Юлия Миланес

От имени докучливой старухи

Эпизод первый

«Курят на лестнице, законы им не писаны! Фу, занавески провоняли – от лестницы всё. На последнем этаже дышать нечем: дым теплый, поднимается с дыханием вверх… А курят на втором, сами-то свежим воздухом дышат. Искурили мой воздух, а у меня легкие больные… И диван провонял куревом, и подушка! Никуда от них не деться… Жабу грудную я из-за них получила! В следующий раз как увижу, что курят, вызову участкового, пусть оштрафует. Малолетки! Думают, своих детей народили – и можно всё! А одна-то – старая дура, уже волосы седые, а туда же: к молодым! О душе бы своей подумала: курить – чертям кадить. Вот сейчас я размахайку накину и посмотрю, кто там курит!»

Изольда Матвеевна сунула руки в обширные проёмы жилетки. Потом подошла к двери и посмотрела в глазок: на лестничной площадке никого.

«Окна надо раскрыть нараспашку, а то понаставили на лестнице стеклопакеты… Мертвые это окна, не дышат. А мне свежего воздуху не хватает».

Изольда Матвеевна вышла на лестничную площадку.

«Ну-ка, что у нас здесь? Три банки окурков. Вонища-то какая! Сами, небось, не чувствуют. Носы у них, что ли, заложены? Из трех квартир курят на нашем, последнем этаже! Ироды! Задушили уже совершенно! У меня грудная жаба, а им плевать! Жалко, что участковый такой ленивый. Сел бы в засаду в моей квартире и нюхал, когда курить выйдут. Курят в трех квартирах – три тысячи штрафа в карман. И со мной бы поделился. Я ему предлагала, а он не хочет. Три тысячи за день, шутка ли? Люди у станка стоят или лопатой в снегопад машут за сто рублей в час. А я бы его чаем угостила. День бы посидел, два посидел – и сделали бы мы план целому милицейскому отделению».

Изольда Матвеевна взяла одну банку с окурками и принюхалась.

«Это от семьдесят девятой квартиры окурки – водой залиты. Вот привычка: свой гадюшник водой заливать! Ну, ничего, мы еще посмотрим, кто кого… Где-то у них тут детская колясочка стояла. Мальчик грудной, такой хорошенький! А родители – аспиды. Хоть бы ради младенчика не курили! Вот я их вонючие окурки им в колясочку и вылью, прямо под беленькую подушечку. Пусть сами понюхают, а то законы для них не писаны…»

Изольда Матвеевна вылила банку с окурками в детскую коляску, стоящую на лестнице.

«А эта банка от семьдесят шестой квартиры, она и пахнет, как семьдесят шестая квартира – помойкой. Мужик тут ейный курит на старости лет. Лучше бы мылись чаще, а то задохнуться можно от соседушек этих. А у меня жаба грудная… Чей это тут велосипед стоит? Девчонки ихней? Сейчас соображу… В цепь можно запихать. Ладненько так, окурочек к окурочку. Пусть потом выковыривает, когда девчонка евоная покататься захочет. Небось, задумается о здоровье малолетних. Я-то видела, что девчонка порченная, как и родители: только соску вынула изо рта, а уже с мальчишками за углом целуется! Так ей и надо. Эх, старость не радость… поработаешь тут внаклонку!»

Удовлетворенная своей работой, Изольда Матвеевна обратила взор на третью банку с окурками.

«А это чья? Из семьдесят четвертой квартиры, небось? Тоже водичкой залита. Вот я водичку-то вонючую им под дверь и вылью, пусть думают, что чья-то собачка метит. На семьдесят шестую подумают, у них собачка. Вот вам озеро под дверь!»

Изольда Матвеевна потерла руки и, тяжело ступая, стала спускаться этажом ниже, по пути открыв нараспашку лестничное окно между этажами.

На четвертом этаже оказалась всего одна банка с окурками.

«Это ж они ко мне на пятый этаж ходят курить, ироды! Дома им не курится! Специально, чтобы мне досадить! Сколько раз я им говорила, что мне нельзя, что у меня грудная жаба – им все равно. Ничего-о-о! Сколько здесь окурков в банке? Шестнадцать, два с помадой. Губы они красят! Я в их возрасте не красила губы и не курила. Ничего лишнего себе не позволяла. Война была. Ничего, я им устрою войну! Великую отечественную! Я им их вонючие окурки в замочные скважины запихаю! По четыре окурка на одну скважину. Пусть-ка теперь попробуют ключом дверь закрыть!»

Изольда Матвеевна оглядела свой труд: из всех замочных скважин на лестничной площадке четвертого этажа выглядывали окурки.

«Все руки провоняли от этой гадости! Фу-у-у, вонища! Да чтоб я еще хоть одну гадость в руку взяла! Но надо. Я научу вас законы уважать! Я вам покажу, как над старыми людьми издеваться!»

Изольда Матвеевна спустилась еще ниже, попутно открыв окно. На третьем этаже проклятых банок не было, но на полу лестничной площадки лежало три окурка, тоже отмеченных губной помадой.

«Три – не десять. Фитюльки какие-то курили. Заезжие, наверное: в гости к кому-нибудь приходили. Так уж и быть, прощу. Но на полу валяться негоже! Вот пусть хозяева за своими гостями и убирают, раз свиней в гости пригласили!»

Изольда Матвеевна осмотрела четыре двери, выходящие на лестничную площадку. Три были металлические, глухие, без единой щели, и не внушали никакой надежды осуществить ее замысел. Одна дверь была бедненькой: деревянной, обшитой по краям дерматином, с обширной щелью снизу. Изольда Матвеевна подтолкнула три одиноких окурка ногой к щели, вынула из седых волос невидимку и пропихнула ею окурки внутрь квартиры. После чего, пыхтя и отдуваясь, спустилась на второй этаж, попутно открыв нараспашку третье лестничное окно.

«Ироды, селедку иваси едят! Целая здоровенная банка окурков и зажигалочка сбоку припасена. Ну-ка, ну-ка, посмотрим, залиты ли окурки водичкой. Зажигалка-то как раз кстати. Нет, нету водички – сухие. Как ее зажигать-то, эту окаянную зажигалку? Газа нет, что ли? А может, кремень испортился? А, тут и спички припасены! Сейчас посмотрим, каким свежим воздухом вы все будете дышать! Бумажку надо… Вот в кармане у меня квитанция за квартиру где-то затесалась… где же она, окаянная? Фу, дым-то какой вонючий! Надо потрясти жестянку, чтобы хорошенько схватилось. Вот сейчас потлеет, а потом разгорится».

Довольная своей проделкой Изольда Матвеевна спустилась наконец на первый этаж, попутно открыв лестничное окно между первым и вторым этажом. Внизу было всего две квартиры, почтовые ящики и электрический щиток. А еще на полу стояла жестяная банка из-под зеленого горошка, доверху наполненная окурками.

«Вот я вам покурю! По всем почтовым ящикам сейчас ваши окурки рассую, чтобы все знали, кто нас травит своими папиросами!.. Ой, зачем я себе-то насыпала? Ну, и хорошо, для конспирации: всего два окурка попало. Пусть вызывают участкового. Мне воздуха не хватает, а им все равно. Власть, называется! Помню, у нас в молодости был участковый – настоящий человек, он бы их прижал. А этот, молодой – пипка, ничего из себя не представляет».

Изольда Матвеевна с трудом поднялась обратно на пятый этаж и, усталая, но довольная, легла спать.

***

Разбудил ее звонок в дверь. Она накинула жилетку прямо поверх ночной рубашки и заглянула в глазок: перед дверью стоял молодой участковый. На улице и на лестнице слышался неясный гул. Временами оттуда доносилось:

– Да сдать в дурдом эту сумасшедшую старуху!

Изольда Матвеевна довольно ухмыльнулась и прокричала:

– Чего надо? Сплю я, сплю!

– Переговорить надо, Изольда Матвеевна. Открывайте.

Хозяйка перекрестилась и повернула ключ в двери. Вид у нее был очень довольный.

– Свидетелей ищем, Изольда Матвеевна. Не слышали ли вы что-нибудь подозрительное сегодня ночью? – участковый топтался в дверях.

– Слышала, как соседи выходили курить на всех этажах. Всю ночь курили. А дым-то ко мне идет, наверх, с теплым воздухом. Что-то случилось?

– Пожарных вызывали, смотрите, машина стоит во дворе. Жилконтору вызывали: ночью был мороз, и лестничные батареи лопнули от перепада температур. Хулиганил кто-то всю ночь на лестнице. А вы ничего не слышали?

– Вот те крест, не слышала. Сплю как младенец. А отчего пожар? Напились, небось, и дебоширили?

– Кто-то поджег пепельницу на лестнице. Кстати, вот и ваша обгоревшая квитанция оттуда.

– Мало ли, – ощетинилась Изольда Матвеевна, – воруют всё, вот и вытащили из почтового ящика…

– Изольда Матвеевна, вынужден предупредить, что соседи написали на вас заявления. Особенно те, которым вы испортили детскую коляску… Я даже не знаю, как не дать делу ход. Весь подъезд на вас ополчился.

– Я спала всю ночь как младенец, – твёрдо сказала хозяйка, сурово глядя на участкового поверх очков. – И хулигану этому я очень благодарна. Надеюсь, он отстоит моё право на свежий воздух, записанное в Конституции.

Изольда Матвеевна, встав на табуреточку, вытащила с полки советскую Конституцию и, держа книжицу перед собой, стала наступать на участкового:

– Подите вон из моей частной собственности! Я вас к ответу призову за нарушение моих законных границ!

– По какой конституции здесь ваши законные границы?

– По американской!

– Значит, признательные показания давать не намерены?

– Диверсант какой-то ночью ходил по лестнице, а не я!

И металлическая дверь захлопнулась перед носом участкового.

***

«Доведут до греха! Всем миром на меня ополчились… Эта фифетка – тоже мне, колясочку ей, видите ли, испортили! А ты пойди постирай ее, душенька! Любишь кататься, люби и саночки возить – любишь курить, люби и колясочку стирать!.. Доведут до греха, свят-свят-свят! Где у меня папиросочка? Пять лет назад, когда бросала, спрятала я пачку «Примы»… вот только где? Запамятовала! Неужто за комодом?»

Изольда Матвеевна поднатужилась и отодвинула комод от стенки.

«Нет, за комодом ничего. А! Вспомнила! Я ее в целлофановый пакетик запаяла горячими ножницами и в унитазный бачок кинула – чтоб доставать было противно. Интересно, сохранились ли мои папиросочки?»

Изольда Матвеевна приподняла крышку бачка и пошарила внутри.

«Вот они, родимые, целехонькие! Нынче, говорят, такую «Приму» уже не выпускают… Сейчас я соседей через вентиляцию дымом задушу и душу отведу. Одна папироска осталась. Одна! Думала, что перед смертью ее выкурю».

Изольда Матвеевна неловко прикурила папиросу и выпустила облако вонючего дыма в вентиляционное отверстие.

«Нагрешила, нагрешила-а-а!» – эхом отдалось в голове.

Эпизод второй

«Покровительница моя Богородица, всея Руси защитница, спаси, помоги и помилуй! – Изольда Матвеевна стояла у раскрытого окна на кухне, одетая в просторную хлопчатобумажную ночную рубашку, поверх которой на груди покоился простой латунный крестик на веревочке. – Как мне отблагодарить тебя за прошедший день? Прочитаю-ка я акафист тебе, родимая, помолюсь от души радостной песней. Аллилуйя, моя прекрасная!»

Изольда Матвеевна, кряхтя и отдуваясь, переместилась из кухни в комнату, взяла молитвослов и приступила вслух:

– Взбранне Воеводе победительная…

«Как она меня лучше услышит? Может, покричать? Окна нужно открыть, а то вдруг не дойдет мой акафист: мало ли кто сейчас тоже читает? Может, грешники какие. У меня-то голосок тихий, а стены каменные. Ей-то на Небеси и не слышно. Надо, чтобы моя благодарность дошла до Богородицы».

Изольда Матвеевна открыла окно в комнате, высунулась на половину могучего корпуса и заорала басом:

– Взбранне Воеводе победительная!

У одной из машин во дворе сработала сигнализация, у соседей справа залаяла собака, у соседей слева заплакал младенец. Снизу принялись стучать по батареям, на лестничной площадке хлопнула дверь, и кто-то крикнул:

– В дурдом сумасшедшую старуху! Час ночи уже!

«Нет, надо молиться душой! – Изольда Матвеевна прикрыла раму. – Батюшка давеча говорил, что самая громкая молитва – крик души».

Она встала у иконы Казанской Божьей Матери, снова раскрыла молитвослов и принялась «кричать душой». Прокричала первую страницу акафиста, вторую, и поняла, что в голове у нее не отложилось ни единого слова.

«Может, у меня душа кричать не умеет? Что еще там батюшка давеча говорил? Огонь души должен быть. Может, у меня душа уже потухла? Потухла, наверное. Может, почитать, как нас в школе учили, по буквам, чтобы до Богородицы наверняка дошло? А что? Это я еще могу».

И Изольда Матвеевна, перекрестившись, принялась читать шепотом, тщательно выговаривая каждое слово:

– Взбранне Воеводе победительная…

«Какая же она Воеводе? Чем Богородица побеждает? Какое ее оружие?» – внезапно пришло ей в голову. – «Смирением, говорят. Как же она побеждает смирением? Вон, Георгий-то с копьем нарисован!»

