехали на «гаторе» – я была за рулем – к небольшому озеру, спрятанному глубоко в лесу позади ее дома. Облака затягивали небо, серые и черные. Я спросила ее:

– А если начнется дождь, пока мы здесь? Что, если «гатор» увязнет в грязи и мы застрянем здесь без еды, воды и сотовых телефонов?

– Если мы застрянем, я покажу тебе, как его вытолкать.

Но в этот момент она сгорбилась, вставая, и ей пришлось опереться на поручень, чтобы сойти вниз по ступенькам. Я просто не могла не задаться вопросом, как, черт побери, она собиралась показать мне, как вытащить вездеход из грязи, если сама с трудом могла спуститься с крыльца.

Я застонала, когда на лобовое стекло брызнули первые капли.

– Хэтти, нам лучше вернуться домой.

– А ну-ка, малышка, – она продолжала называть меня малышкой, даже когда я уже выросла, став выше и полнее нее, – это ведь ты сказала, что хочешь сегодня искупаться. Разве нет?

– Да, но я сказала это просто так. Я не имела в виду «Давай рискнем всем, чтобы искупаться».

Она провела по моей щеке большим пальцем, когда я свернула на тропу, ведущую к месту для купания.

– Дитя, ты еще слишком юна, чтобы быть такой осторожной.

– А ты слишком стара, чтобы быть такой безрассудной, – пробормотала я.

Она ущипнула меня за руку.

– Я всё слышала! – Она засмеялась, глядя, как я поморщилась, потирая руку в том месте, где она ущипнула. – Если я всё еще могу двигаться, зачем мне оставаться на одном месте? – Она всегда использовала этот аргумент, когда я и мои родители пытались ее утихомирить.

Я подумала про себя: «Если я всё еще могу двигаться, зачем мне оставаться на одном месте?» Может, потому, что я была слишком напугана, чтобы двигаться. Если я двинусь, меня могут увидеть люди. Но оставаться на месте проще.

Хэтти никогда не выбирала легких путей. Если кто-то украл бы ее дневник и стал шантажировать ее секретами, она бы… Черт, да у Хэтти вообще не было секретов. А если бы и были, она никому не позволила бы использовать их против себя. Она кричала бы правду в каждом переулке, а после уничтожила Картера Беннетта, кем бы он ни был.

Но у меня нет ее смелости. Когда раздается звонок на четвертый урок, я не двигаюсь с места. Я остаюсь на улице, позволяя влажности творить над моими волосами свое адское дело. Я знаю, что не должна стоять, но ничего не могу с собой поделать. Я открываю пост в Инстаграме.

Первый комментарий – от Джии: «Ха-ха, так эта стерва даже не поступила в Колумбийский университет? Коры!» Комментарий набрал тридцать пять лайков.

Гарвардский Кайде прокомментировал ниже: «Мне, наверное, стоит прекратить подпевать Дрейку, Вонтэ, ДаБейби и всем остальным рэперам, если ты где-то рядом? Что в тебе такого особенного?»

«Похоже, придется согласовывать с ней свои музыкальные подборки, она ведь темнокожая».

«Даже политика равных возможностей не может ничего поделать с тем, что ты стремная».

От Дестани ничего нет.

Трава мокрая, я сажусь на свой рюкзак, скрестив ноги перед собой и уставившись на деревянный забор. Я могла бы остаться тут навсегда, пропустить свой выпускной, никогда не поехать в колледж, никогда не встретиться со своими родителями, Дестани или Хэтти.

На длинной перемене мой телефон вибрирует. Я не хочу на него смотреть, по крайней мере, пока нахожусь в этом безопасном пространстве, но не могу удержаться. Картер спрашивает: «Где ты?»

Опускаю свой телефон. Я устала. Я в отчаянии. Я серьезно раздумываю о том, чтобы перепрыгнуть через забор и сбежать отсюда навсегда. Но я поднимаю телефон и пишу: «За школой».

Минуту спустя я слышу, как позади меня хлопает дверь. Туман рассеялся, разгорается полдень, опаляя мою кожу.

– Эй, – произносит он, прислоняясь спиной к забору лицом ко мне.

Я не смотрю на него.

– Это не я выложил твой список.

Я вскидываю подбородок.

– Да ну? – я улыбаюсь. Потом беру свой телефон, открываю переписку между мной и моим шантажистом. – Так это, значит, не ты?

Он наклоняется вперед, выхватывает у меня телефон и читает сообщения. На секунду сдвигает брови.

– Ты же так настойчиво убеждал меня выполнить этот список, – усмехаюсь я, – а теперь ты утверждаешь, что это всего лишь совпадение?

– Да, проклятье, это всего лишь совпадение!

– Если это не ты, тогда кто? – спрашиваю я.

– Я не знаю! Я думал, что оставил твой дневник в автобусе, но, похоже, это не так. Это кто-то с первого урока у миссис Йейтс.

Я снова перевожу взгляд на лес, потому что всё еще подумываю перепрыгнуть через забор. Всё это уже слишком.

– Ты ведь веришь мне, правда? – спрашивает он.

– Нет. Я думаю, что у тебя есть кто-то, кто работает на тебя.

– Куинн, зачем мне это делать?

– Затем! – взрываюсь я. – Ты так распалялся о том, что меня приняли в Колумбийский университет, и о том, что я богата, и о том, что мне не приходится трудиться так же усердно, как тебе. А теперь, когда узнал правду…

Выражение его лица смягчается.

– Слушай, я никогда не стал бы вытворять такое. Мне нет никакого дела до тебя или твоего будущего.

Я чувствую себя задетой. Это должно было меня успокоить, но вместо этого задело.

Мой телефон вибрирует у него в руке. Его лицо мрачнеет, когда он всматривается в экран. Он протягивает телефон мне:

– Ясно ведь, что я просто не мог сейчас написать тебе это.

Я беру телефон и читаю новое сообщение: «Если ты не выполнишь что-нибудь из списка завтра до полуночи, еще один твой список станет достоянием общественности».

У меня на глазах выступают слезы, губы дрожат.

– Пожалуйста, отзови своего человека, – умоляю я. – Что я тебе сделала? Пожалуйста, Картер!

– Я пытаюсь сказать тебе, это не я. – Он сует руки в карманы. – Верь, во что хочешь верить. Развлекайся со своим шантажистом.

Он уходит, а я перевожу затуманенный взгляд на сообщение. Когда я писала этот список, то просто пыталась немного сбросить напряжение. Всё это изводило меня. Я никогда не собиралась его выполнять, потому что в буквальном смысле не смогу.

А теперь меня заставляют это делать.

У меня внутри словно раздувается шар, лишая меня воздуха. Кажется, куда бы я ни повернулась, всюду пылает огонь, и мне не от кого ждать помощи. Это уже слишком. Мое лицо заливают слезы.

Некоторые девушки плачут так, что их хочется пожалеть. Их ресницы порхают, словно милые маленькие бабочки, а слезы стекают по щекам тонкими ручейками. Но это не обо мне. Я просто плачу навзрыд. Мои слезы хлещут из глаз, как вода из разорвавшегося пожарного гидранта. Мои пухлые губы растягиваются в тонкие полосы поперек лица, с уголков капает слюна. Кожа морщится, а круглые глаза опухают. Было бы просто ужасно, если бы кто-то увидел меня такой.

Я сижу там еще какое-то время, пропуская следующие уроки и позволяя ветру высушить мое лицо. Я не пытаюсь съесть ланч, который сама себе собрала. Не думаю, что смогу сейчас проглотить хоть что-то.

Если бы бабушка Хэтти была сейчас дома, я запрыгнула бы в свою машину и через сорок пять минут была у ее дома. Сменила бы свой глупый наряд на рабочие штаны и ботинки, помогла бы ей с посадками в саду, с прополкой сорняков. Это всегда приводило меня в порядок – мой разум, мой желудок, мое сердце. Я отдала бы что угодно за возможность сделать это сейчас.

Когда раздается звонок на седьмой урок, я бросаю последний взгляд на деревья вокруг, а потом встаю.

Глава 6

Если бы я могла изменить что-то одно в сегодняшнем дне

Урок истории у меня общий с Дестани, Мэттом и, конечно же, Картером. Это просто готовый рецепт для катастрофы. Я иду в туалет, достаю салфетку для снятия макияжа и смываю с лица растекшиеся краски. Я выгляжу как обычно. Я выгляжу не в духе.

Когда я вхожу в кабинет, Оден уже сидит на своем месте, но стул Картера пустует. Потом я встречаюсь взглядом с Дестани. Она выглядит растерянной. Наверняка задается вопросом, связано ли как-то это дело с Колумбийским университетом с моим поведением в последнее время. И испытывает облегчение, что в нашей ситуации я уже не сама невинность.

Прежде чем я успеваю сесть, меня останавливает мистер Грин.

– У тебя всё в порядке, Куинн? – Его лицо кажется обеспокоенным.

Я опускаю глаза, потом смотрю на него.

– Да, всё отлично! – Погодите-ка, он тоже в курсе про Колумбийский университет?

– Ты выглядишь так, будто только что плакала, – тихо произносит он.

О слава богу! Он близкий друг моих родителей, они у него буквально на быстром наборе.

– Да просто ПМС, – заверяю его я.

Он прищуривает глаза, явно не убежденный моим ответом.

– У меня всё отлично, – киваю я, занимая свое место под взглядами, вперившимися мне в спину, и пытаясь сохранить контроль над своим потоотделением. Не проходит и двух секунд, как за парту рядом с моей кто-то садится, но я сразу же понимаю, что это не Картер.

Я поворачиваюсь и вижу голубые глаза Мэтта.

– Куиннли, – говорит он, – где ты была весь день?

Он меня искал?

– Пряталась.

– Ты в порядке?

Благодаря его присутствию рядом со мной и тому факту, что он всё еще разговаривает со мной после ситуации с Колумбийским университетом, я чувствую себя лучше. Я киваю, прикусывая нижнюю губу.

Он изучает меня, словно пытаясь понять, почему я солгала и о чем еще я могла соврать.

– Когда ты собиралась мне рассказать? – Он хмурится и щиплет меня за щеку.

Я улыбаюсь.

– Никогда.

Кто-то прочищает горло позади нас. Картер таращится на пальцы Мэтта у меня на щеке. Он, кажется, слегка не в духе, но не так, как я.

– О прости, Картер! – Мэтт убирает руку от моего лица и поспешно поднимается, не сводя с меня глаз. – Встретимся на базе сегодня?

– Ага, – отвечаю я с благодарностью. Он мой единственный товарищ в этой богом забытой школе.

Картер садится рядом, но не смотрит на меня.

– Сразу после звонка будет тестирование, – говорит мистер Грин.

У меня замирает сердце. Прошлым вечером я ничего не учила. Я была слишком погружена в панику по поводу того, не оказался ли мой дневник у Картера. Я открываю тетрадь и пытаюсь впихнуть себе в голову каждое слово, но чувствую, как информация сыпется сквозь мой мозг подобно песку. Потом раздается звонок.

– Эй, у тебя всё хорошо? – Картер смотрит на меня, сдвинув брови, словно ему и вправду не наплевать.

– Какое тебе дело? Я ведь отстаю по всем предметам, верно? Одной двойкой меньше, одной больше… – Но мой средний балл по этому предмету – самый высокий из всех, что у меня есть, хотя даже он не так уж и высок. Сейчас мне это очень некстати.

Мистер Грин раздает тесты и ставит таймер. Когда я смотрю на задание, меня охватывает страх. Я не знаю ничего! Три минуты пролетают как одна секунда, и когда звучит сигнал, у меня остается три неотвеченных вопроса, а это минус автоматом семьдесят баллов, да и то, если среди остальных семи не будет неправильных.

Я никогда не получала меньше «отлично» за подобные быстрые тесты. Просто удивительно, как Картеру удалось войти в мою жизнь и тут же всё разрушить меньше чем за двадцать четыре часа.

Собрав тесты, мистер Грин проверяет задание, выданное вчера, и раздает новое на сегодня.

– Здесь список фильмов о Джоне Кеннеди с коротким изложением сюжета по каждому. В конце урока я напишу номера, и каждая группа выберет три диска, чтобы взять домой и посмотреть на выходных.

– Мистер Грин, а что будет, если мы испортим ваш диск? – спрашивает кто-то с задней парты.

– Если сломаете, купите новый.

– Мистер Грин, а если нам не на чем смотреть диск, потому что это устаревшая технологическая форма?

Весь класс смеется, включая мистера Грина.

– Майки, я уверен, что хоть у кого-нибудь в вашей группе да найдется подходящий проигрыватель.

Майки тяжко вздыхает.

– Я не уверен, что это верное утверждение.

– Ладно! Больше никаких вопросов. Приступайте к работе.

Я сразу же перевожу взгляд на Одена и говорю:

– Я хочу быть Кеннеди, но думаю, – я указываю на Картера, – что он должен сыграть Освальда.

Картер фыркает.

– Серьезно, Куинн?

– Какую конспиративную группу мы используем в нашей постановке? – спрашиваю я Одена и только Одена.

– Думаю, это было ЦРУ.

– Правда? Я думаю, это была Куба.

Картер говорит:

– Я думаю, это был Джонсон.

– Значит, выбираем между Кубой или ЦРУ, – говорю я, снова его игнорируя.

Картер поворачивается и вперивает в меня взгляд.

– Будет проще найти доказательства теории Джонсона.

– Это и правда так, – говорит Оден.

Я откидываюсь на спинку стула, скрещивая руки на груди.

– Я не согласна.

– Реально, Куинн? Или ты всё еще злишься из-за своего дневника?

– Я в бешенстве из-за своего дневника. И я думаю, что это ты ошибаешься.

– Ты не обрушишь мой средний балл из-за такой глупой фигни.

– Я обрушу твой средний балл? – я поворачиваюсь к нему. – Каждый раз, когда я вижу тебя, ты сидишь на уроке с опущенной головой.

– Ой, да ладно тебе, мисс Колумбийский университет, – он ухмыляется, и я прищуриваю глаза. – Просто прекрати. Я не собираюсь терпеть всё это целый месяц.

– Ну так смени группу, – говорю я.

– Я уже пытался. Мистер Грин не разрешает меняться.

Я закрываю рот. Он уже спросил об этом?

– Ребята, – говорит Оден, – у вас всё в порядке?

Мы его игнорируем.

– Это мне нужно сменить группу, потому что мне приходится работать с человеком, который рушит мою жизнь.

Картер шумно выдыхает через нос.

– Да ради бога, Куинн, я же стоял рядом с тобой, когда пришло новое сообщение. Как это вообще мог быть я?

– У тебя есть кто-то, кто работает на тебя.

Он качает головой, глядя на меня, а потом на его губах появляется улыбка.

– Ты мне льстишь, если думаешь, что я такой расчетливый, но, как я уже сказал, мне нет никакого дела до тебя и твоих проблем.

– Если это так, почему тебе так нравится совать нос в мои дела, рассказывая, что я не могла поступить в Колумбийский университет, если только мой отец не проспонсировал библиотеку?

Он смеется.

– Очевидно, я был прав.

– Но это не твое дело!

– Ребята, – шипит Оден.

Ни один из нас не отводит взгляда.

– А теперь ты публикуешь мой дневник и шантажируешь меня, чтобы я рассказала своим родителям о Колумбийском университете. Ты жестокий человек, Картер Беннетт.

– О боже, – он хлопает в ладоши от отчаяния, – что мне сделать, чтобы ты прекратила так себя вести?

Я фыркаю.

– Ну даже не знаю. Вернуть мне мой дневник?

– И как я должен это сделать, если у меня его нет?!

– Эй! – Оден ударяет ладонью по парте. Мы оба поворачиваемся к нему, ошарашенные. – Я не знаю, что происходит между вами двумя, но с тех пор как мы начали работать вместе, у нас тут сплошная драма, – он тычет пальцем в список фильмов. – После урока можете хоть головы друг другу пооткусывать, мне пофиг, но пока мы тут, не могли бы вы, пожалуйста, сконцентрироваться? – последние слова он шипит, словно мамочка, отчитывающая своего четырехлетку за непослушание.

Картер трет ладонью лоб и вздыхает. Потом бросает взгляд на меня, приподняв брови, будто бессловесно спрашивая, готова ли я вести себя хорошо, будто это я тут главная проблема. И этим еще больше выводит меня из себя. И что я должна делать? Забыть, что моя жизнь рушится прямо у меня на глазах?

Воздух влетает и вылетает у меня из ноздрей, не достигая легких. Я так зла и безутешна, что уже снова чувствую покалывание в слезных протоках. Не имея при себе дневника, куда можно записать причины, почему я так расстроена, не могу избавиться от ощущения, что вот-вот взорвусь.

– Это ты потерял мой дневник, – слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить. – Это из-за тебя какой-то псих получил доступ ко всем моим личным спискам. А ты не можешь даже за это извиниться! Теперь все знают о Колумбийском университете. Теперь кто-то шантажирует меня, чтобы я рассказала всё родителям. И, может, это кто-то и не ты, но если это не ты, я и понятия не имею, с чего начать выяснять, кто это на самом деле. Так что я обвиняю тебя, потому что не знаю, что мне еще делать. Вся моя жизнь катится к чертям…

– Прости, – говорит Картер.

Я умолкаю, ошарашенная. Погодите, что?

– Ты права, это я потерял твой дневник. Ничего бы из этого не случилось, если бы он остался у тебя, – он опускает взгляд и вздыхает. – Боже! –  потом он бросает взгляд на Одена, прежде чем перевести его на меня. – Давай я помогу тебе его найти? Тогда ты наконец убедишься, что это не я, и мы сможем покончить с этим делом.

Я захлопываю рот, ошеломленная тем, что открыто высказалась. Но еще больше меня поразило, что Картер и правда извинился. Я прижимаю руки к парте, не желая признавать, как сильно мне хочется, чтобы он мне помог, какое облегчение я испытала бы.

Он протягивает руку, заставая меня врасплох.

– Договорились? – спрашивает он.

Я взвешиваю все за и против, прикусив нижнюю губу. Мне нужна его помощь, а если он и есть мой шантажист? Полагаю, у меня нет причин не сотрудничать с ним, даже если я его подозреваю. Держи врагов близко, так ведь говорят? Я пожимаю ему руку.

– Это не значит, что я тебе доверяю.

Картер отвечает:

– Ты не обязана.

Мы оба поворачиваемся к Одену.

– Итак… – Он с опаской переводит взгляд с одного на другого и обратно, не особо понимая, чему именно он сейчас стал свидетелем. – Если мы выберем теорию Джонсона, думаю, нам стоит поставить в приоритет фильм о Джоне Кеннеди 1991 года.

Если бы я могла изменить что-то одно в сегодняшнем дне, от наименее желанного к наиболее

1. Не надела бы это бесполезное экстравагантное платье и натирающую ноги обувь.

2. Не пропустила бы так много уроков.

3. Не позволила Дестани и Джие помешать мне забрать мой дневник перед первым уроком.

4. Атаковала Картера в ту же секунду, как он шагнул на территорию школы, чтобы вернуть свой дневник.

5. Встретила бы его на автобусной остановке или подвезла до школы сегодня утром.

6. Не спровоцировала бы шантажиста выставить напоказ мой список.

7. Не встала с постели и не пошла в школу.

Глава 7

Как раскрыть дело о пропавшем дневнике

Я веду Картера к своему «Мерседесу» на парковке. Закинув сумку на заднее сиденье, я сажусь рядом с ним. Его запах уже заполнил мою машину, действуя на проводки у меня в мозгу – те, что отвечают за влечение и рациональность. Я завожу двигатель, включаю на полную кондиционер, надеясь, что он сдует его запах, а также опускаю окна в качестве дополнительной меры.

Он восхищенно присвистывает при виде центральной сенсорной панели.

– Йоу, да это же… – Он пролистывает мое приложение «Эппл Мьюзик», но ничего не включает. – Наверное, классно иметь такую машину в восемнадцать лет. – Он смотрит на меня совершенно серьезно. Без сарказма. Без шуток.

Я отворачиваюсь и бормочу:

– Это подарок за поступление в Колумбийский университет.

Он мгновение молчит, а потом произносит:

– Круто!

– Ага, – я бросаю на него взгляд, – пристегнись, пожалуйста.

Он настраивает сиденье под себя, чтобы ноги не упирались в приборную панель, а голова – в крышу. Это напоминает мне о том, что последним человеком, сидевшим тут, была Дестани, когда мы на прошлой неделе сразу после школы поехали в общественную библиотеку, чтобы «взять книги». На самом деле она просто хотела пофлиртовать с парнем за стойкой регистрации.

Наконец Картер пристегивается. На парковке полно машин, и я трогаюсь с места. Мэтт поднимается на подножку своего дизельного пикапа, когда я проезжаю мимо него. Он смотрит поверх своей двери на Картера, сидящего у меня на пассажирском сиденье, и я едва не въезжаю в зад впереди идущей машины, наблюдая, как он следит за нами.

Я ударяю по тормозам, и Картер смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

– Если ты планируешь меня убить…

– Я не планирую.

– Может, даже не убить, а просто слегка припугнуть.

– Ты у меня в машине по другой причине, так что давай перейдем к делу.

Мэтт едет позади меня. Я слышу рокот его пикапа. Чувствую его. Я смотрю в зеркало заднего вида, и мне кажется, что он наблюдает за мной, но я знаю, что ему ничего не видно сквозь тонировку. Я выезжаю на шоссе и поднимаю стекла. Мэтт едет прямо за нами.

– Лады, давай взглянем на его профиль, – говорит Картер.

Мэтт держит короткое расстояние между нашими машинами. Он не дает кому-нибудь протиснуться между нами. Я подъезжаю к первому светофору на этом длинном шоссе и опять смотрю на Мэтта в зеркало. Он опустил козырек, и я едва вижу его лицо.

– Фото всё черное за исключением смайлика. Ты когда-нибудь его уже видела?

Мэтт слегка приподнимает козырек, словно пытаясь улучшить себе обзор моей машины.

– А, Куинн? – спрашивает Картер.

Я перевожу взгляд на него.

– Что?

– Что ты?.. – Картер смотрит назад, а потом говорит, нахмурившись: – Я гляжу, за нами едет твой парень.

– Он не мой парень.

– Тебе стоит рассказать ему о своих чувствах, – поддразнивает Картер. – Я видел, как он волновался за тебя на уроке мистера Грина. Ты определенно тоже ему нравишься.

Я вздыхаю и давлю на газ, когда загорается зеленый свет.

– В этом весь Мэтт. Сегодня он со мной флиртует, а завтра у него уже новая девушка.

– Это значит, что ты слишком для него доступна. Тебе нужно потусить с другими парнями. Дать ему понять, что тебе есть из кого выбирать. Заставить его ревновать.

Я смотрю на Картера, потом бросаю взгляд на Мэтта и размышляю над тем фактом, что он едет за нами с того момента, как мы выехали с парковки.

– Но не со мной, – говорит Картер, – я здесь только ради одного, помнишь?

– Я вообще-то и не предполагала, что это можешь быть ты.

– Я увидел это в твоих глазах, Джексон, – он улыбается. – Прости, ты мне просто не настолько нравишься.

– Как и ты мне.

– Ты в этом уверена?

– Да, абсолютно, – уверяю я, хотя списки в моем дневнике сказали бы об обратном. Потом до меня доходит: если Картер мой шантажист, то он прочел эти списки и точно знает, насколько сексуальным я его считаю.

Я решаю проверить его.

– У тебя есть какие-то причины считать, что я лгу?

Он ухмыляется:

– Наверное, лишь то, что вчера я раз десять замечал, как ты пялишься на меня.

У меня вспыхивают щеки. Я резко давлю на педаль газа, и машина делает скачок вперед.

– Я не… – Не десять раз! Может, три с половиной. Четыре, максимум. – У тебя что-то было на лице.

Он смеется, запрокидывая голову.

– Что-то у меня на лице?

– Да. Что-то.

– Ага. Сексуальность на всем моем лице.

Самоуверенный придурок.

– Почему мы вообще говорим об этом? Я позволила тебе сесть в мою машину только ради того, чтобы выяснить, кто меня шантажирует.

– Я пытался! Я задал тебе вопрос, но ты была слишком занята подсматриванием за своим любимым.

– Ладно, начинай, – говорю я, когда мы проезжаем дорогу к моему жилому кварталу. Я смотрю, как пикап Мэтта притормаживает и сворачивает. Интересно, куда, по его мнению, мы с Картером поехали. Может, Картер прав. Может, было бы на самом деле неплохо, если бы Мэтт думал, что мне есть из кого выбирать, хотя Картер определенно в этот список не входит.

– А, Куинн? – спрашивает Картер, поворачиваясь ко мне.

– Что?

– Серьезно? Ты накинулась на меня, чтобы я сосредоточился, но я не могу заставить тебя ответить на один-единственный вопрос.

– Ну извини! Я отвлеклась.

– Охренеть!

– На этот раз я слушаю, клянусь.

Он вздыхает, потом сует мне в лицо свой телефон.

– Эта картинка в профиле тебе о чем-нибудь говорит? – Я смотрю на дорогу, потом на белую улыбающуюся рожицу.

– Нет.

Он отводит руку.

– Ладно, вероятно, это аноним, – он смотрит на экран. – Имя в профиле состоит из нескольких чисел. Как думаешь, может, это какая-то дата?

Мне это тоже приходило в голову, когда я сама себя выгнала из школы, но теперь, когда это предположил он, я решаю, что это не так.

– Нет, это слишком очевидно.

– Ага, – говорит он. – Но здесь цифры 2021. Тебе не кажется, что это слишком большое совпадение, чтобы его игнорировать?

– Мне кажется слишком большим совпадением, чтобы его игнорировать, тот факт, что ты был последним человеком, у кого был мой дневник, но так получилось, что мы его всё же игнорируем.

Он внимательно смотрит на меня.

– Так тебе нужна моя помощь или нет?

Я закатываю глаза.

– Я просто говорю.

– Может, ты способна выяснить это сама, или, может, ты готова к тому, что твой дневник опубликуют онлайн. Я не знаю.

Я поджимаю губы.

– Всё, что я знаю, шантажист я или нет, – время тикает, Куинн. Ты хочешь, чтобы я помог или нет?

– Ладно! Да! Ты прав, у меня время завтра до полуночи. И как нам это выяснить?

Он выпрямляется на сиденье.

– Нам нужны подозреваемые, нам нужны мотивы…

Как раскрыть дело о пропавшем дневнике (по мнению Картера)

1. Составить список всех возможных мест, откуда дневник мог быть украден.

2. Составить список всех, кто присутствовал в каждом месте.

3. Определить мотивы каждого человека.

4. Изучить явных подозреваемых.

5. Найти дневник.

Он продолжает:

– Но я не знаю, достаточно ли у нас времени, чтобы выяснить всё это до завтрашней полуночи. Мне нужно уехать домой сразу, как мы посмотрим фильм у Одена.

– Почему? – спрашиваю я, не задумываясь.

Он смотрит на меня так, словно я перешла все мыслимые границы.

– Потому что у меня есть дела. Обязанности. Ответственность. То, о чем тебе никогда не приходится беспокоиться в твоей беззаботной жизни.

– Эй! – я указываю на него пальцем. – Моя жизнь вовсе не беззаботная.

Он смотрит на меня так, словно готов поспорить. Но вместо этого говорит:

– Может, тебе стоит подумать о том, чтобы выполнить что-нибудь из твоего списка. Тогда мы выиграем немного времени.

Я чувствую, как у меня в груди растет напряжение.

– Я не могу ничего выполнить из этого списка, поэтому шантажист и использует его против меня. Он знает, что я не могу.

– Ой, да успокойся. Мы выполним самое простое.

– И что из этого простое?

– Ну что-то должно быть. Дай-ка мне снова взглянуть на список.

Я беру телефон с центральной панели и передаю ему. Он заходит в мои сообщения в Инстаграме.

– Ладно, вот. Завтра мы съездим в колледж, в который тебя приняли.

– Мы? – Я бросаю взгляд на него, потом на дорогу. – Ты поедешь со мной?

– Ага, – отвечает он так, будто это само собой разумеется.

– Ладно, класс! – Я осознаю, что сделать это одной – самая трудная часть этого пункта. Никто не знал, что меня не приняли в Колумбийский университет, и мне недоставало храбрости, чтобы одной съездить в места, куда я поступила. Идея поехать – это просто.

– Сверни на эту дорогу, – говорит Картер, а потом спрашивает: – В какие колледжи ты поступила?

– Хьюстонский университет и Государственный университет Сэма Хьюстона.

– Они оба в Хьюстоне?

– Университет Сэма Хьюстона в Хантсвилле.

Он бросает на меня смущенный взгляд.

– А это где? – прежде чем я успеваю хотя бы попытаться объяснить, он мотает головой. – Не, просто съездим в Хьюстонский, – он указывает вперед: – На этом светофоре налево.

– Как-то стремно, что я попала только в те университеты, где полно преступников.

Он смотрит на меня.

– В смысле?

– Хьюстон – один из самых опасных городов в Америке. А Хантсвилл, если ты не знал, – я бросаю на него быстрый взгляд, – тюремный город.

– Во-первых, – говорит Картер, явно задетый, – каждый город по-своему опасен. Во-вторых, Хьюстонский университет находится в центре Хьюстона. Просто не езди в южные районы, и с тобой всё будет в порядке.

Я закатываю глаза.

– От этого мне, конечно, легче. И что вообще представляет собой Хьюстонский университет? Какими программами известен?

– Я не знаю, Куинн. Может, тебе стоит изучить этот вопрос, раз есть шанс реально туда поехать.

Я фыркаю.

– Почему ты поливаешь его грязью, хотя еще даже не побывала в кампусе?

– Я не поливаю его грязью.

– Поливаешь. Конечно, я понимаю, что он недотягивает до стандартов Колумбийского университета, но… ты ведь тоже.

Упс! Да, это правда, но… Черт!

– Это было жестоко.

– Прости, но ты сама напросилась. Дай Хьюстону шанс. Кто знает? Может, тебе там понравится даже больше, чем в Колумбийском университете.

Я кривлю рот. Может, он и прав. Кампус Колумбийского университета меня всегда немного пугал – с его престижем и тем, как много он значил для родителей. А вдруг в кампусе Хьюстонского университета я буду чувствовать себя как дома?

Глава 8

Если мой дневник у Картера, то он знает…

Мы доезжаем до дома Одена во Флюгервиле, совсем рядом с Остином. На подъездной дорожке припаркованы два «Ниссана Верса» – один черный, Одена, а второй белый. Я паркуюсь на обочине и вижу в окно идеальный двор с кормушками для птиц и розовыми кустами вдоль ограды.

Когда мы подходим к дому, дверь открывается и Оден торопливо сбегает по ступенькам.

– Послушайте, ребята, мне нужно предупредить вас насчет моей мамы.

Картер тут же спрашивает:

– Ей не нравятся темнокожие?

Забавно – у меня в голове возникла та же мысль.

Оден качает головой.

– Нет, она любит темнокожих. – Мы оба вопросительно приподнимаем брови. – В смысле, не прям-таки любит – она любит темнокожих так же, как любит все остальные расы.

Я улыбаюсь, пытаясь не рассмеяться.

– Так в чем проблема? – спрашивает Картер.

– Она иногда может быть чересчур навязчивой. Просто откажитесь от еды, которую она станет предлагать.

Я хмурюсь.

– Почему? Она отравлена?

– Нет, – Оден вздыхает, – это ее еще больше воодушевит. Просто, пожалуйста…

Дверь вдруг широко распахивается. Из дома выходит леди с «маминым» пучком на голове, в серой футболке, заправленной в «мамины» джинсы, и белейших кроссовках и восклицает:

– Здравствуйте! Вы друзья Одена по школе? Куинн и Картер, верно? Пожалуйста, входите. Я готовлю печенье!

Оден поворачивается.

– Сейчас зайдем, мам, – потом он оглядывается на нас через плечо, неловко пряча глаза. – Я прошу прощения.

Она входит в дом, оставляя Одена в напряжении, а нас с Картером в легком смущении.

Внутри пахнет ванилью, пачулями и печеньем. Мы проходим мимо темной гостиной и кухни напротив нее, ныряя в темный коридор. Мама Одена следует за нами, безостановочно щебеча:

– Кто-нибудь из вас хочет что-нибудь попить?

Одновременное:

– Нет, мэм.

– А ты, Оден?

– Нет, спасибо, мам.

– Как насчет печенья? Оно еще теплое.

Я оглядываюсь через плечо, борясь с соблазном взять одно. Полакомиться печеньем кажется мне сейчас чудесной идеей. Но Оден выразительно смотрит на меня и отвечает:

– Нет, спасибо, мам.

Коридор выходит в прихожую с белыми стенами и тремя закрытыми дверями. Каждая стена увешана полками с безделушками и фотографиями. Оден и Картер проходят направо через виниловую дверь-гармошку. Меня же притягивают фотографии маленького Одена с непослушными кудряшками каштановых волос, неизменно в очках.

Фотографии начинаются с семьи из трех человек, но когда Оден становится постарше, на фото остаются только они с мамой. Я смотрю на самое большое фото на стене, где его отец в военной форме, нижний угол рамы обвивает желтая лента. У меня разрывается сердце.

– Ты готова, Куинн? – спрашивает меня Оден. Встретившись с ним взглядом, я вижу, что он не хочет, чтобы я спрашивала его об отце, и я не спрашиваю.

Я следую за Оденом по трем каменным ступенькам в уютную каморку. Там стоит плетеный двухместный диванчик, покрытый подушками с розочками, и такое же кресло. У меня перехватывает дыхание. Он выглядит точно так же, как набор в гостиной Хэтти. Я почти вижу крошечное тело Хэтти, вдавленное в это кресло. Оден плюхается на него, и я охаю.

Он поднимает взгляд, открывая коробку с диском, выданным мистером Грином.

– Всё в порядке?

Картер садится на диванчик и тоже смотрит на меня.

– Да, всё отлично, – я вхожу в комнату, глядя на коврик с цветочным принтом на полу. – Этот набор мебели, – говорю я, пытаясь придать голосу нотки безразличия, – он новый?

– Да не очень, – он наклоняется перед скромной плазмой, включая свой проигрыватель. – Мама купила его на гаражной распродаже несколько месяцев назад.

Я зажмуриваюсь. Мои родители ведь не продали бы вещи Хэтти, верно? Они никогда этого не сделали бы. Когда-нибудь ей станет лучше. Когда-нибудь она вернется домой.

– Где была эта гаражная распродажа? – спрашиваю я.

– Если честно, я просто однажды пришел домой, а у нас новая мебель, – он с любопытством смотрит на меня. И будто видит у меня в глазах мой следующий шаг. – Пожалуйста, не спрашивай ее! Ее потом будет не остановить. Пожалуйста, не надо!

– Не буду. – Я не хочу знать ответ.

Я сажусь рядом с Картером на двухместный диван, говоря себе, что от него не пахнет, как от Хэтти. Я уверена, что мама Одена купила эту мебель в старом пыльном доме, где всё пахло перечной мятой и табаком, как у Хэтти. Это просто совпадение. Эта мебель не принадлежала Хэтти. Нет. Потому что если да, то я просто взорвусь, так что нет.

Когда начинается фильм, мы беремся за ручки и тетради. Мистер Грин попросил по странице записей от каждого из нас, чтобы убедиться, что каждый участвует в групповой работе.

Я пялюсь в экран телевизора, видя цвета, но не всматриваясь, слыша голоса, но не вслушиваясь. Вместо этого мой мозг проигрывает другую сцену: как я выхожу из машины отца и поднимаюсь на крыльцо дома Хэтти. Открываю двери, потому что их никогда не запирали. Хэтти сидит на этом кресле с розочками.

– Привет, малышка! – У нее на носу очки, она не улыбается. Но неменяющееся выражение лица было для меня приветствием – словно в том, что я появлялась у нее в дверях, не было ничего особенного. Я просто приходила домой.

К концу фильма у меня всего полстраницы записей. Картер смотрит в мою тетрадь. Кажется, он хочет предложить помощь, но не решается предложить.

– Можно мне взять этот диск домой? – спрашиваю я Одена.

– Конечно.

Когда я подхожу к двери, Картер заявляет:

– Завтра с нами поедет Оливия.

– Оливия Томас? – спрашиваю я, резко оборачиваясь.

– Ну да, – отвечает он, словно это очевидно. Оден оживляется.

– Зачем? – спрашиваю я, будучи не в силах совладать с собой. Но я уже знаю, что они друзья, и не то чтобы мне не нравилась Оливия. Просто после того случая с вандализмом, когда я вижу ее, всё мое тело начинает выражать молчаливые извинения, которые я никогда не смогу произнести вслух.

– Потому что, – говорит Картер, косясь на меня, – она из Хьюстона. Она сможет быть нашим гидом. И потому что я хочу, чтобы она поехала.

– И как мне уговорить своих родителей отпустить меня завтра?

Он смотрит на меня как на безумную.

– Не говори им.

– Просто пропустить?

– Возьми день колледжа.

– Так вас двоих завтра в школе не будет? – спрашивает Оден.

Я задумчиво смотрю на него.

– Мы едем в Хьюстонский университет. Ты непременно должен поехать с нами, – мне кажется: если я приглашу других ребят, они могут послужить буфером между мной и Оливией. Я и не хочу, чтобы Оден считал, будто делает всю работу за нашу группу. До настоящего времени мы с Картером были абсолютно бесполезны.

Оден с удивлением смотрит на меня, обдумывая приглашение.

– Ладно, – он кивает. – Может, я и поеду.

Когда мы выходим из прихожей, мама Одена поджидает нас в коридоре, скрываясь в темноте, как вампир. Слава богу, Картер идет впереди меня. Она может первым захватить его.

В конце концов мы получаем по пакету с печеньем, поочередные объятия и, как следствие, еще один полный жалости взгляд Одена, прежде чем выходим на подъездную дорожку.

– На самом деле его мама очень милая, – говорю я, когда мы садимся в машину, – Одену не стоит так из-за нее смущаться.

– Вряд ли у него бывает много гостей, – говорит Картер.

Я думаю об этом, пытаясь определить социальное сословие Одена в нашей школе. Я и понятия не имею, с кем он дружит, если у него вообще есть друзья.

Добравшись до центра города, мы попадаем в оживленный вечерний поток на шоссе I‑35. Картер молчит, в то время как у меня в голове крутится вихрь противоречивых эмоций: удовлетворение, злость, волнение. Мы стоим в пробке уже не меньше пяти минут, когда он нарушает тишину.

– У меня есть вопрос.

Он застает меня врасплох.

– Да? – я приподнимаю брови.

– Последний пункт в твоем списке дел – о чем он?

Я бросаю на него быстрый взгляд, потом качаю головой.

– Нет.

– Ты всё еще не доверяешь мне?

– У меня нет на то причин. Есть простой неоспоримый факт – ты был последним человеком, державшим мой дневник.

– А для чего тебе вообще этот дневник, кстати говоря? – Картер пристально смотрит на меня. Я прямо чувствую, как его взгляд прожигает мне щеку, но не могу встретиться с ним глазами. – Это дневник с кучей списков? Что там за списки?

– Крайне личные.

– Например? – настаивает он. – Я хочу тебе помочь, но мне нужно знать, почему этот дневник так важен. – Я не отвечаю. И когда я думаю, что он снова продолжит давить, он говорит: – Пожалуйста, расскажи мне.

Это то, чего я от него ожидаю, – он спрашивает так по-доброму, заинтересованно..

– Там есть список моих самых ужасных воспоминаний.

– Расскажи мне одно.

– Нет, – отвечаю я, – у меня есть список того, о чем я поклялась никогда не говорить вслух. Список всех моментов, которые у меня когда-либо были с Мэттом.

– Погоди-ка! Ты ведешь список всех ваших моментов с Мэттом? – он откидывается назад. – Черт, да ты реально втрескалась в него по самую макушку. Творишь такую сталкерскую херню.

Я кошусь на него.

– Никакой я не сталкер. Понятно? Я просто организованная.

Он смеется.

– И говоришь как настоящий сталкер!

Не могу поверить, что вообще разговариваю с ним об этом. Я никогда не думала, что когда-нибудь с кем-нибудь поделюсь своими списками, тем более с Картером Беннеттом. Но, если честно, мне это даже нравится. Словно наконец появился кто-то, с кем я могу быть полностью настоящей. Удивительно, что этим «кем-то» стал он.

Несколько мгновений он молчит, глядя в окно. Потом снова поворачивается ко мне.

– А еще какие списки там есть?

– У меня список всех дней, когда я плакала навзрыд.

Он морщится, глядя на меня.

– Ты ведешь список дней, когда плакала? Вот это уже чертовски депрессивно.

– Плакала навзрыд. Это разные вещи.

– А сегодняшний день ты записала бы?

Я фыркаю.

– Да.

– А обо мне ты тоже список завела?

Если бы мой дневник был у него, он знал бы, что у меня уже есть список о нем.

– Возможно, – отвечаю я.

– О том, насколько ты меня ненавидишь?

– О том, насколько я тебе не доверяю.

Несколько секунд он смотрит на меня, потом отворачивается к окну и больше не задает никаких вопросов.

Если мой дневник у Картера, он знает…

1. …что я считаю его привлекательным.

2. …что было время, когда я хотела его поцеловать.

3. …что я считаю его больше подходящим просто для секса, чем для замужества или убийства.

4. …а также считаю его напыщенным ублюдком.

5. …как тщательно я описываю свои сексуальные фантазии с участием Мэтта.

6. …как часто я плакала навзрыд (примерно раз в неделю).

7. …насколько я была вовлечена в травлю Оливии Томас несколько месяцев назад. И под «вовлечена» я имею в виду, что я ждала в своей машине, пока другие люди уродовали ее фотографии.

Картер живет в восточной части Остина. У светофоров стоят попрошайки с надписями на картонках и грязными лицами, вынуждая меня встретиться с ними взглядом. И когда я это делаю, они воспринимают это как приглашение поскрестись в мое окно, выпрашивая мелочь.

Картер велит мне ехать прямо, его комплекс будет справа через два перекрестка. Потом звонит его телефон. Я случайно бросаю на него взгляд – он лежит у Картера на коленях. На экране появляется прекрасное лицо Оливии Томас.

– Привет, – отвечает он. Его голос становится мягче и добрее – о существовании этой его стороны я даже не подозревала. – Привет, малыш.

Мои ладони сжимают руль, меня наполняют обида и горечь. Я понятия не имела, что они встречаются. Я думала, что Картер не встречался с девушками из Хейворта. Я стараюсь сделать вид, будто не слушаю их разговор, но мы застряли на светофоре, так что мне больше особо не на чем сконцентрироваться.

– Я почти дома, – он указывает на комплекс с кодовым замком на воротах. – Три тысячи и ввод, – говорит он мне, а потом снова в телефон: – Я сейчас выхожу. Увидимся через секунду, – он кладет трубку.

Я не знаю, почему чувствую себя расстроенной. Есть большой шанс, что он мой шантажист. И даже если это не он, именно из-за него мой дневник потерялся. Не говоря уж о том, что вплоть до этого момента он был со мной не особо-то мил. Он мне не нравится. Он, конечно, чертовски симпатичен, но на этом всё. Я уже определила для себя, что его разум ужасен, как и его слова.

Я ввожу код и въезжаю в ворота. Он указывает на дом. Когда мы подъезжаем, я вижу Оливию, стоящую на нижней ступеньке крыльца, она ждет Картера, но тот не спешит выходить. Он смотрит на меня изучающим взглядом и спрашивает:

– Когда ты расскажешь мне, что идет последним пунктом в твоем списке?

– Никогда.

– Когда ты начнешь доверять мне?

– Когда получу свой дневник назад, и ни секундой раньше.

Он кивает, оглядывая меня с головы до ног, словно пытаясь сохранить в своей памяти.

– Это честно, пожалуй! – Потом он выходит и бежит к девушке.

Оливия шагает ему навстречу. Они хорошо смотрятся вместе – на фоне ее хрупкой фигурки Картер выглядит еще более сильным. Мое тело его просто перекрыло бы.

Потом Картер кивает головой в сторону моей машины. Оливия смотрит прямо на меня и машет с полуулыбкой. Мое сердцебиение учащается. Я спрашиваю себя, что она думает обо мне, подозревает ли, что я как-то связана с тем вандализмом. Полагаю, я узнаю это завтра во время нашей поездки в Хьюстон.

Я машу в ответ, после чего поспешно покидаю это место.

Глава 9

Что я знаю о своей матери

Что я знаю о своей матери

1. Она выросла в одном из бедных районов Чикаго.

2. Она не вспоминает о своем детстве.

3. Ее старший брат был ее лучшим другом и защитником.

4. У нее был учитель, который помог ей выбраться из гетто и поступить в Колумбийский университет.

5. Познакомившись с папой, она решила, что он слишком высокого о себе мнения.

6. Ее раздражает, когда мы с папой оставляем еду на тарелках.

7. Ее мама умерла от болезни сердца.

8. Мы не ездили на похороны.

9. Она не знает, где ее отец и что с ним.

10. Ее брат был убит случайной пулей из проезжающей мимо машины еще до того, как я родилась.

11. Остальные члены семьи не признают факт ее существования.

12. Мы с папой – единственная семья, что у нее осталась.

Когда я захожу на кухню, мама сидит у бара, уставившись в свой айпад с полным бокалом красного вина.

– Простите-ка. Ты где была?

– Ой, извини, мам. Я была у Одена. Я…

– Не позаботилась о том, чтобы дать мне знать, где ты, – говорит она. – Я знаю, что через несколько месяцев ты переедешь в Нью-Йорк, но пока ты здесь, я требую, чтобы уважала наши правила. А теперь садись есть. Всё остывает.

При упоминании о еде мой желудок начинает урчать. Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как я последний раз нормально ела. Я хочу съесть всё.

Я сажусь за барную стойку рядом с ней, впиваясь зубами в свой запеченный с начинкой картофель из «Джейсонс Дели», и она говорит:

– Кстати говоря, о Колумбийском университете. Я сегодня получила интересный звонок.

Я замираю, мое сердце леденеет, картошка застревает в горле. Это уже случилось? Почему шантажист начал так рано?

– Ты провалила тест по истории.

Я выдыхаю, кусочки картошки падают на стойку. Я не должна чувствовать облегчение, но чувствую.

– Мама…

– Ты знаешь, что Колумбийский университет может аннулировать свое согласие на твой прием, если твой средний балл упадет до конца года?

– Да.

– Точно? Потому что ты только что завалила важный тест, – она смотрит на меня с изумлением.

– Я исправлюсь. У меня был безумный день.

– Безумный день? – она поворачивается ко мне, гнев сверкает в ее глазах. – Я уже почти готова забрать у тебя машину из-за этого телефонного звонка от мистера Грина.

Пожалуйста, сделай это.

– Он разрешает тебе пересдать этот тест завтра утром, но тебе лучше усвоить, что у тебя будет не так много шансов, подобных этому, особенно с такой темной кожей, как твоя. Ты должна стараться в два раза больше, чем все остальные.

– Я знаю.

– А ты знаешь, как усердно мне до сих пор приходится работать, чтобы люди воспринимали меня всерьез в качестве адвоката?

Я киваю.

– Тебе нужно решить, чего ты хочешь от жизни, Куинн. Выбери самое важное. Выбери квартиру. Весь этот нерешенный бардак, – она пренебрежительно машет рукой, – это роскошь, которую могут себе позволить только богатые белые мальчики. Ты не одна из них. Тебе придется быть лучше, если ты хочешь составить им конкуренцию.

Я не одна из них. И я не лучше. У меня нет шанса составить им конкуренцию. Но как мне сказать ей об этом? Как сказать, что этот тест далеко не первый из тех, что я завалила за то время, что учусь в Хейворте? И, что еще хуже, что меня не приняли в Колумбийский университет.

Когда я заканчиваю есть, она говорит:

– Иди садись за уроки, пока папа не вернулся домой.

– Он едет домой? – спрашиваю я, поднимая рюкзак и направляясь к двери, выходящей на патио. Я не видела его после инцидента с Картером. Не думаю, что вообще хочу его видеть.

– Он уже скоро будет здесь. Ты должна пойти делать уроки в свою комнату. – Это значит, что мне лучше не быть здесь, когда он приедет, потому что сегодня у них определенно намечается ссора.

– Я пойду делать уроки на улицу.

– Куинн!

Я выскакиваю на патио, но тут же просовываю голову обратно в дверь.

– Я уйду, когда он приедет.

Я сижу на подвесных качелях Хэтти, готовясь к пересдаче теста, и пишу Картеру сообщение насчет нашего завтрашнего тура в Хьюстонский университет.

На задний двор опускается ночь. В нашем районе царит тишина – совсем не как дома у Хэтти. У Хэтти ночь полна звуков – хор сов, сверчков, иногда и вой койота, и голос Хэтти, поющей мне, чтобы я засыпала. «Ничего не бойся, я с тобою рядом». Голос Хэтти, поющей мне в саду. Голос Хэтти, поющей мне, сидя на пассажирском сиденье вездехода, и уносимый ветром. Голос Хэтти, отдающийся эхом у меня в голове.

Папа обычно отвозил меня к Хэтти, когда у них с мамой намечалась ссора, но, приехав туда, я не могла думать ни о чем другом, кроме как о происходящем дома. Будут они, когда я вернусь, всё еще оба там. Я никогда не говорила об этом вслух, но Хэтти знала. Она видела это в моих глазах.

Я шла за ней на кухню, сидела за столом, пока она готовила белый рис, и рассказывала ей, как прошел мой день, обо всем вплоть до момента, когда родители начинали ссориться. Когда я доходила до этого, мои глаза наполнялись слезами, и я моргала, чтобы сдержать их и не закапать ей скатерть.

Хэтти заполняла тишину голосом: «Ничего не бойся, я с тобою рядом». Это всё, на что я когда-либо могла рассчитывать, Хэтти всегда была там. А теперь ее нет. Теперь ее дом пуст. Теперь ее разум полон воспоминаний, в которых нет меня. И всё, что у меня от нее осталось, – эти подвесные качели.

Дверь на патио распахивается. Я выныриваю из своих воспоминаний.

– Куинн? – Папа обходит шезлонги и улыбается мне. Его смуглая кожа выглядит уставшей, особенно под глазами, а борода кажется поседевшей. Он наклоняется и пытается поцеловать меня в лоб, но я отстраняюсь от него, избегая его взгляда.

Он замирает в удивлении.

– Что-то случилось? – Он произносит это обвинительным тоном, словно если что-то и случилось, то непременно по моей вине.

Я кручу головой:

– Всё отлично.

Ты заставил темнокожего парня чувствовать себя незащищенным у нас дома.

Моя кожа такая же темная, как у него, так что я не могу быть уверена, что ты не думаешь того же обо мне. Я тоже преступница?

Ты не поговорил со мной об этом, а мне это очень нужно, ведь мне кажется, что я не знаю, кто ты.

И мне кажется, что тебе нельзя доверять.

Мне кажется, что я вот-вот взорвусь, если мы и дальше будем обходить эту тему.

Он говорит:

– Тебе лучше пойти делать уроки наверх.

Я закрываю тетрадь, беру телефон и рюкзак, не глядя на него.

– По правде говоря, я собиралась к Мэтту.

– Уже немного поздновато, чтобы заявиться к ним вот так.

Я прохожу мимо него с рюкзаком на плече.

– Меня пригласили.

– Как твои родители могут об этом не знать? Как тебе вообще удалось сохранить это в тайне? – Мэтт качает головой, уставившись в экран своего «Нинтендо Свитч».

– Ну, это я умею.

Он сидит на кресле-мешке напротив меня с мокрыми волосами, в пижамных штанах, с голым торсом. Я лежу на его кровати, глядя на потолок, чтобы не пялиться на завитки волос на его обнаженной груди.

– Они разве не просили тебя показать им письмо о твоем поступлении?

– Просили. И поставили его в рамку.

– Что? – он поднимает на меня ошарашенный взгляд. – Ты сама его сделала?

– В «Ворде».

Он фыркает.

– Ух ты. Так когда ты собираешься сказать им правду?

– Я вообще не планировала когда-нибудь им об этом говорить.

Он опускает свою приставку на кресло и наклоняется ко мне.

– Как? – у него нет других слов.

– Я просто… Я скажу им, что не хочу ехать в Нью-Йорк, а потом выкручусь.

Он с хлопком соединяет ладони и подносит указательные пальцы к губам.

– Это самое безумное, что я когда-либо слышал. Зная твоих родителей…

– Я просто еще не решила, как и что. Но последнее, что мне нужно, это чтобы кто-то рассказал им, прежде чем я сама найду способ это сделать.

Он вздыхает, снова поднимая приставку. И стоит ему только произнести:

– Ну я могу сделать так, чтобы мои родители не узнали, – как в открытую дверь со стопкой сложенных полотенец входит его мама.

– Сделать так, чтобы твои родители не узнали что? – спрашивает она, переводя взгляд с меня на него и обратно с приподнятой бровью.

Я приподнимаюсь на локтях, широко открыв рот и глаза. Мэтт отрывает взгляд от экрана приставки с тем же выражением лица. Мы оба пытаемся выдумать какую-нибудь ложь, и не знаю, как Мэтту, но мне в голову не приходит ничего, кроме правды.

– Лучше ответьте мне что-нибудь, – говорит она, положив полотенца на кровать и уперев руки в бедра.

Мэтт переводит взгляд на меня.

– Это секрет, мам.

Она поджимает губы. Потом вскидывает руки и поворачивается.

– Ну ладно. Но я всё равно узнаю! – и с уверенным видом выходит из комнаты.

Мы с Мэттом переглядываемся с выражением ужаса на лицах. Мы были почти на волоске. Он беззвучно произносит одними губами: «Это небезопасно».

Я шевелю губами в ответ: «Определенно».

Он слегка приподнимает подбородок, кивая на дверь, и встает с приставкой в руке. Я слезаю с его кровати и следую за ним, и мы тут же сталкиваемся с его мамой, прижавшейся ухом к двери. Она выглядит такой же растерянной, словно застуканной на месте преступления, так только что выглядели и мы.

– Мам, что ты делаешь? – ошеломленно спрашивает Мэтт.

– Я просто принесла тебе…

Ее руки пусты.

– Принесла мне что? – спрашивает он.

Она оглядывается на темный коридор.

– Принесла тебе хорошие новости: у нас завтра на ужин стейки. Мы будем рады, если ты к нам присоединишься, Куинн.

Мэтт качает головой и обходит маму.

– Она вегетарианка! – Я иду за ним, тоже игриво покачав головой в ее сторону.

– Так что, никакого стейка? – кричит она нам вслед.

Мы спускаемся по лестнице мимо оленьих голов на стенах и коровьих шкур на полу, проходим через кухню к задней двери. Он не надевает футболку, и никто из нас не обувается. Мы бежим через двор к батуту. Он сразу же запрыгивает на него, показывая свое атлетичное тело. Я останавливаюсь и взбираюсь на батут медленно и аккуратно. Потом мы занимаем позиции, чтобы поиграть во «вперед-назад» на лодыжках, но, кажется, мы еще никогда не играли так, чтобы он был без футболки.

– Ладно, – он прижимается кожей к пальцам моих ног, положив руки мне на голени, всё еще играя в приставку, словно его и не прерывали.

Его грудь теплая, волосы покалывают кожу на моих ступнях. Я опираюсь на отведенные назад руки и поднимаю взгляд к чистому ночному небу.

– У меня такое ощущение, будто я больше не знаю, что за человек мой отец, – раздается словно из ниоткуда как для меня, так и для Мэтта. Я не планировала говорить об этом, но теперь, когда сказала, чувствую, как по пищеводу вверх устремляется поток.

– Почему? – спрашивает он, бросая на меня быстрый взгляд, прежде чем снова уткнуться в игру.

– Я всегда считала, что он осознает… ну знаешь…

– Нет, я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Осознает расовые вопросы и всё такое.

Мэтт морщится. От упоминания расы ему становится некомфортно.

– Мне кажется, что, возможно, ему не настолько нравится цвет его кожи, насколько я думала, и, возможно…

– Погоди, почему ты так решила? – он поднимает взгляд. – Это же безумие. Я знаю твоего отца уже сто лет. Я знаю, он гордится тем, что стал первым темнокожим главным хирургом в его больнице. Это едва ли не второе, о чем он сообщает людям, после своего имени. А после этого – тот факт, что он учился в Колумбийском университете, – Мэтт смеется и возвращается к своей игре. – Мне кажется, тебе просто его не хватает, – говорит он. – Я знаю, что его часто не бывает дома.

Я кривлю рот, глядя в ночное небо.

– Ага, – отвечаю я, – Может, и так.

Он не понимает. Всё это не имеет значения. Мой отец, может, и гордится тем, что он первый темнокожий главный хирург, но это не значит, что он гордится тем, что он темнокожий.

Когда я возвращаюсь домой, мои родители всё еще ругаются, но теперь я уже не могу сбежать к Мэтту, так что сажусь на подвесные качели и жду на улице.

Она кричит:

– А ты знаешь, что твоя дочь ходит по твоей гардеробной, когда скучает по тебе?

Я не знала, что она об этом знает.

– А вот что случается, когда я здесь. Это для нее не лучше.

– Твои отношения с дочерью не должны складываться как на расстоянии, когда вы живете в одном доме.

– Как насчет наших отношений, Венди? Почему ты не заботишься о них?

– Да я единственная, кто о них заботится. Ты слишком занят, чтобы о них беспокоиться.

– Сложно вспомнить, почему мы продолжаем это делать.

– Мы продолжаем это делать из-за Куинн.

Так, значит, когда я уеду в колледж, у них не будет причин продолжать ссориться.

Семь вещей, которые постоянно перемещаются по папиному гардеробу

1. Часы с серебряным браслетом, подаренные ему его отцом, – с его именем Дезмонд Джексон, выгравированным внутри.

2. Крышечка от его любимого одеколона – того, что ему подарила моя мама на их годовщину три года назад.

3. Его черный галстук.

4. Его рабочие кроссовки.

5. Его бесконечные формы.

6. Я.

7. Мама.

Глава 10

Десять правил, которые ежедневно нарушает Оливия Томас

Едва проснувшись, я тут же выглядываю в окно. Машина папы всё еще припаркована рядом с маминой. У меня в животе всё скручивается и сжимается.

Я одеваюсь и, пока спускаюсь по лестнице, слышу звон кастрюль и сковородок. Оказавшись на кухне, я обнаруживаю отца, изучающего коробку со смесью для блинчиков. Мама, одетая в халат, прижимается к его спине. Это зрелище вызывает у меня противоречивые эмоции.

– Доброе утро.

Они оба резко поворачиваются, а я беру яблоко из вазы и набор для ланча со стойки.

– Положи всё обратно, Куинн. Я готовлю завтрак, – говорит папа. Мама встает на носочки и целует его в щеку. Папа улыбается, поворачиваясь к ней губами.

– Я не хочу опаздывать на пересдачу теста.

Папа вздыхает, прижимая маму к своему боку.

– А эти шорты не слишком короткие?

– Пап, – я закатываю глаза. Он не может просто проснуться однажды утром, увидеть, как я ухожу в школу, и пытаться указывать мне, как одеваться.

– Я просто говорю. У вас в школе не существует дресс-кода.

– Не без причины, – говорю я, выходя в прихожую, – там понимают, что то, как я одеваюсь, ни в какой мере не влияет на мое образование.

– Куинн, сегодня после школы сразу возвращайся домой, – говорит мама, – мы идем на ужин.

Я оглядываюсь на них и вижу сердечки у них в глазах.

– Мы все?

Папа кивает, потом снова поворачивается к своей любящей жене.

И снова начинается этот цикл. Папа приедет домой сразу после работы, как и мама. Они всё будут делать вместе. Но сегодня вечером или, может, завтра, в зависимости от силы этого любовного заклинания, вновь начнутся ссоры.

Папа уедет и не вернется. И они будут игнорировать друг друга, пока напряжение не возрастет. Ссора закончится огромным взрывом, подобным вчерашнему. И где-то посреди гнева они снова друг в друга влюбятся. Словно мои родители не могут любить друг друга без предшествующего гнева. Это смущает и пугает, потому что их отношения подобны тикающей часовой бомбе, и я не хочу быть тем, из-за кого она взорвется.

На подъездной дорожке я замечаю Мэтта, идущего к своему пикапу. Мы одновременно смотрим друг на друга. Он машет мне рукой, я машу в ответ, открывая дверь своего «Мерседеса». Заводя свою машину, я слышу, как ревет его пикап. Потом я получаю сообщение: «Вчера всё было нормально?»

«Да, всё отлично. Спасибо за разговор».

«В любое время, Куиннли. Ты знаешь, что я всегда рядом 😉»

Потом он сдает задом от своего дома и покидает наш квартал. Подмигивающий смайлик делает со мной невообразимое. Я провожаю его взглядом, увязая в той же луже, в которую, видимо, наступили и мои родители.

На парковке для учеников стоят несколько машин. Когда я заезжаю на нее, Мэтт как раз выходит из своего пикапа. Прежде чем я успеваю заглушить двигатель, моя пассажирская дверь открывается. В машине оказывается Картер.

– Ты еще тут откуда взялся, черт побери? – взвизгиваю я.

– С автобусной остановки, – он указывает на остановку в нескольких футах от нас. – Готова прогулять школу, Джексон?

Я смотрю, как Мэтт пересекает парковку, через плечо оглядываясь на мою машину.

– Мне надо встретиться с мистером Грином, прежде чем мы поедем.

Картер отслеживает мой взгляд.

– Черт! Я заставляю белого парня ревновать.

Я поворачиваюсь к Картеру и пожимаю плечами с хитрой улыбкой.

– Я здесь не ради этого, Джексон.

– Двух зайцев одним выстрелом, – говорю я, открывая дверь.

– Эй, – произносит он. Выставив одну ногу за дверь, я оборачиваюсь к нему, внимательно всматриваясь в его лицо. Он задумчиво смотрит на меня. – Я подумал о том, что ты сказала вчера.

Я сразу же напрягаюсь.

Он моргает и переводит взгляд на консоль.

– Ты сказала, что твой дневник – словно твои основы, что он говорит, кто ты есть, – он снова встречается со мной взглядом, и я киваю. – А разве плохо создать новые основы? Переосмыслить себя?

Я возвращаю ногу обратно в машину.

– Ты сейчас говоришь, что мне нужно переосмыслить себя, потому что я дерьмовый человек?

В его глазах отражается недоумение, а потом он смеется.

– Нет, – на его губах играет смущенная улыбка, он проводит пальцами по щеке. – Я просто говорю, что сложновато меняться, когда у тебя есть дневник, который указывает тебе, кем быть. – Он опускает глаза и правой ладонью поглаживает левое запястье. Потом он снова поднимает взгляд, словно нервничая из-за моей реакции. Пожимает плечами. – Я просто думал об этом прошлой ночью.

Моя кожа пылает. У меня такое ощущение, словно я свечусь изнутри, а ему видны все те мои стороны, которые я так упорно пытаюсь спрятать. Я прокашливаюсь и выхожу из машины, оставляя двигатель включенным.

– Я сейчас вернусь.

Я иду в кабинет мистера Грина, в голове у меня туман. Прошлой ночью он думал обо мне и моем дневнике? Интересно, насколько поздно это было. И я поражена, что его мысли не были ужасными. «Сложновато меняться, когда у тебя есть дневник, который указывает тебе, кем быть». Ну, в этом есть смысл. Но я в первый раз задумываюсь, насколько токсично это может быть – высекать в камне, кто я и кем должна быть.

Я всё еще погружена в свои мысли, когда вхожу в кабинет мистера Грина.

– Куинн, привет. Ты готова?

Я киваю, садясь за первую парту.

– Спасибо за второй шанс.

– Никаких проблем, – он переворачивает мой тест на пересдачу лицом вниз. – Я заметил, какой расстроенной ты была вчера. И решил, что тебя что-то отвлекало.

Я киваю, стараясь не встречаться с ним взглядом. Я знаю, он хочет, чтобы я поговорила с ним об этом, но я не могу. Он слишком близок с моими родителями. Если он узнает, что я не поступила в Колумбийский университет, я пропала.

Я быстро пробегаю новый набор вопросов и заканчиваю на минуту раньше.

– Спасибо, – искренне благодарю я.

Он принимает его и возвращается к бумажной работе у себя на столе.

– Если тебе нужно поговорить, я здесь.

– Спасибо, – говорю я, быстро покидая его кабинет, – но нет, спасибо.

Я выхожу из здания, чувствуя себя бунтаркой, словно кто-то может броситься вслед за мной в ту же секунду.

Когда я дохожу до парковки, солнце жарит вовсю. Я замечаю Картера и Оливию, стоящих возле моей машины. Картер в черных свободных шортах до колена и серой футболке, Оливия в кроп-топе с очень, очень глубоким V-образным вырезом и мешковатых синих джинсах. Она выглядит как модель. Оливия всегда выглядит как модель.

Глядя на нее, я прикидываю, какой выйдет эта поездка. Мне кажется, что каждый раз, когда мы встречаемся глазами, ее взгляд обвиняет меня, словно она знает, что я участвовала в устроенной ей травле.

Я никогда не думала, что мне придется иметь с ней дело. Я думала, что закончу школу и никогда больше ее не увижу, не подумаю о ней, не почувствую снова вину. И она тоже забудет. Для этого и нужен колледж – чтобы забыть ужасы старшей школы.

Но вот мы здесь и совсем скоро окажемся вместе в одной машине, едущей два часа до Хьюстона, а потом еще два часа назад.

Она вскидывает руки к небу, и Картер беспомощно пожимает плечами в ответ. Кажется, они о чем-то спорят. И во мне появляется иррациональный страх, что это из-за меня.

Дело в том, что, хоть Оливия и выглядит маленькой и хрупкой, я точно знаю, что, если мы с ней сойдемся в драке, она непременно победит.

Десять правил, которые ежедневно нарушает Оливия Томас

1. Она мулатка, но, если верить моим старым друзьям, ведет себя так, будто темнее меня.

2. У нее красивые кудри мулатки, но она всегда прячет их в микрокосичках.

3. Она носит серебряное кольцо в носу, даже в школе, гвоздики вдоль всего края ушной раковины и пирсинг в пупке, не стесняясь выставлять его напоказ из-под бесчисленных кроп-топов.

4. У нее на руках с шестнадцати лет есть татуировки.

5. Она зовет учителей по именам. И только мистер Грин (Эдвард) перестал ее поправлять.

6. У нее было несколько драк за наши четыре года в Хейворте, и все из них с белыми парнями, о которых она заявила, что они расисты и избалованные придурки.

7. Она победила их всех. И ей как-то удается сохранять стипендию.

8. Она открыто заявляет о том, что она на стипендии. Все знают, какая она бедная, но ей на это абсолютно плевать.

9. Она свободно говорит о своих сексуальных достижениях. Я знаю больше о сексуальной жизни Оливии, чем, как мне кажется, должна, особенно с учетом того факта, что за все годы учебы мы с ней не перекинулись и парой слов.

10. Все ее друзья – парни… Но, по правде говоря, это может быть результатом той самой травли.

Подходя к ним, я крепко сжимаю лямки своего рюкзака. Картер смотрит на меня и говорит:

– Он отстой. Правда ведь, Куинн?

Оливия смотрит на меня. Я замираю, потому что ее взгляд слишком уж сверлящий.

– Что? Кто? – спрашиваю я, останавливаясь в десяти футах от них и глядя в глаза Картеру. Его взгляд кажется безопаснее.

– Вонтэ.

– О, – так речь вовсе не обо мне. Они говорят о музыке. Очень плохой музыке.

Я морщусь, и Картер смеется, сокращая дистанцию, которую я так осторожно между нами оставила. Он кладет руку мне на плечи и говорит:

– Видишь? Вот моя девочка, прямо здесь.

Широко раскрыв глаза, я смотрю на Оливию в ожидании ее реакции. Ее глаза обводят его руку на моих плечах.

– Вы двое и понятия не имеете, что такое хорошая музыка, – она закатывает глаза, не комментируя тот факт, что рука ее парня лежит у меня на плечах. – Отлично. Я скажу Маркизу, чтобы он меня взял.

– Именно это я и советовал тебе сделать, – говорит Картер, отпуская меня и возвращая мне мое дыхание.

Она стонет:

– Но он подумает, что это свидание, а я не хочу его использовать.

– Ну так сходи одна, Ливви.

Я озадачена. Почему он не может сходить со своей девушкой на музыкальный концерт? Да что он за парень такой?

– Ты же знаешь, что меня бесит парковка, – она топает ножкой, как трехлетний ребенок. – Ладно, попрошу Маркиза, – потом она отворачивается и произносит: – Ненавижу тебя, – залезая на заднее сиденье моей машины, двигатель которой всё еще работает, словно делала так уже тысячу раз и для нее, Оливии Томас, вообще нормально находиться рядом с моей машиной.

Картер не отвечает. Он совершенно невозмутим.

– Ты подбиваешь свою девушку сходить на свидание с другим парнем?

Он смотрит на меня так, словно я в него плюнула.

– Девушку? Ты думаешь, что Ливви моя… – Он сгибается пополам от смеха. – Черт побери, нет! – повернувшись, он стучит в окно Оливии.

Она его опускает.

– Что? – в ее голосе всё еще звучит обида на него.

– Куинн думала, что мы с тобой встречаемся.

Оливия высовывает голову в окно и смотрит мне прямо в глаза. Ее взгляд полон отвращения.

– Это же инцест!

– Практически, – говорит Картер.

– Я просто слышала вчера ваш разговор по телефону, – смущенно оправдываюсь я.

Он отводит взгляд.

– Она сидела с моей младшей сестренкой, пока мы были у Одена. Я говорил со своей сестренкой.

Я моргаю, мои щеки пылают.

– Ой!

– Утю-тю, – он манерно задирает голову и проводит ладонью по щетине на подбородке. – В тебе взыграла ревность?

– Деффффачка, можешь забирать его себе, – выкрикивает Оливия в окно и поднимает стекло.

– Я не ревновала. Ты мне неинтересен.

Он ухмыляется.

– Уверена?

– Я влюблена в Мэтта, помнишь?

Его ухмылка испаряется.

– Точно. Я почти забыл, что ты у нас по белым мальчикам.

Я морщусь. Он произносит это так, словно мне нравятся исключительно белые парни. Что на самом деле не так, и меня бесит, что он такого мнения обо мне, но прежде чем я успеваю возразить, он подходит к пассажирской стороне моей машины.

– Мы ждем только Одена, а потом можем ехать, – говорит он и хлопает дверью.

Я стою одна, вцепившись в свой рюкзак, пытаясь собраться с духом перед нашей двухчасовой поездкой. Два часа с Картером. Два часа с Оливией. Два часа «американских горок» эмоций. Я готовлю к поездке свой разум, свой желудок и свое сердце.

По иронии судьбы Оден, единственный белый из нас, опаздывает. Объявившись, он бесконечно извиняется и устраивается на заднем сиденье рядом с Оливией. Машина наполняется смесью моего парфюма «Виктория Сикрет», картеровского геля для душа, оденовских домашних пачулей и, полагаю, нотками лаванды, исходящими от Оливии. Я настраиваю кондиционер, надеясь, что кто-нибудь наконец нарушит молчание.

Видимо, как и Картер, потому что он начинает ковыряться в моем приложении «Эппл Мьюзик».

– Вот это точно нет, – я шлепаю его по ладони. Я определенно не собираюсь два с лишним часа слушать мамбл-рэп.

Он нахмуривается.

– Тебя может удивить, как много у нас общего.

– И что же у нас общего? – спрашиваю я. – Ты не знаешь, какая музыка мне нравится.

– Я знал, что тебе не нравится Вонтэ.

– Ага, и это очень подозрительно. Откуда ты это знаешь? – я бросаю на него взгляд, прищурившись.

Он улыбается, качая головой.

– Просто доверься мне! – И он снова утыкается в сенсорный экран. Мне сложно побороть свое любопытство, так что я ему позволяю.

В итоге я провожу два часа, слушая ар-н-би девяностых – мою самую любимую музыку. Картер с Оливией громко подпевают, в то время как я мычу себе под нос. Оден молча смотрит в окно.

Через час после выезда из Остина утреннее солнце уже ярко светит. Мы проезжаем сельский дом, потом пустое пастбище, потом заброшенную заправку.

– О боже! – охает Оливия на заднем сиденье. Я бросаю на нее взгляд через зеркало заднего вида. Она прижимается к заднему стеклу. – Ты должна вернуться, – просит она и с умоляюще смотрит на меня.

– Зачем? Что случилось?

– Эта заправка такая красивая. Я обязана ее сфоткать.

– У нас тут как бы плотное расписание.

Вмешивается Картер:

– Поверь мне, лучше тебе это сделать. Она просто так не отстанет.

Оден спрашивает:

– Как ты можешь лишить нашего главного фотографа возможности сделать хороший снимок?

Я замираю.

Я знаю, что он ничего такого не имел в виду, но у меня такое чувство, будто он указывает на мою вину. Словно делает ударение на несколько слов, которые не требуют ударения. Как ты можешь отказать нашему главному фотографу – зная, что ты помогла разрушить ее репутацию в этом качестве – с учетом того, что ты позволила уничтожить все ее фотографии?

Она отмеченный наградами фотограф. Наш отдел ежегодников гордится тем, что она учится у нас. Наша школа гордится тем, что она учится у нас. Ей отдали целую стену в холле С для выставки ее работ. Она словно стала ее собственной маленькой арт-галереей. Она показывала фотографии повседневной жизни учеников, а еще снимки, сделанные в окрестностях Остина, от которых захватывало дух.

А потом, во время рождественских праздников, когда большинство учеников наслаждались своими каникулами, несколько человек проникли в здание – и все ее фотографии были изрисованы красным маркером:

Свежие новости: главный фотограф делает отличный минет!

Оливия Томас готова к работе!

Снимает головы и сосет головки!

Я смотрю в зеркало заднего вида. Оливия сжимает ладони в просительном жесте.

– Я быстро, обещаю.

Мое чувство вины обрушивается на меня. Я так резко разворачиваюсь, что Картеру приходится ухватиться за ручку двери.

Вытаскивая свою камеру, она поворачивается к Одену.

– Я говорила тебе, что продаю свои фотографии в интернете?

Он кивает.

– Если я дам тебе долю, ты согласишься редактировать мои фотографии?

– Правда? – Его лицо вдруг светлеет.

– Черт, да! Ты же лучший редактор в ежегоднике, Оди.

Оди? И погодите-ка, они вместе работают над ежегодником?

Он расплывается в улыбке до ушей.

– Конечно, буду. И тебе даже необязательно мне за это платить.

– Я определенно буду тебе платить.

Когда я подъезжаю к заброшенной заправке, Оливия просит оставить машину на обочине, чтобы она не попала в кадр.

Я оглядываю стены, покрытые граффити, жестяную крышу навеса над тем, что когда-то было бензоколонкой, постепенно сползающую на землю, лист за листом. Все окна крошечного здания заколочены, как и дверь. Здесь есть даже указатель, развалившийся на части у дороги.

Оливия выскакивает, обуреваемая эмоциями, едва не визжа. Оден выходит из машины и присоединяется к ней, указывая на детали на стенах. Она снимает всё крупным планом с каждого ракурса. Потом велит мне переставить машину на другую сторону дороги, потому что она всё равно почему-то попадает в кадр. Я выполняю ее указания без единого вопроса.

Мы с Картером сидим в машине, где тихо играет музыка – Тайриз. Он откидывается на спинку сиденья, расставив пошире длинные ноги в тесном пространстве, и поворачивается ко мне. Кажется, ему вполне комфортно вот так пялиться на меня.

– Что? – нервно спрашиваю я.

Его взгляд на моих губах.

– Ничего.

Мое дыхание угасает, исчезает, покидает меня. Я отворачиваюсь к своему окну, уставившись на пастбище, и пытаюсь дышать так тихо, как могу. Включается How You Gonna Act Like That – моя любимая песня у Тайриза. Я откидываю голову назад, закрываю глаза и беззвучно повторяю ее слова.

Но тут Картер прибавляет звук.

– О, моя любимая песня! – Я смотрю на него, он улыбается.

Я распахиваю глаза.

– И моя.

Он запрокидывает голову и вдруг начинает читать куплет. Потом вступаю я и пою фоновую часть. Он с удивлением поворачивается ко мне. Потом мы вместе поем все слова – он громко и очень плохо, так что мне едва удается петь и не смеяться над его пронзительными криками.

Во время проигрыша он вытягивает руки, словно выступая в видеоклипе. А потом втягивает в свое выступление и меня, проведя пальцем по моей щеке.

– Я был игроком и сделал свой выбор, отдав свое сердце тебе! – Я прикусываю нижнюю губу, напуганная тем, насколько близко к сердцу я всё это принимаю. Особенно когда он берет мою руку и начинает покачивать ею в такт музыке. Его рука теплее, чем моя, и намного больше.

Я улыбаюсь, надеясь, что эта песня никогда не закончится, и в то же время отчаянно желая, чтобы она закончилась прямо сейчас. Вам знакомо чувство, когда происходит что-то прекрасное, но если вы попытаетесь продлить его хоть на секунду, то можете случайно взорваться и всё разрушить?

Я тянусь к панели и выключаю музыку, забирая у него свою руку.

– Эй, – протестует он. – Что случилось?

Я смотрю на него, прищурив глаза.

– Откуда ты знаешь, что мне нравится такая музыка?

– Просто угадал, – он улыбается.

– Ты имеешь в виду, что прочитал мой дневник и видел список моих любимых песен?

Его улыбка мгновенно испаряется.

– Боже, Куинн. Под этим я имею в виду, что в десятом классе на уроке английского у нас были презентации о самых волнующих моментах нашей жизни, и ты использовала одну из песен «Систерз уиз войс».

– И ты это помнишь? – Я сама едва помню. Я сделала презентацию о том, как мы с Хэтти вырастили кролика, а его загрызли койоты. Тот период моей жизни был намного проще, раз именно этот момент тогда казался мне самым душераздирающим из всех, что я когда-либо переживала. У меня была самая плаксивая презентация в классе, и поэтому я так удивлена, что Картер ее помнит.

– После череды песен Тэйлор Свифт я ожидал, что и у тебя будет Тэйлор.

– Тэйлор не так уж и плоха, – говорю я.

Он смеется, и я улыбаюсь, опустив взгляд на свои ладони, лежащие на коленях. Не могу поверить, что он это помнит.

– А у тебя был «Стрэндж фрут»[4] Билли Холидей, – произношу я. Я поднимаю взгляд – он удивлен не меньше, чем до этого я. – Это было неприкрытое заявление в классе, полном белых ребят, но я не думаю, что кто-то знал эту песню.

– Они не знали. Зато миссис Декстер знала. Она так перепугалась! – Я смеюсь, он улыбается. Потом улыбка сходит с его лица, и он смотрит на меня так, словно видит впервые. – Я не знал, что ты обращаешь внимание на такое.

Я пожимаю плечами, глядя на консоль.

– И я не знала этого о тебе.

Задняя дверь машины распахивается, и мы оба подпрыгиваем, словно нас застукали за чем-то запретным, чем мы не должны заниматься. И кажется, будто мы и вправду это делали.

Оливия усаживается на заднее сиденье.

– Отличные фото!

– Вам, ребята, стоило это увидеть, – говорит Оден. – Задняя дверь была открыта. Могу поспорить, там постоянно зависают подростки…

– …наркотой и прочим дерьмом, – добавляет Оливия.

Картер поддразнивает их:

– А, так вот почему вы были там так долго.

Оден краснеет.

Оливия говорит:

– Так, а вы тут чем занимались, а?

Картер бросает взгляд на меня, я смотрю на него, и мы оба спрашиваем себя об одном и том же. Чем мы занимались? И почему меня обуревают такие противоречивые чувства?

Картер молча отворачивается к окну. А я снова включаю радио и выезжаю на шоссе, пытаясь забыть тот факт, что ни один из нас так и не ответил на простой вопрос Оливии.

Глава 11

Дни, когда моя чернота подверглась испытанию

Хьюстон похож на мегаполис больше, чем Остин. Шоссе извиваются, словно спагетти. Люди едут быстро, уходя на левые или правые съезды. Я паникую, но Картер дает мне указания, куда ехать. Мы подъезжаем к административному зданию как раз в тот момент, когда отправляется экскурсия. Ответственные люди вписывают нас и протягивают сумки с красно-белой сувенирной продукцией.

Семь раз, когда Картер бросает на меня неодобрительные взгляды во время экскурсии

1. Когда я поднимаю руку и спрашиваю гида, сколько студентов подверглись нападению за время учебы в этом колледже.

2. Когда гид спрашивает, кто из нас уже принят в Хьюстонский университет, и я не поднимаю руку.

3. Когда я начинаю отставать, жалуясь, что у меня болят ноги.

4. Когда я критикую меню для вегетарианцев в столовой.

5. Когда я прошу его посадить меня к себе на спину, потому что устала ходить.

6. Когда я фыркаю, услышав парня, хвастающегося, что его приняли в программу повышенной подготовки.

7. Когда я наступаю ему на пальцы, в то время как Оливия пытается сфотографировать нас в конце экскурсии.

Он отчитывает меня по пути к машине.

– Почему ты ведешь себя так, будто слишком хороша, чтобы учиться здесь?

– Ой, прости. Мне не нравится кампус.

– Дело не в этом, – говорит он.

Оливия с Оденом следуют за нами.

– Ты относишься к нему с пренебрежением, как и вчера, словно в какой-то момент начала верить, будто годишься только для Колумбийского университета, хотя это не так.

– Я знаю, что это не так!

– У тебя нет причины считать, что ты слишком хороша для этого кампуса, особенно с учетом того факта, что твои шансы приехать сюда пятьдесят на пятьдесят.

Я не отвечаю.

Может, он и прав. Возможно, я уязвлена отказом Колумбийского университета. И, возможно, я не смирилась с тем, что Хьюстонский университет может стать моим будущим. Но я приехала сюда не ради экскурсии. У меня не было реального желания увидеть кампус. Я приехала сюда, чтобы утихомирить своего шантажиста. Но теперь я осознаю, почему указала это первым пунктом в списке. Я могу и вправду оказаться здесь на последующие четыре года. И это слишком важное решение, чтобы принимать его необдуманно.

Когда мы садимся в машину, никто ничего не говорит. Я завожу двигатель, уставившись в цементную стену напротив.

– Куда мне ехать теперь?

– Ливви скажет куда.

Оливия дает указания, не отвлекаясь на посторонние рассуждения:

– Налево. Направо. Прямо. Поезжай дальше. Остановись у обочины.

Я паркуюсь на углу рядом с обветшавшими зданиями, кругом пожухлая трава и потрескавшиеся тротуары.

Картер говорит:

– Ливви и Оден, посидите здесь.

Оливия перевешивается через сиденье, когда он открывает свою дверь, и сует ему стопку наличных.

– Купи мне красную фасоль с рисом.

Выйдя, он обходит машину и открывает мою дверь. Я не хочу идти. Это место кажется таким, где спокойно могут украсть вашу машину. Я оглядываюсь на захудалую закусочную, предлагающую жареную курицу, позади него.

– Ты ведь знаешь, что я вегетарианка?

– Нам надо купить еду для всей группы, но ты без проблем можешь есть свою кроличью еду.

Я фыркаю.

– Почему мне нельзя остаться в машине?

– Зачем? Ты боишься темнокожих, как и твой отец?

Я прищуриваю глаза. Вот, пожалуйста.

– Я не боюсь, – я выхожу из машины. – С чего это мне бояться?

Он ведет меня через дорогу в обход зебры. Внутри закусочной за каждым столиком сидят темнокожие люди, которые либо едят жареную курицу с приправленной картошкой фри, либо ждут, когда их заказ будет готов. Когда колокольчик на двери начинает звенеть, пятьдесят процентов посетителей смотрят на нас. Я вся покрываюсь мурашками. Я не привыкла быть окруженной людьми с моим цветом кожи. Из-за этого мне кажется, будто они могут увидеть, насколько я другая. Но они ведь не могут, верно? Я могла бы смешаться с ними, если бы попыталась. Я могла бы добавить в свою речь деревенский акцент. Я могла бы говорить, как они, включая слово на «н», и они бы ничего не поняли.

Стойка обслуживания находится слева, темнокожие женщины в сетках для волос бегают, как куры с отрубленными головами (что довольно иронично). Когда мы подходим к концу очереди, я встаю совсем рядом с Картером, потому что, если честно, я напугана. У меня такое ощущение, что они всё-таки могут увидеть во мне другую.

Но я действительно выгляжу как они. Я должна чувствовать себя здесь в большей безопасности, чем в своем квартале. Белые люди раньше линчевали людей, подобных мне, так почему, черт побери, я чувствую себя в безопасности рядом с ними? Я делаю глубокий вдох и высоко поднимаю голову.

Когда мы доходим до стойки, Картеру приходится кричать, чтобы его услышали. Он делает заказ и платит наличными, которые ему дала Оливия. Когда он получает чек, я иду за ним к кабинке в задней части зала. Скатерть грязная, и я сажусь за столик, прижав руки к груди. Только через секунду я осознаю, что он не садится рядом со мной. Я поднимаю взгляд, и все мои органы внутри вибрируют.

– Я сейчас вернусь. Туалет, – и он оставляет меня. Совершенно одну.

Я ни с кем не встречаюсь глазами. Мне хочется исчезнуть. Но моя мантия-невидимка, видимо, не работает, потому что, как только Картер уходит, один особенно тощий темнокожий парень останавливается рядом со мной.

– Хей!

Не разговаривай с незнакомцами! Не разговаривай с незнакомцами! Не разговаривай с незнакомцами! Но я встречаюсь с ним взглядом. Незнакомец кивает головой в сторону и спрашивает:

– Это твой брат?

Я отвожу взгляд и кручу головой.

– Парень?

Я снова кручу головой. И тут же понимаю свою ошибку.

Его взгляд изучает мое лицо, опускается на мою грудь и снова поднимается.

– Ты откуда?

Я не знаю, что ответить. Правда кажется плохой идеей.

Он улыбается моему молчанию.

– О, да ты скромница. Мне это нравится.

Он протягивает руки и дотрагивается до моей щеки. Я с отвращением отстраняюсь. Слава богу, в этот момент Картер выходит из туалета.

– Так чо, как дела? Как долго ты тут будешь? – и парень снова тянется к моему лицу.

– Эй, чувак, – произносит Картер, останавливаясь позади незнакомца. – Что-то мне подсказывает, она не хочет, чтобы ты ее трогал.

Тощий оборачивается.

– Так она твоя девчонка? – спрашивает он, указывая на меня большим пальцем.

Картер смотрит на меня.

– Ага, это моя девушка.

Ох. Я опускаю подбородок, сердце колотится в груди. Я знаю, что он сказал это не по-настоящему, но его ответ всё равно отзывается бабочками у меня в животе.

– Черт, ну я не знал, ниггер, – он бросает на меня быстрый взгляд.

– Да на самом деле не имеет значения, моя это девушка или нет. Никто не давал тебе права лапать ее, – Картер подходит ближе, нависая над парнем.

Тощий смеется, окидывая Картера взглядом.

– Да это ж не всерьез. Не нужна мне ее уродская задница! – С этим он уходит, оставляя меня оскорбленной, испытывающей отвращение и немного растерянной. Так теперь я, значит, уродина?

Картер выглядит взбешенным. Мне кажется, он готов развернуться и сделать какую-нибудь глупость, поэтому говорю:

– Всё нормально.

– Да ничего не нормально, – он садится, стиснув челюсти. – А если бы я сказал, что ты не моя девушка? Это дало бы ему полное право приставать к тебе?

Его раздражение удивляет меня. Я смотрю, как он сжимает кулаки.

– Меня это вообще не устраивает, – он качает головой. – А что, если бы ты пришла сюда одна? Этот придурок наверняка пошел бы за тобой до машины, – он смотрит на меня и на мгновение умолкает. – Чему ты улыбаешься?

Я издаю смешок.

– Я и не знала, что ты так переживаешь за меня.

Он опускает взгляд.

– Дело не в тебе. Это касается… всех женщин, – он поднимает глаза, и его взгляд смягчается. – Но да, конечно, я переживаю, в порядке ли ты.

Я чувствую покалывание на коже и избегаю его взгляда, пряча улыбку.

Мы забираем свою еду и выходим на улицу; только увидев свою машину, я наконец успокаиваюсь. Я перебегаю через дорогу и запрыгиваю на водительское сиденье, совершенно не задумываясь о том, что могло произойти между Оливией и Оденом, пока нас не было. Только закрыв дверь, я ощущаю, как заряжен воздух. И Картер чувствует то же самое.

Мы оба осторожно оглядываемся на заднее сиденье. Ноги Оливии лежат на коленях Одена. Ей, кажется, комфортно, но немного скучно. Он выглядит напряженным, словно не знает, куда деть руки.

Картер смотрит на меня, приподняв брови. Между Оденом и Оливией определенно что-то завязывается.

– Куда дальше, Ливви? – спрашивает Картер.

– О! Поехали в мой старый парк. Около знака «Стоп» поверни налево.

Мы едем по кварталу с заборами из проволоки, домами с отходящими досками, ржавеющими машинами во дворах и сидящими на верандах людьми, держащими на коленях младенцев в одних подгузниках.

Сердце гулко стучит у меня в груди. Отличная идея, Куинн. Приехать на новеньком «Мерседесе» в один из самых криминальных районов Техаса. В этом городе каждый день на кого-то нападают, если не убивают.

Оливия залезает на Одена, чтобы указать на разрушенный многоквартирный комплекс.

– Вон там жила моя подруга. Интересно, она там до сих пор?

– Ты тоже жила где-то здесь? – спрашиваю я.

– Не совсем. Немного дальше на юг. Но все мои друзья обитали тут, – она снова указывает в окно. – А вон заправка, которую обстреляли. Помнишь, я тебе рассказывала, Картер?

– Ага, – отвечает он, выглядывая в окно.

– Ты была там, когда ее обстреляли? – спрашиваю я с округлившимися глазами.

Она кивает.

– Охренеть! – восклицает Оден. – А что там случилось?

– Какие-то идиоты из района пытались ее ограбить. Два человека погибли.

– А где была ты? – спрашиваю я.

– Пряталась в задней части магазина рядом с молочкой.

Я даже не знаю, что на это сказать. У этой девчонки была непростая жизнь. И я чувствую себя еще более виноватой из-за того, что осложнила ее жизнь после переезда в Остин.

Оливия показывает, что надо подъехать к жалкому подобию парка, заполненному темнокожими телами, пьющими и что-то празднующими. Оглядывая парковку, я замечаю, что мой черный «Мерседес», пожалуй, самое невыдающееся авто. А самое интересное – сверкающая, как леденец, красная «Импала», припаркованная диагонально на два места, с распахнутыми дверями и группой людей, тусующихся вокруг гриля. Из динамиков орет хип-хоп, и, паркуясь напротив нее, я замечаю торчащие остроконечные диски. Я всматриваюсь в зеркало заднего вида – они увеличивают общую ширину машины по меньшей мере на два фута.

– Как они ездят с такими торчащими дисками?

Картер смотрит с восторженной улыбкой.

– Свангасы.

– Свингеры? – переспрашиваю я, разглядывая в зеркало вероятного владельца машины. Это темнокожий мужчина с ослепительными золотыми грилзами на нижнем ряду зубов. Он выглядит так, будто снимается в музыкальном клипе.

– Нет, – отвечает Картер, поворачиваясь ко мне, – свангасы.

Оливия смеется.

– Я как-то наблюдала, как парень со свангасами пытался проехать по узкой улочке с цементными бордюрами. Ничего хорошего из этого не вышло.

– Ливви, ты рассказывала эту историю уже тысячу раз.

Она сгибается пополам от хохота.

– Но это было так смешно!

– Выходим! – Картер открывает свою дверь, но я всё еще пялюсь на мужчину в зеркале заднего вида.

Я боюсь, что привлеку к себе внимание, что все заметят, кто я или кем я не являюсь. Но когда мы выходим, на нас никто не смотрит. Мы с Картером идем за Оливией с Оденом к пустому столу для пикника. Они садятся с одной стороны и начинают уплетать курицу с картошкой фри, а я сажусь напротив. Картер усаживается прямо на столешницу лицом ко мне, поставив ботинки на скамейку рядом с моими бедрами. Он ест, держа на коленях старую тетрадь на пружинке с красной обложкой.

Оливия барабанит тыльной стороной руки по спине Картера.

– Что ты там пишешь?

– Ничего, – бормочет он, не поднимая головы.

– Что там у тебя? Любовные письма?

– Нет, – он бросает взгляд на меня, прежде чем снова уставиться в тетрадь. От этого мне становится некомфортно.

Я перевожу глаза со своего сэндвича с маслом кешью и яблочными ломтиками на Оливию, натыкаясь на ее немигающий взгляд. Я замираю. Она впивается зубами в посыпанную специями картошку, не сводя с меня глаз.

– Так что там за хрень с Колумбийским университетом?

У меня пересыхает во рту, ладони потеют. Оден наклоняет голову, чтобы тоже посмотреть на меня из-за Картера.

– Эм… ну… меня не приняли.

– Но ты наврала всем и сказала, что тебя приняли.

То, как она это произносит, звучит осуждающе. Я ее поправляю:

– Я солгала своим родителям. А мои родители всем рассказали.

– Но зачем было врать? – спрашивает она с искренним удивлением.

Картер отрывает глаза от тетради – полагаю, ему это тоже интересно.

На этот вопрос есть так много ответов, так много причин.

– Мои родители планировали, что я буду учиться в Колумбийском университете, со дня моего рождения. К сожалению, в их планы не входило, что я окажусь тупой.

Оливия закатывает глаза.

– Ты не тупая.

– Ты видела мои оценки?

– Я видела, как ты пишешь. Ты очень талантливая.

Она застает меня врасплох.

– Когда это ты видела, как я пишу?

Английский, без сомнения, мой худший предмет.

– Помнишь, в прошлом году ежегодник проводил конкурс сопроводительных подписей к фотографиям? – она косится на Одена. – Твои подписи были ужасно смешными.

– Ага, точно, – соглашается Оден.

– Насколько я помню, тот конкурс выиграла Джиа Теллер.

– Да, но… – Оливия вздыхает.

– …в подготовке ежегодника не обходится без политики, – заканчивает за нее Оден.

Она закатывает глаза.

– Отец Джии купил, эм… – она поворачивается к Одену. – Что там было-то? Две страницы рекламы для дурацкого автосалона их семейки?

– Ага, кажется, так. Плюс он много денег жертвует школе.

– Потому и страницы не перевернешь, не увидев ее глупое лицо.

Я приподнимаю брови, услышав ее тон.

– Боже, терпеть не могу эту стерву, – говорит она.

Я усмехаюсь, глядя на свой сэндвич.

– Я тоже.

Когда я снова понимаю взгляд, она улыбается. И говорит:

– Ты должна была победить. Я всегда считала, что ты должна быть в ежегоднике. Ты стала бы отличным автором сопроводительных подписей.

Ух ты, я никогда не думала, что мои подписи настолько хороши. И я никогда не думала, что услышу такое от Оливии Томас.

– Спасибо, – благодарю я.

Ее улыбка угасает, но она всё так же не сводит с меня глаз.

– Эй, так, вопрос.

Я колеблюсь, прежде чем встретить ее пронзительный взгляд.

– Как получилось, что то фото оказалось опубликовано?

Я кривлю рот. Ветер играет с прядью моих волос. Я закладываю ее за ухо и поднимаю взгляд на Картера. Он говорит:

– Тебе стоит рассказать ей. Она наверняка сможет помочь.

Я не планировала рассказывать о своем дневнике кому-то еще. Я никогда не планировала, что о моем дневнике будет знать даже Картер. Но Оливия? О ней у меня в дневнике тоже есть записи.

– Помочь с чем? – она сужает глаза.

Я бросаю взгляд на Одена, сидящего рядом с ней. Он с любопытством наклоняет голову:

– Это как-то связано с тем, о чем вы двое спорили вчера?

Я снова смотрю на Картера. Он приподнимает подбородок.

– Ты можешь доверять мне, – вдруг произносит Оливия. Я смотрю ей в глаза. Моя заминка связана не с этим, но я рада это слышать.

– И мне, – говорит Оден.

Я встаю и отхожу от стола на несколько футов, спиной к ним. То, что Картер знает о моем дневнике, оказалось не так уж и плохо. Мне есть с кем поговорить о своих списках, и это хорошо. Я знаю, что не продвинулась бы настолько вперед, если бы он не поехал со мной. Без них. Они тоже могут оказаться весьма полезны.

Когда я поворачиваюсь, Оливия сидит на столешнице рядом с Картером, сосредоточенно глядя на меня. Я смотрю на этих троих, ждущих, когда я открою рот. Кажется, пришло время для рассказа, но, к сожалению, это повествование о худшем дне в моей жизни.

Глава 12

Как найти новых друзей

Сегодня сильный ветер, я собираю волосы в высокий хвост и не спешу говорить. Где-то вдалеке плачет ребенок. Кто-то смеется. На парковке всё еще гремит хип-хоп.

– Ну, – нетерпеливо произносит Оливия.

– Ладно-ладно, – я смотрю на Оливию, но мне сложно выдержать ее взгляд, и я перевожу глаза на Картера. – У меня есть дневник, полный списков по типу того, что был опубликован. И так случилось, что вчера он пропал.

Брови Оливии взлетают вверх.

– Картер, – говорю я, – не хочешь продолжить с этого места?

Он вздыхает.

– Я по ошибке забрал ее дневник. Ну и как бы… потерял его.

– Картер! – Оливия бьет его в грудь.

Он хмурится, потирая место ушиба.

– Это вышло случайно.

– Так кто-то украл твой дневник и выложил в сеть этот список? – спрашивает Оливия, поворачиваясь ко мне.

– Да, но дальше еще хуже. После того как Картер его потерял, я получила сообщение из анонимного профиля, в котором разместили этот список. Меня заставляют выполнить один из моих списков дел, иначе они опубликуют весь дневник.

Оливия наклоняется вперед.

– Они тебя шантажируют?

– Но почему они хотят, чтобы ты что-то выполнила? – спрашивает Оден.

Картер смотрит на меня.

– Покажи им список!

Я сжимаю телефон в руке. Мой список дел так долго был тайной. Картер прочитал его против моей воли, как и шантажист, но показать его добровольно – совсем другое.

– Эй, – произносит Картер, отвлекая от моих мыслей, – всё в порядке. Они нормальные.

Но я не знаю, а нормальный ли он. Ну ладно, ребята уже знают о Колумбийском университете. А остальное в списке на самом деле уже не настолько плохо.

Я открываю на телефоне переписку между мной и шантажистом.

– Это мой список того, что нужно сделать до окончания школы, поэтому сегодня мы здесь, – я протягиваю свой телефон Оливии. Оден читает у нее из-за плеча.

– Погоди-ка. А что последнее в этом списке? – спрашивает Оливия, приподняв одну бровь.

– Она отказывается мне говорить, – отвечает за меня Картер.

Последний пункт в списке – единственное, что всё еще остается тайной. Даже шантажист не знает, что это. И пока это так, никто не заставит меня его огласить.

– Но взгляни-ка сюда.

Оливия подходит к нему, как и Оден. Я делаю шаг к ним, потому что мне любопытно узнать, что он делал всё это время. Оказывается, нарисовал таблицу рассадки на первом уроке в кабинете миссис Йейтс.

– Вот тут сижу я, – он указывает на имя в квадратике, – посмотри на тех, кто сидит рядом со мной. Кто ненавидит тебя настолько, что способен украсть дневник?

Я хмурюсь.

– У меня нет таких врагов.

– И всё же кто-то ненавидит тебя настолько, что шантажирует, – он обводит все квадратики вокруг своей парты. – Кто-то из этих людей. – Его палец останавливается на парте позади него: Мэтт Рэт[5].

– Кто такой Мэтт Рэт?

Он ухмыляется.

– Твой милый бойфренд.

Я морщу лицо.

– Его зовут Мэтт Рэдд.

– Да какая разница. Что действительно имеет значение, так это то, что он сидит прямо за мной.

– Ага, вот только он никогда такого не сделает.

Картер слегка наклоняется вперед.

– Ты в этом уверена?

– Да, мы друзья. И зачем ему вообще это делать?

– Ну… – Он приподнимает брови и смотрит на Оливию. – Мы тут слышали кое-что о тебе, о нем и о Дестани.

Я закатываю глаза.

– Всё это неправда.

– Может, его огорчил тот факт, что ты влезла между ним и Дестани, – говорит Картер.

– Во-первых, – я смеюсь, поднимая палец вверх, – мы с Мэттом уже говорили об этом. Он знает: то, что произошло между мной и Дестани, не имеет к нему никакого отношения. А во‑вторых, для него гораздо важнее наша дружба, чем любые отношения с Дестани.

По лицу Картера видно, что я его не убедила.

– Не обманывай себя.

– Прости, что?

– Вот что я думаю: он взбесился из-за того, что ты встряла между ним и девушкой, которая ему на самом деле нравится.

Меня передергивает.

– Он нашел твой дневник, у него появилась возможность вывести тебя на чистую воду, и теперь у него есть шанс замутить с Дестани.

– Это глупо. Он мог просто начать с ней встречаться. Зачем ему шантажировать меня?

– Ему нужно оборвать все связи между тобой и Дестани, чтобы она на это согласилась. Вот его мотив, – Картер начинает что-то писать под именем Мэтта.

– Не пиши этого, – я пытаюсь вырвать карандаш из его руки.

Он смотрит на меня так, словно я безумна.

– Тебе следует мыслить беспристрастно.

– А тебе следует мыслить здраво.

– Эмм, – вклинивается Оливия, – как насчет того, чтобы обратить внимание на тот факт, что Дестани тоже была на этом уроке?

– Она сидит далековато от меня, – указывает Картер.

– Ага, и она тоже этого не сделала бы! – Я качаю головой. Они реально хватаются за соломинку.

– Почему ты так решила? – удивленно спрашивает Оливия.

– Потому что мы были лучшими подругами.

– «Были» – главное слово.

– Ладно. Но тогда какой у нее мотив? – Я упираюсь руками в бедра. – Если она хочет, чтобы я снова стала ее подругой, шантаж тут слегка контрпродуктивен.

– А кто сказал, что она хочет снова стать твоей подругой?

– Она сама! Она умоляла меня всю неделю.

Оливия пожимает плечами.

– Я считаю, это нужно записать.

Картер пишет, и я делаю глубокий вдох.

– О боже. Хотите знать, кого я и вправду подозреваю? – Я указываю на квадратик Картера.

Он поднимает на меня злобный взгляд.

– Ну в самом деле, Куинн!

– Ты был последним человеком, кто держал в руках мой дневник. Раз уж мы тут «беспристрастные», давай записывай и это!

– Записать что? Какой у меня мотив шантажировать тебя?

– Отомстить за то, как к тебе отнесся мой отец.

Он облизывает губы.

– Твой отец поступил по-свински, но я уже забил на эту хрень.

– Правда?

– Мне абсолютно пофиг, что твой отец ненавидит цвет своей кожи.

Я опускаю голову. Похоже, я не сошла с ума, думая, что моего отца напрягает тот факт, что он темнокожий. Картер думает так же.

Он замечает мое помрачневшее лицо и сбавляет обороты.

– Слушай, ладно. Я напишу «последний известный, кто видел дневник» под своим именем. Но это не мотив, и мы все это точно знаем.

– Мы исходим из того, кто может настолько ненавидеть Куинн, чтобы сделать это, – произносит Оден, – но на самом деле вопрос в том, кто мог выиграть от того, что Куинн будет выставлена в дурном свете.

Наши головы склоняются над тетрадью. Потом я вижу его – сидящего слева от Картера: Гарвард-Кайде. Я указываю на его имя.

– Ему было выгодно рассказать всем, что я не поступила в Колумбийский университет, из-за его расистских идей.

– Черт, а ты права, – соглашается Картер. – Кайде всегда несет какую-то расистскую чушь. И постоянно заявляет, что я наверняка жульничаю, чтобы получать оценки выше, чем у него.

– Как же я ждала, когда мне выдастся шанс надрать ему задницу, – говорит Оливия. – Он не настолько тупой, чтобы произносить какую-нибудь расистскую фигню при мне, но я так много слышала о нем! – Она качает головой и потирает руки. – Я готова.

– Давайте не будем спешить, – говорит Оден. – Сначала нам нужны доказательства.

Картер кивает, а потом спрашивает меня:

– Ты уже отправила нашу фотографию из кампуса?

– Ой! – я хватаю свой телефон со стола для пикника, выбираю фотографию с нами, снятую Оливией в кампусе, и отправляю.

– Ладно, у нас есть трое подозреваемых…

– Четверо, – перебиваю я, глядя на Картера.

Оливия исправляется:

– Четверо главных подозреваемых, один из которых превалирует над остальными.

Мой телефон звенит у меня в руке. Я смотрю на экран и открываю сообщение. «Отлично. Но вроде бы это один кампус? А в списке значится “съездить в те ДВА университета”».

У меня отвисает челюсть.

– О боже!

– Что случилось?

Я протягиваю телефон Картеру.

– Это была пустая трата времени!

– Что происходит? – спрашивает Оливия.

Картер передает ей мой телефон.

– Как далеко отсюда находится другой колледж?

– Не знаю, – я пожимаю плечами. – В часе или двух езды отсюда. У меня нет на это времени. Я должна вернуться домой сразу после уроков. И что мне делать?

Оливия отрывает взгляд от моего телефона с дьявольской ухмылкой.

– У меня есть идея.

Я приподнимаю брови, скептично настроенная.

– Один из пунктов твоего списка дел – попробовать ночную жизнь в Остине.

Картер вздыхает.

– Нет, Ливви!

– О чем речь? – спрашиваю я.

– Ну… Вонтэ сегодня выступает на Шестой улице.

Я еду за «Фордом» по проселочной дороге. Авто превышает лимит скорости на пять миль в час, обгоняя медленно едущие машины. Я включаю автопилот и позволяю вести меня за собой. В зеркале заднего вида я вижу, как Оливия, развалившись на сиденье, спит мертвецким сном с открытым ртом. Оден сжался в уголке, глядя в окно. Я кошусь на Картера, пытаясь понять, спит ли он. Но с моего ракурса мне не удается это разглядеть. Его голова лежит на подголовнике, подбородок указывает в небо за его окном, ресницы опущены.

«Форд» объезжает старый минивэн. Я делаю то же самое.

Подъезжая к Остину, мы встреваем в пробку. Трехчасовое солнце ослепляет меня, делая белые полосы на дороге невидимыми. Я опускаю козырек, но от него нет никакого толку.

– У тебя сиденье слишком опущено.

Я с удивлением поворачиваюсь к Картеру. Я не знала, что он не спит.

– Поэтому козырек тебя не спасает. Тебе нужно поднять сиденье, – он жестом указывает на боковую часть своего сиденья.

Я провожу рукой по боковой части своего и случайно двигаю свое кресло вперед.

– Нет, эта двигает сиденье вперед-назад.

Я стала владелицей этой машины не настолько давно, чтобы познакомиться со всеми кнопками. Честно говоря, я даже особо не пыталась. Мне всё еще кажется, что я взяла ее напрокат.

Я поднимаю рычаг, и спинка моего кресла откидывается назад наподобие шезлонга.

– О боже, – я поднимаю ее обратно.

– Она… вот здесь, – он отодвигает ленту своего ремня безопасности, кладет одну руку на спинку моего кресла, а второй тянется через мои колени. Я перестаю дышать, когда его рука задевает мой живот. Мое сиденье поднимается, тень от козырька падает мне на лицо, а мои глаза смотрят на его губы, что прямо, мать их, передо мной.

Его низкий голос спрашивает:

– Так лучше?

Его рука как бы в общем-то лежит на моем бедре, а его глаза как бы в общем-то разбирают меня на части.

Я киваю, потом машина позади нас сигналит. Посмотрев вперед, я вижу разрыв величиной с милю между моей машиной и той, что впереди нас. Картер отодвигается, поправляя свой ремень, и я ударяю по газам, после чего резко торможу, догнав другую машину.

Оливия всё еще спит на заднем сиденье. Оден по-прежнему смотрит в окно. Когда я осмеливаюсь бросить взгляд на Картера, он смотрит вперед, но, почувствовав мой взгляд, поворачивается ко мне.

Я смотрю на дорогу, потом снова на него.

– Прости за то, что я сказал о твоем отце.

– О, – я кручу головой, – да всё нормально.

Я перевожу взгляд на дорогу, Картер тоже смотрит в лобовое стекло. Все молчат. Я думаю о том, что об этом прошлым вечером сказал Мэтт. И спрашиваю:

– Ты и вправду считаешь, что он ненавидит цвет своей кожи?

Он смотрит так, словно, задав этот вопрос, я откусила больше, чем могу проглотить. Вместо ответа он спрашивает:

– А ты?

Я вздыхаю, расслабляясь в своем кресле.

– Я не знаю. Мне кажется, чересчур считать, что он ненавидит то, что он темнокожий. Может, он просто немного… – Я поднимаю взгляд к потолку машины. – Ну, знаешь, меня ведь там не было. Я не знаю, что он тебе сказал.