Она с любовью посмотрела на лик Божьей матери и спросила вслух:

– Может, тебе тоже там какое-нибудь копье дали? Совсем маленькое. Игрушечное.

Ей показалось, что лик слегка улыбнулся.

И тут у Изольды Матвеевны нестерпимо зачесалось пониже спины. Она было протянула руку, чтобы почесаться, но тут ее пронзила мысль:

«Негоже задницу-то чесать во время молитвы. Непочтительно это! Помнится, батюшка говорил, что во время молитвы бесы всегда мешают. Им мой акафист – вилы в бок, они и будут меня мучить, чтобы молитву испохабить!»

Чесалось все сильнее. У Изольды Матвеевны даже непроизвольно задергались пальцы правой руки. Она набрала полные легкие воздуха, задержала дыхание и закрыла глаза.

«Смирением надо их побеждать, как Богородица. Сейчас перетерплю во славу Божию, бесы и разбегутся восвояси!»

Тут пониже спины стало чесаться так сильно, что даже закололо. Изольда Матвеевна не выдержала да и хлопнула себя кулаком по мягкому месту. Все сразу прекратилось. Правда, на заднице начал расползаться синяк.

«Ну, вот, придется начинать молитву сначала. А всё бесы поганые!»

– Взбранне Воеводе победительная, – начала Изольда Матвеевна и вдруг громко икнула: видимо, что-то произошло, пока она задерживала воздух в легких.

– Вот бесы проклятые! – Она не выдержала и выругалась.

Внезапно ей представилось, что кто-то смеется в ее квартире.

«Надо остановиться и попить водички».

Старуха отложила молитвослов, вышла на кухню, поставила чайник и достала сухарики.

«Вот говорят, смирение – самое главное оружие, а бесы только смеются», – размышляла она. – «Может, моя молитва не угодна Богородице? Зачем она бесам попущает издеваться?»

Чайник вскипел. Изольда Матвеевна с причмокиванием попила чайку из блюдечка, похрустела сухариками – и икота прошла. Потом она направилась к телефонному аппарату и решительно сняла трубку. Было два часа тридцать минут ночи. На том конце провода долго слышались длинные гудки. Пришлось положить трубку.

«Богу Божие, а человеку – человеческое, – рассудила Изольда Матвеевна. – Это у святых тела нетленные, а у нас – слабые, греху подверженные. Вот и зачесаться может и икота начнется. Хорошо, наверное, быть бестелесным ангелом на Небеси. А мы – рабы плоти. Все такие. Вечно на Литургии стоишь, и кто-нибудь чихнет или раскашляется. А ведь может же еще хуже случиться. Теперь понятно, почему причащают на голодный желудок – всю ночь нельзя есть и пить. Мало ли кто пукнет или писнет? Хуже ничего не может быть».

Она совершенно успокоилась, достала молитвослов и начала снова, даже с каким-то ликованием:

– Взбранне Воеводе победительная!

Дело спорилось, Изольда Матвеевна читала без запинки – до слов «праведный Иосиф смятеся». Тут ее мысли опять заняла знакомая тема.

«Конечно, смятеся! Каждый смятеся, когда невеста оказывается беременной неизвестно от кого. Господь-то наш, выходит, чуть незаконнорождённым не оказался. Вот если бы Иосиф смятеся и дальше, может, по-другому бы Христос явил себя. Был бы сыном матери-одиночки, а может, его камнями побили бы… Вот я бы Любку из соседнего подъезда камнями побила. Родила неизвестно от кого, а стыд глаза не колет. Гулящая – точно не от Святого Духа. И кто Святого Духа надоумил деве во чрево влезть? Интересно, при родах Марии подтвердилось, что она дева? Хотя как это подтвердить? Раньше же гинекологов не было. Были, наверное, какие-нибудь бабки-повитухи. Нет-нет, Богородица в овине рожала, там только ягнята были».

Изольда Матвеевна снова отложила молитвослов и направилась к телефону. На этот раз трубку сняли.

– Доброе утро, батюшка! – смиренно произнесла она. – Срочно надо проконсультироваться, почему Святой Дух влез во чрево девы? Что значит «чудо явил»? А если бы ее камнями побили? Да не помню я, что вы говорили на проповеди!

На том конце повесили трубку. Изольда Матвеевна неловко потопталась у телефонной тумбочки и принялась вспоминать, что говорил священник.

«Анна-то в старости Богородицу родила. Все у них в роду странно рожали. Батюшка говорил, что это было главное чудо перед рождением Господа. Сверху дали знать, что если старуха могла родить, то и дева может. Интересно, а как Анна узнала, что беременна? Женского-то у нее уже не было. Наверное, и не знала, пока не родила. Вот Господь пошутит, и я рожу на старости лет. Не надо мне такого чуда!»

Изольда Матвеевна с любовью погладила лик Казанской Божьей Матери.

«Неудачная ты моя! Я тебя все равно люблю, хоть ты и странненькая».

Старуха взяла молитвослов и начала заново:

– Взбранне Воеводе победительная…

Изольда Матвеевна вдруг почувствовала, что молится душой. Она без запинки дочитала акафист до конца, а потом уютно устроилась в постели. Было четыре часа утра, но ей не спалось.

«Надо же, всю ночь молилась – от души. Праведница я, наверное. Мало кто может так чисто и искренне прочитать акафист, а молитва эта – не короткая. Правильно батюшка говорит: молиться надо душой, а я-то, дура, в окно кричала. Теперь Богородица точно мою молитву услышит. Господь меня за такое почтение к его матери вознаградит. Здоровье, может, даст или пожить подольше».

Тут Изольде Матвеевне опять показалось, что в квартире кто-то хихикнул.

Внезапно схватило живот – так, легонько, но ощутимо, словно небольшой пузырек воздуха принялся перемещаться по внутренностям.

«Словно ребеночек ножкой шевелит, – внезапно пришло в голову Изольде Матвеевне, и она в страхе вскочила с кровати. – Вот Господь и пошутил надо мной! Буду как праведная Анна… Нет, не надо мне этой праведности! Как определить, беременна я или нет? К гинекологу идти? Так меня же засмеют. Не дай Бог при родах все выяснится!»

Она в панике кинулась к телефону и снова набрала номер священника:

– Батюшка, горе у меня! Мне кажется, я беременна на старости лет, как праведная Анна! Что значит «срочно на исповедь и причастие»? Я три дня не постилась и каноны не читала! Все равно идти? У меня и грехов-то никаких нет. Все равно идти? Срочно? Бегу! Бегу!

Эпизод третий

«Что за шум? Кто там на лестничной площадке? Сейчас посмотрю в глазок… Ах ты, нелегкая! Соседские дети глазок жевательной резинкой замазали. Может, участковый пришел меня повидать? Какой хороший человек! Сейчас, только жилетку поверх ночной рубашки надену и буду встречать… Наверное, согласился караулить курящих. То-то же! Я-то знаю, как лучше – я жизнь прожила».

Изольда Матвеевна накинула жилетку, собрала жидкие седые волосы в пучок на затылке и крикнула в замочную скважину:

– Кто там?

– Здравствуйте, я из социальной службы!

Изольду Матвеевну обожгло:

«В дом престарелых меня соседи сдать хотят. Или в дурдом».

– Я никого не вызывала.

– У нас волонтерская программа к 75-летию Победы. Собес передал нам данные, что вы – одинокий ветеран войны, к тому же после инсульта.

– Другое дело! – Изольда Матвеевна открыла дверь. – Продуктовые наборы раздаете?

На пороге стояла женщина лет сорока пяти со шваброй и ведром:

– Мы участвуем в социальной программе «Окна Победы». Ожидается, что в город приедут высокие гости, поэтому принято решение помыть окна одиноким пожилым людям на всех этажах выше второго. Когда вы в последний раз мыли окна самостоятельно?

– Да в прошлом году, – не моргнув глазом, соврала Изольда Матвеевна. – Я еще ого-го! Взяла тряпку, и – раз-раз!

«Ишь ты, гости к ним высокие приедут! Показуха одна! Стесняются они ветеранов, немощи нашей стесняются… Им лишь бы в орденах на парадах ихних расхаживать. Федор из соседнего подъезда пошел в прошлом году на парад, да ноги и отказали – завалился на бок. Вот позорище-то было! А эта так глазами и шныряет, видно, украсть чего хочет».

– Квартирка-то у вас хорошая, обстоятельная, жаль, что последний этаж.

– Я вот сейчас нашему участковому позвоню на мобильный телефон, узнаю, откуда вы пришли, – пригрозила Изольда Матвеевна. – А вы пока окна-то мойте. Нечего стоять.

«Ишь, хвост поджала. А что? Небось, не разговоры пришла разговаривать, а дело делать. Нерусская, наверное. Сейчас в собесе только такие и служат: зарплаты маленькие, а эти иностранцы так и стремятся на теплое место. Соседка говорит, что они живут по восемь человек в одной комнате, спят на полу вповалку. Надо следить, чтобы ничего не украла. Ишь, как грязь на окнах тряпкой размазывает… Я-то давно не мыла – лет пять. Мне после инсульта не то что на окно, в ванну-то не залезть: как ногу задеру, в глазах темнеет. Пойду чаю с молоком себе пока налью».

Угрожающе хмыкнув в сторону волонтера, Изольда Матвеевна потопала на кухню. Между тем, женщина споро мыла окна и уже три раза меняла воду.

«Где тут у меня молоко? На второй полке лежало… Точно помню, что там на одну чашку, грамм тридцать оставалось. На дверце холодильника нет, в морозилке нет… Пустила гадину в квартиру, а она мое молоко выпила! И когда успела?! Я глаз с нее не сводила!»

Изольда Матвеевна на крейсерской скорости кинулась к входной двери и закрыла ее на два оборота ключа.

«Все! Попалась, воровка!»

Затем она набрала участкового:

– Здрасти… Желаю вызвать… Обокрали меня! Молоко выпили в холодильнике… Грамм тридцать.

На том конце раздались гудки.

«Фу ты ну ты! Так и сдохнешь, никто не поможет! Может, она голодная была? Знаем мы этих иностранцев: сухой лаваш целый день жуют».

Тут Изольда Матвеевна почувствовала, что у нее от волнения сердце в груди колотится, как колокол. Она пошатнулась и присела на край кресла.

Женщина вытерла последнее, пятое окно и, повернувшись к Изольде Матвеевне, почуяла неладное: лицо у старухи было красным, как кирпич. Создавалось впечатление, что у нее гипертонический криз.

– Сейчас я «скорую» вызову, ложитесь на кровать! – скомандовала волонтер. – Только осторожно!

«Молоко мое выпила и теперь командует! Окна помыла – жить в моей квартире собирается… после того, как меня отправит в дом престарелых», – тоскливо думала Изольда Матвеевна, укладываясь на кровать.

– Зачем ты молоко мое выпила? – сурово спросила она волонтера. – Голодная, небось? Голод – это я понимаю, в войну все голодали.

– Да вот же ваше молоко, стоит здесь, в комнате, на обеденном столике! – нашлась женщина.

Изольда Матвеевна потрясла бутылкой, убедилась, что все тридцать граммов целы, и ей настолько полегчало, что она подобрела и лицо у нее приняло здоровый оттенок.

Окна сияли чистотой.

– Давайте пить чай с молоком! – предложила Изольда Матвеевна.

– Нет-нет, спасибо, – ответила волонтер. – Но я все равно дождусь врачей, а пока постираю занавески.

И она принялась складывать пыльные занавески в ванну.

Изольда Матвеевна вскипятила на газу чайник, налила чаю, сверху молока… а оно в чашке свернулось. Все тридцать грамм.

«Глаз у нее нехороший. Только молоко поставила на стол, оно сразу и скисло. Хозяйничают у меня все кому ни попадя… А может, оттого, что окна чистые, проникло солнце и сквасило молоко?»

Старуха с досадой кинула пластиковую бутылку в помойное ведро.

В дверь позвонила «скорая», вошли фельдшер и санитарка. Пока давление мерили (оно оказалось повышенным), пока укол делали и документы заполняли, волонтер постирала занавески. Наконец все удалились, и Изольда Матвеевна с удовлетворением заперла дверь. И тут ее взгляд упал на вешалку возле входа.

«Куртки! Куртки-то где?! Совсем новые, импортные! Тут висели, кожаные! Эх, не углядела… Надо было в оба смотреть за ними – за фельдшером и санитаркой! Вот до чего дожили: «скорую» вызовешь, а тебя и обнесут! Хоть никого в квартиру не пускай и помирай с инсультом!»

Она снова потопала к телефону и набрала участкового:

– Здрасти… «Скорая» была. Вынесли три куртки импортных… И три портсигара отечественных? Какие портсигары? А! Это из фильма? Вы все шутите? Что значит «в закромах посмотрите»? Куда милиция катится?

На том конце послышались гудки.

«Вот до чего милиция докатилась! Ничего не хотят расследовать, совсем обленились. Я понимаю, что я – не политическая фигура и что тридцать грамм молока – не предмет уголовного дела. Но куртки! Хорошие, импортные! Мне их племянник из Польши в восьмидесятых привез, еще носить и носить!»

Изольда Матвеевна решительно набрала телефон «скорой»:

– Пожаловаться хочу! Фельдшер и санитарка украли три куртки импортных! Звонить на горячую линию? Записываю номер.

На том конце провода раздались гудки.

«Не успела записать номер… Ничего! Я найду на них управу. Как они сказали? Горячая линия? На стенде на лестнице есть телефон горячей линии, жилконтора повесила».