Картер цедит слова сквозь зубы:

– Он не сказал: «Привет! А ты кто?» Он сказал: «Извини, что ты делаешь в моем доме?» Это то, что я от него услышал.

– Всю мою жизнь он учил меня, как сложно мне придется из-за того, что я темнокожая. Он предупреждал меня о несправедливых оценках, более суровых наказаниях и всё в таком духе. Но, по правде говоря, я ни с чем таким не сталкивалась. Всё это не было тем, к чему меня нужно было… готовить.

Картер наклоняется вперед.

– Это были сложности их поколения, – он скрещивает руки на консоли. Кажется, он рад поговорить об этом со мной. – И, без сомнения, это по-прежнему угроза для нашего поколения, но не в такой мере.

Я киваю, радуясь не меньше его. Наконец-то мне есть с кем обсудить такие вещи.

– Мои родители никогда не предупреждали меня, что то, как я разговариваю и как себя веду, может привести к тому, что меня будут называть белой.

– Ага, понимаю, – говорит Картер, – моя мама учила меня стереотипам, но никогда не говорила об опасности быть исключением из стереотипов.

– Быть исключением из стереотипов о темнокожих автоматически значит, что ты не такой уж и темнокожий.

Он кивает, медленно моргая. Я смотрю на него, вспоминая все стереотипы, под которые, как мне казалось, он подходит. Я никогда не думала, что ему тоже приходится быть исключением. Учитывая то, как он говорит и как себя ставит, а также то, что все в школе считают его «настоящим» темнокожим парнем. Я позволила всем этим предположениям повлиять на мое мнение о нем. Я не лучше всех белых ребят. Я не лучше своего отца.

– Я хочу честно признаться тебе, Куинн, – говорит Картер. Я хмурю брови, бросая на него взгляд. – Я не думал, что тебе не нравится, когда тебя называют Орео.

Я прищуриваюсь.

– И никогда ничего не говорила про Оре, – я использовала слово «Орео» только в своем дневнике.

– Тебе и не надо было, – говорит он, – меня самого раньше называли Орео.

Что, правда? Я уверена, что удивление отразилось у меня на лице. Он смеется и кивает.

– Когда я был намного младше и еще ходил в обычную школу, – он умолкает, выглядывая в окно. – Тем не менее из-за этого я изменил свое поведение. Я стал иначе говорить, иначе одеваться, иначе вести себя, выбирать других друзей. К счастью, это не повлияло на мои оценки. Я просто стал скрытнее в плане школьной учебы.

Он поворачивается ко мне и качает головой.

– Как бы там ни было, я просто хочу сказать, что я, возможно, вел себя с тобой так, как те ребята вели себя со мной. Мне жаль.

Я встречаю его задумчивый взгляд, и с моей груди словно падает тяжелый груз. Как ему это удается? Благодаря ему я чувствую себя более видимой, чем когда-либо, словно все мои темные стороны сияют золотом.

Мой телефон жужжит на панели. Я отвожу взгляд от Картера и, бросив взгляд на стоп-сигнал машины, остановившейся впереди, открываю сообщение. Оно от Мэтта: «Ты прогуляла уроки вместе с Картером?»

Глядя на экран, мне не удается сосредоточиться настолько, чтобы написать что-то в ответ или даже обрадоваться тому факту, что он, кажется, ревнует. Я кладу телефон обратно на полочку и бросаю взгляд на Картера. Он всё так же задумчиво смотрит на меня. Я говорю:

– Мне тоже жаль.

Еще через полчаса нам удается наконец выбраться из пробки и вернуться на уже опустевшую школьную парковку. Оден будит Оливию. Та стонет, зевает и потягивается. Оден открывает свою дверь.

– Спасибо за поездку, Куинн.

– Оден, подъезжай ко мне к восьми, – говорит Картер.

– Хорошо.

Оливия опускает руку на мое плечо.

– И ты подъезжай ко мне к восьми. Нам нужно достать тебе поддельные документы.

– Что? – я резко оборачиваюсь.

– Если мы взялись за дело, сделаем всё как надо. – После этого она выходит из машины, оставляя меня наедине с Картером.

Я смотрю на него:

– Поддельные документы? Никто не говорил мне про поддельные документы.

– Куинн, всё будет в порядке. Ты лучше подумай о том, как выбраться из дома сегодня вечером. Нас не будет всю ночь.

Потом он тоже уходит.

Съездить в центр города – это одно, но поддельные документы? Мне восемнадцать. Меня могут отправить в тюрьму.

Я смотрю на часы на приборной панели. Уже почти четыре часа. Черт! Мои родители ждут меня дома. Я выезжаю с парковки, в то время как Картер занимает водительское кресло в старенькой «Хонде» Оливии. Он смотрит, как я уезжаю. А я смотрю на него, и мое сердце грохочет у меня в груди.

Глава 13

Что я знаю о своем отце

Что я знаю о своем отце

1. Он никогда не плачет.

2. Он терпеть не может находиться на улице.

3. Он обожает читать книги об истории технологий.

4. Он либо изменяет маме, либо ему особо не нужен секс.

5. Он поступил в Колумбийский университет, чтобы уехать отсюда.

6. Его отец отказался от него из-за этого отъезда.

7. Он вернулся после смерти отца.

8. Он ненавидит своего отца за то, что тот от него отвернулся.

9. Он стал хирургом, чтобы спасать людей.

10. Он навещает Хэтти каждую субботу (без меня).

11. Он винит себя за то, что его не было рядом, когда его отец умирал.

12. И всё же его нет рядом, когда умирает наша семья.

Мы садимся в мамин «Ленд Ровер». Папа за рулем. Они слушают Тайриза. Они включают его, только если всё хорошо, наверное, поэтому я его так люблю.

Папа держит мамину руку. Его пальцы щекочут ее предплечье. Я смотрю и готовлю себя к моменту, когда мама поймет, что папа так и не извинился, а папа осознает, что мама так и не разделила его чувства. Я не хочу жить в ожидании конца. Я хочу застыть в этом моменте. Хочу подпевать Тайризу, но не могу перестать думать о том, что это лишь вопрос времени.

– Обожаю водить твой «Ленд Ровер», – говорит папа, бросая взгляд на маму. – Он так плавно едет.

– Купи себе такой же.

– Ага, станем семьей на «Ленд Роверах». «Мерседес» Куинн тоже можно было бы обменять, – он смотрит на меня в зеркало заднего вида. – Как тебе такое, Куинн?

Я пожимаю плечами.

– Когда ты окончишь школу, мы купим тебе «Ленд Ровер». В нем намного больше места – удобно для твоей поездки в Нью-Йорк.

– Ты хочешь, чтобы она поехала в Нью-Йорк за рулем сама? – спрашивает мама. – Я не думала, что она возьмет машину. Куинн вряд ли будет пользоваться ею в городе.

Включается песня группы «Бойз ту мен».

– Ну кто-то же должен отвезти туда все ее коробки.

– Да что ей надо, кроме пары нарядов? Ей не нужно перевозить туда всю свою жизнь, Дезмонд.

О-оу.

– Венди, она будет жить в квартире. И захочет перевезти туда намного больше, чем пара нарядов.

– В этом нет никакой необходимости. Она станет первокурсницей, ради всего святого. Получит место в общежитии. Пусть она сначала обустроится там, как все студенты, а потом уже переедет в квартиру.

– В общежитии может случиться что угодно, там ведь столько народу. Мне намного спокойнее знать, что моя девочка живет в квартире.

– Я жила в общежитии два своих первых года в Колумбийском университете. И ничего со мной не случилось. Я считаю, что Куинн лучше начать с общежития. Это научит ее благодарности.

– Ты хочешь сказать, что она неблагодарная?

Они говорят обо мне так, словно меня здесь нет.

– Ты купил ей «Мерседес» на восемнадцатилетие. Знаешь, на чем ездила я, когда мне было восемнадцать?

– Венди, пожалуйста, не начинай!

Они больше не говорят об этом. Они по-прежнему держатся за руки, но они словно коченеют. Музыка всё еще играет, но в ней уже нет особого смысла.

Когда мы приезжаем в «Олив Гарден», папа обегает машину, чтобы открыть маме дверь. Но, идя к ресторану, они не держатся за руки. Это расстраивает меня сильнее, чем я ожидала.

Официант усаживает нас в кабинку. Мама с папой садятся с одной стороны, но расстояние между их локтями кажется гигантским. Обеденный зал заполнен парочками и группами, тихие разговоры едва слышны на фоне акустической музыки с вкраплениями звона серебряных столовых приборов о тарелки. Мы окружены белыми людьми, как это обычно бывает в этом районе города.

Я жду несколько минут, оглядывая обеденный зал, прежде чем снова уставиться на пространство между моими родителями.

– Можно мне сегодня переночевать у подруги?

Они оба поднимают глаза над меню.

Папа спрашивает:

– Дестани? Конечно, милая. А другая девочка тоже там будет? Как ее зовут?

– Джиа, – отвечает мама, не отрывая взгляда от меню.

– Она мне никогда особо не нравилась, – говорит он.

– Ее отец жертвует Хейворту много денег, – говорит мама. – Ей особо не приходится сталкиваться с последствиями ее действий, и это видно.

– Она всегда называет нас по имени, – говорит папа. – Привет, Венди. Привет, Дезмонд. Это… – он возвращается к меню, качая головой. – По крайней мере, Дестани всегда вежлива.

– Ага, но Дестани начинает повторять за Джией, – мама смотрит на меня. А я обычно повторяла за Дестани, так что…

– Это не Дестани, – говорю я, скрестив руки на столе.

Они оба поднимают на меня удивленные взгляды.

– Ее зовут Оливия Томас.

– А где она живет? – спрашивает папа.

Я отвечаю не сразу. Я не хочу лгать. Я уже достаточно лгала им за свою жизнь.

– В Восточном Остине.

Они оба хмурятся.

– И она учится в Хейворте? – спрашивает он.

– Она на стипендии.

Мама оценивающе кивает.

– Она, должно быть, очень умна.

– Да, это правда так, – улыбаюсь я. – Она главный фотограф ежегодника. И очень талантлива.

Они оба снова поднимают свои меню.

Мама говорит:

– Это прекрасно.

Папа листает свое меню так, словно не собирается заказать всё то же самое, что заказывает всегда (стейк полной прожарки с феттучини Альфредо), а потом спрашивает меня:

– Ты посмотрела те квартиры, что я тебе отправил?

Вот что он делает: отправляет мне ссылки на разные квартиры в Нью-Йорке. Раньше я просматривала их, изучала, представляла, как живу в них, но потом делать это стало слишком больно.

– Мне понравились первые три, – говорю я.

Он поднимает глаза.

– Я отправил тебе всего две.

У меня отвисает челюсть. Я говорю:

– Ну да, это я и имела в виду. Мне понравились обе.

– Куинн Джексон.

Началось!

10 вопросов о Колумбийском университете, которые задает папа до того, как нам приносят еду

1. Ты ведь даже не открыла письмо, так ведь?

2. Ты планируешь стать бездомной?

3. Ты понимаешь, что чем дольше ты ждешь, тем выше становится рента?

4. Ты знаешь, как дорого жить в Нью-Йорке?

5. Ты подумала, какую специальность выбрать?

6. Ты планируешь стать бездомной после окончания школы?

7. В какой сфере ты планируешь работать всю оставшуюся жизнь?

8. Ты хочешь стать бездомной?

9. Ты звонила своему консультанту?

10. Ты не можешь зависеть от нас вечно, так, значит, ты планируешь стать бездомной?

Когда я печатала то поддельное письмо о зачислении, я думала, что, возможно, потом скажу им, что Нью-Йорк слишком далеко и я хочу остаться в Остине и учиться в Техасском университете. Но потом Техасский университет отправил меня в список ожидания, и всё стало невозможно. Я не попала даже в запасной колледж.

– Пап, я не ищу место, где буду жить в Нью-Йорке, потому что…

Вот оно. Сейчас я скажу им.

– Почему? – торопит он, не проявляя терпения, которое мне так необходимо.

Так что я трушу.

– Потому что я боюсь.

– Я знаю, что всегда страшно покидать родное гнездо, но…

– Нет, пап, я боюсь, что, когда я уеду, ты тоже уедешь.

Он выглядит обескураженным. Мама бросает на него напуганный взгляд.

– Мне кажется, что единственное, что у вас осталось общего, – внимание ко мне. Что случится с нашей семьей, когда я уеду?

– Ничего не случится, милая, – но, произнося это, он отводит взгляд.

Когда официант приносит нам еду, он тоже чувствует напряжение. Оно почти осязаемо, словно приливает волнами. И мне совершенно не хочется есть. Я хочу просто уйти, поехать к Оливии, чтобы они смогли вернуться к своей ругани.

Глава 14

Причины, почему мне жаль, что мы не стали подругами раньше

Как только распахивается дверь квартиры, Оливия сует мне в руки поддельные документы.

– Тебе двадцать два. Запомни дату рождения.

Я стою на площадке, глядя на знакомую мне фотографию меня самой.

– Мы использовали твое прошлогоднее фото из ежегодника.

Мой взгляд кажется более ясным и беззаботным. Я и вправду была тогда беззаботнее. Я снова и снова перечитываю дату рождения – 14 декабря 1998 года. У меня дрожат пальцы.

– Это совершенно противозаконно.

Она пошире открывает дверь.

– Заходи. Ты выпускаешь холодный воздух.

Внутри ее квартиры темно. Пахнет благовониями, свечами и сигаретным дымом. На диване сидит белая леди, ее светлые волосы собраны в неаккуратный пучок. Она делает что-то похожее на ожерелье из зеленой кожи, смотря криминальный сериал по телевизору. Она поднимает на нас глаза, щурясь, чтобы разглядеть нас в темноте.

– Мам, это Куинн.

Я поднимаю руку.

– Здравствуйте.

– Привет, детка, – ее голос звучит хрипло и устало.

Оливия ведет меня мимо дивана в темную кухню, где достает из холодильника упаковку с шестью бутылками мексиканского пива «Дос Экуис». Я ошарашена такой наглостью – пить в доме своей матери, в то время как сама мать находится дома.

– Ты можешь пока идти в мою комнату. Она справа, – она что-то ищет на столешнице. – Мне нужно найти чертову открывашку.

– Следи за языком, Ливви, – доносится с дивана голос ее мамы, словно в данной ситуации именно это заслуживает наибольшего внимания.

Я иду по темному коридору. Ее комната – единственная, в которой горит свет. Когда я вхожу, мое внимание сразу же привлекает рождественская гирлянда, аркой тянущаяся по потолку, и ее фотографии, расклеенные на стенах и развешанные на нитях.

Многие из них – фотографии города. Одна со смеющимся Картером, сидящим на крыльце. Я таращусь на нее, едва не прожигая взглядом дыры на ямочках у него на щеках. У него есть ямочки на щеках? Наверное, я никогда их не видела, потому что он никогда не улыбался так широко рядом со мной. И это тоже хорошо, потому что я потеряла бы контроль над собой, как теряю его сейчас, утопая в этих невероятно милых впадинках у него на щеках.

Когда я перевожу взгляд на фото рядом с ним, мое сердце замирает. На нем Кристина Лоури, сидящая в столовой рядом с друзьями. Она смотрит прямо в камеру, храбро, словно фото было сделано за секунду до того, как она поняла, что ее снимают. Фотография выглядит великолепно, если не считать, что лицо девушки обведено красным маркером в форме буквы Д.

Я смотрю на фотографии справа от Кристины. Вся строка собрана по порядку, как это было, когда фотографии только подверглись вандализму: «Свежие новости: главный фотограф делает отличный минет!».

Она сохранила испорченные фотографии? И не только сохранила. Развесила в своей комнате. Почему она хочет помнить об этом? Я в ужасе таращусь на них, пот проступает у меня на лбу.

Она входит в комнату у меня за спиной с упаковкой пива в одной руке и открывашкой в другой. Я оборачиваюсь, прикладывая руку к щеке. Она с любопытством смотрит на меня, потом на изуродованные фотографии. На лице появляется понимающий взгляд.

– Ой, это, – она ногой закрывает дверь, потом проходит вперед и ставит пиво на стол. – Я считаю, красная краска их только украсила. Понимаешь? – она поворачивается, облокачиваясь на стол в ожидании моего ответа.

У меня нет слов.

– Ну, знаешь, я, похоже, и вправду делаю что-то стоящее, раз кого-то задело настолько, что они решили уничтожить мою работу. – Она усмехается, потом пожимает плечами. – Я не знаю. Благодаря им я чувствую себя настоящим художником посреди сексуальной революции или чего-то подобного.

Я опускаю взгляд, пряча свой стыд.

– Бери! – говорит она, показывая на пиво.

– О, я… да ничего, – запинаясь, произношу я, – я особо-то не пью.

– И в центр ты тоже особо-то не ездишь, – улыбается она. – Ты вообще когда-нибудь пила?

– Ну, пару глотков пару раз, – обычно против своей воли.

Дестани и Джиа любили выпить, а мне это никогда не доставляло удовольствия, но когда я возражала, они сразу начинали сомневаться в моей благонадежности. Джиа непременно спрашивала: «Ты собираешься нас сдать, скажи честно?»

Я заверяла их, что не собираюсь на них доносить, но тогда Дестани говорила: «Да просто сделай пару глотков, чтобы мы точно знали, что ты никому не расскажешь». А потом они давили на меня, чтобы я пила еще. Я начала избегать посиделок у них дома в отсутствие их родителей.

– Вот, – говорит Оливия, протягивая мне открытую бутылку, – самое мягкое светлое пиво.

Несколько мгновений я просто смотрю на горлышко бутылки.

– Можешь не пить, если не хочешь, – говорит она, поднимая руки вверх, – тогда мне больше достанется, так ведь? – Она смеется, берет еще одну и открывает ее для себя.

Я отпиваю горький глоток, испытывая любопытство из-за такой «рекламы» и благодарность за то, что она на меня не давит. Потом еще один глоток, уже не такой горький.

– Хорошее, правда? – спрашивает она.

– Ага, – оно не отвратительное.

Она открывает ноутбук и выключает плейлист, озаглавленный «Приготовься, стерва», в котором полно популярных песен в стиле хип-хоп и просто до хрена Вонтэ. Я стараюсь не морщиться. Сегодняшний вечер будет… испытанием.

– А теперь скажи-ка мне, – она поворачивается и смотрит на меня, постукивая пальцами по губам. Занервничав, я отпиваю еще глоток пива. – Ты когда-нибудь выпрямляла волосы?

– Эмм, – я непроизвольно делаю шаг назад. – Нет. И, честно говоря, особо не хочу.

– Ладно, поняла, – она смеется. – Мама постоянно уговаривает меня не ходить всё время с косичками, но она и понятия не имеет, что такое расчесывать негритянские волосы. Так просто легче.

– Ты сама их заплетаешь?

Она улыбается, проводя ладонью по своим микрокосичкам.

– Мама Картера.

Потом она подходит ко мне, протягивает руку и пропускает мои волосы через свои тонкие пальчики. Я дергаюсь в сторону, тут же напрягаясь в ожидании ее реакции.

– У тебя такие густые волосы. Мне так нравится, – она бросает взгляд на мое лицо, потом снова смотрит на волосы. – Ладно, жди тут.

Я смотрю, как она уходит, и мое сердце снова медленно начинает биться.

Я больше не позволяю никому трогать мои волосы. С меня хватит. Я всегда предпочитала их натуральный вид. Мама показала мне, как их мыть, наносить кондиционер, облегчать расчесывание и увлажнять каждую неделю. Она никогда не предлагала мне выпрямить волосы – с помощью химии или чего-то еще. И я никогда не испытывала такого желания. Мне нравятся мои пушистые волосы.

А вот Дестани и Джиа всегда только и хотели, что выпрямить их. Когда мы собирались куда-нибудь сходить, они умоляли меня выпрямить волосы. И однажды я сломалась. Джиа выпрямляла волосы Дестани, и я спросила:

– А мне можешь тоже выпрямить?

Это была самая большая глупость, которую я когда-либо произносила.

Они обе замолчали, глядя на мои волосы. А потом Джиа сказала:

– Слушай, этот выпрямитель совсем новый! – Я не поняла, что она имела в виду, и она пояснила: – Я не хочу его пачкать.

У меня ком встал в горле. Я была в замешательстве, меня даже начало подташнивать. Дестани подошла ко мне, провела пальцами по моим волосам.

– Они такие жирные, Куинн. Может, тебе стоит сначала их помыть?

Оливия возвращается с целой охапкой средств для волос – некоторые из них мне знакомы – и косметичкой, складывая всё на стол. Потом она жестом указывает мне на стул. Я делаю глоток пива, волнуясь. Она повторяет за мной.

Оливия проводит пальцами по моим волосам. Она не боится испачкать руки маслом. Я расслабляюсь, когда она берет в руки тот же спрей для облегчения расчесывания, каким я пользуюсь дома.

– Так, у тебя пробор идет посередине, – говорит она. – Мы перенесем его налево.

Она будто выступает на кулинарном шоу, описывая каждое свое движение. Берет расческу и делает пробор на левой части моей головы.

– Хорошо. А теперь мы возьмем вот это средство и пригладим назад, – она делает глоток, потом открывает банку с гелем и шлепает немного средства мне на голову сбоку, пританцовывая под тихую музыку, льющуюся из динамиков. – Зачешем назад, – добавляет она для всех своих зрителей.

Она почти допила первую бутылку. Я хватаю свою и пытаюсь догнать. Без сомнения, мне нужно выйти на ее уровень.

Прежде чем пригладить левую сторону моих волос, она вычесывает короткие волоски.

– Сейчас мы их уложим, милочка. Ты будешь чертовски прекрасна.

Я смеюсь, делая еще глоток пива. Оно похоже на яблочный сок, только без яблока. На вкус такое же, как и на вид, – бронзовое. И из-за него я чувствую себя так, будто увязла в сыром цементе. Я заканчиваю первую бутылку, а Оливия пьет вторую.

Пока она укладывает мои короткие волоски, я смотрю на стену перед собой. Моему мозгу требуется несколько секунд, чтобы подстроиться. Вся стена обита гобеленом. Пятна краски покрывают ткань. Я всматриваюсь, капля за каплей, пока мне не удается воспринять весь образ. Это фотография женщины, курящей сигарету в кусте сухой травы.

– О боже, – говорю я. – Этот гобелен просто великолепен.

Ее руки застывают у меня над головой.

– Спасибо, – говорит она. – Это моя мама.

– Правда? – Я вглядываюсь. Пучок светлых волос, дым, выпущенный между губ, сигарета, зажатая в пальцах. – Она такая красивая! – Я смотрю на портрет. – Боже, ты настоящий профи.

– Ты так думаешь? – Она откладывает расческу и делает еще глоток. – Если честно, я бы с удовольствием взялась бы делать календарь. Ну, знаешь, типа тех, что продаются в магазинах, где всё за доллар, с красивыми пейзажами и прочей фигней.

– Ага, – говорю я, – только ты сделала бы намного лучше. Этому гобелену место в музее.

– Это безумие, потому что я сняла это фото на обочине дороги. Я всегда ищу красивые места для съемок, как та старая заправка, на которой мы были сегодня. Жду не дождусь, когда можно будет загрузить эти фото. Мы с Оденом заработаем кучу денег.

Я никогда не думала, что они такие хорошие друзья. Я даже не предположила бы такое.

Я заканчиваю свое второе пиво. Она протягивает мне третье и начинает делать мне макияж. Она наклоняется над моим лицом, и ее разящее пивом дыхание обдает мою кожу.

– Закрой глаза, – наложив базу под макияж, она красит мое веко тенями. – Говоря о дневнике, – начинает она вдруг ни с того ни с сего, – знаешь, откуда я знаю, что это не Картер?

– Откуда? – Потом я спохватываюсь: – Это он попросил тебя так сказать?

Она смеется.

– Черт, Куинн. Я же не какая-то безмозглая марионетка.

– Ну я не знаю. Я не знаю, кому стоит доверять.

Она делает шаг назад. Я больше не чувствую ее дыхание на своей щеке. Я открываю глаза. Она задумчиво прикусывает губу.

– Что? – спрашиваю я.

– А я знаю, что сегодня мы впервые с тобой заговорили, и я еще знаю, что вы с Дестани были лучшими подругами.

Мое тело коченеет.

– Я уверена, что ты в курсе нашей вражды. До тебя наверняка доходили слухи, что между мной и Холденом что-то было, когда он еще встречался с ней…

– Я никогда не верила этим слухам.

– Ты должна была, – говорит она, – вы же были подругами.

– Ей было проще обвинить тебя, после того как он порвал с ней. Но я никогда не верила слухам. – Мне хочется извиниться за то, что я не приложила больше усилий, чтобы убедить Дестани изменить свое мнение, но я не могу заставить себя произнести эти слова, ведь так я по сути созналась бы в своем участии в вандализме.

– Ну, чтобы ты знала, – говорит она, делая шаг ближе, с кисточкой для теней в руке, – я никогда не верила слухам, что ты перестала дружить с ней из-за Мэтта Рэта.

– Рэдда, – говорю я.

– Что?

– Его зовут Мэтт Рэдд.

Она усмехается.

– Закрой глаза, – она снова начинает наносить тени. – Единственная причина, по которой я заговорила про Картера, – я точно знаю, что это не он тебя шантажирует.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что этот идиот влюблен в тебя с тех пор, как начал учиться в Хейворте.

Я открываю глаза, и она едва не выкалывает мне глаз кисточкой для теней.

– Это невозможно. Он меня терпеть не может.

– Если бы это было так, он не пытался бы обелить свое имя в твоих глазах. Не говоря уж о том, чтобы помогать тебе. Для него невыносима сама мысль, что ты можешь думать, будто это делает он.

Я мысленно возвращаюсь к тому, как он говорил со мной, впервые оказавшись у меня дома.

– Тогда почему он так со мной себя ведет?

– Картер не самая тактичная головка среди «инструментов».

Я размышляю над идиомами, что она соединила в одном предложении.

Она смеется, глядя на мое лицо.

– Он пытается разгадать тебя. Подталкивает, чтобы вывести тебя из себя.

– Зачем? – озадаченно спрашиваю я.

– Может, потому, что ты секси, когда выходишь из себя? – Она пожимает плечами. – Я не знаю. Он глупый. – Она берет тюбик с тушью. – Не моргай!

– Почему ты решила, что он в меня влюблен?

Она вздыхает, проводя щеточкой по моим ресницам.

– Потому что, – она снова вздыхает, и ее дыхание согревает мой лоб, – во‑первых, он называет того парня Мэтт Рэт, так как его бесит, что он тебе так нравится. Во-вторых, он согласился пойти на концерт Вонтэ ради тебя. Знаешь, сколько мне пришлось бы заплатить Картеру, чтобы он пошел на этот концерт со мной?

– Это ничего не доказывает.

– Может, тебе и нет, но мне-то больше никаких доказательств и не нужно.

У нее уходит еще полчаса на то, чтобы закончить мой макияж. Всё это время я перебираю в голове каждый момент, который мы провели с Картером, когда нас объединили в одну группу на уроке мистера Грина. Он вел себя со мной так грубо. Я не могу представить, что такое возможно из-за любви.

Но потом я перебираю в голове совместные моменты, что были у нас сегодня. То, как он вспомнил мой проект по английскому, подготовленный два года назад. Как он подпевал песне Тайриза, держа меня за руку и глядя мне в глаза. Как вступился за меня перед тем тощим парнем в ресторане. Как извинялся за свои предубеждения обо мне. Я не знаю. Не знаю, что и думать.

Я чувствую, как мое лицо напрягается, когда Оливия касается моих губ.

– У меня губы как будто немеют. Что это за помада такая?

– Это не помада. Это пиво.

– От пива немеет лицо? – в ужасе спрашиваю я.

Она смеется.

– Когда выпьешь прилично. И когда мало весишь, – она поднимает меня со стула. – Иди посмотри.

Я ковыляю в ванную и смотрю на себя так, словно в зеркале кто-то другой. Мои курчавые волосы затеняют одну сторону лица. Мои пухлые губы подчеркнуты коричневой помадой с темно-лиловым оттенком. А то, как она нанесла тушь, сделало мои глаза еще больше. Мне безумно нравится.

Оливия тратит намного меньше времени на собственный макияж и прическу, а потом она сует мне в руки красное платье – с разрезами и таинственными полосками – и пару черных лодочек на шпильках.

– Я не смогу это надеть, – говорю я, глядя на них.

Она ворчит:

– Ну ты хотя бы примерь.

– Знаешь, я никогда не носила такие каблуки. Я ношу только платформу.

Она задумывается.

– Ладно, подожди, – она выбегает из комнаты и возвращается с парой черных туфель на танкетке. – Они мамины. Будут смотреться не так идеально, но тоже подойдут. – Закрывая меня в своей крошечной ванной, она добавляет: – Надевай платье через ноги. Не вздумай натягивать через голову и портить всю мою работу.

Мне не сразу удается разобраться, что полоска на топе – это вшитый чокер. Надев его, я смотрю на себя в зеркало. Я не могу оторвать взгляд от своего тела – манящей ложбинки, изящных изгибов, светящегося во всех прорезях меланина и супервысокого разреза. Я никогда еще не видела себя такой.

Когда я наконец выхожу, на глазах у Оливии выступают слезы.

– О боже, Куинн. Ты выглядишь великолепно.

У меня загораются глаза.

– Правда?

– Совершенно великолепно.

Оливия разворачивает меня.

– Ты взгляни на эту попку! Девочка, ты просто обязана как-нибудь мне попозировать.

– Нет! – смеюсь я.

– Да! Ты чертовски великолепна!

Я трясу головой, но внутренне соглашаюсь с ней. Я впервые чувствую себя так, будто могу соперничать с лучшими: Дестани, Джией, даже Оливией. Но рядом с Оливией мне не кажется, что я обязана соперничать.

Причины, почему мне жаль, что мы не стали подругами раньше

1. Может, тогда я чувствовала бы себя более благодушно принимаемой в местах для темнокожих. Рядом с Оливией мне проще демонстрировать те стороны моей личности, что берут корни в моей черноте. Например, я впервые не пытаюсь вылезти из своей кожи. Словно проявилась целая полусфера Куинн Джексон, о существовании которой я даже не подозревала.

2. Может, тогда я не была бы такой предосудительной в отношении людей своей расы, в первую очередь к Картеру, потому что Оливии удается одновременно пользоваться стереотипами и попирать их. И ей по фигу, что это говорит о ней и что думают люди.

3. Может, тогда я никому не позволила бы называть меня Орео и произносить слово на «Н» в моем присутствии. Потому что Оливия белая и черная – вперемешку, но всё равно чувствует себя обязанной на лету сбивать спесь с белых парней-расистов.

4. Может, тогда я не солгала бы о Колумбийском университете, потому что у меня никогда не было друзей, верных себе, как Оливия. Кого-то настолько же бесстрашного.

5. Может, тогда я сама стала бы бесстрашной.

Глава 15

Пить текилу проще, когда ты уже пьяна

Несмотря на уличные фонари, на парковке всё равно слишком темно, чтобы чувствовать себя комфортно. По большей части из-за парня, стоящего у крыльца и наблюдающего за каждым твоим движением. Он облизывает губы, когда мы выходим на площадку.

– Ливви. Как зовут твою подружку?

Оливия продолжает идти вперед.

– Не обращай на него внимания, – шепчет она мне.

Но мне сложно не обернуться с учетом того, что он следует за нами по парковке. Я тяжело дышу, у меня на глазах выступают слезы.

– Всё в порядке! – Оливия берет меня за руку и сжимает пальцы. – Я тебя защищу.

Я смотрю на ее хрупкую фигурку, потом на мускулистого мужчину позади нас и почему-то верю ей. Я видела, как она дерется, много раз – с парнями. Эта девушка могла бы уложить на лопатки футбольную команду, если бы пришлось. Я расслабляюсь, сжимая ее руку в ответ.

Мы подходим к ее машине. Картер и Оден уже здесь, стоят, прислонившись к машине, но мои глаза прикованы к Картеру. На нем рубашка с цветочным рисунком с коротким рукавом, заправленная в черные широкие брюки на ремне, и белоснежные кроссовки. Я спотыкаюсь и слегка пошатываюсь на своих каблуках. Оливия хватает меня под руку, смеясь.

– Ты в порядке?

У меня горят щеки, я киваю ей, откидывая волосы с лица. Картер поворачивается к нам с приоткрытым ртом и приподнятыми бровями, в изумлении оглядывая меня с головы до ног. Тепло заливает уже не только мои щеки, но и шею.

Мы подходим к ним, в платьях и на каблуках.

– Всё нормально? – Он косится на Оливию, но тут же снова переводит взгляд на меня.

– Да мы просто немного навеселе, – смеется Оливия.

Из-за машины выходит Оден. На нем черные брюки, белая рубашка и черные ботинки. Его кудрявые волосы выбриты на висках. Он без очков, и его зеленые глаза неожиданно очаровательны. У него есть контактные линзы, а он их не носит?

При виде Оливии в коротком кожаном платье с открытыми плечами, на шпильках его зрачки резко расширяются.

Ее зрачки, похоже, тоже, потому что она, затаив дыхание, произносит:

– Оден, ух ты! Отлично выглядишь.

Он краснеет и смеется, наклоняя голову.

– Спасибо, как и ты.

– У нас обоих сегодня новые стрижки, – Картер проводит рукой по подстриженной бородке. Он смотрит на меня, словно в ожидании одобрения.

Я изучаю взглядом золотую цепь у него на шее, сверкающие гвоздики в ушах, посвежевший вид. Мне становится сложно дышать. Он уже так прекрасен, но это даже слишком. Я делаю шаг назад, снова спотыкаясь.

Его реакция молниеносна – он хватает меня под руку.

– Черт, Куинн! – смеется Оливия. – Ты слишком мало весишь!

Я улыбаюсь. Дело не в алкоголе – у меня просто дрожат коленки.

Картер садится за руль машины Оливии, а она занимает пассажирское кресло. Я устраиваюсь сзади вместе с Оденом, пытаясь взять себя в руки. Четырнадцатое декабря 1998 года. Подождите, а точно четырнадцатое? Или там было пятнадцатое?

– А что, если они узнают, что мои документы поддельные?

– Да на них даже никто не посмотрит, – Оливия поворачивается ко мне. – Ты секси. Тебя пропустят.

– Слушай Ливви. Она проделывала это миллион раз, – говорит Картер, глядя на меня в зеркало заднего вида.

Я делаю глубокий вдох.

– Но если они тебя поймают, – говорит она, я бросаю на нее лихорадочный взгляд, – просто прикинься дурочкой. Они тебя отпустят. Я такое проходила.

– Тебя ловили?

– Они спросили мой адрес, а я была так пьяна, что перепутала название улицы. Но я такая: «Ой, да какая разница? Я всё равно сегодня вечером домой не собираюсь». Потом похлопала ресницами, уставившись на вышибалу, и он меня отпустил, – она пожимает плечами.

– Я так не смогу! – Я не умею флиртовать, и сексапильность у меня на нуле. Среди всех девчонок я не та, кого обычно выбирают парни. Откуда мне знать, как управлять их вниманием. Я едва могу держать себя в руках, когда Картер смотрит на меня. Где мне взять смелость флиртовать с вышибалой?

Мы съезжаем с шоссе, и я смотрю на огни города. Центр Остина ночью выглядит совсем иначе. Проезжая мимо, я всегда обращала внимание на огни. Они так прекрасны и притягательны. Но когда ты направляешься именно туда, ощущения уже другие. Я трепещу от волнения, как и остальные трое, – нас пронизывает одинаковое пульсирующее предвкушение.

Картер паркуется в гараже на Пятой улице, и дальше мы идем пешком. Мы с Оливией держимся за руки, удерживая друг друга от падения с наших каблуков, но когда мы оказываемся на Шестой улице, Картер с Оливией выходят вперед, а мы с Оденом следуем за ними.

На тротуаре толпа из людей старше нас, и все идут в одном направлении. Каблуки стучат по бетону. Смех наполняет воздух. Девицы гордо ступают в платьях, открывающих взгляду намного больше, чем те, что на нас с Оливией, а парни идут в пропотевших майках и шортах. Здесь жарко и душно, как в аду. Я прямо чувствую, как скручиваются мои волосы.

Чем ближе я к толпе, тем больше облаков духов, сигаретного дыма и пивного дыхания меня окружает. Чем глубже мы погружаемся в хаос, тем громче становится музыка, тем быстрее бьется мое сердце. Это ужасно действует на нервы.

На тротуаре всё больше людей, словно мы для чего-то собираемся вместе. Мы доходим до блокады из машин полиции и полицейских в центре улицы. Мой сердечный ритм ускоряется, словно они непременно поймут, что я еще недостаточно взрослая, чтобы быть здесь. Картер с Оливией не парятся, указывая на бары, когда мы проходим мимо. Оден идет прямо за ними, я же отстаю, поражаясь всему, что вокруг нас, глядя на гирлянды фонарей, аркой светящиеся над нами.

По одну сторону от блокады припаркована куча машин с мигающими аварийками и наклейками такси на лобовых стеклах, рядом с ними вереница велорикш. По другую сторону – хаос. Люди толпятся, словно на фестивале, словно на «Саут бай Саутуэст»[6], но сегодня всего лишь обычный субботний вечер.

Мы подходим к очереди из людей, что тянется, огибая угол здания. Оливия поворачивается к нам троим, пошатываясь.

– Мы пришли! – никто из нас не реагирует на это с таким же восторгом, как она.

Мы стоим у кирпичной стены: Оливия, за ней Картер, потом я, Оден – последний. Прохожие с любопытством оглядывают нас. Чем больше блуждающих взглядов я на себе замечаю, тем сильнее сомневаюсь: чувствую ли я себя сексуальной или же стесняюсь собственного вида в этом открытом алом платье.

Я опускаю глаза. Мне вдруг кажется, что у меня нет права привлекать к себе столько внимания.

Я замечаю группы девушек в суперсексуальных платьях и на супервысоких каблуках с более фигуристыми телами, более прямыми волосами и идеальным макияжем. Глядя на них, я чувствую себя так, словно устроила беспорядок, играя в наряды из маминого шкафа. По сравнению с ними я просто девчонка из старшей школы с неуправляемыми волосами, слишком пухлым телом и слишком простым макияжем.

– Мне здесь не место.

Картер с недоумением смотрит на меня.

– Почему?

Я не знаю даже, как ответить на этот вопрос.

Причины, по которым мне здесь не место

1. Я не похожа на девушек, пришедших сюда.

2. У меня нет их уверенности в себе.

3. Мне никогда не было весело на вечеринках.

4. Если меня поймают с поддельными документами, я не смогу вытащить себя из тюрьмы, потому что не умею флиртовать.

5. Я стесняюсь танцевать на публике.

6. Я стесняюсь даже просто стоять у стены.

7. Я стесняюсь разговаривать с незнакомцами.

8. Я стесняюсь, когда на меня смотрит столько людей.

9. Я стесняюсь, что меня сейчас одновременно осуждает столько людей, так как уверена, что я сюда не вписываюсь.

Я говорю в общем:

– Я не из тех, кто может делать всё это, не стесняясь.

Он отходит от стены и встает передо мной.

– Я не думаю, что тебе нужно объяснять свое стеснение, приписывая его той, кто ты есть. Это кажется… ограничивающим.

Я поднимаю взгляд, сбитая с толку его логикой.

Он продолжает:

– Потому что однажды, возможно, ты перестанешь стесняться. – Он оглядывается через плечо на группу девушек на высоченных каблуках и громких парней-студентов, направляющихся в нашу сторону. – Если ты будешь приписывать стеснение той, кем ты являешься…

Толпа идет мимо, и он подходит ближе ко мне, очень близко. Мы едва не касаемся друг друга. Он кладет одну руку на кирпич рядом с моей рукой. Меня окутывает аромат его геля для душа, я смотрю на его открытую для поцелуя шею. Он смотрит сверху вниз мне в глаза. И произносит:

– Я забыл, о чем я говорил.

Шумная группа наконец минует нас. Картер делает шаг назад, прочищая горло.

– После тебя, – он жестом показывает, чтобы я шла впереди, глядя на меня так, словно тоже забыл причину, по которой меня ненавидит.

Я даже не заметила, что очередь уже здорово продвинулась. Образовался огромный разрыв между нами и Оливией, которая оглядывается на меня через плечо с ухмылкой, транслирующей: «Я же тебе говорила». Я отталкиваюсь от стены и догоняю ее, чувствуя взгляд Картера, прожигающий мне спину. Она берет меня за руку и тянет мое ухо к своим губам:

– Ну, что я тебе говорила?

Я улыбаюсь.

– Это ничего не доказывает.

Я оглядываюсь назад. Картер о чем-то говорит с Оденом, и они оба смотрят на нас. Я прикусываю губу, снова поворачиваясь вперед.

– Ой, да ладно, – по ее тону понятно, что я ее не убедила. – Ты великолепна, и он от тебя глаз оторвать не может. Даже ты не можешь этого отрицать.

Я снова бросаю взгляд через плечо. Он по-прежнему смотрит на меня. Он встречается со мной глазами, улыбается и отворачивается. Я тоже отворачиваюсь, легкомысленно улыбаясь.

Вместе с очередью мы сворачиваем за угол. Когда мы оказываемся перед площадкой мероприятия, Оливия тянет Картера за руку.

– Сфоткай нас для Кайде.

Он берет у меня телефон.

– Мы пока не знаем наверняка, что шантажист именно он. – Он отходит к краю тротуара. Перед нами проходят люди, но как только образуется просвет, мы с Оливией прижимаемся друг к другу щеками, по-утиному надувая губки.

Сделав фото, он протягивает мне телефон, глядя на экран. Взяв его, я спрашиваю:

– Нормально вышло?

Картер поглаживает подбородок, улыбаясь мне:

– Идеально.

Я моргаю, пряча улыбку за ладонью. Оливия бросает на меня понимающий взгляд. Она такой подстрекатель.

Я смотрю на фотографию, с нашими с Оливией прижатыми друг к другу лицами, и вижу, что я почему-то уже не выгляжу не к месту рядом с ней или перед баром. Я выгляжу так, словно просто наслаждаюсь жизнью.

Я думаю: «Нет причин, почему я не могу».

Я отправляю фотографию шантажисту и решаю, что я здесь не только ради того, чтобы угодить кому-то. Я здесь потому, что всегда хотела это испытать, так что, черт побери, я пользуюсь моментом.

Я улыбаюсь от уха до уха, когда перевожу взгляд с телефона на концертные афиши, и вдруг вспоминаю, что это тот момент, когда мне нужно солгать. Мне двадцать два, и мой день рождения какого-то… декабря. Я не могу даже заглянуть в свои документы, потому что Оливия их куда-то засунула.

Басы, доносящиеся с концертной площадки, гремят у меня в груди, проталкивая мою тревогу к горлу. Я сглатываю ее снова и снова. Я воспользуюсь моментом, если меня, для начала, не бросят в тюрьму.

– Сколько вам лет? – спрашивает охранник Оливию.

Она улыбается, прижимаясь грудью к моей руке.

– Нам обеим по двадцать два.

– Документы и билет?

Она с вызывающим видом приподнимает левую грудь и достает оба наших документа и бумажные билеты из своего лифчика.

Охранник, молодой латинос, ненамного старше нас, ухмыляется бесстыдству Оливии, проверяет наши билеты и, едва взглянув на наши документы, протягивает их нам обратно.

Смеясь, он качает головой.

– Вытяните ваше запястье вот так, – он показывает свою руку, покрытую татуировками.

Она повторяет за ним, и он закрепляет на ее руке зеленый браслет. Потом она ждет, пока я получу свой. Кивком головы он велит нам проходить, Оливия улыбается и тянет меня за собой. Ну это было легко. Может, я и правда из тех девушек, кто так может?

Оказавшись внутри, я делаю глубокий вдох, позволяя воздуху осушить мой пот. Мои глаза оглядывают всё вокруг. Зал похож на галерею игровых автоматов, но с приглушенным светом, громкой музыкой и без игровых автоматов. Танцпол перед сценой до предела заполнен разгоряченными подростками и молодежью немного за двадцать. Диджей крутит микс из популярных хип-хоп-песен. Люди находят себе места возле бара либо позади толпы.

Когда в дверях появляются Картер с Оденом, Оливия подпрыгивает от радости.

– Выпивка!

Мы следуем за ней к бару у дальней стены, протискиваясь между телами, стукаясь бедрами. Мы с Оливией находим место у стойки, Картер и Оден встают за нами.

– Что ты будешь? – спрашивает Оливия.

– Пиво?

Она улыбается.

– Как насчет шотов?

– Я даже не знаю, – я распахиваю глаза, заряжаясь ее восторгом.

– Меньше жидкости, больше мощи, – говорит она, приподнимая брови. – Благодаря шотам ты будешь танцевать, кричать, раздеваться.

– Что?!

Она смеется.

– Да я просто шучу… типа.

Я тоже смеюсь, бросая взгляд на бармена. Он идет к нам.

– Ну давай это сделаем, – говорю я, встречаясь с ней взглядом.

– Ага?

Я киваю, и она взвизгивает. Когда к нам подходит бармен, Оливия заказывает четыре рюмки текилы. Она кидает на стойку пачку десяток, поднимает одну из стопок и залпом ее осушает. Я смотрю на нее, как на суперчеловека.

– Вперед! – кричит она. – Оден! Давай!

Он и Картер подходят к бару и поднимают стопки. Я тоже беру свою. Это прозрачная жидкость в маленькой стеклянной рюмке. Ничего особенного. Мне просто любопытно посмотреть, сколько же в ней этой «мощи». Я пытаюсь повторить за Оливией и выпить всё залпом, но я далеко не такой профи. Я выпиваю свою порцию в три глотка, слишком надолго задерживая алкоголь у себя во рту. Всё горит, и, боже, какая же это гадость.

Оливия поглаживает мне спину, пока я откашливаюсь.

– Ты это сделала! Я тобой горжусь!

Я улыбаюсь, чувствуя, как жидкость согревает мой желудок и пульсирует в горле. Рюмка Одена тоже пуста, а вот Картер всё еще держит свою. Он пытается убедить Одена выпить ее вместо него.

– Картер не пьет шоты? – спрашиваю я Оливию на ухо.

– Он наш дежурный водитель. Сама ответственность, – отвечает она с широкой улыбкой. – Ты должна предложить ему выпить вместо него, – она игриво приподнимает брови.

Я закатываю глаза.

– Это было бы так сексуально, – добавляет она.

– Мне не настолько нравится Картер.

Она замирает. Несколько секунд в изумлении таращится на меня, а потом разражается смехом.

– Херня, – она берет меня за руки и подталкивает к Картеру.

И вот я стою перед ним со слегка приоткрытым ртом и слегка покачиваюсь. Он с любопытством смотрит на меня, продолжая разговаривать с Оденом.

– Если ты не хочешь пить, я с удовольствием избавлю тебя от этой необходимости.

Это определенно было совсем не сексуально. Думаю, Оливия забыла, кто я, когда у нее возникла эта идея.

Но он всё равно смеется.

– Лады, – он протягивает мне рюмку, окидывая меня взглядом. – Давай!

Я беру у него стопку и пытаюсь обольстить его, не сводя с него глаз, потому что этим вечером впервые чувствую себя достаточно уверенно, чтобы удерживать визуальный контакт. Он с интересом наблюдает за мной. Я облизываю губы, потом медленно заливаю жидкость себе в рот. Мои щеки наполняются отвратительным ядом, глаза увлажняются. Я глотаю текилу, сморщившись от затянувшегося вкуса.

– Это было так грациозно, – смеется он.

– Заткнись, – я отворачиваюсь, улыбаясь, смеясь, краснея.

Оливия качает головой.

– Девочка, – она толкает меня обратно к бару. Парни остаются по другую сторону от нее, а она шепчет мне: – Ну, каков твой план?

– Какой план?

– Как заполучить Картера, – произносит она так, словно это очевидно. Она перекидывает косички через плечо и подтягивает верх своего платья.

– В каком смысле заполучить его?

Она закатывает глаза.

– Заманить его в свою постель.

Я в панике подбираю слова.

– Я не… что? Ты серьезно?

– О, так ты девственница?

Я поджимаю губы и киваю.

– Ну тогда начни с малого. Как ты собираешься приманить Картера к себе?

Я фыркаю.

– Я его едва знаю.

Она вздыхает, отворачиваясь к бару.

– Я хочу еще выпить. Ты будешь?

Я качаю головой. Кажется, второй шот накрывает меня. В животе и по всему телу разливается тепло.

Она облокачивается на стойку, заказывая еще один шот, а мой взгляд устремляется через бар на Картера. Они с Оденом оживленно о чем-то болтают. Конечно, я представляла тысячу разных способов поцеловать Картера, но я, наверное, могла представить десять разных способов поцеловать любого привлекательного парня.

И это совершенно не значит, что Картер мне нравится. Благодаря тому, как он смотрит на меня, я чувствую себя живой. Женственной. Увлеченной. Всё дело в том, какой меня создала природа – в биологии и химии, ферромонах и гормонах. Настолько катастрофически гетеросексуальна, что любой, абсолютно любой парень мог бы заставить меня чувствовать то же самое. Не только Картер.

Но потом он встречается со мной взглядом.

Я проглатываю свой язык, прикусываю губу и изо всех сил стараюсь держать себя в руках, потому что вся моя сущность стремится к нему.

Он не улыбается. Он изучает меня, продолжая разговаривать с Оденом, как будто не пялится на меня в открытую.

Оливия получает свою рюмку и кричит:

– Вперед! – и закидывает ее в себя. Она поворачивается ко мне, и на лице у нее четко написано, насколько она пьяна, – похоже, на моем лице сейчас такое же выражение.

Вдруг свет гаснет, умолкает и музыка. Толпа вопит. Оливия поворачивается к сцене и тоже кричит. Затем в колонках начинают играть первые аккорды хип-хоп-песни, немного громче, чем прежде. На сцене появляется худой темнокожий парень – в голубом джинсовом жилете на голое тело, белых брюках и с золотыми цепями, раскачивающимися у него на шее.

Это не Вонтэ.

Черт, я и забыла, что у него на разогреве будет кто-то еще, и неизвестно, как долго будет выступать этот парень. Он читает рэп, кричит в микрофон, и толпа качает головами в ритм. Большинство из них тоже не знает, кто это.

Оливия пробирается поближе к сцене, она тянет за собой Одена. Оливия без стеснения начинает танцевать, а Оден смущенно наблюдает.

Я начинаю громко смеяться. Картер поворачивается и смотрит на меня, заражаясь моим смехом. У меня внутри всё падает, когда он шагает ко мне.

– Я вспомнил, о чем говорил на улице.

Я приподнимаю бровь в ответ.

– Когда ты заявляешь, что ты не из тех, кто не испытывает стеснения в подобной ситуации, ты говоришь себе, что должна чувствовать в следующий раз.

– Я не говорю себе, что должна чувствовать. Я сужу по тому, как я обычно себя чувствую.

– Это нечестно – судить заранее, когда ты впервые оказалась в центре города. Конечно, тебе немного не по себе. Это же новый опыт. – Я смотрю на него, наклонив голову и поджав губы. Он отстраняется, жестом обводя вокруг нас. – Приди в этот клуб еще два или три раза, а потом посмотришь, что будешь чувствовать.

Я окидываю взглядом темные углы, открытый танцпол, заполненный телами, сцену, мигающие лампы. Потом поворачиваюсь к нему – синие и зеленые огоньки сверкают в его глазах, танцуют на его щеках. У меня на губах появляется улыбка. Я пытаюсь подавить ее, но из-за алкоголя мне сложно контролировать свои мышцы, и я пытаюсь спрятать улыбку за кулаком.

Парень на разогреве заканчивает свое выступление, и толпа аплодирует. Я проверяю телефон: половина десятого вечера. Вонтэ, наверное, начнет в десять. Но неизвестно, во сколько он закончит. В одиннадцать? В двенадцать?

Оден с Оливией возвращаются, Оливия запыхавшаяся, а Оден с красным лицом. Картер тянет Одена к себе. Они говорят приглушенными голосами, но мне удается расслышать пару фраз. «Подведи ее поближе» и протест Одена: «Слишком много людей».

За баром висит зеркало, которое я почему-то замечаю только сейчас. Я смотрю на себя. Мои губы приоткрыты. Они всё еще слегка онемелые. Я закрываю рот и всматриваюсь в Картера, который подбадривает Одена, – его глаза, его губы.

Но я слышу, как Оден говорит:

– Слушай, мне надо еще выпить.

– У тебя нет времени на выпивку. Нельзя ждать всю ночь, чувак.

Оден закатывает глаза, но ему следовало бы прислушаться к Картеру. Никто из нас не осознает, насколько ему следовало бы прислушаться к Картеру, пока самый сексуальный мужчина из существующих на Земле не подходит и не говорит:

– Ливви?

Она оборачивается в своем обтягивающем кожаном платье.

Таинственный парень – светлокожий с томными глазами цвета янтаря и длинными русыми локонами. Излучая уверенность, зная, что может заполучить любую девушку, какую захочет, он тянется к руке Оливии.

– Давненько мы с тобой не виделись.

– Ага, и на то была причина, – бормочет Картер рядом со мной.

– Что ты делаешь тут, позади толпы? Я знаю, ты обожаешь Вонтэ. Ты должна быть там, у сцены, – говорит парень.

Она хмурится.

– И каким образом мне туда попасть?

– Что? – он смеется. Его смех подобен смеху ангела. – Я проведу. Пойдем! – Я не могу в это поверить, но Оливия следует за ним без единого слова. Да, я тоже пошла бы, но от нее я ожидала большего сопротивления.

– Черт! – в отчаянии выкрикивает Картер. – Этот парень – криптонит Ливви. Сегодня вечером она точно уедет с ним.

– Кто он? – спрашиваю я.

– Ее бывший, Кендрик.

Оден смотрит, как Оливия исчезает в толпе вместе с Кендриком. Я прямо чувствую волны ужаса, накрывающие его.

Наконец к нам подходит бармен. Картер заказывает:

– Две рюмки текилы.

– Закажи четыре! – кричит Оден, вытаскивая свой кошелек. Он швыряет деньги на стойку, в то время как бармен наливает нам четыре рюмки.

– Ты сошел с ума?

Оден меня игнорирует, закидывая в себя одну рюмку за другой. Я выливаю в себя одну с закрытыми глазами. Ответ: да. Да, он сошел с ума.

Пить текилу легче, когда ты уже пьяна. Мне нужно добавить это в свой список жизненных уроков. Хотя, если честно, всё делать намного легче, когда пьяна, кроме как стоять, ходить, пользоваться туалетом и связно разговаривать. Во мне три пива и четыре рюмки текилы. Я уже дважды сходила в туалет. Меня пошатывает, когда я должна стоять прямо. Оден так много говорит, слишком много. Картер пытается удержать нас обоих, но для него это чересчур.