Изольда Матвеевна с обрывком квитанции и химическим карандашом вышла на лестничную площадку и принялась записывать номер. Затем вернулась, накрепко закрыла входную дверь и снова подняла трубку телефона:

– Горячая линия? Здравствуйте! Мой звонок очень важен для вас? Не вешаю трубку! Мой номер в очереди сорок девятый? Жду!

Изольда Матвеевна терпеливо ждала, прослушав в трубке весь репертуар Рахманинова. Наконец на том конце защебетал приятный женский голос.

– Здравствуйте, я хочу подать жалобу! Фельдшер и санитарка украли у меня три куртки – кожаных, импортных… Что значит «говорите по делу»? Горячая линия по прорывам отопления? А куда мне звонить?

На том конце раздались гудки.

Изольда Матвеевна присела на край кровати. Ей захотелось плакать.

«Ничего, ничего! И не такое переживали. Войну пережили, дом потеряли, а тут три куртки импортных – всего лишь. Нас не сломишь! Мы – русские!»

Она попила чаю, принялась готовиться ко сну и поправлять подушку.

«Что-то жестковато, но зато высоко, как я люблю».

Под подушкой лежали три куртки импортных, кожаных, совсем новых, привезенных племянником из Польши еще в восьмидесятых. Изольда Матвеевна положила их под голову пару лет назад.

«Ой, что теперь будет… Оказывается, фельдшер и санитарка ни при чем. Оказывается, куртки все это время лежали под подушкой. А если меня посадят за клевету? Что же мне теперь, остаток жизни доживать в тюрьме? А я-то дома престарелых боялась… Хотя это та же тюрьма. Может, чистосердечное признание поможет? Точно, поможет!»

Она снова принялась звонить участковому:

– Здрасти… Нашлись куртки! Я фельдшера и санитарку оклеветала… Готова под суд… Что значит «ерунда»? Не могу я спать, я на горячую линию позвонила… Сами ответите за горячую линию? Вместо меня в тюрьму сядете? Вы – ангел, хоть и молодой!

На том конце провода раздались гудки.

Изольда Матвеевна вытащила куртки из-под подушки и повесила их обратно на вешалку. Потом легла в кровать и свернулась калачиком. Мысли ее текли уже сонно:

«Какой хороший милиционер! Надо завтра позвонить на горячую линию, чтобы его к ордену представили. Ну, или премию дали…»

Эпизод четвертый

«Нигде нет мне, старухе, покоя! Вон и в храме непорядок. Раньше ни одной свечницы не было, а теперь целых две. Разбогате-е-ели! Одни расходы на зарплату. Несешь-несешь деньги в храм – то на цветы Богородице, то на записки за упокой и за здравие – а все не впрок. Дармоедки! Раньше свечки лежали в специальном ящичке: денежку кладешь под ящичек, берешь свечечку. Кто и украдет потихоньку. А теперь у них целый ассортимент: и побольше, и поменьше, и потолще, и потоньше. Верно говорят: превратили храм в лавку, фарисеи! Прости их, Господи! Бедному человеку теперь в церкви делать нечего: нет денег – нет и свечек. Но ничего, я этих свечниц испытаю. Одна молодая – фифетка, наверное. Вторая в возрасте – видно, что жадная. Посмотрим на них. Ни одно дело без меня не обойдется».

Изольда Матвеевна собиралась в храм. Юбка в пол – поплоше, а то подумают, что загордилась на старости лет. Седые редкие волосы – в высокий хвостик, да под платок.

«А получают-то, небось, процент от выручки? Я им покажу выручку! Ничего от меня не получат. Ворочают там миллионами, на прихожанах наживаются».

Изольда Матвеевна любила ходить в храм по вторникам и четвергам на утреннюю литургию к семи утра. В это время в храме никого не было.

«Хорошо как! Хор для одной тебя поет. Батюшки для одной тебя читают. Можно раньше всех к иконам приложиться, пока прихожане их не облизали. На причастии ты первая и единственная».

Записочки за здравие у Изольды Матвеевны год от года становились все короче, а записочки за упокой – все обширнее. Дошло до того, что за упокой она подавала уже на четырех листах, желая помянуть всех бывших родственников и друзей. Пожертвование, соответственно, приносила за четыре листа, но это ее не смущало.

«Плохо жили и плохо умерли. Но, как говорит батюшка, за каждое поминание им прощается по одному грешку. Так и отмолю всех – все они окажутся в Раю. Плевать я хотела, какие они плохие, я свое дело знаю: ходить в храм и отмаливать».

Изольда Матвеевна пришла в храм раньше всех – до нее пришел только привратник, чтобы отпереть дверь, и сразу уселась писать записочки.

«Опаздывает! – с досадой подумала она на свечницу, когда хор уже поднялся на клирос, а алтарник начал читать Евангелие. – Сегодня молодая».

«Фифетка» прибежала, запыхавшись, вошла в храм без платка – накидывала его на ходу, и сразу принялась открывать кассу для единственного прихожанина, вернее, прихожанки.

Старуха положила четыре записки за упокой в специальную корзиночку и спросила коварно:

– Сколько с меня?

– За пожертвование, – ответила девушка.

– А сколько пожертвование? – продолжала Изольда Матвеевна.

– Рекомендованное пожертвование – восемьдесят рублей за записочку, а так – сколько сможете.

Душа у Изольды Матвеевны пела:

«Никакая она не фифетка. Хорошая, православная девушка. Ишь, глазоньки-то в пол – деньги в храме стыдно зарабатывать. Да сколько она там заработает: по вторникам-то в храме только я одна. А может, это батюшкина дочка? Уж больно хороша, и правила все знает. В храме порядок».

Изольда Матвеевна выложила триста рублей, присмотрев себе еще несколько брошюр и пяток самых тоненьких свечек.

Пошла она в храм и в четверг. За прилавком теперь стояла немолодая свечница. Как водится, Изольда Матвеевна написала четыре записочки за упокой, с любовью подчеркнув каждое имя.

– Почем записочка? – снова закинула она удочку.

– Восемьдесят! – Свечница засуетилась и открыла кассу.

– Ты крышкой кассы-то не хлопай! – хладнокровно сказала ей старуха. – За пожертвование записочки. Кто сколько может дать.

– Я читала, что один прихожанин подал священнику ощипанную ворону вместо курицы, – елейным голосом произнесла свечница. – Знаем мы вас!

– Где же вы это читали? – с ощутимым сарказмом спросила Изольда Матвеевна.

– У классиков!

Тут Изольда Матвеевна решительно сгребла свои записки за упокой и процедила сквозь зубы:

– Сама буду молиться!

Душа ее кипела от гнева:

«Выживу! Не будет ей по четвергам выручки! Ишь, смотрит, глазищи наглые выпучила! По восемьдесят ей подавай! А кукиш не хочешь?»

Изольда Матвеевна уже забыла, что во вторник выложила триста.

«Бедному человеку уже и в храм нельзя прийти. Придешь – а тут сидит такая жаба! Видно, совсем некому работать. Эх, была бы я помоложе – сама бы пошла в свечницы, даром. Нигде порядка нет!»

Дома она открыла ящик комода, где аккуратными стопочками была разложена пенсия: на коммуналку и на еду.

«Четыре вторника по триста рублей, в месяц – тыща двести. – Изольда Матвеевна переложила деньги в третью стопочку, урезав еду. – На благотворительность!»

Так и повелось. У молодой свечницы Изольда Матвеевна каждый вторник тратила триста рублей, а у немолодой каждый четверг ничего не тратила. Учитывая, что в будний день она – единственная прихожанка в храме, пожилая свечница по четвергам ничего не зарабатывала. А однажды Изольда Матвеевна провернула целую аферу.

– Покажите мне Библию, – попросила она однажды немолодую свечницу и ткнула пальцем в самое дорогое издание – за пять тысяч рублей.

– Подарочное издание! – У свечницы от жадности разгорелись глаза.

– А какое издательство? – поинтересовалась Изольда Матвеевна.

– Сретенского монастыря. Самое лучшее издательство, синодальный перевод! – нахваливала женщина.

Старуха вертела Библию и так и этак, дразня свечницу, а потом заявила:

– Сейчас денег нет, во вторник куплю.

Свечница с досады чуть не плюнула в храме.

«Не будет тебе ничего! Я вот во вторник еще сорокоуст себе закажу за здравие – всех переживу! – Изольда Матвеевна с тоской взглянула на свой список поминовения за упокой: – Уже всех пережила».

Больше немолодую свечницу она в этом храме не видела. Кто захочет работать бесплатно?

Однажды в четверг Изольда Матвеевна обнаружила за прилавком молодую свечницу. Так случилось и в следующий четверг, и через четверг. Тогда Изольда Матвеевна пришла домой, открыла ящик комода и положила в третью стопку денег еще тысячу двести рублей, урезав еду.

«Ишь ты! Вышло по-моему. Теперь-то полный порядок. Но надо выручку делать не только по вторникам, но и по четвергам. Пропускать теперь нельзя, все от меня зависит: порядок в храме, зарплата свечницы – я сама ее выбрала. Может, медку еще монастырского прикупить? Нет, лучше все-таки закажу себе сорокоуст за здравие! Потому что теперь-то мне помирать нельзя: кто деньги-то в храм носить будет?»

Эпизод пятый

Изольда Матвеевна, тяжело ступая, спускалась по лестнице.

«Ничего не меняется в этом мире, – подумала она, увидев одинокий окурок на полу. – Ничего, я их приучу, паршивцев!»

На третьем этаже одна дверь открылась, и оттуда высунулся плюгавенький мужичонка. Но, увидев Изольду Матвеевну, быстро затушил сигарету и прикрыл дверь.

На лавочке возле подъезда сидели старушки в цветастых хлопчатобумажных платьях и один старичок. Изольда Матвеевна поправила шляпку с большим красным цветком на полях и присоединилась с ним.

– Как живете, бабоньки? – начал задушевную беседу старичок.

«Ишь, выведывает… контрразведчик!»

Тут были баба Люба и баба Катя с этой же улицы. И Изольда Матвеевна сразу решила молчать, как партизан на допросе или как участковый на ее письма.

«Разнесут потом по всем квартирам!»

– Да все в порядке, – поправила платочек баба Люба. – Внуку свадьбу справили, однокомнатную квартиру молодой семье подарили – еле денег собрали со всех родственников. Живут теперь по-царски – отдельное хозяйство, ячейка общества. Я и невестке сказала, чтоб к молодым не лезла. Осталось только правнуков дождаться, и можно помирать.

– Любка, ты помирать собиралась после рождения внука, все потомство от невестки ждала! – хохотнула баба Катя. – А теперь скоро о праправнуках заговоришь.

– Квартирка-то где? – уточнила Изольда Матвеевна. – В каком районе?

– Да в спальном, – отозвалась баба Люба. – Зелень, птички поют!

– Хрущоба? – сурово спросила Изольда Матвеевна.

– Да хорошая квартира, кухня просторная – четыре метра.

И тут Изольда Матвеевна позавидовала Любкиному счастью. Нет, не квартире, а большой семье:

«Живут люди, женятся, разводятся, квартиры покупают. Еще выводок правнуков ей родит… А мой-то сыночек пуповиной задушился, не пожил».

– Буржуи вы! – сказала она скрипучим голосом.

– Да какие буржуи! – засуетилась баба Люба. – Всем миром собирали. Кто сто рублей даст, кто двести – так и собрали.

– И ты давала?! – въедливо спросила Изольда Матвеевна.

– А как же! – горделиво ответила Любка. – Тысячу кинула. Сколько могла. У меня самой пенсия восемь тысяч. Считай, последнее отдала.

– А я оценку своей квартиры недавно делала, сказали, восемь миллионов стоит, – продолжала Изольда Матвеевна, пытливо глядя на бабу Любу.

«Сейчас ты у меня поджаришься, миллионерша! Тысячу она кинула!» – едко подумала она про себя.

– У тебя хорошая квартира: трехкомнатная, старый фонд, – поддакнула баба Катя. – Вот и стоит дорого. А молодым и такая пойдет – добра-то еще не нажили. – И поддела Изольду Матвеевну: – Наследников-то у тебя нет. Для себя живешь.

Изольда Матвеевна сняла шляпку и стала ею обмахиваться.

– Под Богом хожу, – немного подумав, огрызнулась она. – На храм жертвую, на благотворительность. Больным детям помогаю… по эсэмэс.

– По эсэмэс не считается! Через телефон деньги не проходят, только фальшивые! – авторитетно заявил старик.

– Чой-то фальшивые? – возмутилась Изольда Матвеевна. – С телефона у меня снялись, как настоящие – двести рублей! На помощь младенцу из Нигерии. Я так и в приют для кошек жертвовала.

– Для кошек – это все мошенники! – вставил старик. – Они и на корм собирают, и на клетки, а сами из них шаверму делают. Лучше как Любка – у подъезда кормить. Или как Катька – в квартире держать.

Изольда Матвеевна набычилась.

– Изольда! – воскликнула баба Катя. – Так у тебя, может, и счет в банке есть?

– Есть. Отчего же нет? Я на него пенсию получаю, потом снимаю и прячу, чтобы мошенники не отняли.

Старухи с уважением посмотрели на Изольду Матвеевну и притихли.

– А я на почте получаю – по пачпорту, – шамкнул старик. – В банке деньги ненастоящие.

– А я как получу, сразу по кучкам раскладываю, у меня все строго, – сообщила Изольда Матвеевна. – Одну кучку на квартплату, одну на питание, одну на благотворительность. Зимой храму отопление оплачивала… добавляла. Летом – на золочение куполов… добавляла.

Баба Люба и баба Катя были окончательно уничтожены этим откровением.

– А я никому не добавляю! – горделиво поведал старик. – Пусть как хотят, так и живут. Нарожали, понимаешь ли! Всё! Вырастил! Баба с возу, кобыле легче. Дочь – отрезанный ломоть!

– Да тебе бы только все пропивать! – загалдели старухи. – Вон Изольда, хоть детей и не имеет, а Богу жертвует!

– Сэкономила! – важно подтвердила Изольда Матвеевна.

– А я тоже очень экономная! – вдруг сказала баба Катя. – Последнее внукам отдаю. Недавно внучке сто рублей на детскую коляску добавила.

– Взяла? – поинтересовался старик. – Совести у нее нет. Вырастили дармоедов!

– Дармоед у меня сынок, – вдруг сникла баба Люба. – Недавно приходил просить на водку, в запое был…

– И что? – возмутилась Изольда Матвеевна. – Ты дала?!

– А что сделаешь? Все же мать…

«Слава Богу, что сыночка при рождении пуповиной задушило, – подумала Изольда Матвеевна, – а то тоже ходил бы на водку просить».

– Изольдушка, а золочение куполов – это дорого? – тихо спросила баба Катя.

Изольда Матвеевна замялась:

– Не очень. Миллиона два…

– Изольдушка, позолоти один куполок за моего внука. Говорят, он содомист.

Изольда Матвеевна окончательно смутилась:

– Да я одну чешуйку могу… сусального золота…

– Золото у нее сусальное! – возмутился дед. – Сколько у тебя пенсия-то?

– Заработала! – огрызнулась Изольда Матвеевна. – Сорок пять лет стажа.

– Попы на «мерседесах» ездят, а у тебя твои вшивые сорок пять лет стажа! – опять вставил старик.

Изольда Матвеевна снова набычилась.

И тут пошел дождь. Такой ливень бывает только в начале лета. Лужи покрылись крупными пузырями, и старики, прикрывая головы картонками, поковыляли к подъездам.

***

Она зажгла лампадку у иконы убиенных Иродом младенцев. Детские лики внимательно и строго смотрели на нее.

«Я, это… купола золотила, – мысленно ответила Изольда Матвеевна на их немой вопрос. – Кошкам на приют давала».

Младенцы продолжали строго смотреть. Мысли Изольды Матвеевны текли все жалобнее.

«Умер сыночек… пуповиной перетянуло. А рожать больше не от кого… и так был нагуляный».

Внезапно ей пришли на ум слова одного старого батюшки: «Баба спасается деторождением!» И Изольда Матвеевна по привычке обратилась к иконе Казанской Божьей матери:

«Ты скажи, матушка, мой сынок там, в раю, вырос не алкашом?»

Лик слегка кивнул в мерцающем свете свечей.

«А не содомист ли он?» – продолжала Изольда Матвеевна.

Лик тихонько мотнул головой.

«Видишь, какого я тебе хорошего сыночка отдала! – удовлетворенно подумала старуха. – А ты вырастила».

И тут пискнул кнопочный телефон Изольды Матвеевны: на нем высветилось новое сообщение.

«Помогите выжить бенгальскому тигру! – прочитала старуха. – На этой планете должны выжить все! Наберите «200», и ваше пожертвование отправится по адресу!»

Изольда Матвеевна набрала «200», тоже слегка кивнула иконам и торжественно подумала:

«Это знак, что все в этой жизни должны спастись. От бенгальского тигра до младенца из Нигерии. И все встретятся в раю!»

Эпизод шестой

«Чтой-то к Катьке девушка зачастила какая-то. Может, внучка её? Вон, с полной сеткой продуктов пришла. Колбаска торчит…»

Изольда Матвеевна облизнулась, стоя у дверного глазка.

«Да какая девушка? Женщина уже, фасад-то широкий. А Катьки дома нет. Не договорились, что ли? Как бы и мне колбаски-то отведать? «Докторская!»

Женщина на лестничной площадке безуспешно нажимала на звонок у соседской двери.

«Катька на дачу укатила. Приехал её лысый сын на иномарке, и укатили. Рассада на всю улицу из окон машины развевалась. Помидорчики-огурчики выращивать будут. Хорошо им: невестка всё прополет, польёт. Говорили давеча, что сын Катьке сиделку нанял. Нет, не сиделку, а компаньонку: крючком вязать вместе, в квартире убираться…»

Едва Изольда Матвеевна отошла от глазка, как раздался звонок в дверь.

– Кто там? – всполошилась старуха.

– Да вот, извините, к соседке вашей пришла, а её дома нет. Не в больнице ли она?

Изольда Матвеевна распахнула дверь и прищурилась. На пороге стояла та самая женщина.

– А вы ей кто будете?

– Я компаньонка из службы «Лучше дома».

Изольда Матвеевна вновь увидела колбаску и подобрела:

– Проходите-проходите, женщина, как вас? Всё сейчас расскажу.

– Галя… Да я ненадолго, просто узнать…

– Проходите, Галя! – гостеприимно прогудела Изольда Матвеевна. – Сейчас чай будем пить, с колбаской. С «Докторской».

– Нет, я не могу. Продуктовый набор казенный…

– Так нет Екатерины Петровны. На дачу уехала. А продукты-то пропадут!

– У меня продукты подотчётные, – сникла Галя. – Теперь мне сегодняшний визит не оплатят. Может, хоть вы подтвердите, что я приходила?

– Зачем же подтверждать? – снова облизнулась Изольда Матвеевна. – Я вам этот визит и оплачу – но полцены.

Женщина покорно кивнула.

– Так вы, значит, компаньонка? Составьте мне компанию чаю попить. Поухаживайте за старухой: приготовьте бутерброды, поставьте чайник…

– Может, наметим род занятий, раз уж я у вас на целый день?

– Ну… крючком вязать я не умею.

Галина оглядела запустение в квартире, где чистыми были только окна, посмотрела на сальный пучок волос на макушке Изольды Матвеевны и предложила:

– Давайте сейчас чай попьём, потом борщ сготовим, а потом помоемся.

Изольда Матвеевна смутилась:

«Что же мне, и раздеваться придётся? А у меня ночная рубашка дырявая и тело старческое никакой красотой не блещет. Хотя, они, наверное, ещё и не таких старух видели… А вдруг она содомистка какая? Будет ко мне приставать на старости лет. Нам с содомистами даже за одним столом сидеть не велено. С чего это она меня вымыть решила? Я же чистая… почти».

Но на тарелке уже лежали бутерброды с колбаской и чайник весело свистел на плите.

– А семья-то у вас есть? – с подозрением спросила Изольда Матвеевна, уплетая бутерброд.

– Нет, мама осталась в деревне, а больше никого нет.

Изольда Петровна немного успокоилась:

«Деревенские содомистами не бывают, они психически здоровые. Некогда им извращаться, им работать надо день и ночь. Особенно, где семьи большие. Хорошо бы она оказалась мусульманкой. У них с этим строго».

Изольда посмотрела на чёрный густой пучок Галины и строго спросила на «ты»:

– Что платок не носишь? Аллах же запрещает.

– Так неверующая я! – гордо ответила Галина. – Институт холодильной промышленности заканчивала. Всё про хладагенты знаю.

Мысли Изольды Матвеевны снова потекли в другом направлении:

«Неверующая она! Это неверие доведёт до беды. Раньше хладагентами занималась, а теперь старух моет… неспроста это! Давно, наверное, в городе живёт, успела испортиться. Опять же, бурная молодость: студенческая общага, женский коллектив – так кто хочешь содомистом станет!»

– А с кем здесь живешь?

– С подругой на двоих комнату снимаем.

У старухи чуть сердце не остановилось.

Изольда Матвеевна набычилась и с неудовольствием отложила бутерброд:

– Выйду позвонить.

У Галины тем временем булькал в кастрюле бульон для борща. Приближался «час икс».

Изольда Матвеевна вышла в коридор и набрала знакомый номер:

– Здравствуйте, батюшка! Благословите помыться? Что значит «давно пора»? Нет, вы послушайте, какая у меня ситуация…

На том конце провода послышались гудки.

Изольда Матвеевна упрямо набрала номер еще раз:

– Батюшка, спросите там у старца, мыться мне с содомисткой или не мыться? И содомистка ли она вообще? Что значит «кто»? Вы что там, не прозреваете? Такой важный вопрос! Компаньонка моя… Не знаете? Ну, ладно.

Изольда Матвеевна повесила трубку.

Из кухни вовсю вкусно пахло борщом.

«И зачем я её только пустила? Понятно же, что от Катьки ничего хорошего не жди. Подсунула мне свою компаньонку, – горестно подумала Изольда Матвеевна. – Пусть бы с Катькой в ванной возилась».

– Борщ готов! – объявила Галина. – Вы пока раздевайтесь, берите шампунь, я сейчас подойду.

Изольда Матвеевна вспомнила, что у нее не закрывается ванная комната, и почувствовала себя в ловушке:

– Может, не будем мыться?

– Обязательно будем! – оптимистично заявила Галина. – Все складочки переберём, промоем.

От этого заявления Изольда Матвеевна пришла в ужас, но – делать нечего, начала раздеваться.

«Может, и ничего страшного, – подумала она. – Может, я всё придумала. Откуда мне знать, если даже батюшка точно не знает?»

Изольда Матвеевна сняла жилетку, ночную рубашку и нехотя полезла в душ. Когда Галина хотела поддержать её за руку, чтобы она не поскользнулась, старуха нервно огрызнулась:

– Я сама!

Компаньонка настроила температуру воды, и на голову Изольде Матвеевне полились теплые струи. И тут она разнежилась и потеряла бдительность:

«Глупости всё! Это батюшка запугал меня, что кругом содомисты».

Изольда Матвеевна намылила хозяйственным мылом голову и протянула компаньонке мочалку:

– Потри спинку.

Та послушно потёрла.

– Отвернись! – сурово прогудела Изольда Матвеевна и начала мыться по-женски. Но Галина не только не отвернулась, но и возразила:

– Нет-нет, там я всё должна сама проверить.

– Как проверить? Руками? – Изольда Матвеевна была вне себя.

– Да, нас специально так учат.

– Где учат?! – вскричала Изольда Матвеевна. – В институте холодильной промышленности?!

Она выскочила из душа и хлестнула компаньонку мочалкой по лицу.

– Так тебе! – компаньонка, уворачиваясь от мочалки, выскочила в коридор.

– Так тебе! – компаньонка схватила куртку и выбежала на лестницу.

– Так тебе! – Изольда Матвеевна с громким стуком захлопнула дверь и, едва переводя дыхание, голая, села на стул в прихожей.

«Не спасла свою душу, не спасла. А ведь жить-то осталось совсем мало!»

В дверь позвонили. На лестничной площадке стояла испуганная Галина:

– А плата-то, плата? – бормотала она.

Изольда Матвеевна, не одеваясь, достала из тумбочки и кинула ей пятьсот рублей.

По всей квартире растекались лужи, с домашнего телефона свисала мокрая мочалка.

Старуха прошла на кухню, сняла с газовой плиты ароматный борщ и вылила его в унитаз, с тоской глядя, как куски курицы крутятся в сливе. Следом отправились и остатки колбаски.

«Не отмолить будет, не отмолить!» – с тоской думала Изольда Матвеевна.

Она натянула грязную ночную рубашку, села за стол и уронила голову на руки.

Эпизод седьмой

– Тунеядка ты, Изольда! – грустно покачала головой баба Катя. – Неинтересно с тобой дружить: крючком ты не вяжешь, цветы – и то не поливаешь.

И кивнула на пыльную полузасохшую герань на окне.

– Я Богу молюсь, – степенно ответила на обвинения Изольда Матвеевна. – В храм хожу.

А в голове шевельнулся червячок:

«Чего это она со мной не хочет дружить? Можно подумать, она лучше меня!»

И тут Изольда Матвеевна почувствовала себя так, словно ее не принимают в октябрята или, в крайнем случае, исключают из пионеров.

– Что с того, что ты молишься? – стервозно протянула Катька. – Тебе и молиться-то не за кого.

– Я за весь мир молюсь… и за себя немного, – принялась оправдываться Изольда Матвеевна.

– Гордыня это в тебе: молиться за весь мир – дело монахов. Я вот записочку отнесу в храм, и все – пусть батюшка за нас молится, он для этого и существует.

– Ты не понимаешь, Катерина! – с жаром принялась объяснять Изольда Матвеевна. – Я молитвенный труд несу: душой молюсь, иногда до самого утра.

– Вот еще, делать нечего! – снова стервозно возразила баба Катя. – Ночью спать надо после трудов праведных. Вот я как закатаю за день тридцать литров кабачковой икры, так и сплю как младенец. В шесть утра встаю и до самой ночи без продыха – всю семью кормлю, семья-то большая. Жить надо как все: трудиться день и ночь, а не Богу молиться.

– Ты не понимаешь, Катька! – рассердилась Изольда Матвеевна. – Мое призвание – молиться, я даже в монастырь уйти хотела.

– Что ж не ушла?

– Не взяли, – обиженно махнула рукой Изольда Матвеевна. – Сказали, что в моем возрасте только в богадельню. А из меня прозорливая старица могла бы получиться.

– Вот и живи в миру, – уже миролюбиво отозвалась баба Катя. – В миру-то чем спасаются? Кабачковой икрой. За каждую банку Господи Иисусе списывает по одному грешку…

И закончила, закрывая за собой входную дверь Изольдиной квартиры:

– Потому что труд сделал из обезьяны человека!