Потому что потом включается песня Тони Брекстон. Картер видит по моему лицу, что я обожаю эту песню. Я подпеваю, качая головой. Он улыбается, с опаской глядя на меня. Но когда дело доходит до кульминации песни, мне не удается сдержаться: я начинаю покачивать бедрами. Картер понимает, что это ошибка, раньше меня. Всё происходит так быстро. Моя лодыжка подворачивается, танкетка окончательно предает меня, и я падаю.

Но Картер оказывается рядом в мгновение ока, одной рукой обхватывая мою талию, а другой поднимая за руку.

– Боже, Куинн.

– А ты быстрый, – невнятно произношу я.

Я совершенно теряю себя в его ресницах, бровях и бородке. Моя рука обводит твердые линии его челюсти. Я заглядываю ему в глаза. Он кажется удивленным и пойманным врасплох. Я хихикаю.

– Кстати, мне нравится твоя стрижка.

– Ух, а ты реально пьяна.

Он отпускает меня и отступает на шаг назад.

– Не настолько уж я и пьяна. Не так, как Оден, – мы оба смотрим на Одена, спиной прислонившегося к бару и качающего головой в такт музыке с закрытыми глазами.

Картер фыркает.

– Что правда, то правда, но ты от него недалеко ушла. – Он отводит мою ладонь от своего лица, а другую руку – от своей груди. – Трезвая Куинн не вешалась бы так на меня.

Я морщусь.

– Трезвая Куинн слишком боится своих чувств.

Он приподнимает брови.

– И что это значит?

– Для этого и нужен мой дневник – скидывать в него свои чувства, чтобы мне не пришлось о них говорить, – я цокаю, удивляясь, что это говорю. – Отвратительная привычка.

Он задумчиво смотрит на меня.

– Ну тогда, может, тебе стоит остановиться.

– Мой дневник пропал, так что… – Я отшатываюсь от него и иду к бару. – Оден, ты вообще знаешь эту песню?

– Да! Я ее обожаю.

Я сама не знаю эту песню – это какая-то современная хип-хоп-мелодия. Определенно не в моем вкусе.

Потом наконец выходит Вонтэ. Он начинает свое выступление с запоминающегося инструментального аккомпанемента из оперы. Толпа сходит с ума. Оден привстает на цыпочки, выискивая глазами Оливию и Кендрика. Картер прислоняется спиной к бару позади меня, сосредоточившись на сцене.

Только когда толпа начинает петь, я осознаю, насколько мы с Картером в меньшинстве. Что большая часть толпы – белые и что они без проблем читают рэп, выговаривая каждое слово, включая слово на «н».

Я знаю, что это просто стихи. Что они не называют меня словом на «н», но каждый раз, когда я слышу его, пропетое хором, меня выворачивает. И я ничего не могу с этим поделать. Это не должно меня оскорблять, мне даже просто не позволено быть оскорбленной.

И всё же моя кровь вскипает от того, насколько я оскорблена. У меня на коже проступает пот, потому что я еще и напугана.

Две девушки танцуют так, словно на них никто не смотрит. Одна из них блондинка в кепке цвета лайма. У другой каштановые кудри со светлыми прядями. Они похожи на Дестани и Джию. Но это наверняка не они. Они не стали бы так танцевать. Но этого достаточно, чтобы меня снова пронзила боль. Я знаю, что слово на «н» проскальзывает и между их губ, как и у всех остальных.

Картер наклоняется к моему уху.

– С тобой всё в порядке?

Я почти забыла, что он стоит рядом со мной. Я обхватываю себя и поворачиваюсь к нему лицом. Видя мое выражение, он и сам меняется в лице.

– Всё в порядке, – заверяет он меня.

– Мне страшно, – шепчу я. Не может быть, чтобы он меня услышал. Мне кажется, что он читает по моим губам.

– Тебе нечего бояться. Всё нормально.

– Что происходит? – спрашивает позади нас Оден.

– Давайте сядем! – кричит Картер. Он не глядя хватает меня за руку, словно его рука всегда знала, как найти мою, и направляется к диванам. Он усаживает меня на низкий твердый фиолетовый диван. В этой части зала пусто. Полагаю, здесь нет других таких безумцев, кто мог бы купить билеты на это, а потом не смотреть.

Картер садится с одной стороны от меня, а Оден с другой.

– Что случилось? – кричит Оден.

Картер говорит у меня над головой.

– Ты видишь, что эти люди больше похожи на тебя, чем на нас?

Я зажмуриваюсь от того, насколько мне приятно слышать, как он говорит «нас». Мне сразу становится лучше, словно я не одна, и от этого мне хочется плакать, потому что, если бы я не была одна на той вечеринке в прошлые выходные, может, всё было бы иначе.

– Ты слышал слова песни и то, как они пели все вместе?

Наконец, Оден произносит:

– Ой!

Картер кивает. Его челюсти сжимаются, когда он фокусирует взгляд на сцене.

– Поэтому я и не хотел идти сюда. Дело не только в дерьмовой музыке.

Он встречается взглядом со мной, и его лицо смягчается.

– С тобой всё в порядке, – успокаивает он меня. – Я пойду принесу тебе воды.

– Не воды. Пива. «Дос Экуис».

Он пытается побороть улыбку, но та побеждает.

– И мне, – неразборчиво бормочет Оден позади меня.

– Вы совсем с ума сошли, если думаете, что я принесу вам еще алкоголя. Я принесу вам воды.

– Кайфоломщик! – кричит ему вслед Оден, а потом поворачивается ко мне. – Знаешь, Куинн, я никогда не понимал, почему белые люди так упорно борются за возможность произносить это слово. Я вообще не понимаю, что в нем такого привлекательного. – Он смотрит в стену напротив нас, на пустые диванчики и приглушенные лампы.

– Я тоже.

– Я знаю по личному опыту, что есть места, где это слово всё еще произносят с ненавистью.

Я хмурю брови.

– Что значит, ты знаешь по личному опыту?

– Мои родители родом из маленького городка в Восточном Техасе. Та еще глухомань. – Он смотрит на свои ладони, лежащие у него на коленях. – Когда мы гостим там, мне приходится выслушивать расистские речи членов своей семьи. – Наконец он поднимает взгляд на меня. – Совсем плохо всё было, когда президентом был Обама.

Мои брови взлетают вверх.

– Не сомневаюсь.

– Я не думаю, что белые люди должны произносить «дружелюбную» версию этого слова, зная, что где-то кто-то всё еще использует его для разжигания ненависти. Мне кажется нечестным, что каждый раз, когда темнокожие люди слышат это слово, им приходится гадать, оскорбляют их или нет.

Я смотрю на Одена, едва не плача.

– Ух ты, Оден.

– Что? – он со смущенным взглядом поворачивается ко мне.

– Спасибо! – Никто из моих белых друзей еще не видел меня так. Мне хочется купить ему подарок. Хочется обнять его. Черт, да мне хочется броситься к сцене, вырвать Оливию у Кендрика и прокричать ей в лицо, какой Оден замечательный. Ей бы так повезло, если бы она стала с ним встречаться.

Картер возвращается с двумя «Дос Экуис».

– Спасибо, спасибо, спасибо! – вопим мы с Оденом, выхватывая у него пиво.

– Завтра вам обоим будет очень хреново, – говорит он, глядя, как мы пьем. – Напоминаю, завтра нам нужно посмотреть наш второй фильм о Джоне Кеннеди.

Я поворачиваюсь к нему.

– Ой, да.

– Ко мне домой больше не поедем, – говорит Оден, указывая на нас своим пивом. – Картер, твоя очередь.

Он вдруг смущается.

– Эм, я… в общем, у меня дома не на чем смотреть диски.

– Ой, точно. Ты же мне говорил, – отвечает Оден. – Тогда, наверное, мы снова поедем к Куинн.

– Ладно, отлично, – бормочу я, жадно глотая пиво. Рэп-стихи, исполняемые хором, сливаются в какую-то кашу, как и всё остальное.

Я смотрю в упор на пустой диван напротив нас, голова наполняется чем-то тяжелым, пока Картер не произносит:

– Ты уверен, что мы не можем собраться у тебя, Оден? Твоя мама показалась мне очень милой.

– А что не так с моим домом? – спрашиваю я, резко вскидывая голову.

Он поджимает губы.

– Твой отец считает меня преступником.

Я захлопываю рот. Я не могу спорить с ним – не после того, как он меня успокоил.

– Тебе всегда рады в моем доме, – говорю я, отводя взгляд. – Мои родители ругались весь день после того, как ты ушел. Я знаю, что папе стыдно за то, как он отреагировал.

– Я не знаю этого наверняка. Страх опасен. Страх убивает темнокожих людей.

– Ты думаешь, что папа убил бы тебя? – спрашиваю я, встречаясь с ним взглядом.

– Если бы у твоего отца при себе в тот день было оружие, думаю, сейчас я мог бы быть мертв.

Мне больно из-за того, что он боялся за свою жизнь, находясь у меня дома. Что парень с такой же темной кожей, как у меня, не чувствует себя в безопасности рядом с моим отцом.

– Если честно, я сомневаюсь, что завтра папа будет дома. Он редко бывает дома по субботам.

Картер скептично смотрит на меня.

– И я обеспечу твою безопасность. Обещаю.

Он улыбается, в его глазах загораются искорки, потом смеется.

– Ты обеспечишь мою безопасность?

Я киваю.

– Я буду типа твоим телохранителем. Если тебе понадобится сходить в туалет, я проведу куда надо и постою возле двери.

Он хохочет, запрокидывая голову назад. Потом встречается со мной взглядом. Я утопаю в ямочках на его щеках.

– Ладно. Договорились.

Он протягивает мне руку, напоминая о том, как мы в первый раз заключили договор на уроке мистера Грина, еще только вчера. Я считала его плохим парнем, но сейчас, кажется, верю ему. Он просто не может быть моим шантажистом. У него слишком много мягких мест…

Например, серединка его ладони.

Я вкладываю свою руку в его, и он сразу ее пожимает. Он улыбается, а я мысленно возвращаюсь к вопросу Оливии о том, как «приманить его к себе». Я наклоняюсь к нему. Но он, кажется, отклоняется от меня. Я не уверена, потому что в следующий момент о мои колени ударяется голова Одена, пустая бутылка из-под пива с грохотом падает на пол и закатывается под диван.

Картер подскакивает, как и я.

– Нам пора ехать, – говорит Картер, глядя на голову Одена у меня на коленях.

– А как же Оливия?

– Она написала мне сообщение, что поедет домой с Кендриком. – Картер встает, бросая взгляд вниз на меня. – Как думаешь, если я оставлю тебя тут ненадолго, тебя не украдут?

Я смотрю на него округлившимися глазами.

– Мне надо подогнать машину Оливии. Просто присмотри за Оденом. Не дай ему стошнить на тебя.

На моем лице проявляется ужас.

– Всё будет нормально. Я быстро, обещаю. – И он исчезает.

Я смотрю на красные щеки и открытый рот Одена. Он стонет, зажмуриваясь. Я беру его за потную руку.

– Всё хорошо. Мы почти выбрались отсюда.

– Куинн, почему Оливия бросила меня ради того парня? – неразборчиво бормочет он, открывая глаза и поворачиваясь ко мне.

– У нее была история с тем парнем. Иногда этого достаточно.

– Ты думаешь, это потому, что я белый? Может, ей не нравятся белые парни.

– Она сама наполовину белая.

– Но это не значит, что ей нравятся белые парни.

– Ты ей нравишься, Оден.

– Откуда тебе знать?

– Пока к ней не подошел Кендрик, она смотрела только на тебя.

Он качает головой.

– Да, так и было. – Он опускает голову и снова закрывает глаза. Я держу его за руку, пока не возвращается Картер.

– Машина у входа, – произносит он с придыханием. Он берет меня за руку и поднимает с дивана.

– А как же Оден?

– Я вернусь за ним. Он всё равно никуда не уйдет.

Когда мы выходим на улицу, ночной воздух обдает лицо. Обнаженная кожа покрывается мурашками.

– Картер, мне нехорошо, – я закрываю глаза.

Он обнимает меня за талию и ведет вперед.

– Я знаю. Мы достанем тебе воды.

– Мне не нужна вода. Я хочу просто лечь куда-нибудь.

– Ты сможешь лечь через минуту. Давай только сначала дойдем до машины.

– Не знаю, смогу ли я.

– Она уже совсем рядом, Куинн.

– Но у меня так болят ноги.

Он вздыхает.

– Ненавижу эти туфли. Как девушки ходят на шпильках? – я прислоняю голову к его руке.

– Не знаю, – бормочет он, пытаясь удержать мое тело в вертикальном положении.

– Тебе не кажется, что в этом платье я выгляжу как шлюха?

Она смотрит на меня сверху вниз так, словно мой вопрос его позабавил.

– Нет.

– Ты считаешь, я выгляжу сексуально?

Мы доходим до машины, и он открывает пассажирскую дверь, не отвечая мне.

– Картер, – хнычу я. Потом останавливаю его посреди тротуара и заглядываю в глаза, надув губы.

– Что, Куинн?

– Ты считаешь меня сексуальной?

Картер смотрит на меня. Он касается моих бедер кончиками пальцев, словно ему не по себе от того, что я так близко, но он не хочет меня отталкивать.

– Куинн, ты всегда была прекрасна. И ты это знаешь.

Я прикусываю нижнюю губу и наклоняю голову набок. Он всегда так считал? Так Оливия права насчет его влюбленности? Но как только я хочу его спросить, мир вокруг начинает кружиться. Моя голова словно сделана из воздуха. Я зажмуриваюсь и чувствую, как по пищеводу поднимается желчь.

Картер, похоже, сразу понимает, что происходит, потому что успевает вовремя отскочить в сторону. Рвота заливает бетон, брызгая на туфли, одолженные мне Оливией.

– Простите, мама Оливии, – со стоном произношу я.

Картер поднимает мне волосы, но внутри меня уже пусто. Мне кажется, он сажает меня в машину, но я не помню, как сижу, как натягиваю ремень, как еду. Темнота так приятна, и я позволяю ей поглотить меня целиком.

Причины, почему я там, где и должна быть

1. Думаю, меня здесь не было бы, если бы какая-то часть меня этого не хотела. Независимо от того, где это «здесь».

2. Если быть «здесь» – ошибка, думаю, благодаря этому я бы что-то узнала – то, что мне нужно знать.

3. В мире достаточно закрытых дверей и стеклянных потолков. Моя зона комфорта не должна быть в их числе.

Глава 16

Худшее в том, чтобы быть человеком

Еще до того как я осмеливаюсь открыть глаза, мне приходится чувствовать. Всё. В голове у меня гудит, в горле пересохло, в животе бурлит. Не знаю, смогу ли вообще открыть глаза.

Воспоминания о прошлой ночи обрушиваются на меня, и каждая частичка времени еще более ужасает, чем предыдущая: я падаю в центре ночного клуба, я вешаюсь на Картера, он отрывает меня от себя, я едва не заливаю его рвотой. Это всё и правда было?

Открыв наконец глаза, я подпрыгиваю от неожиданности. Маленькая девочка с тонкими косичками сидит у кровати, глядя мне прямо в рот.

– Какая ты красивая, – говорит она.

Это последнее, что я ожидаю увидеть, так что у меня вырывается визг, короткий и быстрый. Я шлепаю себя по рту, и она отшатывается.

Дверь распахивается. Всё вокруг заливает свет из коридора.

– Имани, – зовет Картер. Малышка тут же встает, пряча руки за спину. – Я же просил тебя не заходить сюда.

– Я хотела просто посмотреть…

Он открывает дверь пошире.

– Иди есть.

Поморщившись, она выбегает из спальни.

Я молча лежу под его одеялом, на его двуспальной кровати, и не помню, как сюда попала. Он смотрит на меня, вытирая руки о полотенце, с голым торсом, в черных баскетбольных шортах.

– Это относится и к тебе. Пойдем есть!

Дверь за ним закрывается.

Я сажусь и опускаю взгляд вниз. Я всё еще в платье, в котором была прошлым вечером. Моя рука трогает спутанные волосы. Проклятье, я не заплела их прошлой ночью. Не могу даже представить, как сейчас выглядит мое лицо.

Я перекидываю ноги через край кровати и слишком быстро встаю. Голова начинает кружиться, а желудок сокращается. Я держусь за матрас, пока всё не успокаивается. Всё, кроме моего желудка.

Подойдя к двери, я морщусь от света, заливающего коридор, и слышу звон столовых приборов на фоне бормотания детской телевизионной программы. Я кое-как дохожу до кухни и вижу Картера, помешивающего овсяную кашу в кастрюле на старомодной газовой плите.

– Возьми миску, – говорит он, кивая головой в сторону открытого буфета с голубой пластиковой посудой.

– Я не могу даже думать о еде, – хриплю я.

– Тебе станет лучше, если ты поешь.

Я вяло оглядываюсь вокруг.

– А твоих родителей дома нет?

Он не отрывает взгляда от кастрюли.

– Не.

– Который час?

– Около восьми, кажется, – Картер достает из кармана телефон. – Половина девятого.

– Мне нужно забрать свою одежду у Оливии. Где она?

Картер кладет ложку и поворачивается ко мне.

– Я уже ее забрал, – он указывает на гостиную.

Мой рюкзак лежит на полу перед потрепанным черным диваном, телефон лежит сверху. Но я останавливаюсь, когда замечаю Одена в отключке на подушках с мусорным ведром возле головы. Сестренка Картера сидит перед маленьким телевизором в углу, уставившись в какой-то незнакомый мне мультик с миской овсяной каши, словно всё это совершенно нормально.

Когда я возвращаюсь на кухню со своими вещами, моему желудку как будто становится еще хуже. Держась за дверной проем, я закрываю глаза.

– Ты как?

– Мне надо ехать. Мои родители… – я тяжело сглатываю.

– У нас всё в силе насчет просмотра фильма у тебя дома?

Я резко открываю глаза, потом издаю стон.

– Я совсем об этом забыла.

– А я говорил тебе и Одену, что вы пьете слишком много.

– Чересчур много.

Картер пожимает плечами.

– Если хочешь, я могу сесть за руль.

– Сесть за руль? В смысле, ты сядешь за руль моей машины? Да ни за что. Ты шутишь? – я тихо смеюсь и слишком быстро кручу головой.

Он всё понимает по моему лицу.

– Мусорное ведро вон там!

Я изрыгаю рвоту, держась за края ведра и зажмурившись. Рвота уже есть в моем списке «Худшего в том, чтобы быть человеком», и теперь мне нужно добавить в него еще и похмелье. Всё горит, мои ноздри, мое горло, мои глаза, когда меня тошнит в мусорное ведро.

– Возвращаясь к нашему разговору, – Картер смеется, – хочешь, я сяду за руль?

Я оглядываюсь:

– Да, пожалуйста.

Картер показывает мне, где ванная комната, там я переодеваюсь, пытаюсь заплести волосы и чищу зубы. Под глазами у меня осыпавшаяся тушь. Я выгляжу ужасно. А чувствую себя еще хуже.

Когда я выхожу, Картер роется в своем шкафу.

– Дай мне минутку. Я найду футболку.

Я разглядываю мышцы у него на спине, позвоночник, продавленный между ними, словно ров, в который мне хочется нырнуть, и говорю себе: «Нет, тебе не хочется».

– Можешь разбудить Одена? – спрашивает он, оглядываясь через плечо и замечая, что я на него пялюсь.

Я с округлившимися глазами тут же отворачиваюсь.

– Ага.

Имани всё еще смотрит телевизор, когда я присаживаюсь на диван у ног Одена. Я похлопываю его по лодыжке, называя по имени. Он не двигается. Я сжимаю его лодыжку и трясу. По-прежнему ноль реакции.

Потом меня отвлекают фотографии Картера на угловых столиках. Боже, эти глаза! Я смотрю на фото, где ему лет десять, он держит на руках свою сестренку – еще младенца. Она с любопытством смотрит на него, а он – в камеру, готовый вот-вот рассмеяться.

Во время рекламной паузы Имани подходит ко мне с нетерпеливым взглядом и кладет руки мне на колени. У нее такие же ресницы, как у брата.

– Как тебя зовут?

– Куинн.

– Ты девушка Картера?

Я качаю головой, улыбаясь.

– Но Картер разрешает спать у него в спальне только своим девушкам.

– Имани, что ты ей рассказываешь? – Картер входит с черной футболкой в руках. Я стараюсь не смотреть, как он ее надевает.

– Ой, – она удивлена, что он слышал, – я рассказывала ей, что ты разрешаешь спать в твоей комнате только своим девушкам. Например, Ливви там никогда не спит.

– И много у него девушек? – спрашиваю я.

Имани улыбается.

– Куча. Семьсот, наверно. Но ты самая красивая.

Мне интересно, говорит ли она это всем девушкам.

– Имани, – у Картера округляются глаза, – мы же договаривались, что это должно остаться между нами.

Она поворачивается к нему и смотрит преданным взглядом.

– Нет, потому что ты сказал не говорить маме, когда тут ночуют девушки, и я не говорю маме. А я рассказываю… – она смотрит на меня, скривив губы. – Как, ты сказала, тебя зовут?

– Куинн.

Она поворачивается к Картеру.

– Королеве[7].

Я открываю рот, чтобы поправить ее, но решаю, что эта ошибка – определенно повышение. Королева Джексон.

Картер замечает мой самодовольный вид и фыркает. Потом кивает Имани.

– Ты права. Я так сказал. Но давай теперь договоримся не рассказывать этого вообще никому? Ладно?

Она пожимает плечами, вдруг теряя интерес к разговору, когда снова начинается мультик.

– Отличный ход, Картер. Заставить свою сестренку держать в секрете семьсот твоих девушек. – Я встаю с рюкзаком в руках. – Рада узнать, что спала в луже бог знает чего.

– Прояви хоть немного благодарности. Я мог уложить тебя спать на диван. – Он берет ключи со столика у двери и закидывает их в карман. – Кстати говоря, я думал, ты собираешься разбудить Одена. – Картер подходит к дивану и срывает с Одена одеяло, трясет его за плечо, шлепает по лицу, причем далеко не мягко. Оден открывает глаза и садится.

Картер, похоже, профи в прочтении лиц типа «Меня сейчас стошнит», потому что он сует в руки Одену мусорное ведро, и в следующую секунду Одена рвет.

– Фу, – я отворачиваюсь.

Картер фыркает:

– Кто бы говорил.

Он забирает у Одена ведро, когда тот заканчивает, – видимо, он не особо брезгливый. Я же, напротив, чувствую, что меня вот-вот снова стошнит.

Пока Картер собирает мусор на кухне, Оден садится на край дивана, держась руками за голову.

– Можно мне остаться тут на весь день?

– Нам пора ехать к Куинн смотреть фильм, – отвечает Картер из кухни.

– Всё будет хорошо, – говорю я. – Мы посмотрим его у меня в кабинете. У меня там очень мягкий диван и даже попкорница есть. – Я стою у двери – как можно дальше от рвоты.

Картер выходит с большим черным пакетом мусора. Я морщусь, пытаясь задержать дыхание. Мне всё равно, даже если половина рвоты там моя. Меня мутит от этого запаха.

– Имани, пошли. Ты поедешь к мамушке Сэнди.

Она охает и вскакивает, уперев руки в бока.

– Нет, пожалуйста! Я хочу поехать с тобой.

– Мы будем делать домашнее задание для школы. – Она хмурится, глядя, как он обувается. – Можешь остаться здесь.

Имани что-то бурчит себе под нос, выключая телевизор, и идет за братом к двери. Он помогает ей надеть пару светящихся кроссовок, а я пытаюсь взять под контроль свое влечение к нему. Почему это выглядит так чертовски мило? Потом он опускается на корточки и позволяет ей взобраться к нему на спину.

Я выхожу из квартиры вслед за ними, морщась от утреннего солнца, Оден тащится сзади. Когда мы спускаемся с бетонного крыльца, Картер просит нас подождать и пускается бежать с визжащей/ смеющейся/ подпрыгивающей у него на спине Имани. Я улыбаюсь. Просто ничего не могу с собой поделать.

Он закидывает мусор в бак, потом бегом возвращается к нам. К концу этих упражнений он уже тяжело дышит, как и Имани, которая кладет голову ему на плечо.

– Давай еще раз, – говорит она.

Он улыбается.

– Дай мне минуту.

Мы идем по тротуару к квартирному комплексу, где живет Оливия, мимо проносятся машины. Я смотрю на Картера, держащего Имани за ноги. И вспоминаю, насколько близка я была вчера к тому, чтобы поцеловать его, как сильно я хочу этого до сих пор. Наверное, я всё еще пьяна.

Дойдя до дома Оливии, мы направляемся к крыльцу, но Оден останавливается.

– Эй, можно я в машине подожду?

– Ливви там нет, чувак, – говорит Картер.

– И всё же, – он опускает голову, – я просто хочу прилечь.

Я достаю из кармана ключи и открываю «Мерседес», по-прежнему стоящий на парковке.

– Смотри, чтобы тебя не стошнило на заднем сиденье.

Оден направляется к моей машине, а я поднимаюсь на крыльцо вслед за Картером.

– Он избегает Оливии? – спрашиваю я.

– А ты бы не избегала? – он стучит в дверь, голова Имани всё еще лежит у него на плече.

Мама Оливии открывает дверь.

– Привет, Картер, – она улыбается. – Имани! – Потом она смотрит на меня: – И… детка, я забыла, как тебя зовут.

– Куинн.

– Куинн, – повторяет она сонным голосом.

– Доброе утро, мамушка. Можно я ненадолго оставлю тут Имани? Нам надо сделать школьный проект.

Женщина смотрит на меня, потом на Картера, слегка наклонив голову набок.

– Школьный проект, значит?

– Да, мэм.

– Парень, вот только врать мне не надо. Пошли, Имани.

– Клянусь, я не вру. У нас проект по истории.

– Да без разницы, – говорит она, – я не вчера родилась.

Я кошусь на Картера. Он качает головой, закатывая глаза. Снимает Имани со спины и ставит на ноги. Она недовольно надувает губы, глядя на него.

– Я скоро вернусь, – говорит он, гладя ее по голове.

Она кривит рот и, топая, входит в квартиру, подошвы ее кроссовок светятся.

– Спасибо, мамушка.

Мама Оливии кивает и машет, чтобы мы уходили.

– Она мне нравится, – говорю я, спускаясь вслед за Картером по лестнице.

– Мамушка Сэнди? Да, она классная.

– Нет, я имела в виду Имани.

Он поворачивается ко мне с широкой улыбкой.

– О да. Мне тоже.

Подойдя к машине, мы обнаруживаем Одена свернувшимся калачиком на заднем сиденье с закрытыми глазами. Картер запускает двигатель с улыбкой до ушей, поглаживая ладонями руль.

– Будь суперосторожен, ладно?

– Я видел, как ты водишь эту малышку. Я буду вести намного лучше. Обещаю.

Я закатываю глаза и закрываю их, откидывая голову назад.

Пока мы едем, я с закрытыми глазами и гудящей головой снова вспоминаю прошлый вечер и то, как смотрел на меня Картер. Он не мог оторвать от меня взгляда, как говорила Оливия. У меня перед глазами встает сцена, когда он прижал меня к кирпичной стене и мимо проходила толпа. Как он забыл, что хотел сказать. Как мы оба забыли.

– Ты вообще помнишь, что было прошлым вечером? – спрашивает Картер, словно прочитав мои мысли.

– Я не помню ничего, после того как меня стошнило.

– Ты была вусмерть пьяная. Я потратил двадцать минут на то, чтобы поднять тебя по лестнице в свою квартиру.

У меня округляются глаза.

– Подожди. И что же я делала?

Он бросает на меня быстрый взгляд, улыбаясь.

– Ты просто с катушек слетела. Всё умоляла меня переспать с тобой.

У меня отвисает челюсть.

– Не-е-ет! – Боже, какой ужас.

Он смеется, запрокидывая голову назад.

– Да шучу я, Джексон.

– Больше так не делай! – Я хмурюсь, грозя ему пальцем. – Это не смешно. – Если честно, я вполне могла так сделать.

– Но прошлым вечером ты и вправду слетела с катушек. Вешалась на меня, повторяя: «Ты считаешь меня сексуальной, Картер?» Пыталась поцеловать меня и…

– Ладно, давай не будем об этом.

Он умолкает, но я прямо слышу, как его губы расползаются в ухмылке.

– Я и понятия не имел, что ты так меня хочешь.

– Уф, – фыркаю я на него, – я была пьяна.

Он наклоняет голову с дико раздражающей легкой улыбкой.

– Всё, что имеет значение, так это то, что я выиграла время у шантажиста. – Я достаю телефон и проверяю, нет ли сообщений. Нет, ничего.

– Нет, значение имеет только то, повеселилась ли ты, – он смотрит на меня, приподняв брови.

Я киваю, снова глядя на дорогу.

– Да, я повеселилась. – Я закрываю глаза и откидываю голову назад. – Но знаешь, что самое плохое в этом похмелье?

– Что?

Я поворачиваюсь к нему.

– Я до ужаса хочу жареной курицы.

– Да! Может, остановимся в «Попайз»? – спрашивает Оден, садясь. Я с удивлением оглядываюсь. Могу поклясться, он спал.

Картер смеется.

– Я уверен, что рядом с домом Куинн нет ни одного «Попайз».

– Нет. Как насчет «Джейсонс Дели»? Я бы съела какого-нибудь супа.

Оден стонет и снова ложится.

– Ага, точно.

Худшее в том, чтобы быть человеком

1. Смотреть, как кто-то из нас умирает.

2. Диарея.

3. Запор.

4. Рвота.

5. Склад ума, настроенный мыслить предвзято.

6. Мы рождаемся без выключателя эмоций.

7. Мы зависим от нашего ДНК и наследственности.

8. Похмелье.

9. Мы не можем выбирать, в кого влюбиться.

Когда мы подъезжаем к моему дому, на подъездной дорожке стоит машина моего отца. Я снова заверяю Картера, что защищу его, но он не смеется. Он явно нервничает.

Мы выходим из машины и идем к двери – я, потом Оден, за ним Картер. Я снимаю кроссовки. Мальчики тоже. Потом мы тихо проходим через прихожую в носках. Я заглядываю в гостиную и сворачиваю на кухню.

– Всё чисто, – говорю я.

Я веду их наверх в кабинет и усаживаю на диван.

– Воды? – спрашиваю я.

– Да, пожалуйста, – говорит Оден. Картер кивает.

Спустившись вниз, я натыкаюсь на кухне на папу, заправляющего рубашку поло в брюки цвета хаки. Мой и без того расстроенный желудок сжимается.

Он слышит меня и поворачивается.

– О, хорошо, что ты здесь. Сегодня мы с тобой вместе поедем навестить Хэтти.

Я молча смотрю на него. Он не предоставляет мне выбора. В его словах нет ни капли терпения.

– Нет, сегодня мне нужно делать проект.

– Куинн! – Он встает передо мной, на лице его ярость. – Как ты можешь просто сидеть здесь, когда твоей бабушке плохо?

– Я не могу видеть ее такой! – Мои глаза наполняются слезами. Я не готова обсуждать это прямо сейчас. Мне необходимы еще пару часов сна. Мне необходима еда. Мне необходимо время.

– Ты будешь жалеть о каждой секунде, что не провела с ней! – Он хватает меня за запястье. – Я не позволю тебе делать это с собой и с ней. Пошли.

Он разворачивает меня.

– Папа.

Он тащит меня в прихожую.

– Папа!

Я отказываюсь ехать в этот ужасный дом престарелых, чтобы увидеть Хэтти, которая не может ходить без поддержки, Хэтти, которая не помнит даже моего имени, не говоря уж о лице, ее жалкую тень.

– Папа, стой! Я не поеду! – Я плачу и пытаюсь вырваться. Если он посадит меня в машину, клянусь, я выпрыгну при первой же возможности.

– Дезмонд, не надо заставлять ее ехать, если она не готова! – кричит мама с лестницы.

Он не тащит меня, но не отпускает руку.

– В этом вся твоя проблема, Куинн! – Он поворачивается ко мне с влажными глазами, но этой влаги недостаточно, чтобы потушить огонь. – Сидишь здесь и ждешь, пока будешь готова. Ты никогда не будешь ни к чему готова! Не можешь выбрать место, где жить. Не можешь выбрать специальность. Не можешь поднять задницу и навестить свою умирающую бабушку. Она умирает, Куинн! А ты сидишь тут, будто она будет жить вечно.

Он отпускает мое запястье.

– Не реви потом, что она умерла, а ты так и не съездила к ней.

Он выскакивает в прихожую, мама бросается за ним.

Я трясусь, словно во время землетрясения, глядя на гостиную, пока всё не расплывается в сгусток мутных пятен.

Взявшийся на кухне будто из ниоткуда Картер успевает подхватить меня, прежде чем я сгибаюсь напополам. Я не знаю, когда он спустился и как много успел услышать, но благодарна, что он здесь.

Мое дыхание сбивается. Я всхлипываю, уткнувшись в его черную футболку. Я не просто плачу. Я плачу навзрыд. Я никогда ни перед кем не рыдала. Сомневаюсь, что после этого он всё еще будет считать меня красивой.

Мама догоняет отца у двери.

– Клянусь, Дезмонд, мне всё равно, в чем тут дело. У тебя нет права так с ней разговаривать!

– Она будет жалеть об этом до конца своей жизни. И из-за чего? Из-за того, что боится увидеть, что Хэтти изменилась?

Мама говорит:

– Хэтти всегда была сильной. Куинн не знает, как смириться с тем фактом, что она может быть какой-то еще.

– Это не оправдание. Я не могу просто сидеть здесь и смотреть, как она теряет свое время! – его голос надламывается на слове «время». Потом дверь с треском захлопывается.

Вокруг становится тихо, если не считать мои всхлипывания. Картер отодвигает мое лицо от своей футболки. Он вытирает мне щеки. Я едва могу видеть сквозь слезы, но различаю его приподнятые брови и округлившиеся глаза.

Сзади к нам подходит мама. Картер встречается с ней взглядом и делает пару шагов назад, чтобы уступить ей свое место передо мной.

– Картер, – говорит она, глядя мне в глаза, – иди в кабинет. Куинн поднимется через минуту.

Я наблюдаю за Картером через ее плечо, вытираю слезы, мой взгляд проясняется. Он отступает назад, но смотрит на меня так, словно не хочет уходить. И я не хочу, чтобы он уходил. Я смотрю на маму. Она хочет поговорить о том, что только что случилось, но я хочу пойти наверх, съесть свой суп с чеддером и брокколи и посмотреть с друзьями скучный фильм.

– Мам, я в порядке, – произношу я, встречаясь с ней взглядом. Провожу ладонями по лицу.

– Куинн, – она хмурится, – твой отец перешел черту…

– Может, мы поговорим попозже? Прямо сейчас я хочу только… – я указываю на лестницу у нее за спиной. – Нам нужно готовить проект.

Она раздумывает, изучая мое лицо, потом кивает.

– Ладно, милая. Поговорим потом.

Я обхожу ее и иду за Картером вверх по лестнице.

В воздухе висит напряжение, но чем выше мы поднимаемся, тем больше расслабляются мои плечи и тем меньше мне кажется, что я должна извиниться перед ним за то, что он видел.

Полагаю, у нас нет идеального места, чтобы посмотреть этот фильм. У Картера дома мало что есть – ни родителей (которых я бы хоть раз видела), ни проигрывателя, чтобы включить фильм. У Одена дома его мать, которая не сможет оставить нас в покое на время, достаточное, чтобы посмотреть фильм до конца. У меня дома мои родители, которые вечно ругаются, и рыдающая дочь, из-за чего мы не можем даже начать смотреть этот фильм.

Но мы все знаем, что дома каждого из нас не идеальны. И мы понимаем друг друга. Я вижу это в том, как Оден лежит на моем диване, свернувшись калачиком, положив ноги на подушки, словно он уже бывал здесь прежде. В том, как Картер ставит на стол еду и передает нам наши заказы, как будто в том, что сейчас случилось, не было ничего нового, удивительного или странного. Что шокирует, особенно после того, как он видел меня в самом моем уродливом виде. Я не могу поверить, что он не убежал, вопя, увидев меня такой.

– Ты готова, Джексон? – спрашивает он, поднимая на меня взгляд.

Боже, его футболка, наверное, до сих пор мокрая.

– Я пойду приведу себя в порядок, – я бегу по коридору в свою ванную, переодеваюсь в самую удобную пижаму, умываю лицо, увлажняю волосы и собираю их.

Я выгляжу уже лучше. Не идеально, но лучше.

Когда я возвращаюсь в кабинет, они уже доедают свою еду. Я сажусь на подлокотник дивана, кладу ноги на подушки и включаю фильм.

Он скучный, как и ожидалось, и после всего того, что было прошлой ночью, а также после обширного количества еды из «Джейсонс Дели», поглощенного нами, не проходит и получаса, как мы все трое засыпаем.

Когда я просыпаюсь, фильм уже закончился. Не думаю, что хоть кто-то из нас сделал полную страницу записей. Проигрыватель показывает меню диска, навязчивая президентская музыка заглушает храп Одена.

Я поднимаю голову. Оден лежит, вытянувшись, на другой половине дивана, с откинутой назад головой и открытым ртом. Картер сидит рядом со мной, положив голову назад и наклонив ее ко мне, с закрытыми глазами.

Мои ноги лежат у него на коленях. Я опускаю голову на диванную подушку, уставившись в экран телевизора, наслаждаясь его теплом и близостью к нему.

Но мне этого мало. Я поворачиваюсь на другой бок, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, мои колени прислоняются к его животу. Одна его рука ложится мне на бедро, вторая на голень, но его глаза всё еще закрыты. Я смотрю на его пухлые губы, мостик широкого носа, место, где должны быть ямочки на щеках.

А потом он открывает глаза. И смотрит прямо на меня, спокойно, не произнося ни слова. В наших взглядах понимающее признание. Его руки на моей коже становятся тяжелыми. И мне становится жарко. Меня бросает в пот. Эти пижамные брюки довольно плотные, но жар его тела пронизывает меня сквозь них.

Я снова обдумываю все способы поцеловать его, но, прежде чем я успеваю уговорить себя хоть на один из них, он произносит глубоким сонным (сексуальным) голосом:

– Ты храпишь во сне.

У меня вытягивается лицо.

– Кажется, ты спутал меня с Оденом.

– Я знаю, что я слышал, – улыбается он, сжимая мою голень.

Мои щеки горят. Я убираю ноги с его колен и сажусь.

– Я не храплю.

– Откуда ты знаешь?

Я вытягиваю руки над головой, зевая. Когда я поворачиваюсь к нему, он беззастенчиво пялится на мое тело.

– Просто знаю! – Я встаю, поправляя футболку. Потом оглядываюсь через плечо, обходя диван. Он всё еще наблюдает за мной.

Спускаясь вниз по лестнице, я слышу, как он идет за мной.

Глава 17

То, что я никогда не сделала бы, если бы мой дневник остался у меня

Дверь на патио закрывается за ним.

– Хочешь поговорить о том, что произошло?

Я предполагаю, что он говорит о ссоре моих родителей, моих уродливых рыданиях и Хэтти.

– Нет.

Он окидывает взглядом мебель на патио позади меня, потом снова смотрит мне в глаза. Он щурится, хотя солнце уже светит не так ярко. Облака поглощают свет, придавая всему вокруг серый оттенок. Похоже, будет дождь.

– Но спасибо, что успокоил меня. Ты не обязан это делать.

Я чувствую себя маленькой, глядя на него снизу вверх. На него, как обычно, держащего руки в карманах. Он не смотрит на меня.

Я подхожу к качелям Хэтти, он следует за мной и садится рядом.

– Знаешь, хоть она и изменилась, она всё еще твоя бабушка. Не наказывай ее за то, что она больна.

– Я ее не наказываю! – Я резко разворачиваюсь, упираясь локтем в его бок.

– Но ты не можешь принять, что она стала другой, – спокойно произносит он.

Я долго смотрю в его глаза и заимствую немного его спокойствия. Потом оглядываю наш двор, облачное небо, зеленую траву, дорожку, ведущую к бассейну. Немного погодя я говорю:

– Просто тяжело наблюдать за тем, как человека, которого ты любишь, у тебя на глазах забирает болезнь. – Он поворачивается ко мне с печальным видом. Я похлопываю по сиденью. – Знаешь, они принадлежали ей.

– Ох! – он тут же вскакивает. – Я…

– Нет, сиди! – Я, не задумываясь, беру его за руку, но сразу же отпускаю. – Здесь она рассказывала мне все свои истории.

Он осторожно садится обратно.

– Расскажи мне одну из них.

– Ладно, – я улыбаюсь и с воодушевлением поворачиваюсь к нему: – Когда Хэтти была ребенком, ей приходилось ходить в школу пешком. И идти нужно было несколько миль. Я не знаю, сколько именно, но много. И вот как-то раз один из соседских мальчиков решил подраться с Хэтти и ее братом, когда они шли в школу.

– Из-за чего? – озадаченно спрашивает Картер.

– Понятия не имею! Но в те времена люди иногда дрались просто от скуки.

Картер смеется.

– А почему этот мальчик был не в школе?

Он смотрит мне в глаза, и моя улыбка гаснет. Его вопрос заставляет меня осознать, сколько всего я не помню из этой истории. Почему он и вправду не был в школе? Может, была какая-то более глубокая причина в том, что он решил с ними подраться. Мне не удается вспомнить, был ли он темнокожим или белым. Может, этот сосед был расистом, который хотел помешать темнокожим детям ходить в школу…

– Я не помню. Я ее не записывала.

– Всё нормально, – говорит он. Но это ненормально, потому что Хэтти наверняка тоже ее не помнит, так что эта история утеряна навсегда.

– Эй, посмотри-ка на меня, – говорит Картер, прерывая мои беспорядочные мысли. Я сосредоточенно смотрю на него. – Что ты помнишь? – спрашивает он.

– Ммм, – я отвожу взгляд, сглатывая, – я помню только, что он преследовал их каждый день. Ему никогда не удавалось поймать Хэтти, но он постоянно ловил Сонни, ее младшего брата, – я смотрю Картеру в лицо, – так что Хэтти приходилось отвлекать хулигана, бегать вокруг него кругами, чтобы он бросился за ней и отпустил Сонни.

Картер улыбается.

– Прямо как в мультиках.

– Точно, – смеюсь я, откинувшись спиной на качели и поставив обе ноги на землю. Я вспоминаю истории о том, какой быстрой была Хэтти. Жаль, что я не видела, как она бегает. Но я могу представить ее прямую спину, ее мускулистые ноги, топающие по земле. Она была такой сильной. Она всегда была такой сильной.

Мы качаемся, глядя на двор, не говоря ни слова. Так хорошо просто снова сидеть на улице. Неподвижно, словно дерево, и позволять ветру гулять между листьями.

Потом небо вдруг словно прорывает и дождь льет как из ведра. Я перестаю качаться и делаю глубокий вдох, позволяя запаху наполнить мои ноздри.

– Боже, как я люблю дождь.

Я поднимаюсь с качелей, шагаю к краю патио и подставляю ладонь под капли. Они прохладные и успокаивающие. Я оглядываюсь через плечо. Картер наблюдает за мной с качелей, такой же умиротворенный. Он улыбается, встречаясь со мной взглядом, ничего не подозревая. Я тоже улыбаюсь, а потом подскакиваю к нему и брызгаю в лицо дождевой водой.

Его улыбка сменяется удивлением.

– Ага, так ты хочешь поиграть? – Он встает.

Я смеюсь, отступая от него.

– Даже не думай. Эта пижама из шелка. Ты так не промокнешь.

Он пожимает плечами, направляясь к краю навеса.

– Тебе следовало подумать об этом раньше. – Он подставляет ладонь под дождь, и я бросаюсь на другую сторону патио, но Картер оказывается быстрее меня. Он хватает меня за талию. – Теперь мне придется бросить тебя под дождь, – говорит он, притягивая к себе.

Я взвизгиваю, смеясь.

– Нет, не смей! – Я кручусь в его руках и поворачиваюсь к нему лицом с безумными глазами. Изо всех сил давлю ему в грудь, пытаясь вытолкать под дождь. Он не сдвигается ни на миллиметр. Только смеется над моей жалкой попыткой.

Тогда я вжимаю ладони ему в живот, упираясь в землю пальцами босых ног, вкладывая все силы, чтобы толкнуть. Он отступает на пару футов с дьявольской улыбкой на губах. Потом хватает меня за предплечья.

– Если я выйду под дождь, ты выйдешь вместе со мной.

– Удачи тебе в этом! – Я продолжаю толкать его, пока он не упирается спиной в столб на краю патио.

Дождь заливает траву в нескольких дюймах от наших ног, обрызгивая бетон и наши пальцы.

Когда я поднимаю взгляд к его глазам, на моих губах всё еще сияет игривая улыбка, но он больше не улыбается. Он словно погружен в мысли. Его спина прижата к столбу, а мои ноги по-прежнему отставлены назад, руки упираются в мышцы его живота. Не произнося ни слова, он поднимает меня, и пальцы моих ног оказываются на его черных носках, а мою и его грудь, как и наше дыхание, разделяют всего несколько дюймов.

Моя улыбка тоже исчезает, взгляд поднимается от цепи у него на шее к волосам на подбородке, к его губам.

– Пожалуйста, не выставляй меня под дождь, – произношу я тихо, нервничая, едва дыша.

Его пальцы скользят по моей пояснице.

– Не буду, – отвечает он таким же тоном.

Дождь становится отдаленным белым шумом, когда он наклоняет голову ко мне. Я тянусь к нему, чувствуя его дыхание и тепло губ.

Позади нас вдруг распахивается дверь на патио.

Я охаю и высвобождаюсь из объятий Картера.

– Картер! – к нам выбегает Имани, ни капли не смущенная тем, что только что прервала, и прыгает ему на руки.

И сразу следом за ней появляется Оливия с усмешкой на губах.

– Ливви научила меня делать ожерелья, – пищит Имани, вися у него на шее.

Я подхожу к Оливии, которой прямо не терпится сказать: «Ну я же тебе говорила».

– Если бы я знала, что мы помешаем вашим обнимашкам, я бы подождала пару минут.

– Тссс. Ничего не было! – Я веду ее обратно в дом. Картер с Имани, немного погодя, следуют за нами.

– Пока ничего не было, – шепчет она мне в ухо. Потом останавливает меня у лестницы, поворачиваясь ко мне с обеспокоенным взглядом. – А Оден здесь?

– О, – я кошусь на подходящего к нам Картера, – да, он наверху.

– Правда? – она широко распахивает глаза, явно нервничая.

– Тебе лучше оставить его в покое, Ливви.

Она пронизывает Картера взглядом:

– Мне очень нужно объясниться с ним насчет Кендрика. Я совершила огромную ошибку, уехав с ним вчера.

– Это уж точно, – без обиняков отвечает Картер.

В разговор встревает Имани.

– Эй, Королева! Это твой дом? – Я улыбаюсь – мне так нравится это новое имя, которое она для меня придумала. Я киваю. Она вырывается из рук Картера и подбегает ко мне. – Можно посмотреть твою комнату? – Она вкладывает мне в руку свою маленькую мягкую ладошку. И я веду ее, Оливию и Картера наверх.

Оден смотрит на нас, когда мы идем по лестнице.

– Спасибо, что бросили меня тут, – говорит он, – могли бы и разбу… – он умолкает при виде Оливии у меня за спиной.

– Привет, Оди, – смущенно говорит она, – можно тебя на минутку?

Воздух вокруг накаляется.

– Моя комната вон там, – говорю я, уводя Имани и Картера по темному коридору и оставляя Оливию и Одена одних в этом неловком напряжении.

Когда я включаю свет, Имани отпускает мою руку. Я стою в дверном проеме, оглядывая свою комнату, словно тоже вижу ее впервые.

Пустые розовые стены, туалетный столик с многочисленной косметикой, стол с кучей разбросанных бумаг, кокосовым маслом и пластинками для граммофона.

Имани пищит от восторга, бежит вперед и запрыгивает на кровать, разглядывая розово-желтый цветочный рисунок на одеяле.

– Какая большая кровать, – говорит она, – как у мамушки. Правда, Картер?

– Точно, – его голос звучит прямо у моего уха, и у меня по спине бегут мурашки. Он обходит меня и присаживается на край матраса, осматриваясь вокруг.

– Это не я выбрала такую краску для стен. Они были розовыми с тех пор, как я родилась.

Картер наклоняется вперед, положив руки на бедра. Я всматриваюсь в него на своей кровати, пытаясь отпечатать этот образ в памяти.

– А в какой цвет ты бы их выкрасила? В светло-голубой?

От удивления у меня перехватывает дыхание.

– Честно говоря, да. Как ты догадался?

– Это очевидно, – он пожимает плечами, усмехаясь, – я наблюдательный.

Я улыбаюсь. Этот ответ мне уже знаком.

– Твои ногти всегда того же цвета, что и чехол телефона, – поясняет он.

– Я тоже люблю голубой цвет! – кричит Имани, соскакивая с кровати и подбегая к моему столу.

Он присоединяется к ней, и они начинают просматривать мои пластинки. Я сижу на кровати в ожидании их реакции на мои альбомы Мэри Джей Блайдж и Лорин Хилл.

– Знаешь, это прозвучит малость безумно. Но я думал, что у тебя все стены будут в списках, – он поворачивается, полуприсев на стол, в то время как Имани находит мою коробку с лаками для ногтей.

– Для списков у меня есть дневник.

Он кивает.

– Да, зачем развешивать свои чувства на стенах? Ты ведь не собиралась никогда и ни с кем ими делиться. Верно?

– Ты так говоришь, будто в этом есть что-то нездоровое, – я цепляю нитку на своей пижаме.

– Ты сама сказала, что это отвратительная привычка.

Я усмехаюсь, поднимая взгляд.

Он подходит ко мне, держа руки в карманах.

– Так что же ты делаешь теперь, когда у тебя нет дневника?

Издав смешок, я вырываю нитку и скатываю между указательным и большим пальцами.

– Выплескиваю чувства.

– Выплескиваешь? – спрашивает он, останавливаясь передо мной.

– Говорю и делаю чересчур много.

Его глаза смотрят на меня так, будто помнят, что мы едва не поцеловались всего несколько минут назад. Я опускаю взгляд, потому что у меня нет той смелости, что была, когда шел дождь и мы словно находились на нашем личном маленьком острове. Имани подбегает ко мне с моим светло-голубым лаком.

– Можешь накрасить мне ногти этим цветом?

– В следующий раз, Имани, – говорит Картер.

Она поворачивается к нему, надувая губки.

– В следующий раз точно накрашу, – заверяю я ее.

Она улыбается и кладет лак на место.

– Пойди найди Ливви, скажи ей, что мы уезжаем.

Девочка подскакивает, выбегает из комнаты и зовет:

– Ливви!

Мы остаемся вдвоем.

– Просто чтоб ты знала: я считаю, что всё, что ты говоришь и делаешь, – идеально. – Он проходит мимо меня к двери. – Не помешало бы, чтобы ты говорила и делала еще чуть больше.

– В каком плане? – спрашиваю я, наклонив голову.

– В плане твоих чувств! – Он переступает через порог, бросая на меня последний взгляд, прежде чем скрыться в коридоре. У меня перехватывает дыхание.

То, что я никогда не сделала бы, если бы мой дневник остался у меня

1. Заговорила с Оливией Томас и подружилась с ней.

2. Поехала в Хьюстон и посмотрела в лицо своим суждениям о моей собственной расе.

3. Поговорила с Картером Беннеттом о своем отце, стереотипах и «Орео».

4. Поговорила с Картером Беннеттом о своих списках и чувствах.

5. Поехала в центр города и увидела благовоспитанного Одена Рейнольдса с совершенно другой стороны.

6. Напилась в ночном клубе и проснулась в постели Картера Беннетта.

7. Едва не поцеловала Картера Беннетта. Снова и снова.

Глава 18

Причины, по которым этой ночью я не сплю

Шантажист наконец снова присылает мне сообщение этой ночью: «У тебя есть время завтра до полуночи сделать что-нибудь еще».

Я отправляю скриншот Картеру.

Картер спрашивает: «И… что это будет? Хэтти? Колумбийский университет? Дестани?» Потом отдельным сообщением: «Мэтт?» Словно ему пришлось приложить усилия, чтобы заставить себя упомянуть его в качестве возможности.

Однако при сложившихся обстоятельствах я едва не забыла об этом пункте: «Признаться в любви Мэттью Рэдду». Слово «любовь» вдруг стало казаться мне слишком сильным.

«Я не хочу делать ничего из этого»

«Когда ты расскажешь мне, что произошло между тобой и Дестани?»

Он спрашивает так, будто я обещала рассказать, будто у него есть особое право знать это. Но после того как он успокаивал меня прошлым вечером на концерте Вонтэ, может, будет не так уж и плохо всё ему рассказать.

«Завтра? Вы, ребята, ведь приедете ко мне, чтобы посмотреть последний фильм?»

«Ага. Или я мог бы позвонить тебе, и ты бы рассказала мне прямо сейчас».

У меня учащается пульс. Позвонить? Поговорить с ним вслух? С паузами, неловким молчанием, дыханием, голосом? Моя кожа вспыхивает от предвкушения. Я переворачиваюсь на матрасе на живот.

«Ладно».

Он звонит, и я таращусь на имя на экране телефона: Картер Беннетт.

Я отвечаю.

– Привет!

– Приветтт, – он добавляет еще парочку «т». – Ты в постели?

– Ага. А ты?

– Тоже, – отвечает он.

Я представляю: его голова там, где лежала моя прошлой ночью, его тело под голубым одеялом, в одних только боксерах. Ну я так думаю… На самом деле я ведь не знаю, в чем он спит.

Словно прочитав мои мысли, он спрашивает:

– В чем ты сейчас?

На моих губах появляется удивленная улыбка.

– Картер, это совершенно неуместно.

– Что? – он смеется. – Как будто ты не думала о том же самом.

Определенно думала.

– Не играй со мной, – говорит он.

– Зачем тебе это знать? А что сейчас на тебе?

– Ничего, – отвечает он.

Я открываю рот, но из него ничего не вылетает. Ничего – как нет ничего и на нем.

Он смеется.

– Да шучу я, Джексон.

Я издаю нервный смешок.

– Не, на мне нижнее белье и носки. Если честно, я не понимаю, зачем люди полностью одеваются, когда ложатся спать. По мне так слишком много ткани.

– Согласна.

Абсолютная тишина. Интересно, какое у него сейчас лицо.

– Ты согласна? И что это значит? Во что ты одета, Джексон?

– В то же, что и ты, за исключением носков.

– Уа-а-а, – завывает он, – черт!