***

«Что же теперь, никто со мной дружить не будет, потому что я кабачковую икру не закатываю? – с тоской думала Изольда Матвеевна. – Так я научусь. Такую вкуснятину закатаю, что они пальчики оближут! Еще рецепты у меня просить будут. Позавидуют еще моей кабачковой икре».

Изольда Матвеевна натянула шляпку и понеслась на рынок.

– Почем кабачок? – спросила она у первого же попавшегося прилавка.

– Кручу-верчу, кабачок показать хочу! – отозвался продавец из солнечного Азербайджана. – Смотри, какой кабачок-зеленый бочок! По пятьдесят рублей килограмм отдам.

– Мне для кабачковой икры, – душевно пояснила Изольда Матвеевна.

– Для вкусный икор еще розовый помидор! – снова стихами ввернул продавец.

– Да? – растерялась Изольда Матвеевна. – А еще что нужно?

– Свекла! – вошел в раж житель Азербайджана: у него закончились стихи. – Капуста, кинза, болгарский перец, соль, чеснок, уксус, морковь…

Изольда Матвеевна переложила половину прилавка себе в холщовую сумку и спросила застенчиво:

– Варить-то как?

– Все чистишь, режешь, складываешь в чан и тушишь. Потом уксус вливаешь, – не моргнув глазом ответил продавец, – и блендером перемешиваешь.

***

«Блендера-то нет! – размышляла Изольда Матвеевна уже ближе к ночи. – Надо сварить половину и посмотреть, что получится. Как бы не опозориться».

Взгляд ее упал на икону Казанской Божьей Матери, и ей стало немного стыдно перед ней. Изольда Матвеевна погладила лик указательным пальцем, оставив дорожку в пыли, как слезу, и прошептала:

– Прости, надо крутиться. Точнее, банки крутить. Мы в миру закатанной кабачковой икрой спасаемся.

«И чего, интересно, меня в монастырь не взяли? Теперь старухи надо мной потешаются. Провела бы старость монахиней, не такая уж я и немощная, – размышляла Изольда Матвеевна, нарезая овощи и складывая их в большой чан. – Курам на смех: я на старости лет консервы на зиму делаю! Как в послевоенное время, когда серую капусту собирали на полях и солили».

Чан был водружен на газовую плиту, и тут взгляд Изольды Матвеевны упал на открытый молитвослов. Она снова испытала угрызения совести, на этот раз более сильные. Старуха посмотрела на чан, потом на молитвослов, и сказала чану, словно извиняясь:

– Я на минуточку.

Чан утробно булькнул, а Изольда Матвеевна принялась читать акафист Божьей Матери.

***

«Ну и дрянь эта ваша кабачковая икра! – в полшестого утра размышляла Изольда Матвеевна, разливая по банкам темно-бурую от свеклы, вонючую от уксуса овощную слякоть. – Наверное, что-то не так сделала. Надо бы у Катьки рецепт спросить… А как спрашивать-то? Показать себя неумехой?»

Изольда Матвеевна приуныла. Посмотрела на часы, вышла на лестничную площадку, затянутую запахом ее кабачковой икры, покрутилась у Катькиной двери.

«Полчаса еще. Катька сказала, что в шесть встает».

С трудом выдержав эти полчаса, Изольда Матвеевна позвонила в соседскую дверь. На ее удивление, ей никто не ответил. Тогда Изольда Матвеевна нервно походила из угла в угол и позвонила еще раз, долго продержав кнопку звонка. Открыла ей Катькина невестка – Зина. Лицо у Зины было опухшее от сна, на голове красовались бигуди.

– К Кате я! – суетливо пробормотала Изольда Матвеевна и попыталась протиснуться мимо Зины в соседскую квартиру. – Кабачковую икру помогу закатывать…

– Какая кабачковая икра?! – рассерженно крикнула Зина. – Какая Катя?! Вы на время смотрели?! Катя спит и пузыри пускает!

Она бесцеремонно вытолкала Изольду Матвеевну с порога и захлопнула дверь. Старуха в недоумении застыла на лестничной площадке.

«Спит Катька, выходит! – сердито подумала она. – А как же вставать в шесть утра? А как же кабачковая икра? А как же спасение через труд?!»

***

В десять утра Изольда Матвеевна снова позвонила в соседнюю дверь. Ей вновь открыла Зина.

– Я к Кате, – жалобно проскулила старуха. – Рецепт кабачковой икры узнать…

– Да спит она! – развела руками Зина.

– Как?! Еще не вставала?! – с тихой яростью спросила Изольда Матвеевна.

– Почему? Встала, позавтракала, села вязать крючком да и задремала. Но, если очень надо, – проходите.

На соседской плите действительно булькал огромный чан с кабачковой икрой, но мешала ее Катькина невестка Зинаида. А баба Катя сидела в кресле-качалке, уронив голову на грудь и широко открыв рот, откуда вытекала тоненькая струйка слюны.

Внезапно Изольда Матвеевна обнаружила, что на Катькиной нижней губе примостилась небольшая серая пчела.

– Катя!!! – гаркнула в ухо подруге Изольда Матвеевна.

Та вздрогнула, захлопнула рот, выпучила глаза. И тут пойманная в ловушку пчела укусила ее за губу.

Баба Катя завыла, ее губа моментально разрослась.

– Это все оттого, что у тебя губа не дура кабачковой икры поесть! – посмеивалась Изольда Матвеевна. – В миру же спасаемся. Жрем да спим!

– А зачем заходили-то? – удивленно спросила Зина.

– Да помочь вам хотела трудиться, – насмешливо ответила Изольда Матвеевна. – И рецепт кабачковой икры взять.

Зина аккуратным бисерным почерком записала на тетрадном листке рецепт и с ним проводила соседку.

***

Изольда Матвеевна пришла домой и уставилась в бумажку, а затем принялась рвать ее на мелкие кусочки.

«Не надо мне вашей дружбы! Вас Бог накажет за лживость! И продавца на рынке, и Катьку. Катьку уже наказал: вон как губу раздуло! Трепливая баба!»

И, уже безо всякой вины, Изольда Матвеевна взяла чистую тряпочку и принялась протирать лики святых.

Эпизод восьмой

В домофон надсадно звонили.

«Не буду открывать! – решила Изольда Матвеевна. – Из жилконторы, наверное, или с Почты России. Развелось бездельников: все ходят и ходят, порядочным людям спать не дают».

И старуха перевернулась на другой бок.

Потом она услышала сквозь картонные стены (какие картонные? добротные стены!), как домофон провыл у соседей слева – впрочем, с тем же успехом. Потом у соседей справа. Потом принялся трезвонить по кругу. Улучив момент, когда домофон вякнул у нее, Изольда Матвеевна рявкнула в микрофон:

– Кто там?

Ей ответили утробным голосом:

– Откройте. Газ.

«Газ – дело важное», – подумала Изольда Матвеевна, отжала кнопку домофона и, как была, в ночной рубашке, отворила дверь.

Вскоре на ее последний этаж поднялся юноша в форме:

– Здравствуйте! Вы собственник?

– Собственник, – кивнула Изольда Матвеевна.

– Распишитесь. – Ей под нос сунули ведомость, где она лихо поставила закорючку напротив номера своей квартиры.

– Хочу предупредить, что под нашим именем ходят мошенники. Каждому не открывайте, открывайте только работникам с такими удостоверениями, – и юноша раскрыл удостоверение красного цвета.

– Понятно, понятно! – усмехнулась Изольда Матвеевна. – Смотреть будете? Газом не пахнет, плиту не меняла.

– А где у вас локальный газопровод?

– Да вот здесь, в антресолях.

– Непорядок, – огорчился юноша. – Знаете, когда газопровод закрыт, нам сложно оценить его состояние.

– Так что же, антресоли разбирать?

– Сейчас готовят постановление, по которому газопровод всегда должен быть предъявлен к осмотру. Даже тем, у кого ремонт с гипроком, придется его ломать, а уж ваши антресоли – не знаю, не знаю…

– А что будет, если антресоли не ломать?

– Штраф выпишут.

– Как же так? В моей же собственной квартире газовики распоряжаются, ломать мне антресоли или нет! Антресоли мне очень нужны, я там гуманитарную помощь храню.

– Безопасность дома превыше всего. Слышали, в Тьмутараканске был взрыв бытового газа? Аж балкон от дома отлетел!

«Вот еще, антресоли разбирать! – подумала Изольда Матвеевна. – После моих похорон пусть разбирают, когда я от газа задохнусь. Не дождутся!»

– А велик ли штраф? – осведомилась она.

– Этого мы не знаем. Говорят, от десяти тысяч.

– Ну, к следующему году накоплю, – легкомысленно сказала старуха. – А если не накоплю, то и взять-то с меня нечего. Кукиш вашим приставам! Кукиш я буду антресоли разбирать! Убирайся из моей квартиры!

И с этими словами Изольда Матвеевна выперла в спину газового юношу за порог и захлопнула дверь.

***

«Самое хорошее дело – килечку с картошкой на обед покушать. Килечка золотистая, брюшко блестит от масла. Сквозь губы ее протянешь, вся мякоть во рту останется, а голову и выкинешь. И картошечкой вареной закусишь».

Изольда Матвеевна повязала слюнявчик, чтобы не запачкать ночную рубашку, перекрестилась на икону и сказала мысленно: «Благослови, Господь, эту постную пищу!» Но только она взяла в левую руку кильку, а в правую – вареную картофелину, как в дверь опять позвонили.

– Кто там?

– Газ!

«Штраф пришли брать. Антресоли-то я не разобрала!» – сообразила Изольда Матвеевна.

– Заходите, воры от государства! – поприветствовала она дородного мужчину, широко распахнув дверь. – Антресоли я не разобрала, штраф платить нечем. Могу килькой угостить.

– Какие антресоли? Какой штраф? Какая килька?! – изумился мужчина.

– Ну, доступ к газопроводу, – принялась объяснять Изольда Матвеевна.

– Так это мошенники были! – воскликнул мужчина. – Запомните, настоящие газовики ходят только с такими удостоверениями, – и сунул под нос старухе удостоверение зеленого цвета.

– А вы, значит, настоящие? – прищурилась Изольда Матвеевна.

– Да, настоящие. Вот, распишитесь в ведомости.

Изольда Матвеевна послушно расписалась.

– Значит, не надо антресоли разбирать? – уточнила она.

– Нет, не надо, – улыбнулся дородный мужчина.

– А как же директива сверху? – продолжала допытываться Изольда Матвеевна. – Штраф в десять тысяч?

– Ничего не надо! – возмутился мужчина.

– А что надо?

– Вентиль менять надо. – Он кивнул на древний, засиженный мухами вентиль газопровода.

– Это зачем? – вредно спросила старуха. – Он мне пятьдесят лет служил, с тех пор, как газ провели. Антиквариат!

– Мы планируем на следующий год увеличить давление в газопроводе, – дипломатично отозвался мужчина. – Вентиль и лопнет.

– Как вены у меня в башке при инсульте? – ситуация Изольде Матвеевне была понятна.

– Примерно так.

– И сколько это будет стоить? Может, мне бесплатно? Я – пенсионер и ветеран труда.

– Около десяти тысяч. Льгот у нас нет: сами знаете, мы средства государству зарабатываем.

«У них что, на все работы одна такса?» – подумала Изольда Матвеевна.

– Нет десяти тысяч! – вредным голосом сказала она и кинула в мужчину килькой, которую продолжала держать в левой руке. – Я сейчас участковому позвоню, Ивану Сергеевичу, и скажу, что у меня второй раз десять тысяч вымогают! И в прокуратуру напишу, и Путину!

И она пухлыми, жирными, воняющими килькой руками вытолкала обескураженного мужчину за порог.

***

В последнее время Изольда Матвеевна стала много спать – то ли сказывался возраст, то ли ночные бдения с акафистом. Особенно хорошо ей спалось по выходным – из-за многолетней привычки вставать рано в будни на работу и отсыпаться в субботу и воскресенье. А что? И машины не шумят во дворе, и ребенок соседский плачет, казалось, тише. Но сегодня с лестничной площадки опять доносились шум и гам. Изольда Матвеевна даже сквозь сон слышала, как несколько раз тоненько вскрикнула ее подруга Катерина. Возмущенно? Негодующе? Старуха накинула жилетку поверх ночной рубашки и вышла посмотреть.

– Изольда, у нас газ воруют! – кинулась к ней баба Катя.

На лестничной площадке стоял небольшой цифровой агрегат, а рядом с ним – представители жилконторы и кургузый мужичок.

– Как воруют?! – переполошилась Изольда Матвеевна. – Кто ворует?!

– Переплачиваем за газ! – загалдели соседи. – К нашим сетям подключились!

– Кто переплачивает? – недоуменно спросила старуха. – Я плачу за газ семьдесят рублей в месяц…

– А стоит пятнадцать! – авторитетно заявил кургузый мужичок. – Народное достояние, а выходит дороже, чем в Европе – наш, экспортный!

– Вы кто? – сурово осведомилась Изольда Матвеевна.

Мужичок раскрыл удостоверение синего цвета, по очереди сунул его всем соседям под нос, поднял палец вверх и авторитетно произнес:

– Газ!

– Так, вроде, уже приходили из газа, – робко сказала баба Катя. – Два раза.

– Это мошенники. Запомните: настоящие удостоверения газовиков – синие.

– Десять тысяч выкладывать? – спокойно осведомилась Изольда Матвеевна.

– Да! – Кургузый мужичок победно поднял нос.

– А за что?

– Будем в каждую квартиру ставить газовые счетчики, чтобы все по справедливости.

– Одну минуточку! – изумленно сказал зять бабы Кати. – Я посчитал: счетчик будет окупаться семнадцать лет. Старуха Изольда, например, столько не проживет. Может, ну его… пусть воруют?

– Везде нужен учет и отчетность, – вмешалась жилконтора.

– Подождите-ка, я сейчас деньги вынесу, – коварно сказала Изольда Матвеевна, пошла в свою квартиру, открыла холодильник и взяла в каждую руку по два яйца. – Несу-несу! Уже несу!

– Ты что, Изольда?! – испуганно зашептала Катерина, разгадав ее замысел. – За хулиганство посадят!

– Кто посадит? – молодецки крикнула старуха и запустила яйцом кургузому мужичку в волосы. – Они сами жулики!

Кургузый мужичок растерянно моргал, на его лоб стекала крупная желтая капля, а тем временем в ход пошли другие яйца, которые Изольда Матвеевна пуляла, приоткрыв свою дверь.

Соседи разошлись по квартирам. Изольда Матвеевна спокойно легла спать дальше.

В дверь позвонили.

– Кто там?!

– Газ!

Изольда Матвеевна открыла дверь на цепочку. На лестничной площадке стоял маленький, тщедушный старичок и показывал удостоверение – черное.

– И не стыдно тебе на старости лет воровать? – осведомилась Изольда Матвеевна. – Шваброй в лоб хочешь? Нет у меня десяти тысяч!

– Не надо десять тысяч, – грустно ответил старичок. – Я пришел газовую плиту проверить.

– Одну минуточку! – ответила Изольда Матвеевна. – А если газовая плита не понравится?

– Вы купите новую, а собес вам деньги вернет – вы же пенсионерка.

– А вот у меня газопровод антресолями закрыт, тогда что?

– Ничего.

– А вентиль менять не надо? – допытывалась старуха. – А то вдруг давление в газопроводе поднимется?

– У нас постоянное давление в газопроводе.

– А вот счетчики…

– Какие счетчики?! – возмутился старичок. – В законе это не прописано!

– Погоди-ка, а чем докажешь, что ты не мошенник?

– Изольда Матвеевна…

– Откуда вы знаете, как меня зовут?!

– Из договора газоснабжения.

Изольда Матвеевна крепко сжала ручку швабры и крикнула в дверную щель:

– Не пущу-у-у-у!!!

Эпизод девятый

Изольда Матвеевна инспектировала холодильник: на верхней полке валялась заплесневелая корочка хлеба, на второй лежал тюбик горчицы, в ящике для овощей пряталась грязная вилка.

«Может, поэкономить? – подумала Изольда Матвеевна, но в животе предательски заурчало. – Нет, надо хоть до ларька добежать. А куда еще? Час ночи, магазины не работают».

Она встала перед зеркалом, послюнявила карандаш и подвела едва заметные дужки бровей.

На улице было темно. Изольда Матвеевна перекрестилась и, опираясь на клюку, пошла мимо мусорных бачков и припаркованных машин.

У помойки лежала огромная куча тряпья неясных очертаний, которая внезапно зашевелилась и крикнула:

– Кто здесь? Помогите страждущему человеку!

Изольда Матвеевна от неожиданности и испуга громко завизжала, отскочила в сторону, размахивая руками, и задела пару машин, у которых незамедлительно сработала сигнализация.

В нескольких окнах загорелся свет:

– Кто там?!

– Что случилось?!

– Да это сумасшедшая Изольда с пятого этажа!

Изольда Матвеевна с трудом уняла колотившееся сердце и склонилась над кучей тряпья:

– Поликарп Иванович, это вы?!

– Это я… Карпуша, – нетрезвым голосом отозвалась куча, оказавшаяся стариком-соседом с третьего этажа.

Изольда Матвеевна снова перекрестилась и еще хриплым от испуга голосом спросила:

– Так что ж вы, Карпуша, здесь разлеглись? Не инсульт ли, часом? Может, скорую вызвать?

– Выгнали из дома на старости лет, Изольдушка. Вот, ползу неведомо куда… В ночлежку…

– Так, может, вам помочь, Карпуша? Вместе быстрее доползем.

– Мне бы пивка, Изольдушка, для поправки здоровья…

От Карпуши пахло перегаром и мочой, но Изольду Матвеевну это не смутило. Смутило ее то, что подумают о ней, старой, в ларьке, когда она пиво будет брать.

«Я же не алкоголичка какая! – думала старуха, высоко приподнимая дуги бровей. – В первый раз беру».

– Держись, Карпуша, не умирай! – крикнула она. – Я мигом!

И Изольда Матвеевна на всех парах кинулась в ночной ларек.

– Нет, нет и нет! – сурово сказал ей молодой продавец-мигрант. – Мы после десяти спиртное не продаем.

– Ну, уважьте мой возраст! – расстроенно протянула старуха. – Очень надо!

Продавец с подозрением оглядел ее:

– Откуда мне знать? Может, вы с проверкой пришли.

Расстроенная Изольда Матвеевна поспешила обратно к помойке.

– Не дают, Карпуша. По закону не положено.

Куча тряпья недовольно замычала:

– Ты говорила, что Карпуше надо поправиться?

– Нет.

– Так иди и скажи!

Изольда Матвеевна поспешила обратно в ларек:

– Это снова я! Карпуше надо поправиться! – задыхаясь, выпалила она.

Продавец закатил глаза, показывая, что он все это глубоко осуждает, и спросил:

– Карпуше как обычно?

– Не знаю, – растерянно произнесла Изольда Матвеевна и опять поспешила к помойке.

Вернувшись, она твердо сказала:

– Карпуше как обычно, – и выложила на прилавок все свои деньги.

Продавец достал из-под прилавка двухлитровую бутыль «Охота крепкое», и старуха понесла добычу обратно.

***

– Что бы я делал без тебя, Изольда! – вполне связно говорил Поликарп Иванович, сидя в трусах на кухне у Изольды Матвеевны и наблюдая, как его штаны крутятся в стиральной машине. – Ты не беспокойся, деньги я тебе верну. Я не алкоголик какой-то, добра не помнящий. Вот сколько я тебе должен?

– Двести рублей.

– Ты на бумажке напиши и в карман штанов бумажку положи, чтобы я не забыл.

Изольда Матвеевна оторвала кусочек туалетной бумаги, написала на нем карандашом для бровей «200» и положила в карман Карпушиной рубашки.

– Зимой замерзнешь, Карпуша, – тихо сказала она и опустила глаза.

***

Спустя несколько дней Изольда Матвеевна вышла посидеть на скамеечке у подъезда. Карпуша был там же – трезвый как стеклышко.

– Изольда, что ты, говорят, днесь кричала-то ночью? – спросил он. – В дурдом же сдадут, как пить дать!

Старуха растерялась.

– Кто напугал-то тебя? Может, напал кто? Люди с работы пришли, отдыхать легли, а ты орешь, – стыдил ее Поликарп Иванович. – От безделья все!

Изольда Матвеевна набычилась и сказала едко:

– Ты мне, Карпуша, двести рублей должен. Гони должок!

– Какой я тебе Карпуша?! – рассерженно крикнул старик. – Поликарп Иванович я! Так и зови. И я вжисть никому ничего не должен – я честный человек!

– А ты в кармане рубашки-то поищи! – снова растерялась старуха. – Там на бумажке все записано.

Карпуша поковырялся в кармане рубашки и вытащил оттуда слипшийся шарик туалетной бумаги.

– Ты, Изольда, мне голову не морочь! Совсем спятила: с честного человека деньги вымогать!

***

Прошла неделя.

Изольда Матвеевна разморозила небольшой кусочек свинины и теперь крутила из него фарш на допотопной ручной мясорубке.

Внезапно раздался звонок в дверь. На пороге стояла вонючая куча тряпья.

– Тебе чего, Поликарп Иванович? – сердито спросила старуха. – Час ночи на дворе!

– Двести рублей долга занес, – промямлил Карпуша, держа в руке «Охота крепкое».

– Другое дело! – сразу размякла Изольда Матвеевна. – Проходите, Поликарп Иванович. Котлеты будете?

– Да что ты все «вы» да «вы»?! Никакой я не Поликарп Иванович! Это же я – Карпуша!

Изольда Матвеевна немало изумилась.

– Ну, снимай штаны – постираем. Опять от тебя, Карпуша, бомжом несет.

Старуха накрутила фарша и начала жарить котлеты. По квартире распространился мясной дух.

– Мать моя покойная такие котлеты жарила, – сглатывая слюну, заявил Карпуша. – А жене моей покойной не удавались: все булки побольше норовила положить.

– Так годы были голодные – не разгуляешься, – поддакнула Изольда Матвеевна. И добавила грустно: – А я вот женой не побыла. И детей не народила…

– А я народил на свою голову иродов – из дома гонют, приходится у помойки спать! Думаю накопить денег и угол себе снять.

– Много ты себе с пенсии накопишь! – усмехнулась старуха.

– Что накоплю – все мое!

Изольда Матвеевна вздохнула, откинула сиденье с кресла и достала маленький тряпичный кулек.

– На вот тебе, на первое время, – смущенно сказала она и сунула Карпуше деньги. – На смерть копила. На похороны… Потом вернешь, а то закопают как безродную. А если я до этого времени умру, то уж изволь похоронить.

– Двадцать тысяч! – восторженно присвистнул Карпуша. – Ты мне на бумажке напиши и положи ее в карман штанов, чтобы я не забыл. Я – честный человек!

– Угу! – хмыкнула Изольда Матвеевна.

– А может, Изольда, нам пожениться? – Карпуша пребывал в эйфории. – Ты – женщина при деньгах, я – мужчина при голове и руках.

И тут Изольда Матвеевна почувствовала, что сердце у нее теплое и розовое, как на дурацких детских открытках с кошками. Нет, не красное – розовое.

– Ешь уже котлеты, жоних! – нарочито сварливо сказала она.

***

Карпуша не появлялся месяц, но в одну прекрасную ночь – ровно в час ночи – Изольда Матвеевна вновь обнаружила у своих дверей бесформенную вонючую кучу тряпья.

– Здравствуй, Карпуша! – грустно сказала она. – Деньги принес?

– Нет денег! – глаза у Карпуши были мутные, в красную сеточку, взгляд затравленный. – Но я верну! С первой же пенсии верну. Я – честный человек!

Карпуша стукнул себя кулаком в грудь и взревел:

– Буде мне грешному!

– А насчет женитьбы ты, Карпуша, наверное, пошутил? – Изольда Матвеевна почувствовала, как ее розовое сердце сжалось в комок при этих словах.

Глаза у старика забегали:

– Понимаешь, Изольда, у нас вера разная… Я мусульманин.

– И давно, Карпуша?

– Давно! – с вызовом ответил старик и нахохлился.

– Дай-ка я тебе бумажку про долг напишу и положу в карман штанов.

Изольда Матвеевна оторвала лист с настенного календаря, взяла карандаш для бровей и написала: «Не приходи сюда больше никогда!»

Эпизод десятый

Изольде Матвеевне, как водится, не спалось. Стоило ей закрыть глаза, как где-то на лестнице раздавалось истошное «Мэ-э-эу!», многократно умноженное эхом.

Изольде Матвеевне припомнилось, как в детстве она с другими ребятами привязывала кошкам консервные банки к хвосту.

«Вот и расплата!» – подумала она.

– Мэ-э-эу!!! – особо заливисто проверещала кошка у нее под дверью.

«Небось, подыхает, сердешная! – Изольда Матвеевна свесила ноги с кровати и перекрестилась. – Жалко животину».

– Мэ-э-эу!!! – звук то удалялся, то приближался.

«Видать, выкинули из дома подыхать на лестнице!»

Старуха открыла дверь. На площадке сидела крупная трехцветная кошка с огромным животом.

– Ну, что ты? – Изольда Матвеевна почесала ее между ушей. – Никому же спать не даешь!

– Спасите! – проверещала та на кошачьем. – Рожаю!!!

Старуха ее прекрасно поняла.

– Рожаешь? – изумилась она. – Ну, проходи.

Кошка перестала орать и юркнула в открывшуюся теплую дверную щель.

Изольда Матвеевна открыла холодильник, достала пакет молока и налила в блюдечко. Кошка принялась жадно лакать, но тут же издала громкое «Мэ-э-эу!» и вытошнила молоко на половик.

– Экая ты! – удивленно сказала старуха.

Кошка принялась метаться по квартире, потом подцепила лапой дверь бельевого шкафа и устремилась туда.

– Ну, уж нет! – воскликнула Изольда Матвеевна. – А тапком?!

Но кошку тапок не испугал: она зарылась в чистом белье, словно только этого ей и надо было, и замолкла.

Изольда Матвеевна улеглась спать.

***

Наутро старуха первым делом заглянула в шкаф. Кошка жмурилась от хлынувшего ей в глаза света и помалкивала. Глаженое постельное белье было в крови.

Изольда Матвеевна аккуратно достала кошку и переложила ее в кресло. Из шкафа раздался недовольный писк. Кошка заметалась.

Старуха запустила руки в белье и вытащила по котенку в каждой. Эту процедуру она проделала шесть раз.

«Двенадцать! – сокрушенно подумала Изольда Матвеевна. – И что теперь делать?»

Она налила ведро воды и подошла к кошке. Та, будто учуяв ее замысел, сердито зашипела.

***

Изольда Матвеевна сунула голову под епитрахиль.

– Чуть душегубкой не стала, батюшка!