Я прикусываю нижнюю губу.

– Как бы там ни было, мы собирались поговорить не об этом.

– Сначала не об этом, но теперь да. Когда ты сказала «в то же, что и я», подразумевалось еще что-то и сверху?

– Картер!

– Что? Это крайне важная информация.

– Ты хочешь узнать про Дестани или нет?

– Если честно, я не знаю, смогу ли теперь на этом сосредоточиться.

Я прячу улыбку, словно он может ее увидеть.

– Тогда я кладу трубку.

– Нет, подожди! – Он делает глубокий успокаивающий вдох. – Ладно-ладно, я постараюсь.

Я смеюсь.

– Уверен?

– Да. Начинай свой рассказ. – Я ничего не говорю, и он добавляет: – Пожалуйста! – От его низкого голоса у меня по спине бегут мурашки.

– Ладно! – Я тоже делаю глубокий вдох. – Ты знаешь, что в прошлые выходные у Чейза дома была вечеринка?

– Я о ней слышал, да.

– Я была там с Дестани и Джией. Мы были на улице, и Джиа жаловалась целой толпе народа на темнокожую женщину, которая обвинила ее в краже вещей из «Гэп», а она и правда кое-что украла, – я закатываю глаза. – Но, жалуясь, она то и дело называла темнокожую женщину словом на «н», – шепчу я, снова чувствуя себя виноватой, – а я просто сидела там, позволяя ей говорить это снова и снова.

Он молчит. Я думала, что он упрекнет меня в трусости, но нет.

– Когда Джиа поняла, что я тоже стою там, – мой голос звучит, будто в тумане, – она заявила: «О боже, здесь Куинн». И все посмотрели на меня.

– Это ужасно.

– Это еще было не самое плохое. Когда они осознали, что я стою среди них, Дестани, моя лучшая подруга, сказала им: «Да не волнуйтесь за Куинн. Она всё равно практически белая».

Я закрываю глаза, слушая, как он дышит. Мне всё еще больно переживать этот момент, потому что, когда я думала, что Дестани вступится за меня, она предала меня и мои чувства. Мне просто не позволено обижаться. Она решила, что я и не обижаюсь.

– Мне кажется, я ушла, ничего не объяснив, потому что мне было стыдно за саму себя. Они уже не первый раз несли всякую расистскую хрень, но я в первый раз осознала, что они могли говорить так и обо мне. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Я совершенно точно понимаю, что ты имеешь в виду, – он продолжает не сразу, подбирая слова: – Я думаю, скоро тебе придется узнать, что значит иметь кожу, как у нас. Это как пробуждение.

– Когда состоялось твое пробуждение? – спрашиваю я.

– Помнишь, я говорил тебе, что раньше ходил в бесплатную школу?

Я киваю, словно он меня видит.

– О том, как мои белые друзья считали меня исключением из своих стереотипов?

– Ага.

– Мне было лет девять или десять, когда мой лучший друг Деррик решил позвать друзей на праздник у бассейна.

– О-оу!

– Ага, – он смеется, – ты уже понимаешь, к чему всё идет. Он сказал, что пригласил всех, но я заметил, что я единственный темнокожий в списке гостей. Спросил его почему, и угадай, что он ответил?

– Расскажи мне.

– Он сказал: «Я решил, что никто из них всё равно не придет, потому что темнокожие не умеют плавать и от воды у них спутываются волосы, так ведь?»

– Ух ты. Я предполагала, что будет одно из двух, но не сразу и то и другое. И что ты сделал после того, как он это сказал?

– Ничего. Я просто перестал с ним общаться, как и ты перестала общаться с Дестани.

– Правда? – Мне становится любопытно. – А если бы у тебя был список из семи вещей, которые ты слишком боишься делать, что бы это было?

Он не сразу отвечает мне. Я слушаю, как он ерзает по кровати, и не тороплю его. Немного погодя он говорит:

– Да много чего.

– Например?

– Ну если я скажу тебе, то буду чувствовать себя обязанным сделать это. Знаешь, я тобой восхищаюсь, Куинн. Ты чертовски смелая. Ты об этом знаешь?

У меня округляются глаза, открывается рот. Я никогда не считала себя смелой. Это очень приятно слышать, особенно от Картера.

– Да я не особо много сделала.

– Ну ты сделала хотя бы что-то.

– Потому что вы с ребятами мне помогли.

Он молчит, потом мычит.

– Может, если бы мы могли помочь тебе, тебе бы тоже было проще, – говорю я.

– Может быть, – пропевает он.

Я молчу, зажав телефон между ухом и подушкой. Он тоже молчит, я представляю, что он лежит в такой же позе. Никто из нас ничего не говорит несколько секунд, несколько десятков секунд.

– Куинн, – произносит он с придыханием, словно затаенную мысль, словно мое имя крутилось у него на языке, и он даже сам не понял, как позволил ему скатиться.

– Картер, – произношу я в той же манере.

Время уже за полночь. Я устала, особенно с учетом прошлой ночи, но я не готова завершить разговор с ним. Его голос, его слова, его присутствие успокаивают меня. Я могу это признать. Он успокаивает меня.

– Итак, – говорит он, – трусики и лифчик или только трусики?

Беру свои слова назад. Больше никакого спокойствия.

– Картер, мне кажется, ты не должен спрашивать меня о таком.

– Почему?

– Потому что это грязно, а мы с тобой, мы не такие.

– Мы не грязные?

– Мы не вместе.

– И что? Это не имеет значения.

– А что имеет значение? Что ты от этого получишь?

Он драматично выдыхает.

– Облегчение.

– Это не твое дело, Картер, – я подтягиваю одеяло к подбородку.

– Ладно, ты права, Джексон, – сдается он.

Я поворачиваюсь на бок, лицом к стене. Почему я так расстроилась из-за того, что он сдался?

Он говорит.

– Мне, пожалуй, пора. Уже поздно.

– Ага, ладно.

– Доброй ночи, Куинн.

От этих трех слов внутри у меня порхают бабочки. Я словно парю над своим телом, словно Картер Беннетт вообще не мог пожелать мне доброй ночи.

– Доброй ночи, Картер.

Я кладу трубку, кладу телефон на кровать экраном вниз и закрываю глаза. Сон сейчас от меня дальше, чем был весь день. Я не должна чувствовать себя такой окрыленной. Не должна уже скучать по нему. Не должна поднимать свой телефон и набирать ему сообщение: «Только трусики».

И тем не менее я это делаю.

Причины, по которым этой ночью я не сплю

1. Картер пишет мне в ответ: «Офигеть! Что ты со мной сделала?»

2. Я пытаюсь понять, что он имеет в виду. Я с ним что-то сделала?

3. Я представляю его в постели, думающего обо мне в нижнем белье.

4. Что вызывает у меня ответные мысли о нем в нижнем белье.

5. Я уверена, что мы оба знаем, о чем мы оба думаем прямо сейчас, и я не уверена, что мне спокойно от этого понимания.

6. Я не знаю, как мне вести себя с ним завтра. Я продолжаю проигрывать в голове все возможные сценарии.

7. И я продолжаю представлять, что случилось бы с нами, если бы Оливия с Имани подождали еще пять минут, прежде чем выйти на патио.

8. Я понимаю, что так и не ответила Мэтту вчера. И что мне всё равно.

9. Так что теперь я не знаю, что делать со своим списком дел, ведь если я кому-то и должна признаться в своих чувствах, то это Картеру.

10. Думаю, я могла бы сделать это. Завтра.

Глава 19

Каково это – целоваться с Картером

Картер пишет мне ранним утром: «У Оливии с Оденом всё складывается не очень. Он сегодня к тебе не приедет. Буду только я».

Я психую. Не знаю, что мне надеть. Среди моей одежды нет ничего столь же сексуального, как то красное платье.

Папа подходит к моей двери, удивленно глядя на меня – всё еще в полотенце.

– Что случилось? – он перешагивает через ворох одежды.

– Пап, у меня нет одежды. Вообще ничего, кроме каких-то мешков и… – я вытаскиваю белую блузку с рюшами и кружевом, – и вот этого, что бы это ни было.

Папа садится на мою кровать.

– Это из-за того парня? Картера, да?

Я удивлена, что он помнит его имя. Но потом до меня доходит, что он сидит на моей кровати, а он заходит ко мне в комнату только ради того, чтобы поговорить.

Заметив, как я смотрю на него, он похлопывает по постели ладонью.

– Иди сюда, сядь.

Я с опаской присаживаюсь рядом с ним. Пожалуйста, давай только не будем говорить о Колумбийском университете.

Он смотрит на свои руки, лежащие у него на коленях.

– Я хочу извиниться за то, как вчера говорил с тобой о Хэтти.

Ох. Такого я точно не ожидала, тем более что папа никогда не извиняется. Я не отвечаю, потому что… Что вообще принято говорить, когда кто-то перед тобой извиняется? Спасибо? Я тебя прощаю? Всё в порядке? Ничто из этого не кажется мне подходящим. Ничто не кажется правильным.

Он поднимает на меня взгляд.

– Потеряв своего отца, я так злился на него за то, что он умер. У меня было такое чувство, будто он умер специально, чтобы я пожалел о том, что поступил в Колумбийский университет. Он не хотел, чтобы я уезжал так далеко.

Я киваю. Я знала про дедушку.

– Я вернулся из Нью-Йорка, чтобы похоронить его и провести с Хэтти каждую возможную секунду. И ты тоже можешь.

– Пап, Хэтти теперь не та Хэтти, которую я знала. Меня пугает то, кем она теперь стала. Я боюсь, что она не помнит меня.

Он возмущенно смотрит на меня:

– Конечно, она тебя помнит, Куинн. Она спрашивает о тебе каждый раз, когда я прихожу.

У меня округляются глаза, губы дрожат.

– Правда?

– Ну конечно, дочка, – он приподнимает мой подбородок.

Я не видела Хэтти почти год. И всё это время, несмотря на усиливающуюся болезнь Альцгеймера, она продолжает спрашивать обо мне.

Папа встает.

– Одевайся, – говорит он.

Я смотрю, как он уходит, и его слова отдаются эхом у меня в голове. «Она спрашивает о тебе каждый раз, когда я прихожу». Моя Хэтти спрашивает обо мне. Может, это настоящая она, а не просто оболочка, оставшаяся от той, кем она была. Может, она всё еще внутри.

– Папа, подожди, – кричу я ему вслед.

Он оборачивается, остановившись в дверном проеме.

– Мне нужно еще с тобой поговорить.

– И о чем же? – Он возвращается, но не садится. Мне немного страшно, на я не могу и дальше избегать этого разговора. Я не могла смотреть на него с того дня, когда ко мне впервые приехали Картер с Оденом. Мне очень нужно, чтобы он сказал мне, что он тот, кто я думаю, что Картер неправильно понял ситуацию.

– Пап, что у тебя случилось с Картером в тот день, когда ты увидел его у нас дома?

Он смотрит на меня, прищурившись, словно собирается поднять палец и накричать на меня за то, что снова подняла эту тему, но он опускает плечи и вздыхает.

– Куинн, милая, почему мы говорим об этом снова и снова?

– Мы еще ни разу об этом не говорили. А я не могу перестать об этом думать, потому что, пап, моя кожа того же цвета, что и у Картера, и я не знаю, что это всё значит. – Я прикусываю губу, чтобы сдержаться, но чувствую, как всё, что я пыталась обуздать, рвется наружу, чтобы быть увиденным, услышанным и наконец признанным. – Я не знаю, показывает ли это, какой ты видишь меня.

Он опускает глаза, а потом снова садится рядом со мной на кровать.

– Я вижу удивительную, умную, талантливую, красивую темнокожую девушку.

– А когда смотришь на других девушек, похожих на меня, ты видишь то же самое?

Он хмурится.

– Конечно, Куинн.

– Ладно, тогда объясни, пожалуйста, что у вас произошло с Картером! – Я придвигаюсь к нему с мольбой в глазах.

– Я ошибся, – он пожимает плечами, бегая глазами. – Я мало спал и, если честно, прежде не видел у нас дома такого парня, как Картер. Никогда.

– И ты подумал, что он хочет нас ограбить?

Он смотрит на свои руки у себя на коленях.

– Я не знаю, о чем я думал. Но, возможно, да, – он поднимает взгляд, встречаясь со мной глазами. – Но, пожалуйста, не сомневайся в том, как сильно я тебя люблю и как ценю. Я ошибся с Картером, и, по правде говоря, это был серьезный звоночек. У меня должно быть больше темнокожих друзей.

– А у тебя когда-нибудь были темнокожие друзья? – Я не могу представить его с темнокожими друзьями, даже в старшей школе, не говоря уж о колледже.

– Только в Колумбийском университете. Я был членом Организации темнокожих студентов. Я об этом рассказывал, – он качает головой, – ты всегда перестаешь меня слушать, когда говорю о Колумбийском университете.

– Ну ладно, – я закатываю глаза. Давай только не будем переводить разговор на меня.

– Как бы там ни было, в моей жизни должно быть больше темнокожих людей. До этого момента я не понимал, насколько это важно. Когда у тебя есть темнокожие друзья, ты как будто становишься более… цельным.

Я закрываю рот, это «цельным» звенит у меня в ушах. Я понимаю, что именно он имеет в виду. Когда в моей жизни появились Оливия с Картером, даже за такой короткий промежуток времени моя жизнь уже успела измениться. Разговоры с ними, полученные рядом с ними впечатления – такого у меня просто не могло быть ни с Мэттом, ни тем более с Дестани.

– Так… – говорю я, – я тут подумала, раз уж у тебя сегодня день извинений, к нам как раз должен приехать Картер.

Услышав это, он встает. Я, выжидая, смотрю, как он идет к двери. Уже в коридоре он останавливается и поворачивается.

– Ладно, может, я и извинюсь.

Картер приезжает в полдень. Отец открывает дверь, пока я бегу вниз по лестнице. Когда я дохожу до прихожей, Картер уже разувается. Он в черных спортивных шортах, приспущенных на бедрах, белой футболке и со сверкающими гвоздиками в ушах. Он встречается со мной глазами, а потом окидывает взглядом мои ноги в суперкоротких шортах и ложбинку между грудями в майке с глубоким вырезом.

Папа поворачивается и хмурится при виде моего наряда.

– Картер, можешь пока присесть у бара. Куинн, пойдем-ка поговорим! – Он проходит мимо меня на кухню, сверкая глазами.

Я на секунду остаюсь наедине с Картером.

– Привет, – произносит он, подходя ко мне с довольным видом.

– Привет! – У меня на губах играет едва заметная смущенная улыбка – я вспоминаю наш разговор прошлым вечером.

– Куинн! – кричит папа из кухни.

Я бегу на кухню к отцу, оглядываясь через плечо на Картера, который следует за мной. Он улыбается, наблюдая за мной.

У меня внутри словно вспорхнула стая бумажных журавликов. Я едва могу дышать к тому времени, как оказываюсь наверху, где ждет меня отец, уперев руки в бедра.

– Переоденься. Сейчас же!

Я обхожу его, закатывая глаза.

– Что именно переодеть?

– Всё!

Я снимаю шорты с майкой и останавливаюсь на паре более длинных черных найковских шорт с белой футболкой. Спустившись вниз, я вижу папу облокотившимся на барную стойку рядом с Картером.

– В нашем доме многие годы не было ни одного темнокожего человека, за исключением членов нашей семьи. – Картер кивает, уставившись на стойку. Я сажусь к бару рядом с ним, надеясь, что ему от этого станет немного комфортнее.

– В этой части города сложно встретить темнокожие семьи. А у этой, – говорит папа, глядя на меня, – все друзья белые. Это, конечно, не оправдание. В этом, наверное, тоже я виноват, если уж на то пошло. Чтобы бороться с предрассудками, нужно прилагать усилия, даже темнокожим людям, и я понимаю, что не боролся уже очень давно, – папа указывает на Картера пальцем: – Сделай мне одолжение, заходи к нам почаще. Я рад, что у Куинн есть такой друг, как ты.

Картер смотрит на меня и улыбается.

– Если она не будет против.

Я ерзаю на стуле, не в силах сегодня противостоять ему и его обаянию. Я отворачиваюсь, прикусив губу, чтобы не заулыбаться, и проигрываю в голове все те разнообразные сценарии, что напридумывала себе прошлой ночью.

– И какой вид инженерии ты рассматриваешь? – спрашивает папа, вырывая меня из транса.

– Строительство, – отвечает Картер.

– Подожди. Ты будешь обучаться на инженера?! – Почему я об этом не знала?

– В Техасском университете с полной стипендией, – отвечает за него мой папа, скрестив руки на груди.

Как получилось, что я об этом не знала?

– Ты поступил в Техасский университет? С полной стипендией? – Этот никогда ни в чем не участвующий, вечно спящий на занятиях ученик получил полную стипендию, в то время как меня они отправили в список ожидания? Мое удивление должно было хотя бы слегка задеть его, но Картер только пожимает плечами.

– Куинн понятия не имеет, чем хочет заниматься, когда приедет в Колумбийский университет! – Папа бросает на меня неодобрительный взгляд, поджав губы.

Для меня это знак – пора уходить. Пока он опять не начал на меня ворчать, я говорю:

– Пап, мы будем наверху, – я встаю и киваю Картеру.

– Оставьте, пожалуйста, дверь открытой, – кричит папа нам вслед.

Картер усаживается на диван в кабинете, пока я настраиваю большой экран.

– Техасский университет, значит? – спрашиваю я, оглядываясь на него.

Он раскидывает руки в стороны на спинке дивана, широко улыбаясь:

– Ага.

– И когда ты планировал рассказать об этом мне? – спрашиваю я, словно он вообще хоть сколько-нибудь обязан рассказывать мне о своем будущем.

Я пристально смотрю на него, и он пожимает плечами.

– Да как-то не было повода.

– Ладно, неважно, – я открываю футляр и вытаскиваю диск. – Поздравляю! Это классно! – Я улыбаюсь, подходя к нему.

– Спасибо, – он улыбается в ответ, флиртуя со мной глазами. Мне кажется, именно так это называется, когда он окидывает взглядом всю мою фигуру снизу вверх, поднимаясь к лицу.

Я сажусь на диван рядом с ним, поставив обе ноги на пол. Тепло его руки окутывает мою шею сзади. Потянувшись за пультом, лежащим на кофейном столике, я замечаю три листа бумаги.

Он говорит:

– Нам надо сделать записи и за Одена.

– Что у них случилось с Оливией? – спрашиваю я.

– Ливви иногда ведет себя совершенно по-идиотски. Давай не будем об этом говорить.

Я откидываюсь назад и включаю кино. Но мне всё равно любопытно, что он имеет в виду.

– Но она сказала, что Кендрик был ошибкой.

Картер поворачивается ко мне с усталой улыбкой.

– Давай она сама тебе обо всем расскажет, ладно?

– Ладно, – я пожимаю плечами. – Хорошо.

– Я знаю, что, если я тебе расскажу, я не смогу всё правильно передать.

Сначала мы заполняем каждый свой лист, потом вместе за Одена. Но наши руки то и дело соприкасаются, когда мы пытаемся одновременно сделать одни и те же записи. Спустя некоторое время мы решаем делать это по очереди.

Заполнив лист Одена, мы расслабляемся. Его руки снова ложатся на спинку дивана, а я придвигаюсь к нему поближе – только совсем чуточку. Фильм еще идет, но я уже не смотрю. Всё, на чем я могу сконцентрироваться, – он и то, как каждые пять минут он, кажется, тоже придвигается поближе ко мне.

Вдруг на лестнице раздается топот отца. Рука Картера у меня за головой обжигает меня. Я напрягаюсь, когда отец проходит мимо дивана, бросив на нас взгляд, и берет с оттоманки в дальнем конце комнаты свой айпад. Затем он снова проходит перед нами, взглядом оценивая расстояние между нашими бедрами, всё так же не произнося ни слова. Но я словно чувствую кожей жар его дотошного взгляда.

А потом, клянусь, не проходит и трех минут, как в кабинет входит моя мама.

Она спрашивает:

– Куинн, ты, случайно, не видела мои солнечные очки? Те, что с голубой оправой? – она смотрит на нас с Картером, сидящих рядом, и прикладывает палец к губам, пряча улыбку.

Я поджимаю губы и качаю головой.

– Нет.

– Надо же, – уперев руки в бедра, она оглядывает кабинет, словно они тут вообще когда-нибудь лежали. Я уверена, что они где-то на кухне, потому что знаю ее привычки.

Я приподнимаю брови и кошусь на Картера. Он улыбается, словно знает, о чем я думаю.

– Мы уже всё записали. Может, уже?..

– Ага, конечно, – он убирает руки со спинки дивана, а я выключаю фильм.

– О, вы уже досмотрели? – спрашивает мама.

Я с раздражением встаю:

– Мы будем у меня в комнате.

Картер идет за мной по коридору.

– Ладно, – кричит она нам вслед, – оставьте дверь открытой.

Я закатываю глаза, включая свет в своей комнате.

– Прости.

– Да не, всё клево. – Я сажусь за стол, а он на мою кровать. Я наблюдаю, как он лезет в рюкзак и вытаскивает старый дневник.

– Обсудим стратегию? – Он замечает, как я пялюсь на него, и улыбается, потому что это уже едва ли не десятый раз, когда он ловит меня за этим с того дня у меня на заднем дворе.

– Стратегию чего? – поспешно спрашиваю я.

– Того, что ты сделаешь сегодня из своего списка дел.

Я смотрю на свои руки.

– Ах это.

Он пролистывает тетрадь до чистой страницы.

– Что у тебя из него осталось?

Я вздыхаю, беру со стола телефон, открываю переписку с шантажистом и пролистываю до списка дел.

– Сегодня воскресенье, так что я не могу поехать во второй университет до завтрашнего дня.

– Верно, – говорит Картер, записывая.

– Я могла бы рассказать Мэтту о своих чувствах, – мое лицо тут же искажает гримаса, – рассказать родителям о Колумбийском университете, съездить к Хэтти, поговорить с Дестани.

– Мэтт, твои родители, Хэтти, Дестани и неизвестный последний пункт, – произносит он, не спеша всё записывая.

– Мои родители и Хэтти не вариант. Как и последний пункт.

– А что в последнем пункте? – спрашивает он, глядя на меня. Я поджимаю губы, словно он сошел с ума. Он улыбается, снова опуская взгляд. – Думал, чем черт не шутит. Ладно, тогда остаются Мэтт либо Дестани. С Дестани всё должно быть не так уж и сложно, верно? Ты же вчера вечером рассказала мне, что случилось. Просто расскажи это ей, прямо сейчас.

Я округляю глаза.

– Нет в этом ничего простого.

– Почему?

– В прошлом я спускала им с рук то, что было гораздо хуже, а теперь вдруг у меня проблемы с расизмом Джии?

– Это не имеет значения.

– Имеет. И ты это знаешь.

– Неважно, сколько времени тебе потребовалось на то, чтобы понять, что это неправильно. Это не меняет того, насколько это неправильно, как и того, насколько это тебя задевает.

– Ну да, – я опускаю взгляд, – это сложно.

– Ладно, так признаться Мэтту будет проще? – Когда я встречаюсь с ним взглядом, он кажется смущенным, как и я. Я даже не знаю, какие у меня теперь чувства к Мэтту. С пятницы я не могу думать ни о ком, кроме Картера.

– Если ты ничего не сделаешь, Куинн, что будет опубликовано завтра? Какой список?

– Я не знаю, – хнычу я и встаю, чтобы сесть рядом с ним на кровать. Я оставляю между нами пространство размером с галактику.

Картер смотрит на свой лист, раздумывает, потом снова поднимает взгляд. Несколько мгновений он пристально всматривается в меня, а потом спрашивает:

– А что именно ты сейчас испытываешь к Мэтту? – этот вопрос застает меня врасплох. Я забираюсь с ногами на кровать, поворачиваюсь к нему лицом, но не смотрю на него. Он садится рядом, перекрещивает ноги и спрашивает: – Ты его любишь? – Я кручу головой, убирая волосы за ухо. – Но он тебе нравится?

– Я не знаю, Картер! – Я играю с гвоздиком в виде звездочки у себя в ухе. – Я написала этот пункт в своем списке несколько месяцев назад.

– Так твои чувства изменились?

Я пожимаю плечами, глядя ему в глаза.

– И что ты чувствуешь к нему сейчас?

Я опускаю взгляд к своим коленям и пытаюсь представить себя на батуте Мэтта. Пытаюсь пробудить в себе тот покой и притяжение, что я чувствовала к нему. Но, когда я поднимаю взгляд, всё это вылетает в окно. Потому что здесь Картер, он сидит прямо передо мной, и всё, о чем я могу думать, это он.

Он не сводит с меня взгляда. Ждет. Все слова, что приходят мне на ум, о нем. И неожиданно для меня самой эти слова вылетают.

– Я не могу думать о Мэтте, когда ты здесь, рядом со мной.

У Картера округляются глаза.

Желание, которое я испытываю к нему, снова прорывается наружу. Мне следовало бы закрыть рот, потому что, возможно, его сексуальные взгляды, все проникновенные слова не значат ничего, кроме дружбы. Возможно, он не чувствует того же, что и я. Но, глядя на него прямо сейчас, я не могу остановиться. Есть слишком много причин, почему я предпочла бы быть здесь, а не с Мэттом. И все они льются из меня бурным потоком.

– Я не могу сосредоточиться, когда ты здесь. Потому что находиться рядом с тобой так… Когда мы разговариваем, мне кажется, что ты видишь те мои стороны, о существовании которых я даже не подозревала. И я ни разу даже не подумала о Мэтте с тех пор, как мы вместе ездили в Хьюстон. И ты был прав. Он определенно приревновал, увидев меня с тобой, но мне как будто всё равно из-за… тебя.

Когда я поднимаю взгляд, его лицо долгое время совершенно ничего не выражает, пока его губы не расплываются в улыбке.

– Ты только что призналась мне в своих чувствах, Куинн Джексон?

Я моргаю, уставившись на свои ноги, ошарашенная тем, что только что сделала.

– Думаю, да.

– Ух ты! – всё, что он произносит. Я не могу посмотреть ему в глаза. Не могу отвести взгляд от голубого лака у меня на ногтях. Пожалуйста, скажи что-нибудь. Что угодно. Ради бога, я не могу выносить это ожидание.

Он придвигается ближе ко мне. Я смотрю, как уменьшается расстояние между нашими коленями. Температура моего тела подскакивает градусов на десять[8].

– Думаю, я чувствую то же самое.

У меня внутри всё переворачивается. Я поднимаю взгляд, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Правда?

Он придвигается настолько, что наши колени теперь соприкасаются, и кивает.

– Так что это значит?

– Я не знаю. Это же твое признание. Что ты хочешь, чтобы это значило?

– Ммм, – я растерянно улыбаюсь, потирая липкие ладони. Я перебираю в голове все возможные сценарии, что лишили меня сна прошлой ночью. Каждый из них заканчивался поцелуем. Но переход к нему проходил более гладко, чем сейчас. Я наклонялась, он наклонялся – и вот мы уже целуемся. В реальности же я понятия не имела, как к этому подойти.

Картер смотрит мне в глаза.

– Ты как будто боишься.

– Так и есть.

Он смеется.

– Расслабься. Это же просто я.

Он говорит так, как будто не понимает, что он есть моя проблема. Я смотрю на его простую белую футболку и черные шорты, эти гвоздики у него в ушах. Черт, до чего же он прекрасен.

– Чего ты хочешь, Куинн?

– Я хочу поцеловать тебя.

Мои глаза округляются. Я правда только что сказала это вслух? Боже, этот прорыв чувств совершенно выходит из-под контроля.

Но он ни о чем не спрашивает. Не колеблется. Он говорит:

– Ладно, – и наклоняется ко мне, беря меня за подбородок. Мое сердце замирает. – Так сделай это.

Я совершаю ошибку, взглянув на губы Картера. Его губы – это всё, о чем я мечтала последние двадцать четыре часа. Сорок восемь часов. Черт, семьдесят два часа. Я обнаруживаю, что тоже наклоняюсь. С его губ слетает дыхание, обдавая мои мягкими волнами. Я наклоняюсь ближе, закрывая глаза, касаясь его кончика носа своим.

Секунду я жду неизбежного вторжения – мамы, снова спрашивающей про ее солнечные очки, или чего-то еще, что помешает мне поцеловать Картера. Но вокруг тишина. Нарушаемая лишь нашим с ним дыханием и звоном посуды внизу.

– Я боюсь, – шепчу я.

– Просто сделай это.

И, не дав себе подумать дважды, я прижимаюсь к его губам своими.

Каково это – целоваться с Картером

1. Словно всё во мне устремилось к моим губам, чтобы тоже ощутить его вкус.

2. Словно я плыву в океане, и вся вода пытается наполнить меня, а я боюсь, что ей это удастся.

3. Словно я хочу, чтобы ей это удалось.

4. Лучше, чем касаться кончиками пальцев и сжимать ладони, стукаться локтями и прижиматься животами. Лучше, чем всё это, вместе взятое.

5. Словно неважно, даже если всё это игра, потому что я наверняка выиграла, если мне удалось его поцеловать.

6. Словно я очень надеюсь, что для него это не просто игра, потому что поцелуй с ним вовсе не кажется игрой.

7. Как «наконец-то».

Его губы поглаживают мои, и они такие мягкие, что этого просто не может быть. Потом я прижимаюсь к его рту еще сильнее, и он отвечает мне взаимностью. Я чувствую себя бездыханной и невесомой, по всему телу бегут мурашки. Я подталкиваю его, пока он не оказывается лежащим на моей кровати, а я не падаю на него сверху.

Его пальцы скользят по моей спине, приподнимая футболку, и он прижимает ладони к моей обнаженной коже. Я дрожу, приоткрывая губы. Его язык проскальзывает между ними.

Меня никогда прежде так не целовали. Список парней, с которыми я целовалась, чрезвычайно короткий, и всё это было еще в начальной школе, но Картер этого не знает. И я надеюсь, что он ничего не заподозрит по тому, как я целую его в ответ. Я следую за ним, позволяю ему вести меня, растворяюсь в фейерверке ощущений и природных импульсов.

Пока в открытом дверном проеме не хлопает в ладоши мой отец.

– Эй!

Я подскакиваю, едва не падая с кровати.

– Оливия пришла, – говорит отец, нахмурившись. Она стоит у него за спиной и машет нам с дурацкой улыбкой. – Пожалуйста, проследи, чтобы это не повторилось, – говорит он ей, прежде чем уйти.

– Да без проблем, – она входит в комнату, качая нам головой с дьявольской улыбкой, которая становится всё шире. Потом она начинает медленно хлопать. – Это было просто супер.

– Заткнись, Ливви, – говорит Картер, поправляя футболку.

Она смотрит на меня.

– Видела бы ты своего папу, когда он вошел. Он просто офигел! – Она смеется, протискиваясь между мной и Картером, чтобы сесть на кровать. Потом она закидывает руки нам на плечи. – Я так рада, что вы наконец дошли до этого.

Я выкручиваюсь из-под ее руки и встаю.

– Мы всего лишь целовались.

Она бросает на меня взгляд.

– Я видела, как целуются. У вас был не просто поцелуй.

– Я думал, ты позвонишь, прежде чем приехать, – говорит Картер, меняя тему разговора.

Она откидывается назад и смотрит в потолок.

– Я надеялась, что тут будет Оден.

– Ты разве еще недостаточно больно ему сделала?

– Не говори так, – стонет она, поворачиваясь лицом к Картеру, – он мне правда нравится.

– Так что у вас случилось? – спрашиваю я, проявляя слишком большое любопытство ради собственного интереса.

Она садится, чтобы посмотреть на меня.

– Я извинилась за то, что уехала с Кендриком. Но потом сказала ему, что не готова начать встречаться прямо сейчас. – Мне становится неловко. Ой-ой. – Это нечестно по отношению к нему. Как будто он просто временная замена. Он этого не заслужил.

Я прислоняюсь спиной к шкафу.

– Понимаю.

– И зачем тогда ты хотела с ним встретиться? – спрашивает Картер.

– Я не успела объяснить. Он ушел сразу после того, как я сказала, что не могу с ним встречаться.

Бедный Оден. Не могу даже представить, как он после этого ехал домой.

Картер резко встает.

– Подожди, а где Имани?

– Она с моей мамой, – отвечает Оливия.

Картер шумно выдыхает, но не садится обратно.

– Думаю, нам пора ехать.

Оливия встает, хлопает меня по руке и говорит:

– Не начинайте обжиматься, пока я не выйду из комнаты, – и выходит.

Картер следует за ней, я смотрю на него, и у меня ноет сердце. Но он задерживается в дверном проеме и оглядывается на меня. Он говорит:

– Так что, ты готова поговорить с Мэттом?

Я смеюсь.

– Ты что, шутишь?

– Вроде того, – он улыбается, делая несколько шагов назад. – Но что ты будешь делать? У тебя время только до полуночи.

– В списке указано, что я должна сказать Мэтту, что люблю его, но я больше этого не чувствую. – Я опускаю взгляд, потом снова поднимаю его на Картера. Он смотрит на меня исподлобья, усмехаясь. – Я, пожалуй, попробую объяснить это шантажисту.

Он приподнимает бровь, подходя ко мне ближе еще на пару шагов.

– Думаешь, тебя послушают?

– Это же мой список, а этот пункт больше не имеет смысла. Что касается меня, то я просто вычеркнула его из своего списка, признавшись тебе.

Он сокращает расстояние между нами, пристально глядя мне в глаза, на мои губы, снова в глаза. Сердце грохочет у меня в груди. Я едва могу дышать. Но мне удается кивнуть.

Он целует меня, и, словно по щелчку пальцев, я становлюсь пластичной глиной в его руках.

«Я выполнила пункт номер два, но не с Мэттом. Я больше не чувствую этого к Мэтту, так что, к сожалению, этот пункт больше не применим. Вместо этого я призналась в своих чувствах Картеру.

Я прикладываю фото, на котором Картер снял нас целующимися. И нажимаю «Отправить».

Глава 20

Как организовать травлю

Как организовать травлю

1. Дать убедить себя, будто объект травли специально разрушил здоровые отношения.

2. Распространить слухи, будто она разлучница.

3. Разрушить ее репутацию, лишить ее всех подруг.

4. Распространить слухи, что она развлекается только с парнями, потому что избегает конкуренции за член.

5. Найти об объекте что-то выдающееся, например тот факт, что она главный фотограф ежегодника, и лишить ее заслуг в этом качестве:

а) во время рождественских каникул пробраться в школу;

б) оставить возле здания водителя для быстрого отхода;

в) оставить у входа кого-то на стрем;.

г) изуродовать работу всей ее жизни красными маркерами;

д) стереть все записи с камер в коридорах перед уходом.

Я написала этот список в день вандализма. Чувство вины было таким всепоглощающим, что мне просто необходимо было признаться в том, что я сделала, хотя бы дневнику. Никто и никогда не должен был его увидеть.

Но когда я просыпаюсь, на этом списке отмечена вся школа, включая Оливию.

Все решат, что это я начала ее травлю. Я ее не начинала, но участвовала в ней. И с этим ничего не поделать. Я была там, сидела в машине, припаркованной рядом со зданием школы, когда ее фотографии подверглись вандализму.

А теперь случилось это. Я думала, что мы можем стать подругами. И не только. Картер никогда больше не заговорит со мной, увидев этот список, как и Оден.

После этого я получаю сообщение от своего шантажиста: «В списке указано, что ты должна рассказать о своих чувствах Мэтту. Не “кому попало, кому я тоже наверняка понравлюсь”. У тебя время до полуночи».

Я сбрасываю одеяло на пол. Всё зашло слишком далеко. Это по сути уже травля меня самой. Все мои новые друзья в мгновение ока оказались оторваны от меня.

Я думаю о четырех подозреваемых: Мэтте, Дестани, Кайде или Картере. Это никак не может быть Картер. Я вычеркиваю его из списка подозреваемых. Мэтт, Дестани или Кайде. Кто бы это ни был, им не жить.

Но когда я доезжаю до школы, мой адреналин покидает меня, оставляя похолодевшей и напуганной. Я не готова встретиться лицом к лицу с Оливией. Я не готова потерять ее, Картера и Одена. И я сижу в своей машине на парковке, не выключая двигатель, и читаю комментарии под постом:

«Зависть может довести до безумия».

«Я так и думала, что это она травила Оливию. Только в ней есть такая отчаянная энергия».

Вдруг кто-то стучит в мое окно. Я подскакиваю от неожиданности и вижу обеспокоенный взгляд Картера. Ошеломленная, я опускаю стекло.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Мое сердце взмывает вверх. Теперь да. Я не ожидала, что он вообще когда-нибудь со мной снова заговорит. Не знаю, что сказать. Я испытываю такую благодарность и такое облегчение, что он здесь. Со слезами на глазах я показываю ему сообщение от шантажиста. Пока он читает, я смотрю на него и мое дыхание выравнивается.

Картер протягивает мне телефон и говорит:

– Всё будет хорошо. Мы всё решим.

Я киваю, пытаясь хоть немного набраться от него уверенности.

– Мы ведь всё равно поедем сегодня в твой второй колледж, верно?

Я снова киваю.

– Мне нужно поговорить с мистером Грином, очень быстро, и я сразу вернусь. Ладно? – Картер смотрит на меня. Солнце освещает его лицо, делая ярче его темную кожу, карие глаза, розовые губы. Он наклоняется, и, словно магнит, его губы притягивают мои. Он быстро целует меня один, два, три раза. Потом отстраняется.

– Оставайся здесь. Я скоро вернусь! – Он бежит по парковке.

Я смотрю, как он отдаляется, забрав с собой мое сердце. Я поражена. Как он может целовать меня, увидев список, который был сегодня опубликован? Я не хочу спрашивать об этом. Я просто хочу еще. Хочу благодарить его, обнимать его и обожать за то, что он всё еще со мной.

Я выключаю двигатель и, даже не подняв окно, бегу вслед за Картером. Но он уже далеко, а я могу бежать только двадцать секунд. Когда я подхожу к кабинету мистера Грина, Картер уже сидит за первой партой, а рядом стоит мистер Грин.

– Ты пропустил уроки в пятницу. Ты не можешь пропустить еще и сегодня.

О черт, это насчет нашей поездки. Я прячусь за стену, прежде чем мистер Грин сделает выговор и мне.

– Мы берем дни для посещения колледжа, мистер Грин. Это разрешено правилами.

– Ты уже знаешь, что поступил в Техасский университет. Оден – в Государственный университет Техаса, а Куинн – в Колумбийский университет.

Картер ничего не отвечает. Я покрываюсь потом, вжимаясь в стену.

– Слушай, я знаю, что ты ненавидишь эту школу.

– Я ее не ненавижу, – говорит Картер.

– Ты возмущен тем, что твой отец платит за твое обучение.

Я хмурюсь. Его отец может позволить себе платить за то, чтобы он здесь учился?

– Ну я получил полную стипендию в Техасском университете, так что в следующем году это не будет проблемой, – в его голосе звучит гнев.

– Это правда, но ты еще не окончил школу. И не окончишь, если будешь прогуливать уроки.

– Я не прогуливаю, – настаивает Картер, – нам разрешено брать дни для посещения колледжей.

– Не в том случае, если вы уже знаете, в каком из них будете учиться.

– Мистер Грин.

– Это из-за меня. – Я вхожу в кабинет, сжав кулаки в карманах.

Они оба в изумлении оборачиваются.

– Я не поступила в Колумбийский университет, так что мы ездим в колледжи, куда меня приняли.

– Что значит, ты не поступила в Колумбийский университет? Твои родители говорили всем, что ты поступила.

– Ага, – я киваю, глядя на свои белые кроссовки на красном полу, – потому что я обманула их, сказав, что поступила.

– Они знают? – озадаченно спрашивает мистер Грин.

– Я им еще не говорила.

Мистер Грин обхватывает голову, но это ему не помогает. Совсем.

– Куинн…

– Так что нам нужно туда съездить. Ладно? – Я жестом зову к себе Картера. – Наша экскурсия начинается в одиннадцать, и у нас впереди долгая дорога.

– Когда ты собираешься всё им рассказать? – затаив дыхание, спрашивает мистер Грин.

– Скоро, – отвечаю я. Картер идет за мной к двери. – Пожалуйста, не опережайте меня, мистер Грин. Я должна сама с ними поговорить.

Мы быстро идем по коридору, чтобы он не смог нас догнать.

– Тебе не нужно было этого делать. У меня всё было под контролем, – говорит Картер.

– Ну зато теперь он знает правду. – Я поджимаю губы, надеясь, что мистер Грин меня не выдаст. Он больше лоялен по отношению к моим родителям, чем ко мне.

Картер меня останавливает.

– Может, нам лучше не ехать сегодня на экскурсию. Шантажист стал неуправляем.

– Тем больше причин поехать и вычеркнуть этот пункт из списка, – отвечаю я.

– Тем больше причин остаться и выяснить, кто, черт побери, это делает.

– Или не остаться… и встретиться сегодня с Оливией, – я заглядываю ему в глаза. – Я не могу. Не думаю, смогу смотреть ей в глаза.

– Ты не можешь и дальше… – он выпаливает эти слова и умолкает.

И дальше делать ей больно? Он верит в то, что это я начала распускать о ней слухи?

– И дальше что? – тихо спрашиваю я.

– Убегать от своих проблем, – он расслабляет плечи с помрачневшим взглядом. – Оден, кстати говоря, едет сегодня с нами. Он тоже избегает Оливии.

Хантсвилл еще дальше к северу, чем Хьюстон. Дорога туда напоминает мне, что мы живем в Техасе. Остин словно закрывает меня от этого щитом – это консервативная, сельская часть Техаса.

Мы проезжаем мимо щита с рекламой в поддержку Дональда Трампа.

– Ух ты, – гаркает Картер при виде дома-трейлера с деревянным забором, над которым торчит небезызвестный флаг с лозунгом «Приди и забери», изображением черного ружья и одной черной звездой сверху.

– С удовольствием поселился бы рядом с ними, – саркастично произносит Оден на заднем сиденье.

– Плохое первое впечатление, – говорю я, бросая взгляд на Картера.

– Мы еще не доехали, Куинн. Дай им шанс.

Мы с Картером почти всю дорогу мычим под ритм-н-блюз девяностых. Оден молча сидит сзади. Мы сознательно не говорим при нем об Оливии. Похоже, мы с Оденом оба здесь, потому что избегаем ее… Но я уверена, что он уже видел тот список. Хотела бы я знать, что он думает.

Когда мы подъезжаем к кампусу, Картер пытается выяснить, где нам припарковаться. Мы тратим двадцать минут на то, чтобы найти в кампусе один-единственный гараж, а потом мы бежим в информационный центр.

– Плохое первое впечатление, – повторяю я, спеша за Картером и Оденом.

– Нет, – кричит мне в ответ Картер, притормаживая, чтобы взять меня за руку.

Экскурсия начинается с презентации о студенческой жизни и финансовой помощи в Университете Сэма Хьюстона. Леди со светлыми волосами, собранными в тугой узел, и на шпильках делает шаг вперед и кладет одну руку на другую, словно удерживая в ладонях что-то важное – не знаю, что именно, но это определенно не наше внимание.

Мы втроем сидим на заднем ряду, уставившись в наши телефоны, по обеим сторонам от нас пустые стулья. Под постом становится всё больше комментариев, но среди них нет ни одного от Оливии.

«Сначала Колумбийский университет, теперь это? Сам факт твоего существования становится всё хуже».

«Забавно, она сегодня даже в школу не пришла».

– Эй!

Я отрываю взгляд от телефона. Люди покидают зал. Оден уже выходит вслед за группой. Картер стоит надо мной, протягивая руку. Я убираю телефон и сжимаю его ладонь.

Когда мы присоединяемся к группе, он наклоняется к моему уху.

– Читая комментарии, ты себе не поможешь. Это тебя только отвлекает. – Я поднимаю на него слегка раздраженный взгляд. Он переплетает наши пальцы. – Будь здесь со мной, – говорит он. Потом улыбается и целует меня в висок.

Как я могу ему отказать?

И он прав. Я не могу протранжирить эту экскурсию по кампусу, как сделала это в Хьюстоне. В конце концов, возможно, мне придется провести здесь следующие четыре года.

В кампусе нет ничего особенного. Студенты ходят по тротуарам с наушниками в ушах, уставившись в экраны своих телефонов. И это не так уж и плохо. Большой кампус – типа того, что в Колумбийском университете, с древней архитектурой и надменным студенческим людом – только подавлял бы меня. Университет Сэма Хьюстона знает, что он собой представляет. Промежуточную ступень. Возможность.

В конце экскурсии мы получаем пакеты с информационными листовками и сувенирами. Картер достает из своего пакета оранжево-белую бейсболку и надевает ее козырьком назад. Оден надевает свою козырьком вперед. Я отказываюсь надевать свою.

По дороге к машине я пытаюсь вспомнить, как подойти к гаражу, а Картер с Оденом листают брошюру о том, чем можно заняться в Хантсвилле.

– О-о-о, у них есть Музей Сэма Хьюстона, и там есть пруд с утками, – произносит Картер так, словно это чрезвычайно интересно.

– И еще надо сходить взглянуть на статую, – подыгрывает ему Оден.

– Ребят, подождите. Кажется, мы заблудились.

Картер поднимает взгляд от брошюры. Мы стоим посреди какой-то парковки.

– Куинн, черт побери, где мы?

– Вы двое мне не помогали!

Он убирает брошюру и достает телефон. Потом берет меня за руку и ведет нас с Оденом в обратном направлении.

Когда мы доходим до гаража, Картер подводит меня к пассажирской стороне моей машины.

– Давай я сяду за руль. Здесь есть места, которые тебе надо увидеть.

– Нам нельзя оставаться здесь слишком долго, иначе мои родители захотят знать, где я.

– Ага, у меня то же самое, – говорит Оден.

– Скажете, что делаете домашнюю работу у друзей, – он отпускает мою руку и подходит к водительской двери. – Ну правда, как ты можешь решить, ехать ли тебе сюда, не увидев город, в котором ты будешь жить?

В этом есть смысл. Второй раз в своей жизни я сажусь на пассажирское кресло моей машины, Оден садится сзади, а Картер – за руль.

Чем можно заняться в Хантсвилле, штат Техас

1. Поучиться в Государственном университете Сэма Хьюстона, если повезет найти парковку.

2. Сразу же узнать, почему местные называют его Тюремным городом. В кампусе в прямом смысле есть специальная тревога, сообщающая, что сбежал один из осужденных.

3. Очень дешево сходить в кино.

4. Обрадоваться тому, что вниз по улице есть торговый центр, и тут же разочароваться, потому что никогда еще за свою жизнь я не видела такого пустого молла. Я удивляюсь, как им вообще хватает наглости называть его моллом.

5. Уколоться иголкой сосны или получить по голове сосновой шишкой, потому что тут нет ничего, кроме деревьев.

6. Потеряться где-нибудь между Н-авеню и С-авеню и удивляться, почему они не смогли дать улицам нормальные названия.

7. Смотреть, как Картер делает вид, будто знает, куда едет.

8. Остановиться на обочине автомагистрали и дойти до самой большой статуи американского героя. Сфотографироваться.

9. Остановиться на обочине автомагистрали и сняться в поле люпина. Проверить в интернете, не запрещено ли их срывать (не запрещено).

10. Притвориться раздраженной, когда Картер делает что-то настолько же милое, как пропускает поворот.

Мы возвращаемся в Хейворт как раз к моменту, когда наш класс выходит с уроков. Я опускаюсь на сиденье, надеясь, что никто не заметит мою машину, потому что боюсь, что нас закидают яйцами. Когда Оден выходит, Картер говорит ему:

– Ливви хочет с тобой поговорить. Ты должен ее выслушать.

Я не вижу реакцию Одена, но чувствую напряжение. Он молча закрывает дверь.

Когда Картер выезжает с парковки, я спрашиваю:

– Как думаешь, Оден меня ненавидит?

– Что? – он смеется, будто слегка растерявшись. – С чего вдруг ему тебя ненавидеть?

Я смотрю прямо перед собой.

– Я была там, когда фотографии Оливии были испорчены. Я в этом участвовала, – я поворачиваюсь к нему. – А ты меня не ненавидишь?

Он тоже смотрит прямо перед собой.

– Нет.

– Почему? – я словно умоляю его ненавидеть меня. Я заслуживаю, чтобы меня ненавидели.

– Потому что, – он вздыхает, – теперь всё изменилось. Ты теперь другая. И Ливви рада, что вы стали подругами. Она не будет играть в игры шантажиста и бросать тебя. Она слишком хорошо знает, каково это.

Но разве я не заслужила, чтобы меня бросили? Я разозлилась на шантажиста за то, что они выложили этот список, но если бы они этого не сделали, разве я когда-нибудь рассказала бы об этом Оливии? В моем списке дел не было пункта о том, чтобы извиниться перед ней. И сейчас я понимаю, что он должен был там быть.

Я несколько месяцев избегала этого разговора. Но у меня нет права принимать ее дружбу, если я не могу посмотреть ей в глаза и извиниться за то, что участвовала в ее травле.

Мой отец раньше всегда держал маму за руку на консоли. Глядя на них с заднего сиденья, я никогда не придавала этому особого значения, пока он не перестал так делать.

Я начала лгать себе, когда он перестал.

И когда Картер переплетает мои пальцы со своими на консоли, направляя машину в свою часть города, у меня внутри всё переворачивается – это словно напоминает мне о том, что всё когда-нибудь кончается.

Мы сидим в машине на парковке возле многоквартирного дома Оливии и просто смотрим друг на друга. Солнце уже близится к закату, как и наше с ним время вместе.

– Как тебе Университет Сэма Хьюстона по сравнению с Хьюстонским университетом?

– Он как будто из совершенно другой вселенной. Я так привыкла к большому городу. Наверное, к Хьюстону будет легче привыкнуть. – Я опускаю взгляд на наши руки на консоли. – Хорошо, что ты получил полную стипендию в Техасском университете. Теперь твоему отцу не придется платить за твое обучение.

Он напрягается.

– Ты это слышала?

Я киваю.

Он убирает свою руку. Теперь он словно на другом конце мира. Я так мало о нем знаю. Он всегда был на другом конце мира.

– Картер…

– Я правда не хочу об этом говорить.

– Ладно, – я отодвигаюсь, в буквальном смысле отдаляясь от него. Но это ненормально, потому что он так много знает обо мне, в то время как я не знаю о нем практически ничего.

Потом он смотрит на меня и на расстояние между нами.

– Эй, иди сюда, – он притягивает меня к себе, – пожалуйста! – Я подвигаюсь к нему. Он говорит: – Не беспокойся за меня. Всё хорошо.

– Я не беспокоюсь. Я просто хочу знать тебя.

– Ты меня знаешь.

– Но я не знаю, – настаиваю я, – совсем ничего.

Он вздыхает, опираясь локтем на консоль.

– Ладно. По знаку зодиака я Дева. Мой любимый цвет – красный. Иногда желтый. Моя любимая еда, наверное, острые крылышки с голубым сыром. Ммм…

– Хотя я не знала ничего из этого, это не то, что я имела в виду, говоря, что хочу знать тебя.

Он смотрит на меня и улыбается.

– Ладно, – он наклоняется ближе, – до тебя у меня никогда не было девушки.

Я удивленно смотрю на него. То, как он целуется, явно говорит о том, что он немало практиковался.

– А как насчет тех семисот девушек, о которых говорила твоя сестренка?

Он смеется.

– Во-первых, Имани сильно преувеличила их число. Во-вторых, эти девушки были… просто девушки.

– В смысле?

– Ну с ними не было ничего серьезного.

– Ты использовал их для секса?

Он прищуривает глаза.

– Это всегда было по взаимному согласию.

– Они тоже использовали тебя для секса?

– Ты говоришь так, будто в этом есть что-то нездоровое, – он отворачивается, глядя вперед. – Вероятно, я никогда не хотел, чтобы у меня с ними было что-то серьезное. Я никогда не хотел, чтобы девушка чувствовала, будто ей необходимо конкурировать за мое время.

– Конкурировать с кем?

– С моей сестрой, – он поворачивается ко мне с серьезным лицом. – У нас нет отца, но пока есть я, она никогда не будет девочкой с «проблемами из-за отца».

– А что насчет твоей мамы? – спрашиваю я.

– Она работает сутками, чтобы сводить концы с концами, так что я сижу с сестрой. Оливия мне помогает, но я стараюсь не злоупотреблять ее помощью. У меня нет времени водить девушку на свидания каждые выходные. Как и денег на это, – он избегает моего взгляда. – Прости, мне стоило рассказать тебе всё это раньше…

Я улыбаюсь.

– У меня только один вопрос.

– Какой? – он обхватывает себя руками.

– Если всё это правда, почему ты решил попытать счастья со мной?

Он смотрит в окно на крыльцо, ведущее в подъезд Оливии.

– Ты понравилась Имани, – говорит он, – и в то утро ты сказала, что она тебе тоже нравится. Я надеялся, что, может, ты не будешь возражать против того, чтобы иногда проводить время с нами.

Я слушаю, с каким сомнением он всё это произносит. Мое сердце переполняется чувствами, а глаза наполняются слезами.

– Видишь? Вот это я имела в виду, говоря, что хочу знать тебя.

Он закатывает глаза.

– Только не плачь, пожалуйста.

– Я не плачу.

– Я вижу у тебя в глазах слезы. Иди сюда.

Я наклоняюсь к нему.

– Я буду рада проводить время с вами обоими.

Он целует меня медленно и глубоко, касаясь ладонями моей шеи, запуская пальцы в мои кудри, и это меня не заботит. Я уверена, он знает, что такое волосы темнокожей девушки. Я позволяю ему закинуть мою голову назад, пока в колонках раздается шепот Брэнди, чье пение служит фоном к звучанию наших губ, разъединяющихся и сливающихся воедино.

– Тебе пора идти, да? – спустя некоторое время спрашивает Картер.

Я киваю, снова прижимая к его губам свои, закрывая глаза. Он еще минуту целует меня в ответ, потому что это воистину лучшее, что есть в этом мире, и остановиться так сложно. Но мы всё же это делаем, потому что Оливия дома и мне пора наконец встретиться с ней лицом к лицу.

Глава 21

Как загнать обидчика в ловушку

Дверь открывает ее мама.

– Прости, дорогая, я снова забыла, как тебя зовут.

Я слишком взволнована, чтобы обидеться.

– Куинн.

– Ах да, – она улыбается, – заходи. Ливви в своей комнате.

Мое сердце грохочет, как большой барабан.

Я прохожу мимо дивана и телевизора, на котором мелькают кадры какого-то ситкома, линолеум щелкает у меня под ногами. Дойдя до комнаты Оливии, я вижу свет, просачивающийся из-под двери. Слышу Вонтэ из колонок.

Я стою в коридоре, пытаясь набраться смелости, когда ее мама подходит ко мне сзади.

– Надо громко постучать, – она колотит кулаком в дверь Оливии. – У нее всегда музыка играет слишком громко. Ливви, выключи уже это дерьмо! У тебя гости!

Музыка затихает.

– Кто там?

Ее мама открывает дверь, и вот она я, стою с открытым ртом.

Оливия открывает взгляд от ноутбука – недобрый, пока она не замечает меня.

– О, это же Куинн, – она встает из-за стола и затаскивает меня в комнату, а потом захлопывает за нами дверь. – Терпеть не могу, когда она это делает. Если я спрашиваю, кто там, просто ответь на вопрос. Ты меня понимаешь? – Она идет обратно к своему столу. – Иди посмотри.

Я шагаю к ее столу, вся вибрируя от дурного предчувствия. Она листает фотографии с нашей поездки в Хьюстон – те, что сняла на закрытой автозаправке.

– Мне придется самой их обрабатывать теперь, когда… – она не заканчивает фразу, опуская имя Одена.

Я восхищаюсь:

– Какие чудесные снимки.

Она смотрит на меня и улыбается.

– Спасибо, Куинн, – она продолжает улыбаться, и мое сердце бьется всё быстрее. Я ждала, что она меня возненавидит. По какой-то причине я думала, что смогу справиться с этим лучше, чем справляюсь сейчас.

– Оливия, – я делаю глубокий вдох. Мы с Картером тренировали этот разговор у меня в машине. «Просто скажи это», – учил меня он. Я так и делаю. – Я знаю, что ты видела новый список.

Ее улыбка испаряется.

– Прости, что я не сделала ничего, чтобы остановить твою травлю. Я была трусихой. Но, клянусь, это не я распространяла лживые слухи.

Она закатывает глаза.

– Я знаю, что это была не ты.

– Знаешь?

– Я всегда знала, Куинн. Это была Дестани. – Я качаю головой, но она продолжает: – Холден расстался с ней во время рождественских каникул и начал флиртовать со мной. Пошли слухи, что мы занимались сексом, пока они еще были вместе. – Она улыбается. – Очевидно, что это была Дестани. Я думаю, что если твой дневник не у Кайде, то он у нее. На всем этом написано ее имя.

– Но это была не Дестани, – говорю я. Оливия растерянно смотрит на меня. – В смысле Дестани тоже была там, но это не она всё спланировала… – Тут у меня отвисает челюсть. – О боже!

– Что?

– Кое в чем ты права. Тот же человек, кто начал травлю против тебя, начал ее и против меня.

Дестани на это не способна. Она не настолько коварна.

– Мне нужно идти! – Я направляюсь к двери.

– Куинн! – кричит Оливия, вставая со своего стула. – Кто это?

Я оборачиваюсь, вся в сомнениях, ведь от Оливии можно ожидать чего угодно, и я не знаю, что она сделает, если я скажу ей.

Она медленно подходит ко мне – так, словно я олененок.

– Кто бы это ни сделал, он уничтожил мою репутацию. Я заслуживаю того, чтобы знать.

Она права. Я видела, как ее репутацию планомерно уничтожали, и я не сделала ничего, чтобы это остановить. Наименьшее, что я могу сделать теперь, – сказать, кто за этим стоял.

– Я была за рулем машины, которая их увозила. Дестани стояла на стреме, но самим вандализмом и распространением слухов занималась Джиа.

Оливия с интересом наклоняет голову набок, потом возвращается к своему ноутбуку и закрывает его. Мягкое дыхание Вонтэ прерывается.

– Пойдем!

– Подожди. Что мы будем делать?

– Покажем, что такое «Добейся успеха» ее заднице.

Я хмурюсь.

– Мы будем… бить ее по заднице? – спрашиваю я, пытаясь прояснить ситуацию.

Оливия смотрит на меня так, словно я с другой планеты.

– Да нет же. Есть такой фильм – «Добейся успеха».

– О, – улыбаюсь я, – обожаю этот фильм.

– Мы «Кловерс». А они… – она щелкает пальцами. – Как там звали этих белых телок? «Красные драконы»? Или как?

– Что-то красное. Но вряд ли это были драконы.

– Знаешь, что мне больше всего нравится в этом фильме? – Она проносится мимо меня и вылетает из своей комнаты. Я следую за ней. – Они поднимают тему незаконного присвоения. И в итоге апроприаторы проигрывают. Этот фильм настолько опередил свое время!

Она поворачивается к своей маме, сидящей на диване и плетущей ожерелье.

– Я скоро вернусь, мам. Не ложись без меня спать.

– Ладно. Береги себя. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю! – Оливия выходит за дверь.

– Пока, Куинн, – кричит мне ее мама.

– До свидания, – я машу ей рукой, радуясь, что она всё-таки запомнила мое имя, а потом выхожу вслед за Оливией.

Она уже успела спуститься на десять ступенек.

– Ты Габриэль Юнион! А я та неугомонная девчонка, что хочет подраться и говорит, – она поворачивается ко мне: – «Тебя коснулся ангел, девочка», – она улыбается, когда я догоняю ее. – Помнишь эту часть?

– Конечно.

– Вот это я, – говорит она, беря меня за руку. – Именно это мы и сыграем.

Когда мы подъезжаем к дому Джии, у нас нет плана. Мы пытались придумать хоть что-нибудь, пока ехали, но когда ты в ярости, думать вообще сложно. А Оливии удалось довести меня просто до белого каления.

– Почему эта стерва на тебя набросилась? Я думала, вы были подругами.

Но Джиа никогда не была моей подругой. Она всегда делала всё возможное, чтобы влезть между мной и Дестани. И теперь ей наконец это удалось.

– Но как у нее оказался мой дневник? Ее же не было на уроке у миссис Йейтс, – говорю я, уставившись на кирпичный дом Джии.

Оливия поворачивается ко мне, качая головой.

– Куинн, это была Дестани.

У меня внутри всё обрывается.

– Нет. Не может быть, чтобы она знала. Она бы не позволила Джие… – Дестани всегда во всем следовала за Джией, но чтобы настолько? Настолько, чтобы с готовностью уничтожить меня? Меня – ту, что была ее лучшей подругой на протяжении десяти лет? – Но ведь это значит, что именно Дестани украла мой дневник.

Оливия кивает.

– А как еще он мог оказаться у Джии?

– Может, она сделала это вместе с Кайде, – с надеждой произношу я. – Он расист, она расистка – они идеальная пара.

Оливия кривит губы и отворачивается к лобовому стеклу, явно не убежденная моим аргументом.

Не может быть, чтобы Дестани обо всем знала. Джиа могла попытаться забить ее голову какой-нибудь чушью обо мне, но она не послушала бы.

Я поднимаю взгляд на кирпичный дом и открытую зеленую лужайку. И тут замечаю, что на подъездной дорожке пусто.

– Подожди. Ее здесь даже нет, – я смотрю на Оливию.

Она тоже обращает внимание на то, что моя машина перед домом – единственная.

– Черт! Может, нам подождать?

Я пожимаю плечами. Потом думаю. Главная причина, почему она это сделала – чтобы Дестани осталась только с ней. Я даю задний ход.

– Я знаю, где она.

Десять минут спустя мы подъезжаем к знакомому белому фермерскому дому. Всё выглядит так же, как и раньше. Цветочный сад сбоку, простая уличная мебель у огороженного крыльца, где мы с Дестани обычно красили ногти, американский флаг, свисающий с козырька.

Я паркуюсь позади белого «Тахо» Джии.

Оливия поворачивается ко мне:

– Ты готова?

Я вот-вот встречусь с главным агрессором Хейворта. Я смотрю на Оливию – на кольцо в перегородке носа, похожее на корону над губами, ее шоколадно-карие глаза, подчеркнутые черной подводкой, длинные тонкие косички, собранные в высокий хвост. Рядом со мной самая безбашенная девчонка в Хейворте, та, что надирала задницы парням. Я киваю. Я готова.

– Наша главная цель – вернуть твой дневник! – Ее глаза горят диким огнем.

Я не могу поверить, что она здесь ради меня, несмотря на то что я в свое время ее не защитила.

Когда она открывает свою дверь, я говорю:

– Подожди, Оливия! – Она замирает с одной ногой в машине, а другой на дорожке. – Я так жалею, что тогда за тебя не вступилась.

Она смотрит мне в глаза.

– Куинн, я знаю. Главное, что сейчас ты здесь. – Она приподнимает брови. – И ты можешь называть меня Ливви. Хорошо?

Я с благодарностью киваю, улыбаясь от уха до уха.

– Выходи, – говорит она.

Мы обходим внедорожник Оливии и «Мустанг» Дестани. Других машин не видно. Видимо, родителей нет дома.

Сердце бешено колотится у меня в груди. Мы поднимаемся на крыльцо. У меня дрожит рука, когда я подношу ее к сетчатой двери. Я стучу слишком тихо, и Ливви громко ударяет по ней.

Я поворачиваюсь к ней.

– Мне страшно.

– Нет, Куинн. Ты бесстрашная, и ты здесь, чтобы забрать то, что принадлежит тебе. Ты Габриэль Юнион, верно? – Никто из нас не помнит имен своих героев в фильме.

Я киваю.

– Я Габриэль Юнион. И я здесь, чтобы забрать то, что принадлежит мне! – Но я всё равно боюсь узнать, что Оливия была права насчет Дестани.

Дверь открывается. Перед нами появляется Дестани. Она явно не ожидала увидеть меня, а тем более Оливию.

– Куинн, что ты здесь делаешь?

Я смотрю в ее серые глаза, чувствуя, как мои эмоции вырываются наружу, как слова обретают форму у меня на языке. Я проглатываю их и просто смотрю на нее – по тому, как она прячет глаза, я понимаю, что она точно знает, почему я здесь. В ее взгляде сквозит вина. Она знает.

Мой мир разлетается на куски, когда я это осознаю. Я наверняка слишком поспешила с выводами. Не может быть, чтобы она позволила этому случиться со мной. Она всегда была такой верной. Я помню ту пятницу перед вечеринкой у Чейза. Мэтт ждал до последнего, чтобы пригласить Дестани на свидание. Он спросил:

– Эй, а как ты завтра планируешь ехать к Чейзу?

И она ответила:

– Я не знаю. Наверно, с Джией или Куинн.

– О, ну, может, тогда я тебя отвезу? Поедем вместе.

Она пропищала:

– Это что, свидание?

Он застал ее врасплох, особенно с учетом того факта, что я всегда в подробностях рассказывала ей о наших с ним встречах на батуте. Мы с ней обе думали, что Мэтт влюблен в меня.

– Ага, свидание, – он улыбнулся.

И Мэтт ведь красавчик, он не привык слышать «нет». Но она отказалась наотрез:

– Точно нет, – и практически сбежала от него.

Она остановила меня на парковке и обо всем рассказала.

То, что он испытывает чувства к ней, а не ко мне, разбило мне сердце. Но она заверяла меня:

– Я никогда не буду с ним встречаться, Куинн, тем более зная о твоих чувствах к нему.

– Знаешь, если он тебе нравится…

– Мне нравишься ты, – сказала она.

И я едва не разрыдалась от того, насколько это было для меня важно. Я прыгнула на нее, и мы обнимались ровно пять минут, смеясь над тем, как глупо она, наверное, выглядела, когда убегала от него. Я так ее любила. Думала, она будет защищать мои чувства, несмотря ни на что. Что она никогда-никогда не сделает мне больно.

И теперь мне много что надо переварить, как много и того, что я не знаю, как переварить. Десять лет дружбы, и у нее ушла всего неделя на то, чтобы вот так покинуть меня.

Я наконец-то спрашиваю:

– Джиа здесь?

Глаза Дестани бегают между мной и Оливией.

– А что?

– Иди приведи ее, – рычит Ливви.

Дестани не колеблется. Она поворачивается, оставляя переднюю дверь открытой, но закрывает сетчатую дверь. Я вижу полотна с дикими лошадьми и распятие на стене в коридоре.

Ливви поворачивается ко мне, пока мы ждем.

– Что думаешь?

– Он у них.

Всё мое тело будто горит в огне. Я отгоняю слезы. Дестани с Джией их не заслуживают.

Мне становится гораздо проще переключиться на гнев, когда я вижу самодовольное лицо Джии. Дестани стоит прямо за ней, обе за сетчатой дверью.

– Чем могу помочь? – пропевает Джиа.

– Вернуть мне мой дневник, – говорю я, пытаясь сохранять спокойствие.

– Прости, что? – Джиа наклоняет голову с притворным смущением. – Какой дневник?

– Сука, – Ливви выплевывает это слово. Звук такой сочный, он похож на пощечину, словно ладонь шлепнула по щеке. Они обе отшатываются.

– Ты точно знаешь, про какой дневник я говорю, – произношу я. Джиа смотрит на меня, стерев улыбку с лица. – Иди и принеси его.

Ни одна из них не двигается.

– Несите! – Ливви распахивает сетчатую дверь. Больше ничего не отделяет ее от них.

– Принеси его, – говорит Дестани.

Джиа издает полный ярости рык, после чего уходит, оставляя Оливию и Дестани лицом к лицу.

Но вплоть до этого момента я не понимала, как больно мне будет узнать, что мои подозрения верны. Я сгибаюсь пополам с ощущением, словно меня кто-то ткнул в живот. Бросив взгляд на Дестани, я качаю головой.

– Ух ты, тебе хватило двух секунд, чтобы выкинуть меня из своей жизни, смешать мое имя с грязью, наплевав на десять лет дружбы.

Оливия отступает на шаг назад, освобождая мне место, чтобы я могла наброситься на Дестани.

– Так ты же первая меня выкинула, Куинн.

– Я просто перестала общаться с тобой! А ты взяла то, что принадлежит мне, и распространила по всей школе. Я никогда так с тобой не поступила бы, потому что подруги так не поступают!

Она цепляется за соломинку.

– Мы не были подругами. Ты перестала общаться со мной из-за парня. Десять лет дружбы, и ты позволила какому-то парню встать между нами. И я с ним даже не встречалась! Между мной и Мэттом ничего не было, но ты начала ревновать, потому что он оказывал мне знаки внимания.

– Я ушла не из-за Мэтта. Ты вообще знаешь меня, Дестани? Как ты могла подумать, что по этой причине я перестала общаться с тобой?!

– Ну а почему тогда ты это сделала?

К нам подходит Джиа, держа в руках мой дневник. Я смотрю на Дестани и снижаю тон:

– Потому что я ведь «всё равно практически белая».

Она хмурит брови, потом ее взгляд светлеет.

– Ты серьезно? Из-за этого? Да это была просто шутка, Куинн. Конечно, ты не белая.

– Определенно, – Джиа с презрением бросает взгляд на мою кожу.

Я делаю шаг назад.

– Шутка? Ты считаешь, что то, как Джиа унижала достоинство той работницы из «Гэпа», без конца называя ее тем чертовым словом на «н», это шутка? И в ту секунду, когда я подумала, что ты попросишь ее остановиться, ты отказала мне в праве быть оскорбленной, лишила меня моей идентичности в качестве темнокожей девушки, просто выключила мой голос в разговоре – и это всё четырьмя короткими словами. Это было для тебя шуткой?

– Куинн, ты всегда раздуваешь свою расовую тему до невероятных размеров, – говорит Дестани.

– Как я уже говорила, она делает это, чтобы на нее обратили внимание. Она не обижена. Она просто хочет, чтобы ее кто-нибудь пожалел…

– Скажи еще хоть что-нибудь! – Ливви оказывается носом к носу с Джией. – Мне нужно будет оправдание, чтобы надрать тебе задницу. Мы с тобой уже на ножах. Но мое терпение сходит на нет, когда сучки оказываются расистами. Спроси своего друга Хейли. Спроси своего друга Пола. Спроси своего друга Шона.

– Ливви, Ливви, – я хватаю ее за руку и тяну назад. – Она этого не стоит. – Я смотрю на Дестани. – Ни одна из них. Они обе трусихи.

Ливви отходит и спускается с крыльца, уперев руки в бедра, а я продолжаю:

– Эти трусихи сделают что угодно, лишь бы чувствовать себя в безопасности, лишь бы думать, что контролируют ситуацию. Я тоже была трусихой, но первый смелый поступок, на который я решилась, – перестать дружить с вами. Дневник!

Джиа протягивает мне дневник, но не выпускает его из руки, когда я за него берусь.

Она говорит:

– Если об этом хоть кто-нибудь узнает, я отправлю твоему отцу сообщение о Колумбийском университете…

Ливви подлетает к нам.

– Если ты отправишь сообщение ее отцу, я отправлю сообщение в ад, чтобы они знали, что ты уже едешь к ним. – Джиа отпускает дневник, и я закрываю собой Ливви.

– Мы никому не расскажем. Но я хочу, чтобы вы удалили все фотографии моего дневника.

– Договорились, – улыбается Джиа.

Ливви фыркает. Я делаю шаг назад, выталкивая ее, она тычет пальцем Джие в лицо у меня над плечом.

– Тебя коснулся ангел, девочка! – Потом мы уходим, захлопывая за собой сетчатую дверь.

Пока мы спускаемся по ступенькам, Ливви шипит:

– Я сказала это! Прямо как в фильме.

Я улыбаюсь.

– Это было идеально.

Она легонько шлепает меня ладонью по руке.

– Но как же так? Мы что, дадим им просто уйти?

Я улыбаюсь, доставая телефон из заднего кармана.

– Не, – произношу я, сразу же понимая, почему Картер так часто говорит это слово. Оно просто скатывается с языка. – Я больше не играю по их правилам. Я только что записала весь разговор.

Ливви выхватывает у меня телефон, пока мы идем к машине.

– Ах ты коварная маленькая стерва. Я тебя просто обожаю.

– Ах да, Куинн! – кричит нам вслед Джиа. Она стоит на крыльце, Дестани у нее за спиной. – Я рада, что ты смогла простить Картера после того, как он потерял твой дневник.

Я закатываю глаза.

– Это была случайность.

– Ага, я уверена, что он перестал быть особо осторожным, когда прочитал тот список, что ты написала о нем. Ну, знаешь, тот, где ты назвала его напыщенным ублюдком и осуждающим придурком. Помнишь тот список? – ухмыляется Джиа.

Ливви останавливается и поворачивается.

– Куинн, пошли. Они пытаются вывести тебя из себя.

– Он не читал ничего дальше первой страницы.

– Это не то, что… – Джиа поворачивается к Дестани, – не то, что видела Дестани.

Дестани кивает.

– Он пролистал весь дневник, прежде чем я его забрала.

У меня перехватывает дыхание. Нет, это невозможно. Он же конкретно сказал мне, что прочитал только первую страницу. Если он соврал, тогда он знает всё. Всё это время он знал обо мне всё до мельчайшей позорной детали.

Ливви спрашивает:

– И с чего это она должна вам верить?

– Верьте во что хотите, – говорит Джиа, отворачиваясь.

Дестани следует за ней, бросая мне:

– Это правда, Куинн.

Сетчатая дверь захлопывается за ней, а потом и основная. Я стою словно вкопанная, пытаясь убедить себя, что они лгут. Ливви берет меня за руку.

– Они просто пытаются забраться к тебе в голову. Нельзя им доверять.

Я смотрю ей в глаза, позволяя ее словам дойти до моего сознания.

– Да, ты права, – я иду за ней к машине и сажусь, держа дневник. Он пахнет домом Дестани. Мне ненавистен этот запах. Я закидываю дневник на заднее сиденье и отъезжаю от дома Дестани.

– Ты была крута, – говорит мне Ливви.

– Не так, как ты.

Она качает головой.

– Даже больше.

Но я не чувствую себя крутой. Я чувствую себя измотанной – настолько, что могла бы проспать несколько дней подряд. Моя одежда вся пропиталась потом. И я всё еще не могу избавиться от беспокойства.

В тот день у шкафчика Картера, когда я спросила его, читал ли он мой дневник, он посмотрел на меня так, словно пытался придумать лучший ответ в этих обстоятельствах – не правдивый ответ.

Мы едем молча десять минут, а потом я спрашиваю:

– А если он все-таки его прочитал? – Я бросаю быстрый взгляд на Оливию, мои губы дрожат.

– Давай просто спросим его.

Я съеживаюсь от мысли, что мне придется спросить его и услышать то, что я не хочу слышать. Я вспоминаю, как он целовал меня вчера, как признался в том, что до меня он ни с кем не встречался и почему решил попробовать удачи со мной. В то мгновение я бросилась с головой в пучину. Я сдалась. Я захотела быть с ним. А теперь вдруг это. Вдруг всё это время он мне врал?

– Не думаю, что у меня остались силы еще на одно противостояние.

– Ладно, – говорит Ливви, – спросим его завтра. Хорошо?

– Хорошо, – я делаю глубокий вдох. Сегодня я буду верить в то, во что хочу. Он его не читал. Всё прекрасно. Всё идеально. – Хочешь переночевать у меня дома? – спрашиваю я. – Мне как-то не хочется сегодня оставаться одной.

– О, – удивленно произносит Ливви.

– Ты не обязана, – поспешно добавляю я. – Я не обижусь, если ты не хочешь, – возможно, она еще пока не простила меня за то, что я участвовала в ее травле. Я не могу винить ее за это и не хочу торопить.

– Нет! – восторженно восклицает она. – Я буду рада переночевать у тебя, Куинн.

Мои глаза зажигаются.

– Правда?

– Конечно! Мне только надо позвонить маме. – Она достает телефон и звонит. – Мам, я сегодня останусь ночевать у Куинн.

Я еду к своему дому с сияющей на лице улыбкой, наполненная тем, что невозможно описать словами. Просто наполненная. Я чувствую себя наполненной впервые за долгие месяцы.

Глава 22

Если Картер прочитал мой дневник

Обе машины моих родителей припаркованы у дома. Выйдя из «Мерседеса», я поднимаю взгляд на полумесяц, висящий на небе. Уже темнеет, небо окрашено закатом.

– Я хочу есть, – говорит Ливви, закрывая свою дверь.

– Ага, я тоже.

Нигде не горит свет. Мы проходим на кухню и слышим тихое бормотание телевизора, доносящееся из кабинета.

– Куинн? – зовет папа, прежде чем мы успеваем подняться по лестнице.

Свет от телевизора отражается от стен, окрашивая меня в разные цвета. Он полусидит, прислонившись к подлокотнику дивана, мамина голова лежит у него на груди, а ее тело зажато между его ногами. Эта картина очень интимна – мне непривычно видеть их обнимающимися вот так.

– Привет, милая, – говорит мама. Она пьяна. Я вижу это в легкости ее улыбки. Из-за меня выходит Ливви, и мама приподнимается, чтобы сесть. – Рада снова тебя видеть, Оливия.

– Спасибо, мэм. Я тоже.

– Дочка, – папа нерешительно тянется ко мне. Да, он тоже пьян. – Мы с твоей мамой…

– Мы нашли семейного психолога, – выпаливает она.

– О, – у меня округляются глаза, – я и не знала, что вы его искали.

Они кивают. Это же хорошо, правда? Это новая попытка. Они всё еще пытаются.

– Мы идем к нему завтра, – добавляет папа.

Они с мамой нервно улыбаются.

– Отлично. Мои поздравления, – я ободряюще улыбаюсь. Я бросаю взгляд на экран – какое-то кино, которое они еще не видели, ведь они никогда не смотрят дважды один и тот же фильм. – Вы не против, если Ливви останется у нас переночевать?

Они снова смотрят на нее, словно уже забыли, как она выглядит. Потом переглядываются, словно разговаривая друг с другом одними бровями.

– Нет, конечно, – говорит папа, снова прислоняясь к подлокотнику, а мама ложится у него между ног.

– Можно нам заказать пиццу?

– О! – мама снова садится. – Я хочу крылышки, Куинн! – Потом она смотрит на папу. – Ты какую пиццу будешь, Дез?

– Ты знаешь, чего я хочу.

Она кокетливо улыбается. Я вздыхаю, Ливви усмехается.

– Мам, если ты, очевидно, знаешь, чего хочет папа, можешь заказать для нас? – Я поворачиваюсь к Ливви: – Ты какую пиццу хочешь?

– Любую.

Мама говорит:

– Конечно, милая, – и она машет, отсылая нас прочь.

Мы идем по темному коридору ко мне в комнату.

– У тебя такие милые родители, – говорит Ливви, бросая свой рюкзак у стены.

– Они такие не всегда. – Я сажусь на стул, думая об их криках, об их молчании и о том, как теперь они лежат на диване в объятиях друг друга. – Но да, они милые.

У меня звонит телефон. Я смотрю на экран, и его имя накрывает меня волной. Мое тело помнит его, скучает по нему, но моя голова не может избавиться от мысли, что Дестани с Джией встали между нами. Я смотрю на экран, пока он не перестает звонить.

Ливви сидит на краю моей постели с противоречивыми эмоциями на лице.

– Картер?

Я киваю.

Потом он пишет мне: «Как всё прошло с Ливви?»

Я выключаю звук на телефоне и кладу его в ящик стола – с глаз долой, из сердца вон. Потому что мне хочется написать ему, что всё прошло отлично. Когда мы с Ливви уходили с моим дневником, всё было великолепно. У меня были доказательства, что меня шантажировали Джиа с Дестани. У меня был мой дневник. У меня были Ливви и Картер, и всё складывалось просто чудесно.

А потом я обернулась.

– У меня есть домашние задания. Ничего, если я сделаю их прямо сейчас? – спрашивает Ливви.

– Конечно.

Она достает из рюкзака учебники и устраивается у меня на кровати. Я сажусь за стол и открываю свой давно потерянный дневник. Мне почти тяжело смотреть на него, зная, что всё это время он был у Дестани и Джии.

Я открываю первую страницу: тот самый злополучный список дел. Лучше бы я вообще никогда его не писала. Я вычеркиваю пункты, которые уже выполнила, заменив Мэтта на Картера во втором из них. И дохожу до того, где я должна сообщить Дестани настоящую причину, почему я перестала с ней общаться. Едва заметная улыбка играет на моих губах, пока я смотрю на то, что уже сделала.

Но одного взгляда на Колумбийский университет и Хэтти, не вычеркнутых из списка, хватает, чтобы она тут же испарилась.

Я листаю свои списки дальше и, добравшись до своих любимых, представляю, что я Картер, читающий все эти голые факты о Куинн.

1. Ее любимый цвет – светло-голубой.

2. Ее любимое дерево – то, что склоняется ветвями над местом для купания на участке Хэтти.

3. Ее любимое место в мире – место для купания на участке Хэтти.

4. Ее любимая песня – How You Gonna Act Like That Тайриза.

Погодите-ка, он сказал, что это и его любимая песня. Это вообще правда?

Если Картер прочитал мой дневник, он мог невероятно глубоко заглянуть в мою душу. А то, насколько хорошо он меня понимал, и стало одной из главных причин, почему мы сблизились. Он внушил мне чувство, будто видит те стороны моей личности, которые не видимы остальным, будто понимает меня так, как никто другой. Неужели это потому, что он прочитал мой дневник? Я вся покрываюсь мурашками от отвращения.

У Ливви звонит телефон. Когда я поворачиваюсь, она бросает на меня нерешительный взгляд.

– Не надо.

– Если я не отвечу, он поймет, что что-то не так, – она вздыхает и отвечает на звонок. – Йоу.

Звук телефона достаточно громкий – его слышу даже я.

– Привет, ты не видела Куинн? – Звук его голоса пробуждает желание схватить телефон и самой ему позвонить. Я хочу слышать его.

– Эм, – она смотрит на меня, широко раскрыв глаза. – Ага, она недавно заезжала.

Я сажусь рядом с ней на кровать.

Он говорит:

– И куда она потом поехала?

– Не знаю. Домой, наверное.

– О, – он умолкает на несколько секунд. – А ты сейчас где?

Она в панике смотрит на меня. Я кручу головой.

– Гуляю.

– Где именно?

– А тебе зачем знать? Черт! Ты мне не папочка.

Я улыбаюсь, едва сдерживая смех.

– Слушай, Ливви. Я знаю, что ты у Куинн. Я только что разговаривал с мамушкой Сэнди.

У нас обеих отвисают челюсти.

– Я не знаю, почему ты мне врешь, и не знаю, почему она меня избегает, но я буду очень рад, если кто-нибудь мне уже что-нибудь скажет.

Ливви молча смотрит на меня, быстро моргая.

– Оливия, – он называет ее полное имя.

– Просто дай ей одну ночь. Она поговорит с тобой завтра.

Он мгновение молчит.

– Хорошо. Но ты знаешь, что я такого сделал?

– Просто дай ей одну ночь. Ладно?

Мы обе ждем его ответа.

– Лады.

Они заканчивают разговор. Я возвращаюсь к своему столу. Ливви снова садится за домашнюю работу. Мы это не обсуждаем. И я этому рада, потому что чем дальше я пролистываю свой дневник, тем гаже становится у меня на душе. Я не могу представить, что он прочитал это. Если он и листал дневник, как сказала Дестани, я уверена, он не пролистал так много. Не может быть, чтобы он дошел до «Прочего».

Когда доставляют пиццу, Ливви откладывает свой учебник. Она берет три кусочка пепперони, а я – всю коробку с вегетарианской пиццей. Мы едим и смотрим «Добейся успеха». Я принимаю душ, потом она тоже идет в ванную. На ночь она надевает одну из моих футболок. На Ливви она смотрится как мини-платье. Она занимает сторону кровати у стены. Я ложусь лицом к двери.

У моего телефона, что лежит на столе, загорается экран. Через несколько секунд он снова гаснет. Я переворачиваюсь на другой бок, лицом к Ливви.

– Тебе нужно поспать, Куинн. Нет смысла беспокоиться о завтрашнем дне.

Я закрываю глаза.

– Я знаю.

– Порадуйся своим победам. И, может, завтра мы узнаем, что эти сучки обо всем наврали. И вы с Картером будете жить вместе долго и счастливо.

Я надеюсь именно на этот сценарий. И всё же большая часть меня верит, что Дестани говорила правду.

Если Картер прочитал мой дневник

1. Возможно, я влеплю ему пощечину.

2. Возможно, я никогда больше с ним не заговорю.

3. Возможно, я просто забуду о нем и буду двигаться дальше.

4. Возможно, я никогда его не забуду и не смогу двигаться дальше.

5. Возможно, я буду плакать и целовать его.

6. Возможно, я буду плакать и целовать его и позволю ему обнимать меня, пока боль не утихнет.

7. Возможно, я его прощу.

Ливви – засоня. Я уже одета и готова идти, а она всё спит, и мне приходится трясти ее, чтобы разбудить. Она надевает вещи моей мамы, но даже они ей велики. Она закатывает до голени мешковатые джинсы и затыкает за пояс боковой край футболки. Да на этой девчонке абсолютно всё смотрится идеально.

Припарковавшись у школы, мы сидим у меня в машине с включенным двигателем. Сердце бешено колотится у меня в груди.

Ливви оглядывается.

– Его автобус приехал. – Она бросает взгляд на меня. Я сижу, уставившись прямо перед собой. – Ты в порядке?

Я киваю, не глядя на нее.

Она кладет ладонь мне на руку.

– Напиши мне, если я буду тебе нужна! – Она не убирает ладонь. – Я серьезно.

– Спасибо, – говорю я.

Она выходит из машины, и вот тогда-то и поднимается буря.

Он открывает пассажирскую дверь и садится, наполняя машину своим запахом, приводя меня в замешательство. Я так хочу его поцеловать, но мне нужно знать правду.

– Куинн? – спрашивает он, потому что я молчу и не смотрю на него. – Малыш, что случилось?

Малыш? Не делай этого со мной.

– Вчера мы выяснили, что это Дестани с Джией украли мой дневник, – говорю я. – Мы с Ливви вернули его.

– Ничего себе, – говорит он, но после умолкает, смутившись. – Но это же хорошо, правда? Теперь ты точно знаешь, что я этого не делал.

– Ага, – я грустно усмехаюсь.

– Тогда почему сейчас ты не можешь на меня посмотреть? – он тянется к мой щеке.

Я уклоняюсь от его прикосновения.

– Картер, ты читал мой дневник? – спрашиваю я его, глядя вперед, в лобовое стекло.

Его рука застывает в воздухе. Я вижу это боковым зрением. Тишину нарушает только рокот двигателя и жужжание кондиционера.

– Что?

Я перевожу взгляд на него.

– Ты сказал мне, что прочел лишь первую страницу.

Он опускает руку, пытаясь встретиться со мной взглядом.

– Куинн, это же было так давно.

Я хватаю ртом воздух. Какая-то часть меня всё еще надеялась, что это неправда. И эта часть меня теперь сломлена.

– Сколько ты успел прочитать?

Он переводит взгляд на консоль.

– Всё.

Я проглатываю каждый грамм оставшейся надежды и откидываюсь на спинку кресла.

Он наклоняется вперед.

– Но ничего из того, что я прочитал, не изменило того, что я чувствую к тебе.

– Дело не в этом.

– Если уж на то пошло, после того как я прочел твой дневник, ты стала нравиться мне еще больше.

– Дело не в этом! Ты внаглую вторгся в мое личное пространство!

– И я прошу прощения за это! Я мечтаю вернуть всё назад. Честно! Когда я впервые соврал об этом, мне просто не хотелось заставлять тебя чувствовать себя неловко. А потом кто-то стал тебя шантажировать, и я подумал, что, если скажу тебе, ты решишь, что это делаю я.

– Это не оправдание.

– Я знаю! Я и не пытаюсь оправдаться. Я пытаюсь объяснить. – Его грудь поднимается и опускается. Моя грудь поднимается и опускается в том же ритме. – Пожалуйста, иди сюда, – говорит он.

Я не двигаюсь, хоть и хочу. Я не желаю злиться на него. Я хочу чувствовать его губы. Но нет.

– Можешь просто выйти из машины?

Он обескуражен.

– Я знаю, что совершил ошибку, но ты ведешь себя со мной так, словно я тебе изменил или еще что похуже.

Я раздуваю ноздри.

– Мне кажется, именно это и чувствуешь, когда узнаешь, что тебе изменили. Я влюбилась в свое представление о тебе. Теперь я поняла, что это представление было ошибочным. Всё, что ты когда-либо мне говорил, всё, чем мы вместе занимались, испоганено, потому что ты знал! Всё это время ты всё знал! – Я качаю головой. Правдивость моих собственных слов окутывает туманом мой голос, мою грудь и мои глаза. – Может, ты и не был с другой девушкой, но ты потерял мое доверие. Пожалуйста, выйди из моей машины. – Он тянется ко мне, но я отшатываюсь. – Пожалуйста, уходи!

– Прости, – он отодвигается, открывает дверь машины, со стуком захлопывает ее и уходит по парковке.

Я раздавлена. Ребра сжимают мое сердце. Я хватаю телефон и пишу Ливви: «Ты нужна мне».

Глава 23

Причина, по которой я не могу на тебя смотреть

Оливия вытаскивает меня из машины. Мы пропускаем первый урок. Она ведет меня к двери миссис Хендерсон, потом поворачивается ко мне лицом. Она вытирает слезы у меня на щеках и под глазами. Слава богу, сегодня я не тратила время на макияж.

– Ты выглядишь прекрасно, – говорит она, положив ладони мне на плечи и широко улыбаясь. – Мы убьем Картера чуть позже. Ладно?

Я не хочу его убивать. Я хочу, чтобы хирурги вырезали его из моего сердца.

Она открывает дверь в кабинет и толкает меня внутрь. Миссис Хендерсон переводит взгляд с доски на меня.

– Куинн? – Она хочет знать, почему я опоздала. И где я пропадала два предыдущих учебных дня. И почему я выгляжу так, словно плакала.

Я смотрю себе под ноги и иду к своей парте. Слава богу, она не давит на меня.

– Она вернулась, – говорит Венди, сидящая передо мной. – А я надеялась, что она ушла из школы.

– Ее должны исключить за то, что она сделала с Оливией.

– Ага, бедная Оливия.

Я смотрю на двух девчонок, сплетничающих прямо передо мной. Я уже почти забыла о списке «Как организовать травлю». Я смотрю на их лица, не моргая. Заметив мой взгляд, они тут же прячут глаза. Отворачиваются и замолкают, потому что большинство из этих ребят могут обливать других грязью, только когда знают, что им ничего за этого не будет. Но в моих глазах угроза. Сегодня не тот день, когда можно испытывать мое терпение.

Весь урок я думаю о том, что случилось после того, как Картер прочитал мой дневник.

В тот день он сказал мне, что, кажется, потерял его в автобусе, но это была абсолютная ложь. Он почти наверняка листал его во время первого урока. Может, если бы он сказал мне правду, я не спровоцировала бы шантажистов и они бы не рассказали всем, что меня не приняли в Колумбийский университет.

А еще он убедил меня, что как-то сам догадался, что моя любимая музыка – ритм-н-блюз девяностых, как-то сам догадался, что я терпеть не могу Вонтэ, как-то сам догадался, в каком смысле я использую слово «Орео», но всё это он знал просто потому, что прочитал мой дневник. Его необъяснимое понимание меня теперь вовсе не казалось таким уж необъяснимым.

Я вспоминаю, как он сидел у меня в комнате и предположил, что я бы выкрасила стены в светло-голубой, как заявил, что знал, что это мой любимый цвет, потому что он просто очень наблюдательный. Наблюдательный, мать его!

Что было по-настоящему? Было ли в нем хоть что-нибудь настоящее?

Когда урок заканчивается, миссис Хендерсон подзывает меня к своему столу. Она спрашивает меня о пропусках. Я показываю ей справки о днях колледжа, и она дает мне задания, чтобы я наверстала пропущенное.

На математике всё еще хуже. Ребята на этом уроке обсуждают историю с Колумбийским университетом.

– Где ты будешь учиться, Куинн? В муниципальном колледже Остина?

– Она не сможет туда поступить. Не будь идиотом.

Я отсидела всего два урока, а мне уже так хочется снова сбежать отсюда. Но я и так сильно отстаю. Изо всех сил стараюсь быть сегодня на виду, не показать себя снова трусихой, не сбежать, как я всегда это делала.

Я отсиживаю третий и четвертый уроки, не видя Картера. Я благодарна, потому что, кажется, начинаю, пожалуй, привыкать к этой новой нормальности. Я съедаю свой ланч на улице в одиночестве, потому что Ливви ходит на второй ланч.

Я смотрю на деревья и погружаюсь в единственное, что меня успокаивает – воспоминания о Хэтти, об одном случае, когда я сделала что-то по-настоящему храброе и безрассудное. Мы тогда поехали купаться, несмотря на темные тучи. И ожидался не просто дождь – мы ждали торнадо. Но я хотела купаться, а Хэтти не видела причины не поехать.

Она тогда сказала:

– Ну, раз уж мы здесь, почему бы не сделать то, зачем мы приехали, – Хэтти вышла из «Гатора» и пошла к крутому берегу залива.

– Подожди, Хэтти, что ты делаешь?

Она обернулась, улыбаясь.

– Малышка, я туда не собираюсь. Если я прыгну, это будет последнее, что я сделаю.

Я вышла из «Гатора» и встала рядом с ней. Вода сверху казалась неподвижной и спокойной.

– Прыгай, трусишка! – смеясь, она толкнула меня в плечо.

– Хэтти! – взвизгнула я, отскакивая назад. Она всегда вела себя как ребенок. Я скрестила руки на груди. – Отвернись!

– Девочка, что бы у тебя там ни было, поверь мне, в свое время у меня там было в десять раз больше.

Я взглянула на ее хрупкую фигурку, вся в сомнениях.

– Откуда, по-твоему, у тебя такие формы?

– От мамы?

Она рассмеялась.

– Твоя мамуля милая, но она же плоская как доска. Твоя задница досталась тебе от меня, солнышко, – она обошла меня, шлепнув по попе по пути к гатору.

Я стянула с себя ботинки, носки, футболку и шорты, аккуратно сложила на земле. Молния расчертила небо. Грянул гром. Я оглянулась на Хэтти, сидящую в накрытом гаторе.

– Вперед.

И я побежала к нагнувшемуся дереву. Это было дерево, склонившееся над водой, словно созданный самой природой трамплин для прыжков в воду. Хэтти привязала к середине ствола качели из шины, свисавшие над водой. И во время прилива качели наполовину погружались в воду – это я любила больше всего, потому что могла сидеть, болтая ногами в воде.

Когда я взобралась на ствол, начал моросить дождь. Я бросила взгляд вниз на воду. Поднялся ветер, и течение ускорилось.

– Хэтти, нам, наверное, лучше вернуться!

– Если ты боишься, можем поехать обратно. Если с тобой что-то случится… я не смогу прийти тебе на помощь.

Это была правда. Мне не на кого было надеяться. И мы никому ничего не сообщили, прежде чем уехать. Из нас двоих наиболее ответственной всегда была я. Хэтти выросла в другое время, когда то, что тебя не убивало, делало тебя сильнее. Так что прыжок в бурную воду мог либо унести меня, либо сделать сильнее.

Я посмотрела на темное небо, потом снова на Хэтти, сидящую на пассажирском сиденье «Гатора». Хэтти сделала бы это, если бы могла, особо не раздумывая. Я спустилась по веревке до шины. Села, чтобы отдышаться, а дождь становился всё сильнее. Потом я встала на шину, держась за веревку, и начала раскачиваться изо всех сил.

– Ууу! – кричала я ветру, подставляя рот и глаза под капли дождя.

Я чувствовала свою жизнь у себя в руках, словно я не могла умереть – не тогда, когда я так хочу жить. Не тогда, когда я так сильно люблю жизнь.

И я прыгнула.

Когда я вхожу в кабинет мистера Грина, парта Картера пуста. Мои глаза инстинктивно находят Дестани. Она встречается со мной взглядом, прежде чем снова опустить глаза. Никаких самодовольных улыбок. Ничего.

Когда я только перестала с ней общаться, я думала, что однажды мы открыто поговорим о расах. Я думала, что когда-нибудь смогу ее простить. Быть в неведении простительно. А это – нет. Между нами всё кончено.

Оден здоровается со мной, когда я сажусь. Я поднимаю взгляд и выдавливаю улыбку. Потом Картер молча садится рядом со мной. Его запах атакует меня и дыру в моем сердце.

Мистер Грин подходит к нашим партам.

– Вы трое много пропустили, – он выглядит расстроенным. – В пятницу мы просмотрели постановки, победителей и проигравших. Вчера мы выбрали конспирологические теории, а еще у нас был тест. Вы можете пройти тест сегодня после уроков, завтра утром либо завтра после уроков. После этого вы получите ноль.

– Да, сэр, – отвечает Оден.

Мы с Картером молчим.

Весь оставшийся урок мистер Грин читает лекцию. Я пытаюсь сосредоточиться на нем, а не на отвращении, которое я испытываю к Картеру. Он знал, что мой дневник очень личный, но ему хватило наглости прочитать его целиком. Не несколько случайных страниц, а целиком.

Когда до конца урока остается десять минут, мистер Грин разрешает нам написать наш сценарий. Но я и рта не могу открыть, как и Картер.

– Ваши предположения, кто мог бы сыграть Кеннеди? – Оден обеспокоенно смотрит на нас двоих.

Мы ничего не отвечаем.

– Я хочу быть правительством.

Меня так и подмывает спросить его: «Всем правительством целиком, Оден?», но я молчу.

– Знаете, – со вздохом произносит Оден, – я сегодня разговаривал с Оливией.

Я поднимаю голову. Картер тоже.

– Я позволил ей объяснить, почему она меня отвергла. И теперь чудесным образом мне стало намного лучше. Мои чувства задеты, не поймите меня неправильно, но теперь я знаю, что ее отказ больше связан с ее прошлым, чем непосредственно со мной.

Кажется, что он пытается убедить меня поговорить с Картером, и мне это не нравится.

Раздается звонок. Мы так и не решили, кто будет играть Кеннеди или «правительство», так что мы по-прежнему отстаем. Оден вздыхает, собирает свои вещи и уходит.

Я в спешке хватаю учебники, потому что не хочу выходить из кабинета вместе с Картером. Но, хоть мне и удается выскочить первой, он нагоняет меня в коридоре.

– Куинн, – говорит он, беря меня за руку. Я едва не шиплю от его прикосновения. Он поднимает руки вверх. – Прости! – Но он продолжает идти рядом со мной. – Я хочу извиниться. Я вторгся в твое личное пространство и легкомысленно воспользовался твоим доверием.

Дыра болит и пульсирует.

Мы уже у выхода, и он придерживает передо мной дверь. Потом мы вместе идем к парковке, обходя группы школьников. Тем не менее он держится рядом со мной.

– И еще я хочу извиниться за то, что не пытался понять твои чувства и пытался приуменьшить значение того, что я сделал с тобой. Я поступил ужасно. Это было не просто неуважительно, а жестоко и… гадко.

Должно быть, поэтому я и чувствую такое отвращение.

– Но я готов сделать что угодно, чтобы загладить свою вину перед тобой. Я хочу вернуть твое доверие и думаю, что единственный способ для этого – полностью раскрыться перед тобой.

К этому времени мы уже доходим до машины. Я открываю заднюю дверь и закидываю учебники и рюкзак на заднее сиденье.

– Я должен быть предельно откровенным, обнажиться перед тобой, – он поспешно объясняет: – Не физически, а эмоционально, как я заставил тебя открыться передо мной.

Я смотрю на тротуар между нами. Его тело загораживает от меня водительскую дверь. Я хочу обойти его, сесть в свою машину и уехать.

Он, должно быть, читает мои мысли, потому что тут же отходит и открывает мне дверь.

– Потому что сегодня я осознал – именно это я и сделал с тобой. Я вынудил тебя обнажиться передо мной прежде, чем ты была к этому готова. И мне ужасно стыдно за то, что я натворил.

Мои глаза теплеют. Как ему это удается? Как он укладывает в слова именно то, что я чувствую сегодня весь день? Мне никак не удавалось понять, почему я испытываю такую злость и отвращение, и вот оно. Всё именно так.

– Я хочу дать тебе это, – он лезет в карман штанов и достает свернутый тетрадный лист. Эта бумажка выглядит опасно, как и всё, чего я сейчас не хочу, но всё, в чем я нуждаюсь.

Я обхожу его вытянутую руку, сажусь в машину и закрываю дверь.

– Пожалуйста, Куинн, – он стучит в окно. – Я не жду, что после этого ты со мной заговоришь. Ты даже не обязана это читать. Просто возьми, пожалуйста.

Я смотрю вперед, сопротивляясь желанию взглянуть на него. Мне любопытно, что там. Он сказал, что хочет быть со мной настоящим. Что, черт возьми, может быть на этой бумажке?

Меня особо не нужно убеждать. Даже сопротивляясь, я знаю, что сама себя изведу, если не возьму ее. Я опускаю стекло, хватаю свернутый лист и сразу же поднимаю стекло, чтобы он не успел сказать что-нибудь еще, из-за чего я захочу простить его. Моя решительность уже покидает меня, я чувствую.

Он медленно отходит от моей машины, засунув руки в карманы, потом поворачивается и идет к автобусной остановке. Я смотрю на него в зеркало заднего вида, пока не открывается пассажирская дверь и в машину не прыгает Ливви.

– Быстрее, Куинн! Задави этих сучек на хрен! – она указывает на Джию и Дестани, проходящих перед моей машиной.

Я улыбаюсь. Кажется, впервые за этот день.

– Но серьезно, – говорит она, поворачиваясь ко мне, – когда мы их уничтожим?

Я снова поворачиваюсь к окну, наблюдая, как они вместе смеются.

– Скоро. Но сначала я должна рассказать моим родителям правду о Колумбийском университете.

Глава 24

Проявления духа Хэтти

Всё будет очень плохо.

Родители месяцами планировали мою жизнь в Нью-Йорке. Черт, да они планировали ее всю мою жизнь.

Всё будет очень-очень плохо.

Ливви держит меня за руку. Я сжимаю ее, пока мы идем по прихожей. Я замечаю письмо о приеме в Колумбийский университет в рамке на стене, когда вхожу в гостиную. Бумаги с мамиными заметками выстилают журнальный столик. Она рассказывает папе о деле, над которым сейчас работает, и он слушает ее, сидя на полу с бокалом вина в руке. Они выглядят так мило и здорово, а я вот-вот разрушу эту чудесную картину.

– Куинн, детка, ты не могла бы принести из бара бутылку с вином? – говорит мама, жестом указывая в сторону кухни. – О, здравствуй, Оливия.

Я иду на кухню и замечаю, что на стене всё еще висит поздравительный баннер. Мое сердце бьется всё быстрее.

– Ты ведь тоже в выпускном классе, да? – спрашивает папа Оливию, когда я вхожу в гостиную.

– Да, сэр.

– А где ты будешь учиться в следующем году?

– В Техасском государственном, – отвечает она.

– О, впечатляет.

Я протягиваю родителям бутылку вина.

– Что вы двое задумали? – спрашивает мама, заметив, что мы продолжаем стоять за диваном.

– Ничего, – нервно говорю я.

Ливви смотрит на меня. Она разводит руки в стороны, словно отодвигая всё плохое.

– Просто скажи им.

– Просто скажи что? – спрашивает отец.

– Мама, папа, мне нужно кое о чем вам рассказать.

Мама напряженно хмурит брови. Папа придвигается вперед.

– И о чем же?

– О Колумбийском университете… Я не могу туда поехать.

Он тут же бросает взгляд на Оливию, словно она дьявол, убедивший меня разрушить свое будущее.

– Конечно, можешь, – говорит отец, поворачиваясь ко мне. – Мы съездим туда на следующей неделе. Забронируем квартиру…

– Папа, я не еду.

– Нет. Ты. Едешь.

Ливви щипает меня за руку: «Просто скажи».

– Папа, я не могу поехать, потому что я не поступила.

В доме воцаряется оглушительная тишина.

– У нас есть письмо о том, что тебя приняли, – говорит мама, указывая на рамку на стене.

– Оно ненастоящее. Я сама его написала.

– Что ты сделала? – папа встает. – И где ты собираешься учиться, Куинн? Какого черта? – он ставит бокал на стол и начинает ходить туда-сюда.

– Ты поступила в какой-нибудь колледж? – спрашивает мама.

– Ни в один из тех, который вас устроил бы. Даже Техасский университет отправил меня в лист ожидания.

У папы перехватывает дыхание.

– Ты что, шутишь? Я думал, у тебя с учебой всё хорошо. И с твоим средним баллом – у тебя же тридцать четыре.

– Двадцать четыре.

– О боже! – кричит отец. Он наклоняется, хватая себя за колени. – Мы же всем сказали, что ты едешь в Нью-Йорк! Мы напечатали это на приглашениях на твой выпускной! Мы продали землю Хэтти, чтобы ты училась в Нью-Йорке! Как ты могла так поступить?

Кровь застывает у меня в жилах.

– Подожди. Вы продали землю Хэтти?

– Ты знаешь, как дорого обходится учеба? К тому же Нью-Йорк – самый дорогой город для жизни. Ты в курсе, кому за всё это пришлось бы платить?

– Так вы продали землю Хэтти? И ее мебель тоже? Вы продали ее диванчик и кресло с розовыми цветочками? – Я наклоняю голову, словно она становится слишком тяжелой, чтобы ее удержать. – Вы продали ее на гаражной распродаже?

Он растерянно смотрит на меня.

– Конечно нет, Куинн. Она на складе.

Мои ресницы трепещут. Слава богу! Ее мебель не разошлась по домам незнакомцев. Ее кресло не стоит в гостиной у Одена.

– Вы должны выкупить дом и землю обратно.

– Мы уже обналичили чек, Куинн. Покупатель переезжает в следующие выходные.

– И когда вы планировали рассказать мне?

– А когда ты планировала рассказать нам? – кричит папа в ответ.

Мама встает и кладет руку папе на плечо.

– Может, нам стоит сделать перерыв?

Земля Хэтти. Ее дом. Всё мое детство безвозвратно потеряно…

– Куинн, отвези Оливию домой. Нам с твоим папой много чего надо обсудить.

Я стою как вкопанная, у меня трясутся руки.

– Иди! – кричит папа.

Я хватаю Ливви за руку и тяну за собой из дома на улицу.

– Куинн, притормози! – Я отпускаю ее, когда мы доходим до машины.

Я не была на участке Хэтти с того дня, как ее у меня забрали, прошло больше года. А теперь он продан, потерян навсегда.

– Знаешь что? Нет. Я не повезу тебя домой. – Я смотрю на нее поверх крыши машины. – Мы поедем домой к Хэтти.

Пять способов, как Ливви узнает, в порядке ли я, не спрашивая напрямую

1. «Картер весь день на взводе. Не хочешь об этом поговорить?»

2. «Наверное, лучше бы не давить так на педаль газа, Куинн. Или я могу сесть за руль, если хочешь».

3. «Как твой папа мог так с тобой поступить? Можешь при мне материться, плеваться, плакать – всё, что угодно».

4. «Я всё сфотографирую, так что ты никогда не забудешь, как там всё выглядит».

5. «Я рада, что ты взяла меня с собой, Куинн. Я всегда готова быть рядом, когда нужна тебе».

Когда мы подъезжаем к воротам Хэтти в дальней восточной части Лиандера, на меня накатывают воспоминания. Мы смотрим, как отъезжают ворота, и мне кажется, что внутри меня распахиваются такие же ворота. Я медленно еду по длинной гравийной дорожке, вспоминая каждое деревце, что мы проезжаем. Некоторые повороты настолько крутые, что кажется, будто дорога вот-вот исчезнет и мы заедем прямо в лес.

Когда показывается дом, я смотрю на него, не моргая.

Оливия снимает всё вокруг, опустив свое стекло.

– Он великолепен.

Да. Он всё так же прекрасен. Обшитый досками, с террасой по периметру дома, с кирпичной печью сбоку.

Мы выходим из машины. Оливия направляется к дому, но я качаю головой.

– Пошли к тропе. Я хочу показать тебе место для купания.

Сад Хэтти теперь выглядит опустевшим. Дверь оранжереи открыта настежь. Растений нет, как и птиц. Смотреть на пустоту больнее, чем я ожидала.

«Гатор» всё еще стоит под навесом, ключ в замке зажигания. Он сразу заводится. Оливия садится рядом со мной, держась за ручку сбоку.

– Уверена, что готова к этому?

Я выезжаю из-под навеса и направляю машину к деревьям на холме.

– Нет, но мне нужно это сделать.

Мы несемся по проселочной дороге, и ветер уносит прочь мой пот, напряжение и комки, что у меня внутри. Оливия молчит, когда мы въезжаем в лес, на тропу, которую я помню, как тыльную сторону ладони Хэтти. Чем глубже в лес мы заезжаем, тем сильнее у меня ощущение, что душа вырывается у меня из груди. Запахи дуба и кедра уносят меня в те времена, когда мне было десять, двенадцать, пятнадцать лет. Меня переполняет ностальгия, моя грудь раскрывается от облегчения, радости и одновременно грусти.