– Изольда Матвеевна, я ваши грехи знаю наперечет: чревоугодие и всё на этом! – изумился отец Димитрий.

– Это раньше было. А теперь совсем другое дело: котят замышляла утопить!

– Какая же вы душегубка? У животных нет души.

– А вот и есть! – сердито проскрипела Изольда Матвеевна, высунувшись из-под епитрахили. – Сами ничего не знаете! Я как взяла их в руки, так сразу и почувствовала: есть душа, чуть теплится.

– Сколько кошек? – вздохнул батюшка.

– С мамашей – тринадцать.

– Что делать будете?

– Раздам!

Батюшка с сомнением покачал головой.

– Грех-то мне отпускать будете? – Изольда Матвеевна сердито ткнула отца Димитрия пальцем в бок. – Каюсь я!

***

Накрапывал мелкий дождик. Полы летней шляпы Изольды Матвеевны изрядно намокли и обвисли. Она сидела на скамейке в парке, у ног ее под зонтом, на полиэтиленовом пакете расположилась кошка, вальяжно развесив розовые, полные молока титьки, к которым присосались котята.

Котят никто не брал. Только один молодой парень сунул ей пятьсот рублей на прокорм кошек.

«Вот еще! – подумала старуха. – Я не нищенка какая-нибудь!»

Но деньги взяла.

Внезапно около нее остановился мальчик лет пяти и взглянул на нее какими-то совершенно недетскими глазами.

– Возьми котика! – предложила ему Изольда Матвеевна.

Но мальчик замотал головой и сказал:

– Мне папа не разрешает разговаривать на улице с незнакомыми людьми.

– Но ты же из нашего дома. Я тебя видела во дворе.

– Да, я тоже вас видел, – простодушно ответил мальчик. – Вы сумасшедшая Изольда с пятого этажа.

Старуха горестно вздохнула:

– А тебя как звать?

– Не скажу!

И мальчик отошел на безопасное расстояние, но очень долго смотрел, как Изольда Матвеевна мокнет под дождем.

***

Отец Димитрий после катехизации вышел перед паствой и сделал объявление:

– У нашей прихожанки Изольды Матвеевны народилось двенадцать котят. То есть у ее кошки, конечно. Пожилая женщина содержать столько кошек не может. Прошу оказать посильную помощь в их пристройстве. Двух котят уже забирают в монастырь, чтобы вырастить из них знатных мышеловов.

– Вот богатство-то: двенадцать кошек! – хмыкнул кто-то в толпе.

– Дело богоугодное, – возразил отец Димитрий.

***

В дверь позвонили. На пороге стояли две молодые девушки в мужских ботинках и с короткими стрижками.

Изольда Матвеевна на всякий случай приготовилась бить шваброй, уж больно у них был боевой и деловитый вид.

– Мы из приюта для бездомных животных, спасаем зверей из «бабушатников».

– Каких еще «бабушатников»?

– Таких, как ваша квартира. Сколько у вас кошек?

– Вместе с мамкой осталось три! – огрызнулась Изольда Матвеевна.

– Нам сообщили, что у вас голодают тринадцать кошек. Мы пришли их забрать.

– Кто сообщил? Куда забрать?

– Кто сообщил – не важно. Заберем в приют, в хорошие условия – у каждой кошки будет отдельная клетка…

– Знаете, что? – воскликнула Изольда Матвеевна. – Вас самих надо в клетку!

И захлопнула дверь.

***

После литургии отец Димитрий поманил Изольду Матвеевну в сторонку.

– Ну, что ваши кошки?

– Всех раздала, – доложила старуха. – Осталась только взрослая кошка, ее я хочу оставить себе.

– Нашим раздали? Прихожанам?

– Да.

– Я так и думал.

Батюшка протянул Изольде Матвеевне руку. В кулаке его была зажата небольшая стопочка сторублевых купюр.

– Вот, я собрал вам немного денег, надо кошку отвезти к ветеринару и стерилизовать.

Тут старуха нутром почувствовала, что кошку стерилизовать не надо. Внезапно вспомнился ее собственный сынок, насмерть перетянутый пуповиной.

– Не надо стерилизовать! – крикнула Изольда Матвеевна. – Живодеры вы!

Тоненькая стопочка денег разлетелась по полу.

***

С самого утра кто-то позвонил в дверь. Изольда Матвеевна посмотрела в глазок – на лестничной клетке стоял тот самый мальчик с недетскими глазами. Она открыла.

– Здравствуйте! Я принес корм для ваших кошек.

И он протянул мятый пакетик «Вискаса».

– А папа разрешил тебе со мной разговаривать? – прищурилась старуха.

– Нет, он ничего не знает об этом, – тихо ответил мальчик.

– Ну, проходи. Как звать-то тебя?

– Ванечка, – сказал мальчик и глянул прямо в душу Изольде Матвеевне.

Подбежала кошка, нагло выгнула спину и потерлась о Ванечкины джинсы, а потом истошно завыла:

– Мэ-э-эу!!!

Без котят кошка опять загуляла.

Эпизод одиннадцатый

– Эй, старая! Тебя оштрафуют за то, что газоны портишь! – кричит дворник Мухамед. На него можно не обращать внимания, только языком болтает.

Изольда Матвеевна вскопала во дворе небольшой участок газона, метр на метр, и принялась сажать тыквенные семечки.

– Зось, ты что делаешь-то? – с деланным добродушием спросила соседка бабка Катя.

– Арбузы сажаю, не мешай! – отмахнулась Изольда Матвеевна.

– Зоська, ты совсем уже того?

– Совсем того! – раздраженно ответила старуха и отправилась к помойке.

«Где-то я тут кусок стекла видела…» – задумалась она у мусорного бака.

Кусок стекла лежал на месте. Изольда Матвеевна аккуратно приподняла его, положила на камень и ударила лопатой. Стекло треснуло на три части. Старуха была очень довольна.

Она отнесла стекло к своей плантации. Затем вырыла первую ямку, вытащила из кармана ранее сорванный цветок жасмина, положила на дно, прикрыла осколком стекла, присыпала землей и пометила сухой веточкой.

Потом вырыла вторую ямку, вытащила из кармана принесенную из дома большую бусину из розового стекляруса, положила на дно, прикрыла осколком стекла, присыпала землей и пометила место сухой веточкой.

И снова вырыла ямку, положила на дно бантик из алой атласной ленточки, срезанной с ее шляпы, и проделала все то же самое.

А потом принялась ждать Ванечку. Они часто встречались во дворе, и теперь Изольда Матвеевна припасала то плитку шоколада, то еще что-нибудь вкусненькое для него. А сегодня она припасла кое-что интересное.

Старики и старухи у подъезда молча наблюдали за ней, изредка поднося палец к виску.

Ванечка вышел примерно через четверть часа, Изольда Матвеевна уже приметила его время. Он не выбежал гулять, как любой ребенок, а вышел спокойной, степенной походкой, будто совершал какое-то запланированное дело.

Изольда Матвеевна приветливо помахала ему рукой:

– Смотри, у меня для тебя секретики!

– Какие секретики? – вяло спросил Ванечка, казалось, ничуть не заинтересовавшись. И глянул на старуху своими недетскими глазами.

– Я спрятала для тебя в земле три секретика! – весело ответила старуха. – Попробуй их найти.

Ванечка поразмыслил немного и с недетской рассудительностью начал копать у второй палочки.

– Бусинка! – внезапно улыбнулся он, лег на живот на землю и принялся смотреть сквозь стекло.

Изольда Матвеевна, раскинув большие ноги, завалилась на землю рядом с ним.

Уже с некоторым азартом Ванечка принялся копать у третьей палочки.

– Бантик! – ликующе воскликнул он.

И, наконец, был найден цветок жасмина.

– Хорошие секретики? – спросила старуха. – Тебе понравились?

– Хорошие! – отозвался Ванечка. – Вы сами это придумали?

– Со мной мама так играла, когда я была маленькой, – отозвалась старуха и подумала: «А эти молодые фифы ничего не умеют!»

Ванечкин взгляд снова потускнел:

– У меня нет мамы. Моя мама умерла.

Он не сказал какой-нибудь детской глупости, типа «моя мама на небесах», просто констатировал факт смерти своей матери.

Изольде Матвеевне стало стыдно за то, что она мысленно называла его мать «фифой».

– А с кем ты живешь?

– Я с папой живу. Но мой папа – дальнобойщик и часто уезжает в командировки. Тогда я живу с тетей Валей – папиной сестрой.

– Зоська, а что ты на брюхе ползаешь?! – внезапно раздался голос противной бабки Кати.

– Да совсем с ума сошла!

– Ой! Папа идет! Ну, я побежал! – воскликнул Ванечка.

Его отец остановился у подъезда, поджидая мальчика.

– Сергей! – внезапно крикнула бабка Катя Ванечкиному отцу. – Подойди-ка сюда, что скажу.

И зашептала с причитаниями на весь двор:

– Зоська-то сумасшедшая, я ее давно знаю! Может навредить мальчишке. Смотри за ним в оба! Дура она полная!

Ванечкин отец крепко взял ребенка за руку и повел домой, что-то сердито ему выговаривая. До Изольды Матвеевны доносились обрывки фраз: «Сколько раз я тебе говорил», «с чужими разговаривать нельзя», «будешь наказан».

На глаза старухи навернулись слезы. Она подскочила к бабке Кате, выкинула перед собой кулак и крикнула:

– Еще раз будешь на меня наговаривать, Катька, вот что я с тобой сделаю!

И Изольда Матвеевна со всей силы стукнула лопатой об асфальт, так, что даже образовалась небольшая выбоина.

– Сумасшедшая! – загалдели на скамейке старики и старухи.

***

Изольда Матвеевна, заливаясь слезами, приковыляла к себе на пятый этаж, громко хлопнула входной дверью и направилась прямо к иконе Казанской Божьей Матери.

– Богородице, заступнице, сделай так, чтобы Катька заболела от языка своего поганого! Пусть она вся гнойными чириями покроется! Проклинаю ее!

Она походила по квартире, придумывая бабке Кате разные кары. Потом высунулась в окно, чтобы проверить, не разверзлись ли над Катькой небеса. Но кара небесная не наступала: Катька по-прежнему сидела на скамейке и точила лясы с другими стариками.

Вдруг раздался звонок в дверь. На пороге стоял Ванечкин папа.

Изольде Матвеевне вдруг стало неловко от того, что у нее весь живот в земле, в квартире неуютно и не убрано, лицо заплакано, а шляпка висит у нее на одном ухе.

Ванечкин папа был весь из себя угловатый, стеснительный. И Изольда Матвеевна внезапно поняла, в кого у Ванечки недетский взгляд.

«Горем убиты!» – подумала она.

– Вы не подумайте ничего плохого, – принялась оправдываться старуха. – Я ничего Ванечке не сделаю.

– Поймите и вы меня, – голос мужчины звучал глухо. – Мой сын целыми днями один, а ему всего пять лет. Если он начал разговаривать с вами – с совершенно посторонней соседкой, то начнет разговаривать и с другими чужими людьми, а это опасно. Мы все время должны быть начеку. А вы ему вредите! Я не разрешаю ему общаться с вами, и вы его не привечайте! Обещаете?

– Не могу обещать! – старуха упрямо выставила вперед подбородок и захлопнула дверь.

***

Через два часа в дверь снова позвонили. На пороге стоял Ванечка.

– Не беспокойтесь, папа уехал, – сказал он так, словно и не совершал ничего предосудительного. – Я кошке «Вискас» принес.

В его вытянутой руке болтался мятый пакетик кошачьего корма.

Эпизод двенадцатый

Ванечка долго не приходил, Изольда Матвеевна тосковала. У них повелось: Ванечкин папа за дверь – мальчик уже у нее. Старуха даже дала Ванечке дубликат ключа от своей квартиры.

Сегодня Ванечка ворвался к Изольде Матвеевне в чрезвычайном возбуждении:

– Там на помойке телевизор выбросили! Давайте его себе возьмем. У вас же нет телевизора.

– Да на кой он нужен? – смущенно затопталась старуха. – Бесовское это изобретение. Да и тяжелый он, наверное.

Ванечка сразу сник, сдулся, как человек, который хотел сделать добро, а его не приняли.

Глядя на это, Изольда Матвеевна, конечно же, сразу захотела тащить тяжеленный телевизор с помойки на пятый этаж.

– Ну, пойдем, – миролюбиво сказала она. – Возьмем его, будем мультики смотреть.

Но Ванечка уже как-то весь скособочился от обиды, ротик у него был корытом, и Изольда Матвеевна не знала, что сделать, чтобы он опять развеселился.

Телевизор оказался небольшим и легким – жидкокристаллическим. Только в правом углу экрана красовалась паутинка – след от удара. Старуха пристроила его на комод, включила в сеть и принялась нажимать на все кнопки подряд.

Антенны не было. Внезапно, вместо мультиков, на экране возник упитанный мужчина в обтягивающем костюме и с короткой стрижкой.

«Истинный ариец!» – подумала Изольда Матвеевна.

Мужчина поднял палец кверху, привлекая внимание аудитории, и веско произнес:

– И что же теперь? Опять холодная война? Опять гонка вооружений?

«Война! Война! Война!» – эхом отдалось в голове Изольды Матвеевны, и ее рука сама потянулась к корвалолу.

Ванечка почувствовал себя неуютно и сел в кресло, разинув рот.

– Мы должны сказать «нет» американскому правительству!

– Нет… – тихо промямлила старуха.