Наконец, я вижу метку – дерево, повязанное оранжевой ленточкой.

– У нас впереди большой ухаб.

– Большой кто?

Я притормаживаю. Когда мы опускаемся в огромный ров на тропе, я говорю:

– Однажды я въехала в эту яму на полной скорости, – я с улыбкой бросаю быстрый взгляд на Оливию, – мы перевернулись, и у меня еще неделю копчик болел.

Оливия смеется, откидывая голову назад.

– Хэтти отметила дерево, чтобы мы знали, где тормозить.

Солнце едва пробивается сквозь кроны деревьев, но воздух вокруг удушающе жаркий. Я прибавляю скорость, чтобы нас обдувало ветром, но мы уже подъезжаем к знакомой развилке на тропе. Я поворачиваю направо, и Оливия не задает вопросов. Пока я медленно еду, она фотографирует лес.

– Здесь просто потрясающие виды. Твоя бабушка – владелица этой земли? – спрашивает она.

– Была, – я тяжело сглатываю. – Так, сейчас будет сильно трясти. Держись!

Она убирает фотоаппарат и хватается за ручку на двери. Тропа стала уже и ухабистее, чем я помню. Мы наезжаем на большую колдобину, и я прикусываю язык.

– Черт, – шиплю я, глотая кровь.

– Может, не надо… – голос Оливии дрожит, как перфоратор. – Может, тебе стоит притормозить.

Мы поднимаемся на холм, и у его подножия я замечаю семью оленей.

– Смотри!

Она охает.

– Они прекрасны! Можно мы остановимся и я их сниму?

– Возможно. – Но я еду слишком быстро, а холм намного круче, чем я помню. Я жму на тормоз, но мы уже на полпути вниз. Олени бросаются прочь, чтобы спасти свою жизнь.

– Куинн! – вопит Оливия.

Я изо всех сил пытаюсь удержать руль, кажется, глаза сейчас выскочат из орбит.

Мы визжим, мчась к крутому повороту, последнему повороту. Мы пролетаем его так быстро, что я не могу поверить, что мы не перевернулись. Я бью по тормозам как раз вовремя, в нескольких дюймах от обрыва.

Ливви поворачивается ко мне с открытым ртом, ее продолговатые глаза теперь такие же круглые, как мои. И вдруг заливается хохотом как сумасшедшая, держась за сердце. Мои губы расплываются в улыбке, и я тоже смеюсь.

– Куинн, ты вошла в этот поворот, как будто мы в «Марио Карт»[9].

Я смеюсь еще громче, едва не задыхаясь.

– Мне на секунду показалось, что я Луиджи на Радужной дороге.

Я ловлю ртом воздух.

– О нет, нет, нет! Мы определенно были на Лугах Му-му!

Она с удивлением поворачивается ко мне.

– Точно, ты права!

Я вскидываю руки ко лбу, пытаясь восстановить дыхание.

– Но глянь туда, – говорю я, уставившись на место для купания – такое же голубое и чистое, каким я его помню. Зеленые деревья кажутся еще зеленее, и склонившееся над водой дерево с привязанной к нему шиной по-прежнему здесь.

– О, – вздыхает Оливия, – здесь даже лучше, чем я ожидала.

Я улыбаюсь, когда она выходит, доставая фотоаппарат. Она снимает воду, деревья, меня, сидящую в гаторе. Я поднимаю взгляд на небо: ни единого признака дождя. Это немного расстраивает. Купание под дождем в тот день с Хэтти – лучшее мое воспоминание.

После того как я прыгнула, вода попыталась украсть меня. Утащить на дно. Вынудить меня бороться. Я испугалась, но не стала бороться. Я позволила ей нести меня. И спустя какое-то время вода обняла меня, укачала и подняла на поверхность. Когда я смогла сделать вдох, сердце бешено заколотилось у меня в груди и я чувствовала себя более живой, чем когда-либо.

Хэтти стояла у края обрыва, высматривая меня.

Я крикнула ей:

– И кто теперь трусишка?

– Девочка! – крикнула она, вытирая лицо. – Я думала, что потеряла тебя.

– Ты от меня так легко не избавишься! – Я смахнула с лица капли дождя.

Уперев руки в бедра, она сказала:

– Давай вылезай оттуда. Поехали домой. Твой отец убьет меня, если узнает.

Она была напугана. Я слышала это по ее голосу. И я никогда еще не слышала такого голоса. Она боялась не моего отца – она боялась потерять меня.

Я поплыла обратно к берегу, и, когда вылезла из воды, мои силы были на исходе. Я распласталась в грязи в промокшем белье под осыпающими меня крупными каплями дождя. Хэтти стояла под дождем вместе со мной.

– Твоя очередь, – пошутила я.

– Малышка, не могу поверить, что ты это сделала.

Я пожала плечами, протирая глаза.

– Наверное, я больше похожа на тебя, чем ты думала. Я не отступлю, если мне бросили вызов.

Хэтти покачала головой.

– Что за херня, да я никогда и не сомневалась, что ты такая же, как я. Я и так это знаю.

Хэтти знала. Она всегда знала, что я такая же, как она. Но, кажется, я успела забыть об этой своей стороне, что была такой храброй.

Пока Ливви фотографирует склонившееся дерево, я выхожу из «Гатора».

– Ты здесь раньше купалась? – спрашивает она, не сводя глаз с дерева.

– Раньше? – Я срываю с себя футболку, скидываю обувь и брюки. Прохожу мимо нее к склоненному дереву – в ярко-розовых трусах и синем бюстгальтере, босая и бесстрашная.

– Черт, да, – говорит Оливия, снимая меня, пока я взбираюсь на середину ствола. Потом я спускаюсь по веревке и раскачиваюсь на шине, как тогда. – Ты богиня, – говорит Оливия, – воин.

Она права. Я воин. Я встретила свой список с поднятой головой. Я вступила в схватку за свою свободу. Я прекратила позволять Дестани и Джие третировать меня. Я рассказала родителям о Колумбийском университете. И теперь я здесь. Я снова в том месте, где впервые нашла себя, раскрыв новые стороны самой себя.

Я ныряю, позволяя холоду поглотить меня.

Кто я

1. (Ужасная) лгунья. Я достаточно смелая, чтобы нести ответственность за свою ложь.

2. Я плачу навзрыд.

3. Я предпочитаю находиться на улице хоть в дождь, хоть в холод.

4. Вегетарианка.

5. Застенчивая.

6. Я сбегаю, а не борюсь.

7. Трусливый лев до того, как обрел смелость. Воин.

8. Не такая красивая, как она. Богиня.

9. Внучка Хэтти.

На обратном пути я разрешаю Ливви сесть за руль и позволяю ветру и солнечным лучам высушить мою кожу.

– Знаешь, когда я жила в Хьюстоне, мама брала меня с собой кататься по тропам. Ты когда-нибудь так каталась?

Я смущенно кошусь на нее, указывая на тропу перед нами.

– Нет, девочка! – она смеется. – Катание по тропам – это целое событие, целый раздел культуры темнокожих южан. Я свожу тебя в Хьюстон. Черт, да сейчас же как раз сезон катания по тропам.

Я приподнимаю брови.

– Ну ладно, – смеюсь я.

– У моей мамы был парень, Генри. Мы катались на лошадях по сельским дорогам с его семьей и друзьями и тусили каждые выходные.

Я смотрю на нее, убирая с щеки влажную прядь волос. Ее кожа цвета миндаля сияет от солнечных лучей, отражающихся в капельках пота.

– Только приехав сюда, – говорит она, указывая на лес, – я поняла, как сильно я по всему этому скучаю. Черт, я скучаю по своей лошади Каштану. – Она слегка надувает губы, а потом с улыбкой поворачивается ко мне. – Из всех дружков моей мамы Генри определенно был моим любимчиком.

– А что с ним случилось? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Он ей изменил, но, знаешь, – она пожимает плечами, – это, пожалуй, была самая незначительная причина порвать с парнем из всех, что у нее были. По крайней мере, он не был наркоманом и никогда не избивал ее до полусмерти. – Она поворачивается ко мне. – Понимаешь, о чем я?

Нет. Но я всё равно киваю.

Она продолжает, снова глядя на тропу.

– Измену можно простить. Мне даже немного жаль, что она его не простила.

– Правда?

– Ну иногда, – отвечает она.

Если бы ее мама простила Генри, Ливви наверняка не уехала бы из Хьюстона. И мы никогда не сделали бы то, что сделали. Я никогда этого не сделала бы.

– Как вы оказались в Остине? – спрашиваю я.

– Маму наняли в магазин в Саут-Конгрессе, чтобы она делала ожерелья и всё такое.

– Ух ты, как классно, – говорю я, вспоминая украшения, которыми постоянно была занята ее мама, когда я к ним приходила.

– Ага, это клево. Это помогает нам держаться на плаву, – говорит она. – Это мама убедила меня продавать фотографии в интернете.

Я вижу обожание в ее взгляде. Они через многое прошли вместе. Я даже представить не могу, каково это – иметь дело с караваном мужчин, встречающихся с моей мамой, в то время как некоторые из них (и похоже, что большинство) оказываются настоящим дерьмом.

Она говорит, продолжая медленно ехать вперед.

– Мне жаль, что твой отец всё это продал. Это настоящее сокровище.

– Ага, – я щурюсь от лучей солнца, пробивающихся сквозь кроны деревьев.

– Ну так… Почему бы тебе не съездить к ней?

Вопрос тяжелый. Ответ еще тяжелее. Но здесь, рядом с ней, я почему-то чувствую себя в безопасности. И я всё еще на волне адреналина. Мне кажется, что я могу делать что угодно, даже говорить о Хэтти.

– Мои родители решили поместить ее в дом престарелых не просто так. Она то и дело паковала все свои вещи, свою одежду, картины – она всегда снимала картины со всех стен, складывала их в пикап и уезжала в случайном направлении. Мы искали ее часами. Она оставляла включенными газ, воду. Как-то затопила ванную. Загружала одеждой стиральную машину, но не включала ее. А если вспоминала, что надо включить, потом забывала развесить на просушку. К тому времени, как мы до нее добирались, одежда покрывалась плесенью. Она больше не могла о себе заботиться.

– Представляю, как тяжело было это видеть.

Я киваю, глядя на проносящиеся мимо деревья.

– Я помню свой последний разговор с ней. Она попросила меня сходить к ней комнату и принести одеяло, потому что она замерзла. Она велела мне взять голубое одеяло из шкафа, а не то, что лежит на постели, потому что там спит ребенок. – Я смотрю на Оливию и качаю головой. – Я проверила ее кровать, и, конечно, там не было никакого ребенка. Я вернулась к ней и спросила, о ком она говорит, и она ответила: «О малышке Куинн».

Ливви ежится.

– Я сказала: «Так Куинн – это я», а она такая: «Да, я знаю, что ты Куинн». Она выглядела такой растерянной. Я пошла за одеялом, а когда вернулась, она спросила меня, не разбудила ли я малышку, – я прикусываю губу. – Это было уже слишком. Я не могу даже представить, какая она теперь.

– У меня никогда такого не было, – честно признается Ливви, – и я не могу притворяться, что понимаю, как тебе тяжело, но одно я знаю наверняка: ты больше не можешь это откладывать.

– Я знаю, – отвечаю я. – Но как будто чем дольше я жду, тем тяжелее становится, потому что я знаю – она злится на меня за то, что я не приезжаю ее навестить.

– Лучше съездить к ней, пока она злится, чем упустить возможность вообще когда-нибудь ее снова увидеть. – Ливви смотрит на меня, потом снова на тропу. – Кроме того, если ты расскажешь ей, что твой отец продает ее землю, может, она сможет его остановить.

Я смотрю на нее округлившимися глазами.

Она с улыбкой пожимает плечами.

– Знаешь, я надрала бы своему сыну задницу, если бы он только попытался продать что-то настолько же красивое, принадлежащее мне.

– О боже, Ливви! – Я смеюсь со слезами на глазах. – Ты абсолютно права. Она бы убила его, если узнала бы.

– Ага. Поехали расскажем его мамочке, что он натворил!

Мы выезжаем из леса на открытую сельскую дорогу. Я делаю глубокий вдох при виде дома Хэтти. Когда мы паркуемся под навесом, я достаю свои вещи, лежащие сзади, и одеваюсь.

– Может, зайдем в дом, а потом поедем обратно?

Она смотрит на меня с добротой в карих глазах.

– Конечно.

Мы поднимаемся на крыльцо, и я замираю, глядя на ключи в своей руке. Ключи Хэтти. Когда дверь открывается, я чувствую знакомый запах – перечной мяты и табака. Шкафа с нашими фотографиями за стеклами больше нет. Газетница, холодильник, газовая плита, солонка в виде рождественской елки. Остались только каркасы кроватей и матрасы в спальнях.

Я помню, как тут всё было. Кресло Хэтти у окна, а напротив него – диван. Рядом с телевизором Хэтти поставила шкаф, чтобы видеть наши лица – мое, папы, мамы и дедушки. Папа говорил, что после смерти дедушки она сильно изменилась, но я знала только эту Хэтти.

Мы запираем дверь и идем к машине. Солнце уже клонится к горизонту, когда я оглядываюсь. Это место было бы сложнее покинуть, если бы тут по-прежнему бурлила жизнь, но сейчас здесь уже ничего нет, включая Хэтти. И даже ее части тоже исчезают. У меня осталось мало времени. Мне нельзя терять ни секунды.

То, что я никогда не забуду о доме Хэтти

1. Изгибы дороги, из-за которых мне кажется, будто я въезжаю в Нарнию.

2. Скрип второй ступеньки крыльца.

3. Звук дождя, стучащего по жестяному навесу.

4. Ухаб на дороге и авария, которая из-за него произошла.

5. Заросли ядовитого плюща в лесу и тот день, когда Хэтти показала мне, как распознать его листья.

6. Разница между горчицей и листовой капустой и то, что Хэтти предпочитала горчицу.

7. Как мы с ней пели в саду.

8. Как в оранжерее от нас не разлетались колибри, когда мы наливали им нектар. Как однажды колибри села мне на руку.

9. Как завязывать крепкий узел – как тот, что удерживает качели из шины.

10. Дрейссены на дне реки и то, насколько остры их ракушки, если на них случайно наступить и расколоть.

11. Украшенный камин на Рождество.

12. Поджаривание зефира над огнем газовой плиты летом.

13. Рис по утрам.

14. Служба в церкви по воскресеньям.

15. Ее рецепт сладкого чая.

16. Ее рецепт лимонада.

17. Ее рецепт зеленой фасоли с картошкой.

18. То, как она произносила слово «херня»: «хиирня». И как все позволяли ей говорить его, словно это не ругательство.

19. Карточные игры и чтение книг, когда на улице было слишком жарко.

20. Наблюдение за тем, как крутится мир, с ее подвесных качелей.

По словам Ливви, в доме престарелых пахнет, но не так плохо, как могло бы.

Мы подходим к стойке регистратуры и спрашиваем, можно ли увидеть Харриет Джексон. Медсестра спрашивает мое имя и паспорт. Ливви приходится остаться у входа.

– Ты сможешь. Ты воин.

Но сейчас я совсем не чувствую себя воином. Мне кажется, меня вот-вот стошнит.

Медсестра ведет меня по коридору, открывая двери своей карточкой. Чем дальше мы идем, тем более неровными становятся мои шаги. Моя левая нога шагает дальше, чем правая. Мы доходим до конца коридора, и медсестра открывает дверь в следующий. В этом коридоре мне уже легче дышать. Он меньше похож на больничный и больше на отельный, с ковровой дорожкой на полу и приглушенной подсветкой.

Медсестра останавливается перед дверью с номером 1243, стучит, после чего открывает своей карточкой. Потом заглядывает внутрь.

– Мисс Хэтти, к вам посетитель.

Когда я слышу голос бабушки, у меня внутри всё сжимается. Ее голос звучит иначе. Слабее.

– Мой сын уже приходил ко мне сегодня.

– Да, мэм. А теперь здесь ваша внучка, – медсестра распахивает передо мной дверь.

– Моя внучка? Куинн? – спрашивает Хэтти. – Моя Куинн?

Мои легкие начинают раскрываться и сокращаться быстрее от звука ее голоса, произносящего мое имя.

Я вбегаю в комнату. Здесь огромная кровать, арочные дверные проемы, чистые гранитные столешницы, гостиная зона с телевизором, закрепленным на стене.

Бабушка сидит на стуле, выискивая меня глазами. Она выглядит иначе. Маленькая, хрупкая, ее кожа потемнела еще больше, и на ней прибавилось морщин, а седые волосы стали реже. Хэтти упирается костяшками пальцев в подлокотники, словно готова встать, но, видимо, не может сделать это сама. Она кажется такой маленькой. Просто крошечной.

– Хэтти, – шепчу я.

– Куинн, – она улыбается, и я подбегаю к ней. Наклоняюсь, обхватывая руками ее шею, и она гладит меня по спине.

Я отстраняюсь, потрясенная тем, какой слабой она стала. Она не пережила бы и одного катания по лесам, не смогла бы нагнуться за овощем в огороде.

– Я так скучала по тебе, Хэтти.

– Скучала? Мы же виделись только вчера, когда ездили в лес, – она улыбается, а я не могу заставить себя улыбнуться в ответ. Она была самым здравомыслящим человеком из всех, кого я знала, пока разум не начал ее подводить. Но, по крайней мере, я присутствую в выдуманных ею фантазиях.

Бабушка не может сосредоточить взгляд ни на мне, ни на чем-то еще. Она смотрит на телевизор на стене, а я сажусь на диван поближе к ней. Я не знаю, что ей сказать, о чем с ней разговаривать. Она просто смотрит на мир, что крутится вокруг нее, потерянная в своих воспоминаниях.

– Хэтти, – начинаю я. – Мне нужно тебе кое-что рассказать. – Я встаю и сажусь перед ней на пол. – Папа продает твою землю. Твой дом. Всё.

Она кивает.

– Да, я знаю. Это я велела ему продать всё.

– Но почему?

Она пожимает плечами.

– Ну я же не могу забрать всё с собой.

Я растерянно смотрю на нее.

– Разве тебе не грустно? Твоего дома больше нет. – Моего дома больше нет.

– Вот мой дом.

– Нет, – не соглашаюсь я, – это не твой дом! – Как они могли позволить ей думать, что теперь ее дом здесь? И как она может быть настолько уверена, что никогда не вернется к себе домой? Никогда. – А как же крыльцо? Лес? Место для купания, Хэтти? Твой дом там. Это был и мой дом. Как ты можешь позволить им продать его?

– Послушай меня, малышка, – она поднимает мой подбородок, чтобы я посмотрела ей в глаза. – Дом – это не какое-то место. Дом вот здесь, – она кладет руку себе на сердце. – Ничего не бойся, я с тобою рядом.

Я замираю, глядя в ее темные глаза. Она помнит нашу песню? Каждый раз, когда я плакала у нее в саду или за кухонным столом, когда я боялась, что мои родители собираются развестись, Хэтти напоминала мне, что рядом. Тогда я не понимала, насколько полагалась на то, что это всегда будет так.

Я повторяю: «Ничего не бойся, я с тобою рядом».

Я полна благодарности, я здесь, и она меня помнит. И жалею, что так чертовски долго откладывала встречу с ней. Я боялась, что не узнаю ее, но даже хотя ее воспоминания уплывают, то, что осталось, – это по-прежнему Хэтти, которая меня воспитала.

Проявления духа Хэтти во время нашей встречи

1. По телевизору шел баскетбольный матч, но Хэтти то и дело выглядывала в окно.

2. Я вызвала медсестру и попросила вывезти Хэтти на улицу, но она сказала, что это не лучшая идея, потому что сегодня в воздухе много пыльцы. И тогда Хэтти ответила в своей манере: «Быстрей, девочка, и привези мне мое кресло-каталку».

3. Мы выкатили ее через коридор на улицу, где ждала Ливви. Я представила ее Хэтти как свою подругу, и Хэтти задумчиво вгляделась в нее. Она сказала: «Это не Дестани». Я удивилась, что ей удалось вспомнить Дестани. Но, кажется, Хэтти обрадовалась. Она взяла Оливию за руку и с улыбкой пожала ее.

4. Мы сидели в саду, я между Ливви и Хэтти, смотрели, как от легкого ветерка качают головками цветы, и потягивали ледяную воду. Хэтти пожаловалась на еду в столовой. Сказала, что, если бы могла, показала бы этим людям, как готовить настоящие овощи, а не эту консервированную херню. Я рассказала Ливви, как вкусно Хэтти раньше готовила овощи. Хэтти возмутилась: «В смысле – “раньше”?» Мы с Ливви так и покатились со смеху.

5. Через некоторое время Хэтти начала кашлять, и я так перепугалась, что подскочила к ней и попыталась увезти ее коляску обратно в здание. Но она сказала, что всё в порядке, что она не хочет обратно. Ее глаза увлажнились. И я не знала, от аллергии ли это или потому, что она очень-очень не хотела возвращаться к себе в комнату. Ее кашель становился всё хуже и хуже, так что у меня уже не было выбора.

6. Медсестра принесла Хэтти воду комнатной температуры и отвела нас обратно в комнату Хэтти. Хэтти выглядела такой расстроенной, когда ей пришлось снова сесть перед телевизором. Она выглянула в окно, а потом посмотрела на меня, и от ее слов у меня заныло сердце: «Приходи ко мне почаще, Куинн. Твой папа никогда не водит меня на улицу».

7. Мне так не хотелось уходить от нее. Я видела, как ей тесно здесь. Она никогда не любила сидеть в помещении. Ее всегда было слишком много для того, чтобы сидеть взаперти. Но Оливия ждала меня у входа, а звонки родителей разрывали мой телефон. Я поцеловала Хэтти в лоб и пообещала приехать в выходные. Потом она сказала, что любит меня. Прошло больше года с тех пор, когда я слышала это от нее в последний раз. Я сказала ей, что тоже люблю ее, и ушла, одновременно чувствуя себя надломленной и исцеленной.

Мне нужно было съездить к Хэтти намного раньше. Нужно было встречаться с ней каждую субботу. Мы могли бы вместе создать новые воспоминания и перебрать старые, и я видела бы каждую уносимую песчинку, радуясь всему тому, что еще осталось.

Я потеряла так много времени, живя в страхе, который, как мне казалось, был комфортным, но на самом деле терзалась в клетке, о существовании которой даже не подозревала, и создавала списки всего, что меня тревожило, не собираясь когда-нибудь что-нибудь с ними делать.

Создавая списки всех своих страхов, я не давала себе встретиться с ними лицом к лицу.

Когда мы возвращаемся, мама с папой спускаются вниз.

Папа спрашивает:

– Куинн, где ты была?

Мама оглядывает меня, словно разыскивая следы насилия.

– Мы ездили к Хэтти.

Папа округляет глаза, глядя то меня, то на Оливию.

– Правда?

Я киваю, опустив взгляд на свои ноги.

– Она уже знает о продаже участка. Похоже, я была единственной, кто был не в курсе.

– Всё случилось так быстро, – говорит мама, обходя папу. – Мы всё еще не были уверены, что хотим его продать, когда с нами связался покупатель.

Если Хэтти смогла отпустить, кто я такая, чтобы вмешиваться?

– Простите, что я солгала вам о Колумбийском университете.

Лицо папы ожесточается. Потом он качает головой.

– Не могу поверить, что ты…

Мама кладет руку ему на плечо.

– Давайте сохранять спокойствие. Для начала иди переоденься к ужину. Оливия, дорогая, ты останешься на ужин?

– О нет, мэм, – она едва слышно бормочет дальше: – Меня заберет Картер.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, но она избегает моего взгляда.

Я произношу:

– Мам, по правде говоря, нам нужно тебе кое-что рассказать.

Она идет к холодильнику, а папа включает плиту. Мы с Ливви садимся у барной стойки напротив них.

– Что ты знаешь о кибербуллинге?

Мама резко разворачивается. Папа тоже смотрит на нас. Я достаю свой телефон и нахожу запись разговора с Дестани и Джией.

– Нам нужна твоя помощь.

* * *

На улице уже темно, но я вижу Картера, прислонившегося спиной к машине под уличным фонарем. Я выглядываю из окна своей спальни, спрятавшись за плотной занавеской. Ливви выходит из дома с рюкзаком на спине и фотоаппаратом на шее. Она подходит к пассажирской двери, указывая Картеру, чтобы тот сел за руль.

Он потирает ладонью голову и поднимает взгляд на окна. Он видит меня, и я замираю. Сердце бешено колотится у меня в груди. Я почти забыла, что злюсь на него. Я торопливо отворачиваюсь и отхожу к кровати, чтобы отдышаться.

Она лежала у меня в кармане тяжелым грузом с той секунды, когда он отдал ее мне, но теперь едва не прожигает дыру у меня в бедре. Мне нужно знать. Я вытаскиваю сложенную бумажку и читаю ее.

Причины, почему я прочитал твой дневник

1. Всё началось с путаницы. Поначалу я думал, что это мой дневник, но потом увидел список «Если бы я могла поцеловать кого угодно» и понял, что это твой дневник, и к тому же он очень личный.

2. Я продолжил читать, потому что увидел свое имя в конце списка, а я не знал, что ты думаешь обо мне в этом смысле. Мне ужасно хотелось снова увидеть свое имя.

3. Я не уважал тебя. Я думал, что точно знаю, кто ты.

4. Я злился из-за той ситуации с твоим отцом. И считал, что ты заслужила, чтобы твое личное пространство было нарушено. Я ужасно ошибался. Этого никто не заслуживает.

5. Я видел, что ты всё время что-то пишешь в своем дневнике. Мне всегда было любопытно, что именно ты пишешь.

6. Меня затянуло. Чем больше я читал о тебе, тем больше мне хотелось знать. Твои несовершенства, твои ошибки, твои желания – всё это притягивало меня. Я перелистывал страницы, словно они были кусочками тебя.

7. Знать твои секреты было всё равно что знать коды к тебе.

8. Я не осознавал, что будут последствия. Я думал, унесу твои секреты с собой в могилу. Я не думал, что влюблюсь в тебя.

9. Я не осознавал, как сильно это может обидеть, пока не увидел, какую боль это причинило тебе.

Глава 25

Плюсы и минусы того, что твоя мама – юрист

Минусы:

1. Она может выяснить что угодно. Мне никогда не удавалось сымитировать болезнь, чтобы не пойти в школу.

2. Она всегда спорит до потери пульса. Переспорить ее просто невозможно.

3. Она может читать мои мысли. Она всегда знает мой следующий шаг.

4. Она наблюдательная. Лгать ей – крайне нелегкое дело.

5. Она решает проблемы. Если прийти к ней с проблемой, она больше заботится о ее решении, чем о сопереживании.

Плюсы:

1. Она решает проблемы. Если прийти к ней с проблемой, она ее решит.

2. Она делает бабки.

3. Она независимая стерва. (А можно называть свою маму стервой? Потому что моя определенно является таковой.)

4. Если я совершу преступление, она будет защищать меня в суде бесплатно (наверное… может быть).

5. Если кто-то докопается до ее ребенка, она доберется до их глоток.

На краю стола директора Фалькона стоит бронзовая скульптура сокола[10]. Я смотрю на нее, спрашивая себя, была ли это единственная причина, по которой он стал директором. Ни в одном другом кабинете такая скульптура не смотрелась бы так хорошо. Разве что в каком-нибудь государственном, например губернатора Фалькона.

Я сижу между мамой и Оливией. Мама принарядилась и настаивала, чтобы я тоже разоделась. Я не стала, но я хотя бы не в трениках. Она сидит справа от меня в своей адвокатской одежде – широких черных брюках с поясом на талии, шелковой белой блузке, заправленной в брюки, черных лодочках на шпильках с острым носом. Ее ноги скрещены, нижняя нога подергивается.

– Мне кажется крайне интересным тот факт, что две темнокожие ученицы подверглись буллингу на территории школы, а вы считаете, что ничего нельзя сделать.

– Миссис Джексон, я очень серьезно отношусь к этому вопросу. Это… – он указывает на мой телефон, – дает все основания для исключения из школы. Я лишь говорю, что мы можем вызвать ответную реакцию.

– А я говорю, что ее быть не должно, – мама наклоняется вперед. – Меня не волнует, кто отец Джии и как много денег он жертвует школе. Это не дает ей права мучить других учеников. Эти девочки держали мою дочь в заложниках.

– Я понимаю, что…

Она указывает через меня на Оливию.

– Они разрушили репутацию этой девочки несколько месяцев назад, распространив отвратительную ложь, и изуродовали ее работы. Они проделали это дважды и непременно сделают снова. – Мама пристально смотрит на директора Фалькона. – Дело вот в чем: две темнокожие девушки подверглись травле со стороны двух белых девушек, одна из которых находится под защитой вашего благотворителя, – и всё это у вас под носом. Кажется, нас ждет судебный иск о дискриминации.

Он кривит рот, раскрывая и закрывая его, как рыба. Я так горжусь своей мамой, что у меня пощипывают глаза.

– Как насчет того, чтобы поговорить с этими девочками? – Он поднимает трубку телефона и вызывает в кабинет Дестани Мэддокс и Джию Теллер. Потом смотрит на мою маму. – Я должен попросить вас позволить мне задавать вопросы. Здесь нет их родителей…

– Я поняла, – говорит она, снимая ногу с ноги и снова скрещивая их так, что сверху оказывается уже другая.

Потом мы ждем. Я смотрю на Ливви, она смотрит на меня, улыбаясь. Она была так рада, когда я сказала ей, что придет моя мама. От этого у меня заныло сердце, ведь ей пришлось ждать несколько месяцев, когда восторжествует справедливость. Она такая сильная. Она всегда демонстрировала всем своим видом, что на нее это никак не повлияло. А теперь я вижу, насколько всё же повлияло.

Девочки входят вместе. Дестани кажется напуганной, но при виде моей мамы на лице у нее отражается ужас. Джиа же абсолютно спокойна.

– Да, мистер Фалькон?

– Пожалуйста, сядьте.

Они пододвигают стулья и садятся рядом с его столом.

– У Куинн недавно украли ее дневник, и кто-то шантажировал ее через незнакомый аккаунт в Инстаграме. А художественные работы Оливии подверглись вандализму в январе. У этих девушек есть основания полагать, что за оба инцидента ответственны вы двое, – он приподнимает брови, подавая им знак говорить.

– Я понятия не имею, о чем речь, – говорит Джиа.

Ливви фыркает.

– Да ты шутишь?

Мама протягивает через меня руку и сжимает ладонь Ливви. Та смотрит ей в глаза, делает глубокий вдох и откидывается назад на своем стуле.

– Вас отмечали на двух списках, которые, очевидно, были взяты из дневника Куинн? – спрашивает Фалькон.

– Ну да. На этих списках все были отмечены.

– Но за тем аккаунтом в Инстаграме стояли не вы двое?

– Нет.

– Так у вас не было этого дневника? – Директор Фалькон поднимает мой красный дневник на пружинках. Я морщусь, видя, как его пальцы оставляют на обложке еще один набор отпечатков.

– Я никогда раньше его не видела.

– Интересно, – говорит он. Он кладет дневник обратно на стол, а потом берет мой телефон и включает запись, начиная с того момента, когда я прошу вернуть мой дневник, и останавливая, когда Джиа угрожает отправить сообщение моему отцу.

У Дестани отвисает челюсть. На лице Джии появляется раздражение.

– Это не мы.

– Там звучат ваши имена, – указывает Фалькон.

– Это ничего не доказывает. Могу я позвонить своему отцу? – спрашивает она, поджимая губы. – Мне некомфортно от того, что меня допрашивают и обвиняют в том, чего я не делала.

– Да. Мы позвоним вашим родителям и обсудим наши следующие шаги.

– Следующие шаги? – спрашивает Джиа.

– Наказание за это преступление – исключение, мисс Теллер. Мы не потерпим агрессоров в нашей школе.

– Вы знаете, кто мой отец? – она улыбается. – Я уверена, он будет рад узнать, что вы допрашиваете нас в присутствии юриста.

– Миссис Джексон присутствует здесь в качестве матери, а не адвоката.

Ну…

– Мисс Мэддокс, – говорит директор Фалькон, прежде чем Джиа успевает возразить. – Вы всё время молчите. Вам есть что сказать в свою защиту?

Дестани смотрит на Фалькона, потом на меня. Ее нос краснеет, глаза увлажняются – явные признаки, что ее переполняют эмоции. Она наклоняется вперед, прикрывая рукой рот и нос.

– Простите, – с плачем выдает она.

Джиа закатывает глаза к потолку и откидывается на спинку стула.

– Куинн, – Дестани смотрит на меня, – ты была права: я трусиха.

Мои глаза тоже увлажняются.

– Я не знала, что… – она опускает глаза, – что расовая тема… Я не знала, что она так тебя напрягает. Мы все просто шутили. И ты всегда была другой. Мы никогда не имели в виду тебя! – она смотрит на меня, по ее лицу текут слезы.

Она не понимает, что не может говорить о темнокожих, не имея в виду и меня. Она не понимает, что использовать слово на «н» в любом контексте – это не шутка. Не для меня. Но ей жаль. Ей не всё равно. Я не знала, что ей не всё равно. Неважно, как сильно она меня обидела, для нее в моем сердце всегда будет место.

– Мисс Мэддокс, вы принимали в этом участие? – он спрашивает, указывая на мой телефон и дневник на его столе.

Дестани смотрит на него. Потом моргает и кивает.

– Это я украла дневник.

– Как насчет аккаунта в Инстаграме? – спрашивает он.

– Я о нем знала, но это я не размещала там фотографии, – она косится на Джию.

– Мисс Теллер? – спрашивает он.

Она скрещивает руки на груди.

– Это была не я.

Он кивает. Потом смотрит на мою маму.

– Я собираюсь сейчас вызвать их родителей. Вы можете остаться.

– Нет! – Моя мама встает, протягивая директору Фалькону руку. Он ее пожимает. – Сообщите нам о своих финальных решениях. – Потом она поворачивается к нам: – Девочки, идемте!

Фалькон протягивает мне мой телефон и дневник.

– Отправь эту запись мне на электронную почту, – говорит он.

Я киваю и вслед за Оливией иду к двери. Бросаю взгляд на Дестани. Прикусив губу, она смотрит, как я ухожу.

– Спасибо, – говорю я ей.

Она медленно закрывает глаза и кивает. Потом снова поворачивается к Фалькону, прикрыв рот руками. Джиа демонстративно отворачивается, когда мы уходим.

Когда мы выходим из кабинета, Ливви визжит и обнимает меня так крепко, что мне едва удается поднять руки, чтобы обнять ее в ответ. Потом она бросается к моей матери, чтобы обнять и ее.

– Спасибо вам огромное!

Мама улыбается и тоже обнимает ее.

– Тебе не за что меня благодарить.

– Нет, нам есть за что, – говорю я. – Ты была прекрасна, мам.

Ливви отстраняется и кивает.

Мама смотрит на меня, улыбка сходит с ее лица.

– Мне жаль только, что я не узнала раньше, – она качает головой, глядя на меня. – Жаль, что я не узнала раньше обо всем – о Колумбийском университете, о расизме, о шантаже. Не могу поверить, что ты всё это скрывала от меня.

Я опускаю глаза.

– Я знаю. Прости.

Она вздыхает.

– Оливия, ты можешь вернуться на урок. Позвони мне, если тебе что-нибудь будет нужно! – она бросает на Ливви строгий взгляд.

– Да, мэм, – кивает Ливви, – еще раз спасибо! – она машет мне.

– А я? Мне нельзя пойти на урок?

– Мы с тобой едем на ланч, – она ведет меня по коридору к выходу.

– Прямо сейчас? – спрашиваю я.

Она окидывает меня холодным взглядом.

– У нас встреча с одной из моих подруг из Техасского университета. Ты так или иначе покинешь этот список ожидания.

* * *

Мы сидим за столиком у окна, из которого видно крыльцо и декоративные пальмы вдалеке. У меня такое ощущение, будто уже лето и на мне должно быть легкое платье с сандалиями вместо узких джинсов и свитера.

Я полулежу на стуле, закинув голову на спинку. Мы ждем за этим столиком уже сорок пять минут, не заказывая ничего, кроме воды.

– Сядь нормально, – мама шлепает меня по плечу, – она здесь.

Это темнокожая женщина, громко отстукивающая каблуками по полу. При виде моей мамы она пропевает:

– Венди!

– Алора! – Мама встает и крепко ее обнимает. Они раскачиваются, гудя. А потом, продолжая держаться за руки, расходятся, чтобы посмотреть друг на друга.

– Секси-мамочка, – говорит Алора, окидывая взглядом мою маму в ее офисном костюме.

– Деффффачка, – мама разглядывает платье Алоры с этническим рисунком, глубокое декольте, множество браслетов, серьги-кольца с собачками и яркую повязку на голове, из которой с макушки свисает массивный пучок кудрей. Алора делает оборот вокруг себя, пока мама ее хвалит. Она и вправду очень красива. Она похожа на королеву.

Потом они с мамой резко останавливаются. Алора смотрит на меня поверх своих больших круглых очков.

– Это и есть провинившееся дитя?

Я хмурюсь, покосившись на маму.

– Ага, это она, – она машет мне. – Поздоровайся, Куинн.

– Здравствуйте, – я протягиваю руку.

Она пожимает ее и садится. Потом подходит наш официант и принимает заказ. Как только он уходит, Алора скрещивает руки на столе и переходит прямо к делу.

– Венди рассказала мне о твоей ситуации. Вот уж наломала ты дров.

Я опускаю глаза, захваченная врасплох ее суровым тоном.

– Я взглянула на твое заявление, – продолжает она, – твой средний балл и экзаменационные оценки…

– …ужасные.

Она кивает.

– Очень низкие.

Я бросаю взгляд на маму, потом на свой стакан воды, по внутренней стенке которого стекают капельки воды. Когда же уже принесут еду. Мне хотелось бы уйти прямо сейчас.

– Но потом я увидела твое эссе.

Я встречаюсь с ней глазами.

– Уверена, именно эссе тебя и спасло. Оно было интересным.

На моих губах появляется тень улыбки. Я ее прячу.

– Надо было написать о том, чем ты отличаешься от остальных кандидатов, – объясняет она моей маме, а потом снова поворачивается ко мне. – Ты написала, как хорошо тебе удается обманывать саму себя. Прозвучит иронично, но твое эссе было одним из самых честных, что я прочитала за этот набор. – Она наклоняет голову, и ее кудрявые волосы падают на один бок. – Не хочешь рассказать мне, что тебя вдохновило написать его?

– Эм… – Я не помню, в каком состоянии и настроении я писала то эссе. Оно было подготовлено в последнюю минуту, в начале ноября. – За последние дни мне пришлось взглянуть в лицо всей той лжи, что я насочиняла. – Я смотрю на маму. – Я обманула вас насчет Колумбийского университета, но я обманывала и себя. Всю жизнь я верила, что буду учиться в Колумбийском университете, – я поворачиваюсь к Алоре, – но я не особо старалась и, мне кажется, никогда по-настоящему не хотела поступить в Колумбийский университет.

Она смотрит на меня с легкой улыбкой – той, что появляется неосознанно.

– Я хранила всю правду в дневнике, чтобы она никогда не выплыла, но когда она все-таки раскрылась, она выплеснулась мне в лицо. Я лгала себе о своих друзьях, что меня не оскорбляет их расизм. Лгала себе о своей бабушке, что время остановится ради меня и повернется вспять, когда я буду готова с ней встретиться. Лгала себе о моих родителях.

У мамы отвисает челюсть.

Алора бросает взгляд на мою маму, потом снова смотрит на меня.

– В каком смысле лгала о родителях?

– Что всё, что я делаю, может повлиять на их чувства друг к другу.

– И когда ты перестала обманывать себя?

Я улыбаюсь и пожимаю плечами.

– Сегодня? Вчера? Честно говоря, это случилось в какой-то момент за последние три дня.

Она смеется, поворачиваясь к моей маме. Они смотрят друг на друга несколько секунд, а потом мама качает головой.

– Не начинай!

– Вы с Дезом?

Мама опускает взгляд на стол.

– Мы начали ходить к семейному терапевту.

Алора цокает. Потом смотрит на меня.

– Ты знаешь, что в старшей школе твой папа был влюблен в меня?

На моем лице отражается ужас, и она смеется.

– Я познакомилась с Венди в Колумбийском университете. Я поехала туда за твоим отцом. – Она качает головой. – Мы расстались через пару недель после начала первого семестра.

– Ну надо же, – я облизываю губы, – какая многослойная история.

Она смеется.

– Я познакомилась с Венди…

– …на феминологии, – говорит мама.

– Ты знаешь, как познакомились твои родители? – спрашивает меня Алора.

– Я знаю только, что они познакомились в Колумбийском университете.

Алора усмехается.

– Венди занималась у меня в комнате в общежитии. Я куда-то ушла.

– В душ, – вставляет мама.

– А твой отец зашел, чтобы что-то занести.

– Твой свитер.

Алора улыбается.

– И что он сказал, Венди?

Мама закатывает глаза.

– «Передай Алоре, что я принес ее свитер». Но всё пялился на меня. Спросил, как меня зовут и не могла бы я приходить сюда почаще. – Мама улыбается. – Я сказала, что могла бы. Тогда он сказал, что ему придется заглянуть сюда снова и принести еще один свитер.

Я фыркаю.

– Что? Папа так умело подкатывал?

– Едва ли, – говорит Алора, – твоя мама решила, что он слишком высокого о себе мнения. Но твоя мама думала так обо всех в Колумбийском университете.

– Потому что они такими и были, – она отпивает глоток воды.

– Венди сказала мне, что заходил Дез и что он к ней покатывал. – Алора пожимает плечами. – И я сказала ей: вперед, но не относись к этому слишком серьезно. Для брака он не подойдет.

– Вам было всё равно, что ваша подруга будет встречаться с вашим бывшим?

– Девочка, – Алора поджимает губы, – в тот день, когда мы с твоим папой расстались, через мою комнату прошло с десяток парней. Я очень быстро двинулась вперед. Он был моим единственным четыре года. Я была готова к чему-то новому.

Я киваю, смеясь.

– Понятно.

– Тем не менее эта дурочка всё равно взяла и вышла за него замуж.

– Эй, – смеется мама, – и у нас получилась прекрасная дочка.

– Ага, – Алора улыбается мне, – она красотка.

Мои щеки розовеют.

– И умница. Несмотря на цифры, я вижу: у тебя есть голова на плечах. – Она вытаскивает трубочку из воды, потом опускает обратно. – Ты услышишь окончательный ответ от администрации завтра к концу рабочего дня.

Я приподнимаю брови.

– В смысле? Это значит, что меня приняли? – спрашиваю я.

– Нет, – она строго смотрит на меня, – это значит только то, что я сказала. Ты услышишь окончательный ответ от администрации завтра к концу рабочего дня.

Мама смотрит на меня с улыбкой, словно знает то, чего не знаю я. Или, может, она всё еще погружена в воспоминания. Как бы там ни было, я тоже улыбаюсь.

Глава 26

Все те разы, когда я предавал твое доверие

Паркуясь перед школой, мама разговаривает по телефону с директором Фальконом.

– Я понимаю, да. Спасибо.

Она поворачивается ко мне с округлившимися глазами.

– Что случилось?

– Джию исключили. Она не сможет окончить школу.

Я широко распахиваю глаза.

– Серьезно?

– Дестани только отстранили от занятий. Ей запрещено гулять, но она сможет получить аттестат.

Я киваю, опуская глаза.

– Это хорошо.

– Ты правда так считаешь?

– Да. Она должна быть вознаграждена за честность и извинения.

Я встречаюсь глазами с мамой – в ее взгляде сквозит любопытство.

– И когда ты стала такой взрослой?

Я издаю смешок, чувствую в груди прилив тепла и любви.

– Вчера?

Она стирает у меня со щеки помаду.

– Спасибо, мам, за то, что помогла со всем этим.

Она медленно кивает, всё еще расстроенная тем, что я многое от нее скрывала. Я выскакиваю из ее «Ленд Ровера», спрашивая себя, могло ли что-то сложиться иначе, если бы я рассказала ей обо всем с самого начала, если бы я так не боялась расстроить ее и папу.

Я вхожу в школу на перемене перед шестым уроком. В коридорах полно учеников, которые уже слышали о Дестани и Джие. Я вижу это по тому, как виновато они таращатся на меня.

Под их взглядами я прохожу к своему шкафчику. И там я обнаруживаю его, прислонившегося спиной к дверце, в голубых джинсах, простой белой футболке, с цепью на шее и сережками-гвоздиками в ушах. Я замедляю шаг. В последний раз я видела его прошлой ночью у своего дома, прямо перед тем как прочла его список причин, почему он прочитал мой дневник.

Он отходит от моего шкафчика, когда я подхожу. Я открываю дверцу, и он говорит:

– Я даже не знаю, что сейчас тебе сказать. – Он снова прислоняется к соседнему шкафчику, заполняя мое личное пространство своим ростом, теплом и запахом.

Я пробегаю пальцами по учебникам. Не могу вспомнить, какой из них мне нужен и какой вообще у меня сейчас урок.

– Ты рассказала своим родителям о Колумбийском университете, съездила навестить Хэтти, разобралась с теми, кто тебя шантажировал. Я так тобой горжусь.

У меня на губах появляется улыбка. Мне сложно ее скрыть, потому что я по-прежнему полна любви, проведя время с мамой и Алорой. И тем не менее я скрываю ее, потому что он не заслужил видеть, как я улыбаюсь.

Он умолкает, видя мрачное выражение моего лица. Я наконец вспоминаю, что следующим уроком у нас биология, и беру соответствующий учебник.

– Я возьму! – Он пытается забрать его у меня из рук, бросая на меня нежный взгляд.

– Я могу сама донести свои учебники, – говорю я, отводя руку с учебником. Я обхожу его и направляюсь к кабинету миссис Йейтс.

Он идет следом.

– Я не знаю, прочитала ты мою записку или нет…

– Прочитала, – говорю я, останавливаясь посреди коридора.

Он тоже замирает с удивленным видом.

– Это всё замечательно, – говорю я с каменным лицом, – и теперь я знаю, почему ты прочитал мой дневник. Тем не менее это не отменяет того факта, что ты его прочитал, и не облегчает ситуацию.

– Я знаю.

Он смотрит на меня так, словно хочет сказать что-то еще, но я его перебиваю.

– Я по-прежнему не знаю, кто ты. – Я смеюсь. – Я по-прежнему не знаю, было ли хоть что-то по-настоящему из того, что происходило между нами, из того, что ты говорил мне.

Он выставляет перед собой руки.

– Между нами всё было по-настоящему.

– Это невозможно. С учетом того, что всё это время ты играл с чит-кодами, – я киваю. – Это твои слова. Не мои.

Он отводит взгляд от меня и сдвигает брови.

– Ты права. И поэтому я хочу дать тебе это, – он достает из кармана свернутую бумажку.

Я усмехаюсь.

– Еще одна? А она о чем? О всех тех случаях, когда ты врал мне?

Он грустно смотрит мне в глаза.

– По правде говоря, да, – он кладет бумажку на мой учебник по биологии и уходит.

Я смотрю ему вслед с грузом на сердце, но он не оборачивается. Мне ненавистна сама мысль о борьбе с ним, но я не могу избавиться от тошноты, подкатывающей к горлу от того, что он сделал.

Сев за парту в кабинете миссис Йейтс, я раскрываю лист.

Все те разы, когда я предавал твое доверие

1. Когда я прочитал твой дневник.

2. Когда сказал тебе, что не читал дальше первой страницы.

3. Когда сказал тебе, что, кажется, оставил его в автобусе. Я запаниковал. Я точно знал, что он был у меня на первом уроке, но потом словно испарился. Я надеялся, что найду его чуть позже и верну тебе.

4. Когда сказал тебе, что мне плевать на тебя и на твое будущее, – это была ложь.

5. Когда мы ехали к Одену и я сказал, что ты мне не настолько нравишься. Ты определенно мне нравилась.

6. Когда я пригласил Ливви поехать вместе с нами в Хьюстон, я сделал это по большей части потому, что знал, что ты чувствуешь вину за кампанию травли. Я решил, это будет для тебя хорошей возможностью отпустить… и я надеялся, что вы двое подружитесь. Особенно с учетом того, что всю ее жизнь ей говорили, что она недостаточно темнокожая, чтобы вести себя так, как она ведет, – как темнокожая. Я думал, что это вас как-то свяжет.

7. How You Gonna Act Like That и моя любимая песня. Я не врал.

8. Когда я добавил Мэтта в список подозреваемых, я сделал это только потому, что ревновал из-за того, как сильно он тебе нравился. К сожалению, я никак не мог выбросить из головы все те сексуальные фантазии, что ты о нем написала.

9. Но я не врал тебе о том, что ты храпишь во сне. Ты храпишь. И очень громко.

10. Я не врал тебе о том, что случилось со мной в бесплатной школе, как и о том, что было на вечеринке у бассейна Деррика.

11. Я не врал, когда сказал, что ты моя первая девушка, как и о том, почему у меня их никогда раньше не было.

12. Тем не менее у нас с Имани есть отец, технически. Но я отказываюсь когда-либо снова говорить с этим человеком. Я буду рад рассказать тебе почему.

Когда я выхожу из кабинета, он стоит у стены напротив, поджидая меня. Это меня удивляет, ведь я отшила его всего пятьдесят минут назад. Я думала, он прекратит свои попытки.

Я говорю:

– А как насчет того, что ты типа угадал мой любимый цвет? Разве ты узнал его не из дневника? – Я стою, прислонившись к противоположной стене. Ребята проходят между нами, направляясь в кабинет или из него. И я вижу, что он хочет подойти ко мне поближе, но не подходит.

– Я смог бы угадать твой любимый цвет уже с того дня у тебя на заднем дворе, когда был там первый раз. – Он вытягивает шею из-за особенно большой группы учеников, входящих в кабинет миссис Йейтс. – Твой дневник подтвердил это, но я уже знал, что твой любимый цвет – светло-голубой.

– Так. – Я опускаю глаза и сую руки в карманы. – И ты взял Оливию с нами в Хьюстон, так как решил, что это позволит мне избавиться от чувства вины?

Он потирает шею, избегая моего взгляда.

– Я думал, ты сможешь извиниться и больше не будешь чувствовать себя виноватой.

– Это было вмешательством в дела, которые тебя не касались. – Я хмурю брови и скрещиваю руки на груди.

Он смотрит мне в глаза.

– Прости меня. Это было не мое дело.

Я прохожу мимо него.

– Да, черт побери.

Он, ничего не говоря, идет следом. Я знаю, он хочет, чтобы я спросила его об отце, но я не готова потакать ему и его намерениям – как будто эти его списки могут между нами всё исправить.

Мы молча идем в кабинет мистера Грина и садимся рядом с Оденом, который окидывает нас пристальным взглядом. Он видит, что напряжение снизилось, но и не исчезло совсем.

Вдруг кто-то опускается по другую сторону от моей парты. Я поворачиваюсь и вижу Мэтта, присевшего на корточки рядом с моим стулом. Я напрягаюсь, потому что чувствую, как напрягся Картер.

– Привет, – говорит Мэтт, – слышал о тебе и Дестани. Почему ты не сказала мне?

Я прикусываю губу.

– Я не хотела тебя в это втягивать. И не хотела опускать в твоих глазах Дестани.

– Куиннли, мне не может нравится девушка с расистскими взглядами. Зря ты не рассказала мне, что с тобой случилось. Я помог бы.

Я улыбаюсь.

– Я знаю, что помог бы. Спасибо.

Мэтт несколько секунд смотрит на Картера позади меня, а потом встает.

– Я рад, что Джию исключили. Дестани…

– Она получила то, что заслужила, – говорю я. – Я довольна результатом.

Он задумчиво смотрит на меня, потом снова бросает взгляд на Картера, треплет меня по плечу и уходит.

Во время урока мы с Картером участвуем в планировании проекта. Оден с радостью принимает нашу помощь. После урока мы с Картером остаемся на тест. Оден уже сдал его утром.

Мы сдаем свои листочки, а потом Картер молча провожает меня до машины. Это молчание уже начинает казаться мне комфортным. Он открывает заднюю дверь моей машины. Я закидываю туда свои вещи. Потом открывает водительскую дверь, но я не сажусь.

Я смотрю на него, склонив голову набок.

– Почему? – спрашиваю я.

Он поднимает брови, застигнутый врасплох.

– Почему ты не разговариваешь со своим отцом?

Он смотрит на меня с едва заметной улыбкой. Потом лезет в карман и достает еще один сложенный тетрадный лист. Я удивленно улыбаюсь, качая головой. Он издает смешок, когда я забираю у него бумажку и сажусь в машину. Я смотрю, как он идет к автобусной остановке, а потом раскрываю листок.

Причины, почему я больше никогда не заговорю со своим отцом, – от самых важных к наименее значимым

1. Из-за него я пропустил похороны бабушки.

2. Я узнал, что она умерла, из Фейсбука.

3. Он не сказал мне, что она умерла, потому что затаил на меня обиду.

4. Взрослый человек затаил обиду на меня, своего шестнадцатилетнего сына, потому что я, предположительно, не поблагодарил его за все те прекрасные вещи, что он мне купил.

5. Он согласился на сделку с моей матерью, чтобы платить за мое обучение вместо алиментов, зная, что, если бы он платил алименты, мы жили бы гораздо лучше.

6. Он считает, что может купить мою любовь.

7. Он думает, что раз он покупает мне дизайнерскую одежду, можно считать, типа, он рядом.

8. Он думает, что, раз он платит за мое обучение, можно считать, типа, он участвует в моем воспитании.

9. Он думает, что раз меня назвали в честь него, я, без сомнения, крайне заинтересован в участии в его семейном бизнесе.

10. Он позволил моей матери назвать меня в честь него, зная, что его не будет рядом в качестве Картера Беннетта-старшего. По моему мнению, мое имя не имеет к нему никакого отношения.

Так Картер Беннетт – это Картер Беннетт-младший?

Вплоть до этого момента я не понимала его так, как сейчас. Его любовь к Имани и отказ позволить ей вырасти без фигуры отца, как пришлось ему самому. Клянусь, если бы мой отец дал мне пропустить похороны Хэтти, я его убила бы. Я не могу даже представить эту боль – пропустить ее похороны. Не попрощаться. Мое сердце так болит за него.

Оден сидит за столом Оливии, листая фотографии, что она сняла на участке Хэтти вчера. Мы с ней сидим на ее кровати, крася ногти на ногах Имани. Картер играет с друзьями в баскетбол, а Имани отказалась сидеть рядом с площадкой, так что теперь она здесь, и мы красим ей ногти в розовый и фиолетовый.

– А на руках я хочу голубые, как у тебя, – говорит она, потирая своим крошечным пальчиком мой большой палец.

– Будут любые, какие захочешь, – отвечает Ливви. – Ты видела ее оценки? Пятерки по всем предметам! – Ливви щекочет живот Имани. – Она такая умница!

– Как здорово, – улыбаюсь я, – жаль, что у меня не такие.

– У тебя плохие оценки? – удивленно спрашивает Имани.

– Не такие хорошие, как у тебя.

– У Картера всегда хорошие оценки, – говорит она, с жалостью глядя на меня. – Может, ему с тобой позаниматься?

Я улыбаюсь, заканчивая красить ее ногти в фиолетовый.

– Может.

– Ливви, иди посмотри, – машет ей Оден.

Она отставляет розовый лак и побегает к компьютеру. Открывая голубой лак для рук Имани, я наблюдаю, как Ливви кладет руку Одену на плечо.

– Оди, это невероятно круто, – она смотрит на него. – Ты такой классный фоторедактор.

Он пожимает плечами.

– Только потому, что ты классно снимаешь.

Я отвожу взгляд, улыбаясь, но Ливви вдруг зовет меня:

– Куинн, иди глянь.

Она забирает у меня из рук голубой лак, и мы меняемся местами. Я встаю возле стула Одена и смотрю на потрясающую фотографию, где я качаюсь на шине над местом для купания. Я в нижнем белье, мое тело со всеми его изгибами открытое взгляду. Волосы распущены и развеваются на ветру, рот приоткрыт в улыбке, одна рука на веревке, другая отведена в сторону. Я выгляжу свободнее свободной, такой же счастливой, как когда-то была с Хэтти.

И то, как Оден ее отретушировал: моя темная кожа выделяется на фоне зеленых деревьев и голубой воды. Я не сливаюсь с фоном – я выдаюсь вперед.

У меня перехватывает дыхание от того, как я выгляжу.

– Ты будешь вон на той стене, – Оливия указывает на пустую стену за ее кроватью. Я смотрю на гобелен с ее мамой и представляю такой же со мной.

– Вы двое – отличная команда, – говорю я, с трудом отрывая взгляд от фото.

– Точно. Правда ведь? – Ливви улыбается Одену.

Я забираю у нее лак для ногтей, снова уступая ей место рядом с ним, и заканчиваю маникюр Имани. Раздается стук в дверь, и, прежде чем кто-либо успевает ответить, в комнату входит Картер.

– Картер, Картер, Картер! – Имани вскакивает и бежит к нему. – Посмотри на мои ногти! Королева сделала мне маникюр!

«Королева». Я улыбаюсь и беззвучно смеюсь.

Он охает, беря ее руки в свои.

– Как красиво, Имани.

– Голубые, как у нее.

Он смотрит на меня и улыбается.

– Ага. Они великолепны, – он бросает взгляд на сидящих рядышком Ливви и Одена, потом смотрит на меня. – Ты готова, Имани?

– Подожди, только соберу свои вещи, – хнычет она, бегая по комнате и поднимая всё ладошками – так, чтобы не смазать лак на ногтях.

– Ладно, малыш, я подожду на улице. – Он смотрит на меня и наклоняет голову. – Можно с тобой поговорить?

Я раздумываю лишь секунду, прежде чем последовать за ним в темный коридор. Когда мы выходим в гостиную, он целует маму Оливии в лоб.

– Хорошо, мамушка.

Она кивает.

– Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Потом он выводит меня за входную дверь, и мы остаемся одни. Мы посреди города, вокруг кипит жизнь, но здесь, на лестничной площадке, мы как будто отделены от всех, особенно когда Картер поворачивается ко мне лицом.

– Спасибо за то, что накрасила ей ногти. Я знаю, ей понравилось.

Здесь темно, но я вижу его лицо. Я наклоняюсь над перилами и делаю носом вдох. Воздух теплый, словно я зашла в ванную, хотя солнце уже село. Я выдыхаю и говорю:

– По поводу твоей бабушки – мне очень жаль, что так случилось.

Он стоит позади меня, но сохраняет дистанцию, и я это ценю.

– Мне также жаль насчет твоего отца. Если бы мой папа поступил так со мной, я бы тоже больше никогда с ним не заговорила. – Я поворачиваюсь к нему лицом, опираясь локтями на перила.

– Спасибо, – он улыбается, проводя ладонью по затылку.

Мы молча смотрим друг на друга. Я пытаюсь понять, что я к нему чувствую. У меня появляется привкус горечи во рту, когда я думаю о том, сколько раз он мне врал и как много знает обо мне. Но, глядя ему в глаза, я вижу, как сильно он хочет заслужить мое прощение. А глядя на его губы, я чувствую, как сильно сама хочу его простить. Потом я окидываю его взглядом с ног до головы, и во рту снова становится горько.

Я опускаю глаза. А потом начинаю говорить, потому что просто не могу молчать. Я рассказываю ему о своем ланче и о том, что, возможно, меня примут в Техасский университет, и он, кажется, искренне рад этой перспективе. Я рассказываю ему об Алоре, своих родителях и их истории.

Он смеется.

– Твоя мама и бывшая твоего папы – лучшие подруги?

– Типа того.

– Потрясающе, – говорит Картер, – боже, я так надеюсь, что ты поступишь.

Я смотрю ему в глаза.

– Я тоже.

Потом к нам выходит Имани с большим пластиковым рюкзаком за спиной. Она замирает при виде нас, но потом подбегает и обнимает меня за ногу.

– Пока, Королева.

– Пока, Имани, – я провожу ладонью по ее косичкам.

Она берет Картера за руку. Он спускается вниз по лестнице вслед за сестренкой. Оглядываясь через плечо, он произносит:

– Пока, Королева.

Я закатываю глаза и улыбаюсь. Дойдя до нижней ступеньки, он подхватывает сестру на руки, отчего она заливается премилым смехом. Он поднимает голову и кивает мне, прежде чем свернуть за угол.

Глава 27

Причины, почему я не могу заставить себя написать еще один список

Мама с папой ужинают на патио. Я поднимаюсь наверх, пойманная в паутину осознания. Завтра у меня контрольная по биологии, и между зубрежкой я перечитываю дневник.

Я открываю список «Если бы я могла поцеловать кого угодно» и смотрю на имя Картера в самом низу, имя Мэтта наверху, а также знаменитостей между ними. Теперь этот список совсем неверен.

Я просматриваю все свои моменты с Мэттом и все свои сексуальные фантазии. Перечитываю все ужасные воспоминания. Ничего из этого теперь не кажется таким уж страшным, и большинство из того, в чем я раньше ни за что бы не призналась, я рассказала.

Потом я просматриваю моменты с Хэтти. Если она теряет память, разве на мне теперь не лежит ответственность за то, чтобы сохранить ее для нее? Но, возможно, всё это и неважно. Может, мне достаточно помнить лишь свое имя, кого я люблю и за что я люблю жизнь. Это всё, что помнит Хэтти. Может, это всё, что имеет значение?

По дороге домой я поняла, что не написала ни одного нового списка с тех пор, как вернула свой дневник. И от одной только мысли о том, чтобы попытаться написать новый список, у меня внутри всё переворачивается. Это больше не кажется мне безопасным.

И хорошей идеей мне это тоже больше не кажется. Я хранила в дневнике свои чувства, и они были брошены мне в лицо худшим способом из всех возможных. Не то чтобы я напугана – я просто стала другой. Он больше не нужен мне, ведь я дала своим мыслям и чувствам выплеснуться наружу. Я всегда думала, что когда достаточно обезумею, чтобы избавиться от своего дневника, вместо него у меня будут другие методы справиться с собой. Но, потеряв его, я, кажется, сама создала их.

Я открываю список дел, с которого всё началось.

Сделать до окончания школы

1. Съездить в те два университета, куда меня приняли.

2. Признаться в любви Мэттью Рэдду.

3. Попробовать предположительно невероятную ночную жизнь в Остине.

4. Рассказать моим родителям, что я не поступила в Колумбийский университет.

5. Навестить бабушку Хэтти.

6. Рассказать Дестани настоящую причину, почему я перестала с ней общаться.

7. Оставить напоследок: ты знаешь, что должна сделать.

Думаю, я готова выполнить последний пункт.

Следующим утром я просыпаюсь до рассвета. Накладываю макияж, так как уверена, что сегодня плакать не буду. Беру зеленую футболку-платье с завязками снизу, что едва прикрывает попу. Крашу ногти на ногах оранжевым лаком, надеваю босоножки на танкетке и пару сережек в виде огромных колец, следуя примеру Алоры.

Когда я спускаюсь вниз, у мамы загораются глаза. Папа хмурится.

– Переоденься, – говорит он.

Мама проводит ладонью по его руке.

– Она красивая и взрослая. – Она смотрит на меня с широкой улыбкой. – А еще будущая первокурсница Техасского университета.

– Погоди, что? – У меня отвисает челюсть.

– Алора звонила. Не смогла дождаться, чтобы рассказать мне.

– Ты серьезно? – На глаза наворачиваются слезы. Я моргаю, поднимая глаза к потолку. Я же поклялась сегодня не плакать. Мама притягивает меня к себе, папа обнимает нас обеих.

Он целует меня в лоб.

– Поздравляю.

– Ты не злишься? – спрашиваю его.

– Я просто в бешенстве! – Он смотрит на меня как на безумную, но потом его взгляд смягчается. – Но я всё равно очень горжусь тобой. Я знаю, Хэтти будет счастлива услышать эту новость, ведь теперь тебе не придется уезжать от нее так далеко.

Знаете что? Это уже слишком. Слезы радости капают с туши на моих нижних ресницах.

– Ладно, мне пора, – я отстраняюсь от родителей. Мой макияж уже испорчен, а я еще даже не доехала до школы.

– Куинн, сразу после школы приезжай домой, – кричит мне вслед папа, – сегодня нам нужно упаковать оставшиеся вещи Хэтти.

Я едва не спотыкаюсь, внутри у меня всё переворачивается. Так скоро, слишком скоро. Я только вернула Хэтти, а теперь должна попрощаться с огромной частью того, что делало нас нами. Во взгляде папы сквозит извинение, которое не могут произнести губы. Я отворачиваюсь с благодарностью, зная, что это уже намного больше, чем я получила бы несколько недель назад.

Приехав в школу, я замечаю Картера, ждущего меня на парковке. Мои губы расплываются в не подвластной мне улыбке. Я не могу дождаться, когда поделюсь с ним новостью.

Когда я выхожу из машины, он оглядывает меня с головы до ног, и его рот приоткрывается.

– Черт! – Потом он спохватывается. Прокашливается. – Прости. Давай я возьму твою сумку?

Жар поднимается у меня по шее до самых висков. Когда он открывает заднюю дверь машины, я делаю вдох и поправляю платье.

– Угадай что, – нервничая, произношу я, когда он наклоняется к заднему сиденью.

– Что? – Он оглядывается на меня через плечо.

Я расплываюсь в восторженной улыбке.

– Меня приняли!

Он замирает с моим рюкзаком в руках, глядя на меня широко распахнутыми глазами. Потом захлопывает дверь машины.

– Это потрясающая новость, Куинн! – Он притягивает меня к себе, чтобы обнять, и отрывает мои ноги от земли. Я взвизгиваю, потому что не ожидаю, что он вот так пробьется сквозь стену, которая разделяла наши тела уже три дня.

Он вдруг тоже вспоминает про стену. Ставит меня на землю и отступает на шаг назад. Это мило, потому что сегодня ему как будто не удается держать себя в руках. Я поправляю платье со смущенной улыбкой.

– Поздравляю, – вежливо говорит он, – я так рад за тебя.

– Спасибо.

Мы идем к школе плечом к плечу, и молчание уже не кажется таким комфортным, как прежде. Печать сломлена, и теперь во мне бушует желание, чтобы он снова коснулся меня.

Между третьим и четвертым уроком я стою, прислонившись спиной к шкафчикам, а Картер передо мной. Он протягивает мне свернутый лист бумаги.

Осмелев, я разворачиваю его и читаю прямо перед ним.

Причины, почему я не могу перестать думать о тебе

1. Ты поселилась у меня в голове, и, сколько бы я ни пытался тебя оттуда вытеснить, ты не уходишь.

2. Я, в общем-то, и не хочу, чтобы ты уходила.

3. Про тебя постоянно спрашивает Имани.

4. Про тебя постоянно спрашивает Оливия.

5. И я не могу оторвать от тебя взгляд.

6. Я всегда чувствую, когда ты рядом. Моя энергия отодвигается, чтобы освободить место для твоей.

7. Даже твой дневник не смог ответить на все мои вопросы о тебе.

Я перечитываю последний пункт снова и снова. Потому что, возможно, я и сама не подозревала, что боюсь этого: раз он прочитал мой дневник, значит, он знает обо мне практически всё, так что ему больше не нужно узнавать меня.

Может, поэтому его «вмешательство» и было таким ужасным. Потому что он делал предположения, основываясь на том, что прочитал в моем дневнике, словно знал, что мне нужно, не поговорив сначала со мной.

Подняв взгляд, я тяжело сглатываю.

– Это прекрасно. Спасибо.

Он улыбается.

– Пожалуйста.

После школы он провожает меня до машины. Спрашивает, насколько хорошо, как мне кажется, я написала тест по биологии. Я отвечаю: «Достаточно хорошо». Потом я вспоминаю, как Имани предложила, чтобы он со мной занимался. Он читает мои мысли, потому что говорит:

– В следующий раз надо нам с тобой позаниматься вместе.

Я улыбаюсь себе под нос.

– Ага, может быть.

Закинув мой рюкзак на заднее сиденье, он открывает для меня водительскую дверь.

– Еще раз поздравляю. Надо как-нибудь отметить, – и он снова достает из кармана сложенный тетрадный лист.

Я не знаю, смогу ли вынести еще один из его списков. Я неуверенно беру его, решая не читать перед Картером. Я недостаточно храбрая, чтобы позволить ему видеть меня, ослабившей оборону.

– Можно я позвоню тебе сегодня вечером? – спрашивает он.

Мое сердце начинает биться быстрее. Я моргаю и киваю, после чего сажусь в машину. Он закрывает дверь и машет мне, прежде чем пойти к остановке. Я держу записку между пальцами, наблюдая за ним в зеркале заднего вида. А потом открываю ее.

Так как это очевидно, а я наблюдательный

1. Ты ничего не писала в своем дневнике с тех пор, как вернула его. Я уверен, тот факт, что столько людей прочитали твои самые глубокие, темные тайны, уничтожило его для тебя. Прости.

2. Теперь ты счастлива. Я это вижу. Ты прямо светишься.

3. Ты точно знаешь, насколько ты сексуальна. Не прикидывайся!

4. И ты знаешь, что у меня подкашиваются колени, когда ты улыбаешься мне. Тебе стоит чаще этим пользоваться.

5. Ты прикусываешь нижнюю губу, когда пытаешься сдержаться. Мне просто интересно, что было бы, если бы ты больше не старалась сдерживать себя.

Меня переполнили бы эмоции, я отпустила бы себя, я выскочила бы из машины и позвала его, что я и делаю сейчас.

– Эй!

Он оборачивается.

Я стою у открытой двери машины, не способная остановиться на одной мысли, одной эмоции, одном направлении.

Он видит, что я колеблюсь, и идет обратно ко мне, пересекая парковку. Когда он останавливается передо мной, я поднимаю на него взгляд. Я знаю, что готова поговорить. Я более чем готова поговорить. Мне нужно дать волю эмоциям и высказать каждое горькое слово, что крутится у меня в голове.

– Обязательно позвони мне сегодня вечером. Ладно?

Он кивает, изучая мое лицо.

– Позвоню.

– И убедись, что у тебя достаточно времени, потому что мне нужно много что сказать.

Он улыбается, облизывая губы.

– Для тебя у меня есть сколько угодно времени.

– Хорошо, – я киваю, глядя на асфальт между нами, – это хорошо.

Я поднимаю взгляд, нервничая. Я не знаю, чего от него жду, но мне не хочется, чтобы он ушел прямо сейчас. Картер внимательно смотрит на меня.

Потом делает шаг ближе. Мое сердцебиение ускоряется. Он делает еще шаг, медленно, глядя мне в глаза, и останавливается – его кроссовки в одном футе от моих босоножек. Он тянется к моей руке. Его указательный и средний пальцы едва касаются кончиков моих.

Я выдыхаю, глядя на пальцы своих ног, и жду, когда его ноги заполнят свободное пространство. Я задерживаю дыхание в ожидании, что его тело прижмется к моему, но вместо этого он делает шаг назад и тянет мою руку за кончики пальцев. Я снова могу дышать. Я смотрю ему в глаза, он нежно улыбается. Потом отпускает мою руку, поворачивается и уходит.

Мои пальцы взлетают к губам от изумления – он не попытался обнять или поцеловать меня. Я поворачиваюсь к нему спиной, потом снова оглядываюсь через плечо. Он тоже оглядывается на меня.

Я сажусь в машину и пытаюсь восстановить дыхание. Он увидел мою неуверенность и не стал давить. Я так рада, что он не стал давить на меня.

Я медленно еду по гравию, крошечные камушки стучат по днищу моего «Мерседеса». Грузовик для перевозки вещей уже стоит возле дома Хэтти. Передняя дверь открыта. Мой отец выходит, держа одну сторону моего двуспального матраса, а за ним мама, держащая другую.

Я выхожу из дома, пока они укладывают его в грузовик. На улице жара, и я неподходяще одета. Мама хлопает меня ладонью по плечу, сопровождая к крыльцу. Она ничего не говорит. Просто идет рядом. Папа гладит меня по спине, присоединяясь к нам на ступеньках крыльца.

– Раз Куинн уже здесь, можно вытащить и каркасы, – говорит он.

Мама входит в дом вслед за ним. А я останавливаюсь на крыльце и, держась за одну из деревянных колонн, снимаю босоножки, чувствуя под босыми ногами знакомое шероховатое дерево. Я иду за родителями в спальню Хэтти, и, хоть там теперь и пусто, мне несложно представить, как всё было.

Полки в проходе перед спальней всегда были забиты одеялами и чистыми полотенцами. Ее старомодный телевизор, на котором мы всегда перед сном включали «Судью Джуди»[11], стоял в углу комнаты на тумбочке, накрытой белой салфеткой.

Салфетка скрывала полки со всякой всячиной типа красного стакана с кучей гвоздей и отверток, двумя скрепками и розовой расческой.

Ее туалетный столик заваливался на один бок, весь покрытый лаком для ногтей и помадой, преимущественно оттенками красного, потому что Хэтти всегда была смелой, еще до кампании «Красная помада – темная кожа». Окно с белыми кружевными занавесками, которые на самом деле были рулончиками ткани, прибитыми к стене.

У нее в шкафу всегда висели воскресные платья – как внутри, так и на двери, – неизменно в пластиковых пакетах, которые дают в химчистке. Она всегда вешала свой красный костюм на дверную ручку. Она нечасто его надевала, но я знала, что он был у нее любимым.

Я не могу вспомнить, как выглядело одеяло Хэтти. Кажется, оно было белым или, может, бежевым. Ее кровать была самой удобной из всех, на которых мне довелось лежать. Я не знаю, было ли дело в матрасе, этом теплом, тяжелом одеяле или в том, что я просто лежала рядом с ней, но мне всегда отлично спалось у нее.

Теперь уже ничего этого нет. Остался только каркас ее кровати. Папа стоит у стены. Мама стоит рядом со мной.

Папа говорит:

– Куинн, а я рассказывал тебе, как Хэтти познакомилась с твоей мамой?

Я кручу головой, заинтригованная.

Он прислоняется спиной к стене, поглаживая бороду, а мама садится на край кровати.

– Твоя мама вернулась в Чикаго на лето после первого курса, но когда она туда приехала… – Папе вдруг как будто становится неловко.

Мама поднимает голову и говорит:

– Мне больше некуда было возвращаться. Мама оказалась на улице. Никто не знал, где она и вообще жива ли. Мои родственники были мне не особо рады, и тогда ангел во плоти, Хэтти Джексон, пригласила меня пожить летом у нее.

Она смотрит на папу.

Он говорит:

– Твоя мама прилетела к нам и остановилась в комнате, что потом стала твоей.

– Правда? – Почему я слышу эту историю только сейчас?

Папа кивает.

– Твоя мама проплакала ровно две недели. Она боялась стать обузой…

– И еще того, что было бы, если бы у нас Дезом не сложилось. Куда бы я тогда пошла?

– Я пытался убедить ее: что бы ни случилось, ей всегда будет куда прийти. Но… – папа качает головой. – Твоя мама доплакалась до того, что заболела. Хэтти позвала ее на кухню и ни с того ни с сего стала учить Венди готовить стручковую фасоль.

– Я вообще никогда раньше не пробовала стручковую фасоль, – смеется мама, – но Хэтти на кухне могла показать класс.

Я улыбаюсь. Да, черт побери, это она умела.

– Пока я помогала ей готовить фасоль, моя голова очистилась от дурных мыслей, и я чувствовала, что делаю свой вклад, так что я перестала плакать. А потом она предложила мне поработать в магазине кормов.

– Ты знаешь старый дедушкин магазин кормов? – спрашивает меня папа.

– Конечно! – Дедушка раньше держал магазин кормов в городе. К моменту моего рождения дедушка уже умер, а Хэтти не могла сама его поддерживать, и она его продала.

– Всё лето я отрабатывала свое содержание в магазине кормов. Я платила ренту, – улыбается мама. – И каждый вторник Хэтти вознаграждала меня, готовя мои любимые блюда: стручковую фасоль, жареную курицу или тушеную свинину на косточке. Потом мы с ней садились – вдвоем, только я и она – и вместе смотрели сериалы. Она обожала сериалы, и я их тоже полюбила. Честно, милая, – мама смотрит на меня увлажнившимися глазами, – я не знала, что такое иметь маму, пока не поселилась здесь, у Хэтти.

Она переводит взгляд на папу. По ее щекам текут слезы. Мои губы дрожат. Я не могу смотреть, как она плачет. Просто не могу. Я подхожу и обнимаю ее.

Папа смотрит на нас со скрещенными руками и улыбается. Я вытираю мамины слезы. Она говорит:

– Я так сильно, сильно, сильно люблю тебя. И надеюсь, что ты никогда не будешь в этом сомневаться.

– Я никогда и не сомневалась.

Мы все вздыхаем, а потом занимаем свои места у каркаса кровати.

– Нам придется поставить ее набок, чтобы пронести через дверной проем, – говорит папа. А потом бросает взгляд на меня: – Куинн, я надеялся, что ты привезешь с собой своего парня. Нам не помешала бы дополнительная мужская сила.

Я закатываю глаза и слегка приоткрываю рот.

Мама одергивает его:

– Дезмонд.

– Что? – смущенно отвечает он. – Как будто это какой-то секрет. И это я вошел, когда они целовались. Тебе это видеть не пришлось.

Моя челюсть отвисает еще ниже. Мне так неловко.

– Дез, Куинн уже восемнадцать лет. Если она поцеловалась с парнем, это еще не значит, что он ее бойфренд, – она смотрит на меня, высоко подняв подбородок. – Так ведь?

Я закатываю глаза и вздыхаю.

– Ага.

– Всё переменилось, – пропевает папа.

Мама поджимает губы, глядя на меня.

– Не так уж всё и переменилось.

Перетащив каркасы всех кроватей в кузов грузовика, мама с папой отгоняют «Гатор» на эстакаду. Я пересекаю двор в своих босоножках на танкетках с дневником в руке. В дальнем конце заднего двора есть клочок земли, покрытый золой, – он словно яма в зеленой траве. Там Хэтти сжигала листья, хворост и всё то, что ей больше было не нужно.

Это именно то восприятие, на котором я сейчас пытаюсь сконцентрироваться. У меня есть зажигалка, несколько веток и чертова куча бумаги, которая больше мне не нужна. Я вырываю первый список дел – список, с которого всё началось, – и поджигаю его. Сделано. Теперь, когда он выполнен, у меня так много места на полках для всего того, что собирается сделать новая Куинн.

Например, воспоминания, которые мы будем создавать вместе с Хэтти каждые выходные. И впечатления, что я собираюсь получить вместе с моими новыми друзьями. Без этого дневника у меня не будет кучи страниц, диктующих мне, кто я такая. Может, моим новым любимым цветом станет зеленый или красный, а может, им навсегда останется голубой. Я решу по ходу дела. А еще все те фантазии, что у меня будут о Картере. Но на этот раз я сделаю всё возможное, чтобы они стали реальностью.

Я бросаю список на кучу веток и смотрю на огонь. Потом я смотрю на красную тетрадь на пружинках у меня в руке. Я крепко сжимаю ее, зная, что без нее у меня будет гораздо больше свободы для выплеска эмоций. Она сдерживала мои чувства, когда я не знала, как выразить их вслух, но теперь я так больше не могу. Не могу позволять чему-то сдерживать меня. Я слишком велика для этого дневника.

Я бросаю его в огонь, не давая себе задуматься. Смотрю, как он горит, приложив руку ко рту. И едва не бросаюсь затоптать языки пламени, потому что мне кажется, будто мои воспоминания исчезают у меня на глазах. Когда я впервые написала о своих ужасных рыданиях? Когда были лучшие дни моей жизни?

Но я делаю шаг назад, отбрасывая эти вопросы. Я знаю, кто я. Я девушка, которую не приняли в Колумбийский университет. Я девушка, получающая ужасные отметки по английскому языку, но умеющая придумывать смешные подписи к фотографиям. Я девушка, которая научилась стоять за себя. Девушка, которая встретилась со своими страхами лицом к лицу.

Красная обложка становится черной. Я разворачиваюсь и прощаюсь со всем тем, что осталось от дома и участка Хэтти, в то время как пепел вчерашних страхов взмывает высоко в небо.

Глава 28

Если бы Картер не потерял мой дневник

– Прости, что так долго не звонил. Имани сегодня так разыгралась.

– Всё в порядке.

– Ты уже в постели? Я тебя разбудил? – спрашивает он.

– В постели, но я не спала.

Он умолкает. Ждет, когда я начну, но я не знаю, как. Я тренировалась про себя, но теперь, когда он на линии, я колеблюсь.

– Картер, – говорю я. Это тяжелое начало – его имя. Кажется, я не произносила его несколько дней.

– Да, Куинн?

Я делаю глубокий вдох.

– Расскажи мне. Ты собирался сделать домашнее задание по истории. Открыл последний раздел дневника и увидел список «Если бы я могла поцеловать кого угодно». Что дальше?

– Я понял, что это твой дневник, а не мой. Но не смог удержаться и прочитал весь список. И увидел свое имя внизу. – Он делает глубокий вдох, проговаривая на выдохе: – Я начал листать страницы в поисках своего имени. В тот момент я не понимал, что делаю.

– Тогда у тебя еще не было чувств ко мне.

– Я тебя не знал. Всё, что я знал о тебе, – что ты красивая.

– Ладно, – принимаю я, – ты решил солгать мне о том, сколько прочитал, потому что?..

– Потому что мне было стыдно. И потому что я знал, что тебе будет неловко. В тот момент я думал, что верну тебе дневник – и на этом всё закончится. Ты бы никогда не узнала, что я его прочитал.

– Потому что ты не планировал приударить за мной?

– Ну… У меня не было планов делать тебя своей девушкой, нет.

Я охаю.

– Ты собирался затащить меня в постель, и на этом всё?

Он смеется.

– Куинн!

– Какое нахальство! Я же леди, – улыбаюсь я.

– Если бы ты была не против, я бы тоже был не против – вот о чем я говорю.

Я размышляю, могло ли быть так. Не могу представить, чтобы я хотела от него только секса и ничего больше.

– Ладно, вернемся к делу.

– Да, мэм.

Я поворачиваюсь набок, положив его голос между своей головой и подушкой.

– Почему ты так отвратительно разговаривал со мной в тот первый день у меня дома?

Он вздыхает.

– Я считал тебя заносчивой богачкой. Орео. В то время я не был твоим большим фанатом.

– Но это не меняет того факта, что ты хотел…

– …перепихнуться? – он смеется. – Черт, нет. В смысле, я же не слепой.

Я прикусываю нижнюю губу.

– Ладно. Так, ты начал помогать мне со списком. Мы поехали в Хьюстон, и ты взял на себя смелость позвать с нами Ливви, так как подумал, что так у меня появится возможность извиниться…

Он молчит.

– Ты понимаешь, о каком вмешательстве я говорила?

– Э-эмм.

– Знаешь, почему я взбесилась?

Он отвечает не сразу.

– Почему?

– Ты решил, будто знаешь, что для меня лучше. Если ты прочитал мой дневник, это еще не значит, что ты знаешь обо мне всё.

Он быстро произносит:

– Да я никогда и не думал, что всё о тебе знаю.

– Хорошо, потому что ты не знаешь. Есть то, чего ты обо мне никогда не узнаешь, читая мой дневник.

– Я знаю, Куинн. Как я уже говорил, я хочу узнать о тебе всё. Не только то, что, по твоему мнению, достаточно интересно, чтобы внести в твои списки.

Я прикусываю нижнюю губу.

– Ну, полагаю, теперь это будет проще, ведь я его сожгла.

– В каком смысле – ты его сожгла?

– Это был последний пункт в списке – навсегда избавиться от дневника.

Он вздыхает, и я прислушиваюсь.

– Ух ты, я бы ни за что не догадался.

– Ни за что бы не догадался, что я могу быть настолько смелой?

– Нет, я знаю, что ты смелая. Я бы ни за что не догадался, что последний пункт может быть таким… развитым. И пока ты не поняла всё неправильно…

– Я и не собиралась, – улыбаюсь я.

– Хм, – мычит он, – ну так вот, я имел в виду, что сжечь дневник – это большой шаг в саморазвитии. Ты знала, что это была плохая привычка, и намеревалась от нее избавиться.

Я слышу, как кондиционер на потолке прогоняет воздух. Слышу, как он переворачивается в своей кровати.

– Картер? – спрашиваю я.

– Да?

– Ты ведь прочитал мои самые страшные воспоминания?

– Да.

– Даже то, что было, когда я ходила в детский сад?

– Да, – его голос становится тише.

– О чем ты подумал, когда прочитал его?

– Я был немного удивлен, но это было ничто в сравнении с чтением твоих сексуальных фантазий. Ты их так детально описала… Тебе стоило бы писать эротические рассказы.

Я смеюсь.

– Ладно, неважно. Следующая тема.

– Я серьезно! Ты могла бы построить в этом карьеру.

– Следующий вопрос, – улыбаясь, говорю я.

Он успокаивается, потом проникновенным голосом произносит мне в ухо:

– Каков твой следующий вопрос, детка?

По моему телу бегут мурашки, спускаясь к бедрам.

– У тебя было что-нибудь с Эмили Хэйс?

– Ты серьезно? – Он смеется. – Ты поверила этим бредовым сплетням?

– Ну я не была уверена. Она симпатичная.

– Не в моем вкусе совершенно.

– А кто в твоем вкусе?

– Ты, – это слово взбудораживает меня. Он добавляет: – Естественно.

Я улыбаюсь, подхваченная волной из тысячи бабочек. Я пытаюсь подавить ее, но это словно полная противоположность моих уродливых рыданий. Я совершенно потеряла контроль над мышцами своего лица. Я говорю:

– Ладно. Следующий вопрос.

Папа уехал на работу. Мама всё еще одевается, когда я спускаюсь вниз. Я беру из вазы яблоко, утомленная телефонным разговором с Картером, продлившимся всю ночь, но при этом с восторгом ожидаю нашей сегодняшней встречи.

Я выхожу на улицу, чувствуя себя уверенной и радостной, пока не вижу девушку, что стоит возле моего дома, засунув руки в карманы спортивных штанов, с собранными в высокий конский хвост волосами.

– Привет, Куинн, – слабым голосом произносит она.

– Дестани?

Мы сидим на бордюре. Я думала о том, чтобы пригласить ее в дом, но не захотела усиливать напряжение между нами. Это слишком.

– Куинн, – вздыхает Дестани, глядя на утреннее солнце. – Я так злилась.

У меня отвисает челюсть. Я едва не нападаю на нее в ответ, потому что «Я так злилась» вряд ли можно назвать хорошим оправданием, но мне удается придержать свой язык.

– Ты не разговаривала со мной, и я решила, что ты порвала нашу дружбу из-за глупого парня, поэтому я взяла твой дневник. Я не собиралась его читать. Я собиралась только… придержать его у себя, пока ты со мной не заговоришь. Это Джиа начала его читать. Шантажировать тебя тоже придумала она. И… я не знаю. Она убедила меня, что Мэтт значит для тебя больше, чем я. Я была такой дурой. Прости!

Я смотрю на свои руки. Это звучит уже лучше.

– Было так ужасно слышать, что ты считаешь меня расистом. Ты ведь знаешь, что я никогда не думала о тебе плохо из-за твоего цвета кожи, правда?

Я смотрю на дом Джонсонов, что напротив нашего, их пустую подъездную дорожку, разбрызгиватели, поливающие газон.

– Я думаю, ты пыталась не замечать различие рас.

– Да, именно. Я всегда забывала, что ты темнокожая. Понимаешь? Да я вообще об этом особо не думала.

Я смотрю на нее и ее ненакрашенное лицо.

– В этом нет ничего хорошего.

Она хмурит брови.

– Я хочу, чтобы ты, думая обо мне, помнила, что я темнокожая. Это огромная часть моей личности.

– Ты хочешь, чтобы я постоянно думала о том, какие мы разные?

– Я хочу, чтобы ты была способна ценить то, какие мы разные. Мне нужно, чтобы ты понимала, что эта разница может привести нас к разным результатам. И еще мне нужно, чтобы ты знала: даже если я не вписываюсь в твои стереотипы, это не значит, что я менее темнокожая. – Я подчеркиваю голосом последнее предложение. Если вдруг передумает и не станет слушать всё, что я хочу сказать, пусть хотя бы услышит это.

– Куинн, когда я сказала «почти белая», я всего лишь пошутила.

– Но ты ведь понимаешь, что в этом нет ничего смешного? И то, насколько неприемлемой была эта шутка в тот момент? Джиа без конца повторяла расистские оскорбления, и меня это задело. Это слово меня задевает.

– Я не знала. Мы ведь и раньше его произносили, и ты никогда ничего не говорила. Жаль, что я не знала. Жаль, что ты мне не сказала.

Я опускаю взгляд, вздыхая.

– А мне жаль, что об этом, оказывается, надо было говорить. Жаль, что приходится вести этот разговор. Это изматывает.

Она кажется обиженной.

– Извини. Я просто хотела поговорить. Хотела понять.

– Я знаю, – я наклоняю голову, – и я это ценю. Мне просто не нравится, что это нужно объяснять. Но, Дестани, – я поворачиваюсь к ней, – пожалуйста, не переставай задавать вопросы. Я рада, что ты решилась спросить. И я готова говорить, если ты готова слушать.

– Конечно, я готова. У нас есть еще несколько месяцев до того, как я уеду в Даллас. А куда ты поедешь учиться, кстати говоря?

– Техасский университет.

– О, – она улыбается. – Классно!

– Спасибо.

Она встает и протягивает мне руку.

– Можно я тебе попозже позвоню?

Я пару раз моргаю, размышляя. Я не уверена, что буду готова к очередному разговору с ней так скоро.

– Может, я заеду в следующие выходные? – Я пожимаю ей руку.

Она с улыбкой кивает и шагает обратно к своей машине.

– Тогда это свидание. Надеюсь, Картер не будет слишком сильно ревновать.

Я тоже улыбаюсь, надеясь, что к тому времени буду готова говорить. Забирая свой дневник из ее дома, я думала, что никогда больше с ней не заговорю. Да и как это было возможно? Наши отношения всегда были пропитаны токсичностью, но если я не дам себе шанс объяснить свою боль, так будет всегда. А я устала позволять боли управлять мной. Пришло время уступить место любви.

– Куинн, пожалуйста, сиди спокойно.

– Но мне пишет Картер, – я прикусываю губу, с улыбкой глядя на телефон.

Он пишет: «Куда поедем после молла? Я хочу проводить с тобой больше времени».

– Подними голову, – вздыхает Ливви, прикладывая максимум стараний, чтобы собрать все мои волосы.

Я пишу: «Куда хочешь. Я тоже хочу проводить с тобой больше времени».

– Ладно, я всё, – я кладу телефон на стол.

Она расчесывает переднюю часть моих волос, роняет расческу мне на колени. Я закрываю глаза и расслабляюсь от этой близости к ней. Прошло два дня с тех пор, как я сожгла свой дневник. Меня всё еще порой посещает желание составить список, но оно не проникает внутрь. Оно заглядывает в окна, видит, как я отдаюсь чувствам, смеюсь и живу полной жизнью. Я так занята собой, что почти не скучаю по своему дневнику.

Но я продолжаю думать списками. Например, когда Ливви осталась у меня прошлой ночью, я перебирала всё то, чем мы вместе могли бы заняться. Потом до меня дошло, что всем тем же мы бы занимались с Дестани, и я перечеркнула весь список. Вместо этого я позволила Ливви решать, что нам делать.

Она хотела поплавать, а после мы по очереди сходили в душ, увлажнили волосы, посмотрели кино и поели пирожные.

Она начинает обвязывать мои волосы лентой, начесав их мне на лоб, но когда мой телефон вибрирует, я, не задумываясь, тянусь к нему.

– Куинн!

У нас уходит два часа на то, чтобы собраться. Ливви делает мне макияж и выбирает короткое черное платье на тонких лямках, которое я носила, когда весила фунтов на десять меньше, – оно подчеркивает каждый изгиб моего тела. Но, по крайней мере, она не заставляет меня надевать каблуки.

Что касается самой Ливви, то я укладываю ее кудрявые волосы длиной до плеч, разделив прямым прибором, и собираю в два пучка. Она надевает белый кружевной прозрачный топ поверх черного бюстгальтера и черные шорты с высокой талией. Мы обе просто чертовски привлекательны.

Когда мы спускаемся вниз, окруженные ароматом ванили и масла ши, папа на кухне крутит головой.

– Переоденьтесь. Обе.

Ливви смотрит на меня округлившимися глазами.

Мама приходит к нам на помощь, крикнув из гостиной:

– Дез, отстань от них. Они уже взрослые.

– Уф, милая. Ты не видишь то, что вижу я.

Она выходит из-за угла в своих очках для чтения на кончике носа. Увидев нас, она нахмуривается.

– Ну нет. Переоденьтесь.

– Ну мам, – протягиваю я, наклоняя голову набок.

Она тоже наклоняет голову, окидывая нас оценивающим взглядом.

– Хотя бы наденьте кофты.

Я смотрю на Оливию. Потом мы согласно киваем маме.

– Ладно.

Мы закидываем кофты на заднее сиденье и сваливаем.

Парни ждут нас на фудкорте.

– Так, Куинн. Плечи расправить. Походка от бедра, – произносит Ливви, когда мы замечаем Одена и Картера. Они вместе сидят за столиком, но еще не видят нас.

Ливви покачивает бедрами, и ей так чертовски хорошо это удается с ее золотисто-смуглой кожей, выставленной на всеобщее обозрение. Я не так часто вижу ее настоящие волосы. Ей не нравится подолгу ходить без микрокосичек, потому что она не любит ухаживать за распущенными волосами, но они прекрасны. Она прекрасна.

У Одена отвисает челюсть. Он нервно пропускает сквозь пальцы свои кудрявые волосы, не в силах оторвать от нее глаз.

Картер это замечает и оборачивается, проследив за его взглядом.

Примерно три шага я пытаюсь совладать с походкой от бедра, но чувствую себя как рыба, выброшенная из воды. И иду как обычно, но не знаю, куда деть руки.

Тем не менее Картер зачарован. Он гладит бороду, потом резко встает и бросается к нам. На нем черная бейсболка, надетая козырьком назад, футболка с графическим рисунком и синие джинсы. Просто, но так сексуально.

Он несется через толпу, позабыв про манеры. Когда он добегает до нас, Ливви встает перед ним.

– Привет, Картер!

Он едва останавливается.

– Отойди! – он огибает ее, стремясь ко мне.

– Как грубо, – бросает она и идет к Одену.

Картер застывает прямо передо мной, втянув нижнюю губу и опустив взгляд на мои бедра, обеими руками вцепившись в кепку на голове. Потом он встречается со мной взглядом.

– Королева Джексон, я недостоин.

Я улыбаюсь. Он берет мою руку, а потом целует ее.

– Готова выбрать платье на выпускной? – говорит он, подходя на шаг ближе.

– Пожалуй! – Он закидывает мою руку себе на шею, положив обе своих ладони мне на бедра. Я закидываю ему на шею вторую руку, глядя прямо в глаза. – Мне на самом деле всё равно, – говорю я, – оно же будет под мантией, так что разве это важно?

– И правда, – он смотрит на мои губы, а потом отводит взгляд, выдыхая. Мы еще не целовались снова. С тех пор как встали на путь «построения доверия». Мы оба этого хотели, но это было как-то неправильно. У меня во рту всё еще остается привкус горечи, даже после того, как все ужасные слова исчезли. Нужно время, чтобы он сменился сладким желанием.

Вместо этого Картер прижимает меня к груди.

– Но это важное дело. Мы оканчиваем школу.

– Ага, – я теряю себя в тепле его тела.

– Картер Беннетт, сейчас же отпусти ее. Если ты испортишь то, что я сделала с таким трудом, я тебя убью.

Ливви с Оденом стоят позади нас, ожидая.

– Ладно! – Ливви хлопает в ладоши, когда мы отступаем друг от друга. – Пойдемте!

Мы идем впереди, мальчики сзади. Она берет меня под руку и шепчет на ухо:

– Оден буквально дар речи потерял, когда я попыталась с ним заговорить.

– Не сомневаюсь. Ты чертовски сексуальна.

Она прикусывает губу.

– Знаешь, сегодня я приглашу его на свидание.

– Ты готова к этому?

Она пожимает плечами с задорной улыбкой.

– Кажется, да.

Я толкаю ее локтем в бок, хихикая. Они с Оденом были бы идеальной парой.

Когда мы доходим до первого магазина, она бросается к вешалкам со скидками, пока я рассеянно просматриваю кроп-топы возле входа. Картер подходит ко мне и несколько секунд просто наблюдает. Я встречаюсь с ним взглядом.

– Хочешь примерить?

– О нет, спасибо. Я не фанат этой марки. Не мой стиль.

Он окидывает взглядом мою фигуру и мычит.

– Иди сюда, – говорит он, хватая меня за руку. Я оглядываюсь через плечо. Ливви просовывает голову Одена в вешалку, накинув на его тело обтягивающее платье. Она смеется, он тоже.

Я улыбаюсь, пока Картер выводит меня из магазина. Он прижимает меня к стене и приближает ко мне лицо. Он явно хочет что-то сказать.

– Что такое? – спрашиваю я.

Он берет мои руки в свои, создавая между нами своеобразный мост.

– Куинн, прости за то, что обидел тебя.

Я опускаю глаза.

– Если бы не я, твой дневник никогда бы не потерялся и ничего из этого не случилось бы.

– Ага, так что, может быть, это хорошо, что он потерялся. – Я смотрю на мостик из наших рук. – Если бы ты не потерял мой дневник, я уверена, что никогда не смогла бы выполнить тот список дел.

– Я в это не верю! – Он качает головой. – Ты сильная. Ты и сама всё это сделала бы.

– Правда?

Он кивает.

Я пытаюсь представить, какой была бы моя жизнь, если бы он не потерял мой дневник. Я не знаю, заговорила ли бы я когда-нибудь с Оливией, с Оденом или с ним. Может, мне и хватило бы смелости самой выполнить тот список, но у меня не было и половины того веселья, что я получила, сражаясь со своими страхами рядом с друзьями.

– Жаль, что мы не начали разговаривать раньше, – говорю я, – например после проекта по английскому в десятом классе.

– Мне тоже жаль, – улыбается он.

– Я могла бы узнать тебя раньше. Тебя и Оливию.

– И Одена, – добавляет он.

– И Имани!

Он широко улыбается.

– Она сегодня хотела пойти с нами, но… – Он качает головой. – Я хотел, чтобы сегодня ты была только моей. Жду не дождусь нашего свидания после всего этого. Хочу устроить тебе эксклюзивный тур по восточному побережью. – Я смотрю на искорки в его глазах, когда он перечисляет все те места, что хочет показать мне, и чувствую себя такой счастливицей, что мне выпал шанс узнать его.

Узнать его получше.

– Там бесподобно красиво. И еда тоже бесподобная. Обещаю, тебе понравится.

– Картер, – я делаю шаг ближе, – а где работает твоя мама?

Я вижу удивление в его глазах.

– У нее две работы: парикмахером в МЛК и ночным кладовщиком в «Таргет».

Я делаю еще шаг вперед.

– Так вот почему у тебя всегда отлично пострижены и уложены волосы?

Он улыбается.

– Наверное, – он делает паузу. – Погоди, а что?

Я смотрю на расстояние между нашими ногами.

– У меня к тебе столько же вопросов, сколько у тебя ко мне.

Он смотрит на меня, не произнося ни слова. Потом обхватывает ладонями мое лицо.

– Куинн, – на этот раз он произносит мое имя так, словно это часть его основ. – У меня для тебя кое-что есть. – Он роется в карманах своих голубых джинсов и вытаскивает сложенный вчетверо тетрадный лист.

– Еще один? Картер, тебе не нужно больше этого делать.

– Просто доверься мне. Открой его.

Список дел Картера до колледжа

1. Поделиться с Куинн своими самыми ужасными воспоминаниями – тем, о чем я никогда не рассказал бы вслух.

2. Рассказать Деррику настоящую причину, почему я перестал с ним дружить.

3. Попытаться помириться с отцом.

4. Спросить его наконец, где похоронена бабушка.

5. Съездить к ней.

6. Рассказать моей маме, что я уеду этой осенью, а не через два года, как она думает.

7. Оставить напоследок: ты знаешь, что должен сделать.

– Я надеялся, что ты поможешь мне выполнить мой, – говорит он.

Я поднимаю на него увлажнившиеся глаза.

– Что последнее в списке? – хриплым голосом спрашиваю я.

– Увидишь.

Я смеюсь, глядя ему в глаза.

– Конечно, я помогу тебе с твоим списком. С радостью, – я улыбаюсь. И моя улыбка всё растет и растет, словно цветок, который каждый день поливают, словно шрам, заживающий в результате терпеливого ухода, словно время, которое необходимо, чтобы убедиться, что у тебя всё хорошо.

– Договорились? – он протягивает мне руку.

– Рукопожатие? – спрашиваю я, наклоняя голову набок.

Он тоже с усмешкой наклоняет голову:

– А чем еще нам скрепить уговор?

Я беру его руку и кладу себе на поясницу, делая шаг ближе, погружаясь в тепло, исходящее от его тела. Он заводит мне за спину и вторую руку, а я обнимаю его за шею. Я касаюсь козырька его кепки, привставая на носочки.

– Ты уверена, что готова? – спрашивает он, глядя на мои губы.

– Да! – Я придвигаюсь ближе. И, ощущая рядом его губы, делаю глубокий вдох.

Целуя Картера, я чувствую, что я там, где должна быть. Что всё случилось именно так, чтобы я оказалась здесь, свободная от лжи, страха и вины, с друзьями, которые понимают и уважают меня, с парнем, который не идеален, но чей свет освещает всю мою темноту. Наконец-то.

Благодарности

Путешествие романа «Дни, когда я плакала» началось благодаря моему волшебному агенту Брианне Джонсон. Бри, ты даже не представляешь, как сильно ты повлияла на мой жизненный курс своими электронными письмами. Спасибо тебе за то, что так активно просеиваешь всё, что тебе приходит, и за то, что помогаешь воплотить в реальность мечты – не только мои, но и многих других авторов.

Мой редактор Элисон Дэй, спасибо тебе за то, что поверила в эту книгу, что влюбилась в Куинн и Картера так же сильно, как я, что была открыта для моих идей и помогла превратить эту книгу в то, чем я смогу гордиться в будущем. Спасибо вам, Эли и Эва Линч-Комер, за то, что отвечали на мои полные паники и сомнений письма и помогали дышать.

Спасибо всем в «Харпер Коллинз». Майе Майерс и Лоре Харшбергер за то, что уловили всё то, что я упустила. Молли Фер за прекрасный дизайн обложки и шрифт, мадмуазель Бельамор за то, что оживила Куинн и Картера своим художественным гением. Я просто обожаю эту обложку!

Спасибо всем в «Хот Ки Букс». Вы сразу же завоевали мое сердце тем, сколько усилий вкладываете во всё, что делаете. Я не могу выразить, как благодарна за то, что работала с вами. Моему редактору Карле: твои письма всегда освещали мой день. Ты даже не представляешь, как меня успокаивало, что ты была в моей команде, потому что ты так заботилась обо всем и всех – о Куинн и Картере, о темнокожих читателях и презентации темнокожих, обо мне самой. Мне не хватит слов благодарности. Спасибо безмерно талантливой Саре Мэдден за прекрасную иллюстрацию. Мне очень нравится и обложка для Соединенного Королевства!

Спасибо всем в Доме писателей: Сесилии Де Ла Кампа за потрясающее название. Деффачка. Все, кто его слышал, приходили в восторг. Сесилии и Алессандре Бёрч за удивительную работу по продвижению этой книги среди читателей. Я и мечтать не могла о таком теплом приеме, какой мы получили. Александре Левик за то, что так заботилась обо мне и всем том, что происходило за сценой.

Эта книга прошла через столько переработок. Спасибо всем моим бета-читателям и критикам.

Женевив Грей, я нашла тебя в какой-то группе на «Букридс», и я этому так рада. Ты прочитала две разные версии этой книги, и я благодарю тебя за то, что ты дала мне такие полезные советы и комментарии, лучшие из всех, у кого было время что-то написать. Ты очень критично прошлась по Картеру, спасибо тебе за это! Он был таким токсичным!

Нони Сизия, я так благодарна за то, что ты не сдерживалась, особенно когда дело доходило до Куинн. Твое мнение было особенно ценным, потому что ты делала замечания по поводу опыта темнокожих читателей. Я помню, в своем комментарии ты как-то сказала, что до этого момента не осознавала, насколько важно тебе было прочитать про темнокожую пару, и, когда это наконец случилось, ты была невероятно счастлива. Это поддержало меня и убедило продолжить. Я надеюсь, что смогу сделать то же для всех моих читателей.

Спасибо вам, миссис Шевлин, моя любимая учительница английского языка, хоть я и ненавидела этот предмет. Для меня вы были больше чем учителем. Вы были моим советником, моим психотерапевтом, моим другом, когда мне так нужно было выговориться и избавиться от изнурительной тревожности. Спасибо за то, что всегда были рядом, – от меня и от многих других ваших учеников. Я люблю вас!

Спасибо моим боссам в «Киа», Адаму и Аарону, за то, что разрешали принимать звонки, касающиеся книги, в рабочие часы.

Спасибо тебе, мама, за то, что с ходу придумывала имена разным персонажам и всё прочее. За то, что отвечала на мои восторженные звонки и так же, как я, радовалась каждой маленькой хорошей новости. Я столько раз звонила тебе, рыдая. Прости, но это наверняка еще повторится.

Спасибо тебе, Блэйк. Ты мирился с тем, что я запиралась в одиночестве на несколько часов. Ты верил в мои способности, когда я в себе сомневалась. Ты заставлял меня нажимать кнопку «Отправить» на моих письмах-запросах. И спасибо за то, что позволил мне обсуждать с тобой мои идеи, что был лучшим партнером по мозговому штурму, о котором только может мечтать писатель. Ты настоящий!

И, наконец, спасибо тебе, Фрэнсис Мэй Харден (Эй-Мэй), за воспоминания, что остались у меня и моей сестры о твоем доме, церкви, саде и заднем сиденье твоего красного «Шевроле Блейзер». Люблю и очень скучаю.

Примечания

1

Американский комедийный сериал с Уиллом Смитом в главной роли, показываемый в 1990–1996 гг. По сюжету уличный подросток из Западной Филадельфии переезжает жить к своим богатым родственникам в район Бель-Эйр (здесь и далее – примечания переводчика).

2

Англ.: American College Testing – «Американское тестирование», стандартизированный тест для поступления в колледжи и университеты США.

3

Мазь для снятия боли с ментолом и лидокаином (Icy Hot – англ.: «ледяной-горячий»).

4

Песня о линчевании негра.

5

Англ. Rat – крыса.

6

Ежегодное мероприятие, включающее в себя ряд музыкальных, кино- и медиафестивалей и конференций, проходящее в середине марта в США, в городе Остине, штат Техас.

7

Имя Куинн (Quinn) созвучно со словом queen – с англ.: королева.

8

Имеется в виду, очевидно, шкала Фаренгейта.

9

Серия компьютерных игр в жанре гонок.

10

Falcon – с англ.: сокол.

11

Американское реалити-шоу с участием бывшей судьи по семейным делам Джудит Шейндлин.

Content

Джоя Гоффни
Дни, когда я плакала

Глава 1 Дни, когда я потеряла свой дневник со списками

Глава 2 То, в чем я никогда открыто не признаюсь

Глава 3 Сделать до окончания школы

Глава 4 Места, где, как мне кажется, может быть мой дневник

Глава 5 Ложь обо мне, в которую верят люди

Глава 6 Если бы я могла изменить что-то одно в сегодняшнем дне

Глава 7 Как раскрыть дело о пропавшем дневнике

Глава 8 Если мой дневник у Картера, то он знает…

Глава 9 Что я знаю о своей матери

Глава 10 Десять правил, которые ежедневно нарушает Оливия Томас

Глава 11 Дни, когда моя чернота подверглась испытанию

Глава 12 Как найти новых друзей

Глава 13 Что я знаю о своем отце

Глава 14 Причины, почему мне жаль, что мы не стали подругами раньше

Глава 15 Пить текилу проще, когда ты уже пьяна

Глава 16 Худшее в том, чтобы быть человеком

Глава 17 То, что я никогда не сделала бы, если бы мой дневник остался у меня

Глава 18 Причины, по которым этой ночью я не сплю

Глава 19 Каково это – целоваться с Картером

Глава 20 Как организовать травлю

Глава 21 Как загнать обидчика в ловушку

Глава 22 Если Картер прочитал мой дневник

Глава 23 Причина, по которой я не могу на тебя смотреть

Глава 24 Проявления духа Хэтти

Глава 25 Плюсы и минусы того, что твоя мама – юрист

Глава 26 Все те разы, когда я предавал твое доверие

Глава 27 Причины, почему я не могу заставить себя написать еще один список

Глава 28 Если бы Картер не потерял мой дневник

Благодарности

Примечания