– Мы должны поддерживать мировое общественное мнение в вопросах мира! – продолжал «истинный ариец». – Пусть каждый выразит свою гражданскую позицию!

– Собираемся! – решительно сказала Изольда Матвеевна мальчику.

– Куда?! – растерялся Ванечка.

– Выражать свою гражданскую позицию. Неси коробки с помойки.

Ванечка послушно сбегал к мусорным бачкам и принес две коробки: одну большую, вонючую, с пятнами от гнилой капусты, вторую – маленькую, аккуратненькую, из-под абхазских мандаринов.

Изольда Матвеевна разрезала большую коробку, послюнявила карандаш для бровей и жирно вывела на картоне: «Миру – мир!»

Ванечка вырезал дырки для глаз на маленькой коробке и надел ее на голову.

И они направились со своими поделками прямиком в центр города – к кафедральному собору.

– Миру – мир!!! – орала Изольда Матвеевна, грозно постукивая на прохожих клюкой.

– Нет войне! – пискляво поддакивал Ванечка в своей коробке.

Обосновались они прямо перед входом в храм. Ванечка достал из кармана кусок пирога и принялся кормить голубей.

Стоя в окружении стаи птиц, Изольда Матвеевна громогласно призывала всех присоединяться к ее гражданской позиции.

Внезапно подъехал микроавтобус, оттуда выскочили люди и стали разворачивать аппаратуру для видеосъемки.

– Признаете ли вы результаты выборов в Соединенных штатах Америки? – подскочила к старухе миловидная женщина с микрофоном.

Изольда Матвеевна не знала про выборы, но, на всякий случай, грозно сказала:

– Нет, не признаю!

– Это ваша гражданская позиция?

Изольда Матвеевна растерялась и, на всякий случай, погрозив журналистам клюкой, снова выкрикнула:

– Нет войне!

Ванечка устал и тихонько присел на поребрик.

После службы стали выходить прихожане кафедрального собора. Некоторые пытались сунуть Изольде Матвеевне и Ванечке немного денег, принимая их за нищих. Изольда Матвеевна отказывалась, а Ванечка брал и складывал в кармашек.

Внезапно подъехал еще микроавтобус и оттуда стали выскакивать милиционеры (так старуха про себя называла полицейских).

Их главный подошел к Изольде Матвеевне и сердито сказал:

– Прошу разойтись!

– Я выражаю свою гражданскую позицию! – крикнула фальцетом старуха и пристукнула клюкой так, что стая голубей разлетелась.

– Не упрямьтесь, вы же пожилая женщина! – полицейский хотел ее уговорить миром. – У вас тут несанкционированный одиночный пикет!

– Не мешайте мне бороться против агрессии США! – снова фальцетом крикнула Изольда Петровна.

Полицейские попытались взять ее за руки и отвести от входа в кафедральный собор, но ноги у старухи подогнулись и она кулем повалилась на асфальт.

Главный почесал в затылке и сказал:

– Будем составлять протокол. Пройдемте в отделение!

***

– Вы можете позвонить своему адвокату, – посоветовали ей в отделении другие задержанные.

Ванечка сидел тут же на табуретке и дрыгал ногами.

– Я есть хочу! – внезапно выдал он.

Дежурный посмотрел на эту сладкую парочку и обрушился на коллег:

– Зачем вы мне их привезли? Столетняя старуха и пятилетний ребенок! У меня тут не богадельня! Не буду я протокол составлять!

– Надо подержать, чтоб неповадно было, – хмыкнул полицейский.

– У вас есть адвокат? – спросили Изольду Матвеевну другие арестанты.

– Нет у меня адвоката! – загнанно огрызнулась старуха. – У меня есть знакомый участковый!

– Звоните ему. – Дежурный протянул ей телефон.

Изольда Матвеевна набрала знакомый номер и сказала в трубку трагически:

– Иван Сергеевич, меня сейчас в лагеря этапируют… с ребенком… за гражданскую позицию. Это всё происки мирового империализма! Приезжайте, хоть паек мне выбейте.

Она выслушала, что отвечают на другом конце провода, и спросила у дежурного:

– Где мы?

– В центральном РОВД, – ухмыляясь во весь рот, ответил тот.

***

«Хороший все-таки человек Иван Сергеевич, хоть и молодой! – размышляла Изольда Матвеевна, трясясь в полицейском «козле». – От лагерей меня отбил, ребенка чаем в участке напоил – с бутербродами с колбасой. – Старуха мысленно облизнулась. – Хороши были бутерброды, ничего не скажешь!»

Они подъехали к дому. По двору в отчаянии метался Ванечкин папа, разыскивая мальчика.

– Где вы были?! – выпалил он.

– В тюрьме! – радостно ответил Ванечка.

– Послушайте… как вас там?! Изольда, вашу маму, Матвеевна! Еще раз подойдете к моему сыну, я вас в сумасшедший дом отправлю! Заявление на вас напишу… о краже ребенка!

Изольда Матвеевна слушала его крики, смиренно опустив голову. И никто не видел, что в это же время у нее был упрямо выпячен подбородок.

Эпизод тринадцатый

Наступила осень. После того случая Ванечка не заходил к Изольде Матвеевне несколько месяцев. Один раз она видела, как мальчик садится на заднее сидение в папиной машине. Она махнула ему рукой и крикнула:

– Ты куда?

– В бассейн! – Ванечка тоже приветливо махнул ей рукой.

– Как барин поедешь, на машине? – хмыкнула старуха.

– Ага! – ответил Ванечка, оглянувшись на отца.

Воспользовавшись моментом, Изольда Матвеевна сунула ему в руки шоколадку, которую она уже несколько месяцев носила с собой – для Ванечки.

***

На газоне, где садовничала Изольда Матвеевна, выросло штук двадцать огромных тыкв. Таких тяжелых, что их было не поднять на пятый этаж.

– Куда ты их денешь, Зоська? – ехидничала бабка Катя. – Только Хеллоуин отмечать.

Но Изольда Матвеевна не признавала Хэллоуин: «Бесовский это праздник!»

Однажды после литургии она предложила отцу Димитрию раздать тыквы прихожанам.

– Витамины, сами понимаете, – дипломатично говорила Изольда Матвеевна. – Но – строго самовывоз!

– Их только лошадям в монастыре скормить, – насмешливо отвечал батюшка.

На том и порешили: батюшка подгонит монастырскую «газель», и они отвезут тыквы вместе с ботвой лошадям.

«В монастырь съезжу, – пророчески думала Изольда Матвеевна. – В последний раз».

«Газель» подъехала с утра, жилистые монахи принялись споро загружать румяные тыквы. Изольда Матвеевна в парадной одежде восседала на переднем сидении. И вдруг ее розовое сердце екнуло: по двору бежал Ванечка.

– Ты куда? – он заглянул в кабину.

– В монастырь, лошадок кормить, – приветливо ответила Изольда Матвеевна.

– Как барыня поедешь? – спросил мальчик, припомнив недавний короткий разговор.

– Ага! – лукаво ответила старуха. – Айда со мной!

– К вечеру вернемся?

– Обязательно! Лошадок покормим и вернемся.

Ванечка юркнул в кабину.

***

За окном «газели» расстилались пожелтевшие луга.

– Далеко до монастыря? – тревожно спросила Изольда Матвеевна, не в состоянии избавиться от предчувствия беды.

– Сто пятьдесят километров, – ответил отец Димитрий. – Скоро приедем.

Они и правда скоро приехали. Изольду Матвеевну с Ванечкой разместили в богадельне, но им не терпелось попасть в конюшни.

Тыквы нарезали крупными ломтями, и лошади, шлепая мягкими губами, ловко откусывали от них большие куски.

Ванечка бегал по конюшне счастливый: то норовил почесать лошадку между ушей, то прыгал с разбега в сено.

Стало смеркаться. Уселись ехать обратно, но тут «газель» три раза чихнула и не завелась.

– Когда ж обратно поедем?! – вскрикнула старуха.

– К утру заведем! – обнадежил ее ничего не подозревающий батюшка. – Да и на всенощную хотелось бы остаться.

Изольда Матвеевна чуть не плакала.

– У тебя есть папин телефон? – спросила она Ванечку.

– Нет. – Ванечка сам был ни жив ни мертв.

Пошли на всенощную. Внезапно батюшка поманил рукой Ванечку, склонился к нему с ласковой улыбкой и накрыл епитрахилью.

«Первая исповедь у Ванечки!» – сообразила старуха, и на душе у нее немного полегчало.

Потом Изольда Матвеевна забралась под епитрахиль и слёзно пробормотала:

– Каюсь! Во всех грехах каюсь!

– Ребенка без спросу взяли? – сурово спросил батюшка.

Изольда Матвеевна всхлипнула.

– Зачем? – еще более строго спросил батюшка.

– Прикипела к нему, – путанно объясняла старуха. – Сердце у меня розовое… Моего сыночка пуповиной задушило…

– Смириться надо было, Изольда, – сердито сказал отец Димитрий. – Смириться, что нет у тебя ни детей, ни внуков.

– Так одиночество гложет! – горько разрыдалась Изольда Матвеевна.

– С Богом никто не одинок. – Батюшка вздохнул о чем-то своем. – Каешься?

– Нет, не каюсь! – в слезах крикнула старуха. – Еще раз так же бы поступила!

***

– Ничего, сейчас всенощная закончится – поедем, – сказал отец Димитрий.

Всенощная завершилась в полночь. Ванечка был весел и грыз кусок монастырского черного хлеба. «Газель» завели, и их повезли в темноте по ухабам.

Изольда Матвеевна настойчиво просила батюшку:

– Вы за рулем-то не молчите, а просите Богородицу, чтобы наше дело успешно закончилось.

Отец Димитрий затянул Акафист Божьей Матери, а старуха по памяти ему подвывала.

Тут Ванечка дернул старуху за рукав и прошептал:

– Я батюшкой стану, когда вырасту.

Приехали около двух. Вопреки ожиданиям, Ванечкиного отца во дворе не было, зато стояла машина с мигалкой и Иван Сергеевич проводил следственные мероприятия.

– Вот и пропажа! – вздохнул он, увидев Ванечку. И обратился к Изольде Матвеевне: – На вас заявление написали о краже ребенка.

Эпизод последний

Изольда Матвеевна, кряхтя, взялась за веник. Она даже себе не могла признаться, что изрядно струхнула, и теперь пыталась отвлечься уборкой.

«Как ни крути, а жизнь моя закончится в лагерях: либо в тюрьму упекут, либо в интернат. Тут даже свой участковый не поможет. Дожила!»

Она наклонилась поднять бумажку с пола, и тут ей в голову «жахнуло»: под черепом стало горячо, и Изольда Матвеевна, осознав, что не может пошевелить ни правой рукой ни правой ногой, тяжело завалилась на пол.

Сколько она лежала, неизвестно. Голодная кошка кричала на весь дом. Вдруг она, скорее, почувствовала, чем услышала поворот ключа в замке. В квартиру вошел Ванечка с мятым пакетиком «Вискаса» в руке.

Кошка выбежала в открытую дверь и скрылась в неизвестном направлении.

Увидев лежащую Изольду Матвеевну, Ванечка заревел, некрасиво разинув рот, и бросился вниз с криками:

– Папа! Папа!

Приехала скорая. Фельдшер по телефону пристраивал Изольду Матвеевну в реанимацию. Она не поместилась на носилках, поэтому ее спускали по лестнице на одеяле: за один конец держал шофер скорой, за другой – Ванечкин папа.

В реанимации врач склонился над ней и спросил равнодушно:

– Какой по счету инсульт? – Он выкинул один палец перед лицом Изольды Матвеевны: – Первый?

Старуха молчала.

– Второй? – врач выкинул два пальца для наглядности.

Тишина.

– Третий? – три пальца.

Изольда Матвеевна с трудом кивнула. Она и сама понимала, что это конец.

Когда палата опустела, она подняла левую руку, которая еще слушалась, и взяла с тумбочки телефон.

Сначала набрала участкового Ивана Сергеевича:

– Я в районной… Умираю… Хочу завещать квартиру… Ванечке.

Потом набрала отца Димитрия:

– Я в районной… Умираю… Приходите.

Она боялась закрыть глаза, чтобы не умереть раньше времени. Смотрела в белый потолок. Потом краем глаза заметила бутылку с водой на тумбочке, протянула левую руку и жадно припала к горлышку.

Отец Димитрий и Иван Сергеевич с нотариусом приехали с утра одновременно. Сознание Изольды Матвеевны уже было затуманено, но она показала левой рукой: сначала нотариус.

В коридоре гудел изумленный голос Ванечкиного папы:

– Квартиру? Трехкомнатную?! Моему Ваньке?!

Ей казалось, что нотариус делает все очень медленно.

«Как он не понимает, что можно не успеть!» – тревожно думала она.

Наконец Изольда Матвеевна поставила левой рукой едва понятную закорючку на завещании.

Настала очередь отца Димитрия. Он начал облачаться и достал требник, но, когда повернулся к старухе, на него уже смотрели мертвые глаза.

– Все кончено, – сказал он и позвал участкового.

Иван Сергеевич достал из кармана два пятака и положил их на глаза Изольде Матвеевне.

Content

Юлия Миланес
От имени докучливой старухи

Эпизод первый

Эпизод второй

Эпизод третий

Эпизод четвертый

Эпизод пятый

Эпизод шестой

Эпизод седьмой

Эпизод восьмой

Эпизод девятый

Эпизод десятый

Эпизод одиннадцатый

Эпизод двенадцатый

Эпизод тринадцатый

Эпизод последний